Читать онлайн Зависть кукушки бесплатно
![Зависть кукушки](/b/img/big/10474.jpg)
© Акимова А., 2019
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019
* * *
Что-то с тормозами, успел подумать он.
…Он очнулся оттого, что в лицо ему брызгали водой. Сначала ему показалось, что это Ольга будит его в школу, но потом он вспомнил, что Ольги давно уже нет, и школу он давно окончил. Он открыл глаза, увидел разбитое лобовое стекло, струйки дождя, залетающие внутрь, и все вспомнил. Вспомнил гонку по мокрому загородному шоссе, резкий вираж, попытку затормозить и страшный удар… Обо что он звезданулся, он так и не понял.
Он попытался шевельнуться, и страшная боль возникла в груди, подкатила под сердце, прервала дыхание. Плохо дело… Самому не выбраться. А где… тот, другой? Почему-то он никак не мог вспомнить его имени… Неужели тоже гробанулся?
Сколько времени он уже здесь? Когда его обнаружат? В это время здесь редко кто ездит… Лишь бы не загорелась машина…
Над ним вдруг склонилось знакомое лицо. Слава богу, тот, другой… Как же его зовут?
Тот, другой, внимательно смотрел на него. Он уже видел это лицо в таком ракурсе. Первый раз – в детстве. Они боролись, и тот, другой, победил и навис над ним. Детское торжествующее лицо, раскрасневшееся, с блестящими ликующими глазами…
Если честно, он тогда нарочно поддался, пожалел того, другого. Уж больно тот хотел победить, лихорадочно, судорожно хотел. И он подумал тогда: ну пусть уж победит один разок!
Потом он пожалел об этом. Уж столько было ликования, столько восторга, шума… Вся школа знала – его победили, разгромили, размазали по стенке! Больше он никогда не позволял тому, другому, брать верх над собой.
Всю жизнь у них так: «спорим, я сильней», «спорим, я умней», «спорим, я могу, а ты – нет». Уже не дети, уже даже не юнцы, обоим за тридцать, а все тягаются… И эта безумная гонка по мокрому загородному шоссе из той же оперы: «Давай, такой экстрим!.. Такой адреналин!.. Эх, слабо тебе!»
Зачем, ну зачем он повелся! Тормоза… Что-то случилось с тормозами…
Лицо того, другого, висело над ним. Уже не детское, не нежное, черты огрубели, расплылись, над бровью растет жировик, щеки в вечерней щетине обвисли, когда тот наклонился, и до него долетает чужое дыхание, возбужденное, неприятное…
– Что, Вовчик, живой? – Почему-то в голосе того, другого, не было ни испуга, ни сострадания, одна досада.
– Живой, – прохрипел он. – Помоги!..
Тот помолчал, будто что-то решая. Слышался только шум дождя да тяжелого дыхания.
– Ну жаль, – наконец сказал тот, другой. – Жаль, что ты такой живучий. Но мы это сейчас исправим.
Рука того, другого, резко взметнулась вверх. Он увидел зажатый в ней обрезок металлической трубы.
Время замедлилось, почти остановилось. Рука того, другого, бесконечно долго летела вниз, к его ничем не защищенному лицу. Он успел понять, что его убивают, но сделать ничего не мог, только недоумевал – за что, за что, за что? До того самого момента, когда страшный удар наконец не размозжил ему голову. И, уже падая в черную воронку безвременья, он последним проблеском сознания успел еще раз пожалеть, что тогда, в детстве, позволил тому, другому, победить себя…
– Сердце бьется о штаны! – воскликнула Верка Коваль.
Это была ее коронная фраза. Веркино сердце «билось о штаны» во всех волнительных случаях. В школе это бывало перед контрольной или когда должны были вызвать к доске, или когда мальчик приглашал на свидание. Но сегодня у Верки был более основательный повод для волнения – они с мужем ехали смотреть свой новый загородный дом.
Был конец рабочего дня. Мы с Веркой стояли перед большим старинным зеркалом в вестибюле Научной библиотеки. Я наматывала длинный шарф поверх поднятого капюшона куртки, Верка малевала пухлые губы ярко-вишневой блестящей помадой. Верка и сама, под стать помаде, была праздничная и яркая. Светлая коротенькая норковая шубка, такой же пушистый берет, из-под которого вились темные кудряшки, блестящие светло-карие глаза в густых ресницах и белоснежные зубы – все это сверкало, искрилось и походило на новогоднюю игрушку. От Верки не хотелось отводить глаз.
Верка замужем за очень состоятельным человеком Николаем Рюминым. Кстати, она давно уже Рюмина, Веркой Коваль я зову ее по старой школьной привычке. Николай владеет предприятием, которое производит томатопродукты – кетчупы, соусы, закусочные пасты. Дешевый полуфабрикат – томатную пасту – привозят из Китая, на Колином заводе ее разводят водой, добавляют соль, сахар, травы и специи, варят и разливают по баночкам и бутылочкам, наклеивают на них яркие этикетки и развозят по магазинам. Сырье дешевое, продукция ходовая, производственный процесс несложный, и Колин бизнес процветает. Поэтому Верку возит на работу личный водитель, ее хозяйство ведет экономка, а трехлетнего сына Ваську воспитывает бонна «с английским языком».
Два года назад Коля купил по случаю территорию бывшего пионерского лагеря с остатками строений. Купил просто потому, что продавали дешево, а свободные деньги были. Некоторое время он думал, что с этой покупкой делать дальше – перепродать или сдать в аренду, а потом решил строить там загородный дом. Место чудесное, рядом река, кедрач, к тому же все коммуникации сохранились.
– Чего ты волнуешься? – удивилась я. – Событие-то приятное. Поехать, полюбоваться да день новоселья назначить.
– Ай! Ты не понимаешь! Я с этим домом все нервы себе истрепала. Вот сейчас приедем – и снова что-нибудь да будет не так!
– Все равно это когда-нибудь закончится. Все построится, устроится, сделается по твоему вкусу! Так всегда бывает, успокойся.
– Да не могу я не психовать! Не выношу, когда что-то не по мне, ты ж меня знаешь!
Да, уж я Верку знаю. Мы знакомы с незапамятных времен, потому что жили по соседству, на одной лестничной площадке, а наши матери были подругами.
Нас с Веркой вместе катали в колясках, потом мы вместе ходили в детский сад, потом сидели за одной партой, учились в одном институте, а теперь вместе работаем в Научной библиотеке университета. Мы даже карьеры сделали одинаковые – начали с простых библиотекарей на выдаче книг и дослужились до руководителей отделов. Я заведую сектором естественных наук, а Верка командует залом периодики.
Раньше мы с Веркой были неразлейвода, а теперь постепенно отходим друг от друга, и вовсе не по Веркиной вине. По моей.
Как только Верка стала богатой замужней дамой, она почему-то вбила себе в голову, что обязана мне помогать. После нескольких ее попыток заплатить за меня в столовой и сделать мне дорогой подарок мы тяжело поссорились. Верка плакала и говорила, что у меня трудный характер. Я ощущала себя какой-то бабой-ягой, ведь я понимала, что Верка делает это от чистого сердца, что она просто хочет порадовать меня, но уступить Верке не могла. Во мне вдруг проснулась «пролетарская гордость», которая не дает мне пользоваться халявой. Я отказываюсь, даже когда Верка хочет просто подвезти меня куда-нибудь на своей машине.
Я даже в гостях у Верки не люблю бывать. Из-за ее экономки. Каждый раз, как я прихожу к Верке, она окидывает меня таким презрительным взглядом, что у меня загораются уши. За что она меня презирает, я не знаю. За одежду и обувь, не такие дорогие, как у Верки, за отсутствие бриллиантов в ушах и на пальцах? Не знаю, но каждый раз, когда она подает нам с Веркой кофе, мне кажется, что она плюнула мне в чашку. Ну или… очень хотела.
Когда Верка, навещая мать и брата, забегает ко мне, мы, как в старые времена, сидим на моей кухне, пьем чай, треплемся и хохочем, как прежде. И тогда я чувствую, что наша дружба все-таки никуда не делась.
Но Верке пришлось смириться с моей «пролетарской гордостью». С тех пор она дарит мне только книги о живописи. Верка знает, как я люблю рисовать.
Я рисую всегда и везде, на всём и всем, что попадется под руку. В седьмом классе мама и отчим подарили мне этюдник и масляные краски, и я почти забросила учебу… Я рисую все – натюрморты, пейзажи, портреты. Лучше всего мне удаются портреты.
Я никогда и никого не заставляю позировать. Я просто смотрю на человека, наблюдаю, до тех пор пока не начинаю видеть его внутренним зрением, а потом просто переношу на холст или бумагу этот внутренний образ. Мои портреты очень популярны среди друзей и знакомых. Говорят, что мне удается уловить не только внешнее сходство, но и характер. А лучше всего мне почему-то удаются детские портреты. Их у меня множество, еще больше я раздала или раздарила.
– Грека, – прервала мои мысли Верка, – на Новый год ничего не планируй. Отпразднуем на природе. Считай, что вы с Сережей приглашены!
Грека – это я. Так меня когда-то назвал Эдька, младший Веркин брат. Нам с Веркой тогда было по шесть лет, а Эдьке четыре. Ну не мог такой крошка правильно произнести мое сложное имя – Гретель.
Этим имечком меня наградила мама. В детстве она прочитала книгу «Серебряные коньки», и героиня этой книги – голландская девочка Гретель, которая сначала была бедна и несчастна, пасла гусей и терпела обиды, а потом победила в конькобежных состязаниях и выиграла серебряные коньки, – так полюбилась ей, что много позже, когда у нее появилась я, она назвала меня ее именем.
Я живу в этом имени, как в чужом, неуютном доме, и каждый раз, представляясь, испытываю неловкость. Люди обычно переспрашивают: «Как, как?» и внимательно вглядываются в меня, наверное, ищут признаки западно-европейской крови, которой во мне нет ни капли. Как я жалею, что мама не полюбила героиню какой-нибудь русской сказки, и как я завидую всем Машам, Дашам и Наташам, поймет только тот, кого дразнили Грелкой, Телкой и даже Дрелью. А уж сколько раз я слышала в свой адрес стишок про Греку, которая «ехала через реку» и про рака, который «Греку цап!»…
Эдька этим прозвищем как будто печать на мне поставил – с тех пор так меня зовут все. Это прозвище шагнуло за мной в школу, потом в институт, потом на работу. Нет, конечно, в библиотеке у нас все строго, и в глаза меня все зовут Гретель Павловной, но краем уха я то и дело слышу, как мои подчиненные, девчонки-библиотекарши, меж собой именуют меня Грекой.
У Верки в сумке квакнул телефон.
– О, Колёна подъехал. – Верка сунула помаду в косметичку и закрыла сумку. – Грека, давай, мы тебя подбросим. Все равно по пути.
Но я отказалась.
– Хочу по магазинам пробежаться. Новый год на носу.
– Ну ладно, – вздохнула Верка. – Пошли.
Мы с Веркой, дружно навалясь, открыли тяжелую дверь и, держась друг за друга и за перила, сползли с библиотечного крыльца. Было очень скользко. Вчера шел дождь, а сегодня приморозило, и ходить стало почти невозможно. Верка на своих шпильках сразу потеряла равновесие и с визгом вцепилась в меня. Мне было легче, я ношу ботинки на толстой рифленой подошве.
– Колёна-а! – Верка замахала рукой, и со стороны Университетского проспекта к нам двинулась большая черная машина Коли Рюмина. Когда она приблизилась и остановилась, Коля вылез из-за руля, вышел из машины.
– Привет, Грека! – он отцепил от меня Верку и засунул ее в машину. – Давай, садись, подвезем тебя.
– Нет, Колечка, – отказалась я. – Спасибо, у меня еще здесь дела.
– Предлагала уж ей, – проворчала с переднего сиденья Верка. – Не хочет!
– Ну вот! – огорчился Коля. – Думал, по дороге про Сергея тебя расспрошу. Как он там?
– Сидит на больничном, – ответила я. – Грипп подцепил.
– Ну во-о-от, – огорчился Коля. – И как он, очень плохо?
– Да выздоравливает уже, – успокоила я. – Скоро на работу выйдет.
– Здорово! – обрадовался Коля. – Слушай, Грекочка, передай ему, пусть наберет мне, как будет посвободнее, есть проблемка прямо для него!
– Передам, – пообещала я.
– Ну ладно, – Коля полез за руль. – Здоровья вам обоим.
– И тебе не хворать! – Я помахала рукой и отправилась на остановку.
Сергей – мой… как бы это сказать… Если пафосно – любимый человек. Если приземленно и казенно – сожитель. Мы вместе уже два года, и Верка наладилась было называть его «твой муж». Но я так старательно каждый раз поправляла ее – «не муж, не муж…», что она стала говорить – «твой немуж».
Да, мой любимый не предлагает мне руки и сердца, не зовет, как говорится, «к алтарю». Почему? Не знаю. И не хочу выяснять. Мне хорошо и так.
С Сергеем нас столкнула судьба. Столкнула буквально, лбами…
В тот день я шла по аллее университетского парка, думая о чем-то своем. А навстречу мне, такой же самоуглубленный, шел Сергей. Как могли два человека, не слепых, не глухих, белым днем, на широкой аллее, столкнуться лбами – уму непостижимо! Но мы столкнулись. Не совсем лбами, потому что Сергей выше меня. Я ударилась лбом о его подбородок, с меня слетели и разбились очки.
Несколько секунд мы стояли, ошеломленно глядя друг на друга и потирая ушибленные места. Потом одновременно стали сбивчиво извиняться, потом засмеялись. Сергей поднял мои очки, покрутил их в руках, сказал, что восстановлению они не подлежат, и что он считает своим долгом приобрести для меня новое оптическое устройство.
Большой нужды в этом не было, я вовсе не беспомощна без очков и вполне благополучно могла бы добраться домой, где у меня были запасные. Но отказываться я не стала, и мы пошли в «Оптику». Честно говоря, мне не хотелось сразу расставаться с этим парнем. У него было интересное лицо – худощавое, скуластое и большеротое, мне сразу захотелось его нарисовать. И еще… Я как-то сразу ощутила, что нравлюсь ему. Это ощущение было таким приятным, что я даже не слишком стеснялась, называя свое имя. И, похоже, мое имя тоже ему понравилось!
Правда, потом, когда мы начали встречаться, Сергей заявил, что Гретель – имя очень красивое, но холодноватое, и он будет звать меня Груней. И это единственное производное от моего имени, которое мне нравится.
Мы купили мне новые очки, и Сергей пошел меня провожать. Дальше события стали развиваться быстро. Мы стали встречаться, а потом и жить вместе.
К тому времени я уже жила одна. Моя мама и отчим дядя Саша уехали в райцентр Васино, где раньше жила тетка отчима. Она умерла и оставила в наследство дяде Саше дом с большим участком. Сначала отчим хотел дом продать, они с мамой съездили посмотреть на наследство. И им так понравился дом, сад и огород, что они решили переезжать. Они долго уговаривали меня ехать с ними, но что бы я стала делать со своим филологическим образованием в маленьком городке?
Мамуля поплакала, сходила к своей подруге тете Жене, матери Верки и Эдьки, и взяла с нее страшную клятву приглядывать за мной.
Без мамы и особенно без мастеровитого дяди Саши мой дом быстро пришел в упадок. Нет, чистоту-то я, конечно, поддерживала, но краны почему-то стали течь один за другим, дверца кухонного шкафчика подломилась и повисла на одной петле, а в холодильнике сломался замок, и он перестал захлопываться. А у меня все не доходили руки вызвать мастеров и ликвидировать все эти безобразия.
Когда Сергей первый раз пришел ко мне домой и увидел холодильник, подпертый кастрюлей с водой, он почесал затылок и… похвалил меня за креативность. Потому что, объяснил он, другой бы на моем месте долго искал тяжелый предмет, а вот просто взять кастрюлю и налить в нее воды – на это способна только личность с большим творческим потенциалом. При этом глаза его смеялись.
Он поковырялся в дверце холодильника и попросил меня принести гвоздик и пассатижи. Конечно, ничего такого у меня не было, пришлось бежать к тете Жене. Сергей согнул гвоздь, сунул его куда-то в замок, и холодильник снова начал захлопываться. На следующий день Сергей пришел со своими инструментами, и краны перестали течь, а дверка шкафчика встала на место.
Забежавшая ко мне тетя Женя, увидев, как Сергей возится со сломавшейся кофемолкой, спросила его, не сможет ли он починить швейную машину? Сергей засмеялся и сказал, что поковыряться в швейной машине мечтает с детства. Часа через два он вернулся от тети Жени с «гонораром» – пакетом пирожков, и я поняла, что машина заработала.
Мне кажется, что, взглянув на любой механизм, Сергей сразу, с первого взгляда понимает, как он работает. Между тем, он не механик, не инженер – он окончил физмат и работает в НИИ прикладной математики, пишет диссертацию. И от его коллег я слышала, что он очень перспективный ученый. Так что у моего любимого помимо золотых рук, еще и золотая голова.
О Сережкиных талантах я так долго пела на работе, что Верка впечатлилась и рассказала о нем мужу. У Коли как раз в то время возникла проблема – вышел из строя какой-то фасовочно-закаточный агрегат, дорогая и сложная машина, купленная за границей. Нужно было ждать специалистов из фирмы-изготовителя, но у Коли горел большой заказ, ждать он не мог и рискнул доверить агрегат Сергею.
Сергей не только починил машину, но и отладил ее так, что она стала работать быстрее. Коля с ходу предложил Сергею должность главного инженера на своем предприятии, с солидным окладом. Бросать свою прикладную математику Сережа не захотел, но в помощи Коле никогда не отказывает.
Кроме того, Сергей чинит машины всем своим родным. Родственников у него много, автомобили есть почти у всех, все они люди не бедные и вполне могли бы воспользоваться услугами автосервиса, но «безлошадный» Сергей по первому звонку встает и едет «лечить» очередного «железного коня». Так уж сложилось…
История же с тети-Жениной машинкой имела продолжение. Совершенно неожиданно для меня Сергей подружился с Веркиным братом Эдькой. И сначала мне это совершенно не понравилось. Эдька принялся таскаться к нам в гости, причем не один, а с бутылкой. Они с Сергеем усаживались за кухонный стол и часами бубнили о чем-то.
Однажды тетя Женя отловила меня в подъезде и, прижав к стене, запричитала:
– Грекочка, ты уж не гони моего балбеса! Пусть мальчики общаются. Сереженька так хорошо влияет на Эдьку!
Я повнимательнее пригляделась к посиделкам и немного успокоилась. Сергей после них никогда не выглядит пьяным, водкой от него пахнет чуть-чуть. Бутылка, которую приносит Эдька, надолго зависает у нас в холодильнике, из нее отпивают понемногу, «для смазки языков», как выражается Эдька. Да и сам Эдька уходит от нас вполне бодрым, а не в том свинячьем состоянии, в котором он порой пребывает.
Иногда к «сладкой парочке» присоединяется Витя Титов, школьный друг Сергея, и тогда я совсем успокаиваюсь. Витя жутко положительный, я совершенно уверена: в его присутствии ничего плохого не произойдет.
В общем, я смирилась с этой странной дружбой, и теперь, когда является Эдька, жарю большую сковороду картошки, выставляю на стол миску с квашеной капустой и ухожу рисовать или смотреть телевизор.
Прежде чем наша с Сергеем совместная жизнь устоялась и вошла в спокойное семейное русло, произошло еще одно событие, которое едва не подвело жирную черту под нашими отношениями: я познакомилась с его семейством.
Когда я узнала, из какой он семьи, то сразу почувствовала себя настоящей гусятницей Гретель, заглядывающей в окна королевского замка. Потому что Сергей оказался правнуком самого академика Лаврова.
Имя Владимира Александровича Лаврова в нашем городе знает каждый. Академик, Герой Соцтруда, лауреат множества государственных премий… Его именем названа одна из центральных улиц города, его бронзовый бюст стоит на небольшой площади перед Институтом нефти, который он основал и которым долгие годы руководил…
Дочь этого самого академика и, соответственно, бабушка Сергея, Нина Владимировна Лаврова, устраивала семейный праздник по случаю помолвки своей внучки Валерии, двоюродной сестры Сергея. И я была на этот праздник приглашена!
Узнав о приглашении, я разволновалась. Если Сергей решил познакомить меня с семьей, значит, я для него не просто сожительница. Интересно, как он меня представит при знакомстве? Просто «моя девушка» или как-нибудь еще?
А вдруг я не понравлюсь его родным? Что-нибудь сделаю или скажу не так? Вдруг они сочтут меня недостойной Сергея и всего их знаменитого семейства? Ведь я такая обыкновенная, из такой простой семьи… Конечно, как интеллигентные люди они постараются не дать мне этого понять, будут приветливы и дружелюбны, но я-то почувствую! И что будет тогда с моей «пролетарской гордостью»?
В состоянии волнения, сомнения и недовольства собой я стала готовиться к визиту. Пришлось сходить в салон, сделать маникюр, макияж, уложить волосы…
Для особо торжественных случаев мой главный наряд – коричневый шелковый брючный костюм. Я очень его люблю, он прекрасно на мне сидит и очень мне идет, все так говорят. К нему у меня есть коричневые туфли на шпильке с золотистыми пряжками и аксессуары – бусы и браслет из яшмы. Нацепив все это, я побежала к тете Жене – показаться и покрутиться перед ее большим зеркалом. Тетя Женя восхитилась моей красотой и побрызгала меня французскими духами, которые ей подарила Верка.
Сергей тоже надел свой лучший костюм, и мы отправились на семейное торжество.
В доме, где жили Лавровы, был большой холл с искусственными растениями, будка консьержки и просторный лифт, одна из стен которого наполовину зеркальная. Увидев себя в зеркале, я приободрилась – выглядела я хорошо. Глаза блестели, волосы не растрепались, костюмчик сидел отлично! Я должна понравиться Сережиной семье!
Полюбовавшись на себя, я придирчиво оглядела Сергея и только тут заметила необычное выражение его лица: вздернутый подбородок, надменно полуприкрытые глаза, сжатые губы. Это была маска упрямого, неприязненного отчуждения, и было похоже, что Сергей ни капли не рад предстоящей встрече с родными. Я не успела спросить у него, в чем дело, как лифт остановился, двери бесшумно разъехались, и мы оказались прямо перед нужной квартирой. Сергей взял мою руку, просунул себе под локоть, крепко прижал к себе, и мы вошли.
…Действительность опрокинула все мои ожидания. Более того, она не оставила от них камня на камне.
Мы остановились в дверях большой, ярко освещенной гостиной, полной людей. Это был никакой не семейный ужин, а что-то вроде светского раута. Все дамы были в светлых вечерних платьях кремовых, персиковых, бежевых оттенков. Позже Верка объяснила мне, что в нынешнем сезоне в моде «карамельная гамма». Я в своем брючном костюме была среди этой «карамельной» стаи как белая, вернее, коричневая ворона.
Я почувствовала, как по мне скользнули их взгляды, услышала смешки. А может, мне это почудилось. И, как всегда в таких случаях, у меня загорелись уши. Хорошо, что их не было видно под волосами…
Да-а, с дресс-кодом я явно пролетела, и тут уже ничего не поделаешь. В этой ситуации оставалось одно – сделать вид, что все нормально. Я состроила на лице легкую улыбку и стала рассматривать гостиную и гостей.
Но толком рассмотреть ничего не успела – к нам решительным и быстрым шагом подошла женщина. Это была довольно пожилая, но очень ухоженная дама, подтянутая, с идеальной осанкой. Светлое платье, туфли на каблуках, сдержанный макияж. Искусно подцвеченные короткие седые волосы с живым жемчужным отливом. На шее изящный золотой медальон.
– Сергей! – звучным властным голосом воскликнула она. – Где Володя? Почему он опаздывает? Я не могу ему дозвониться, я беспокоюсь. Что происходит?
Мое присутствие она проигнорировала, лишь скользнула по мне краешком глаза. Я покосилась на Сергея. Тот с высоты своего роста смотрел на даму с прежним выражением холодного отчуждения.
– Он не посвящал меня в свои планы. – Голос моего любимого был холодно любезен. – И, насколько я помню, он опаздывает всегда и везде. Груня, – обратился он ко мне, – разреши тебе представить: это Нина Владимировна Лаврова, хозяйка этого дома.
Значит, это и есть бабушка Сергея, и он сейчас допустил чудовищную бестактность, представив ее мне, а не наоборот. И я готова поклясться, что он сделал это намеренно. Скорее всего, в ответ на ее демонстративное пренебрежение мной. Я прямо сжалась от неловкости. Сейчас бабушка возмутится, а мне так не хочется быть причиной семейных распрей!..
– Очень приятно, – проговорила я, изо всех сил стараясь интонацией смягчить выходку Сергея.
Но Нина Владимировна опять не обратила на меня ни малейшего внимания. Она неотрывно, в упор смотрела на Сергея, а тот тоже не отводил взгляда. Они как будто сошлись в поединке, и пространство между ними искрило от напряжения.
Не выдержав накала непонятных мне страстей, я кашлянула, и они расцепили взгляды.
– Подойди к отцу, – приказала Нина Владимировна. – Он хотел что-то тебе сказать.
– Хорошо. – Сергей посмотрел на меня, и взгляд его сразу смягчился. – Пойдем, Груня, я тебя познакомлю.
– Ты пойдешь один, – непререкаемым тоном заявила его бабка. – А я пока поговорю с твоей знакомой.
– Нет. – Сергей крепче прижал к себе мой локоть. Я почувствовала, что сейчас начнется второй раунд поединка. Надо было любой ценой это прекратить.
– Сережа! – взмолилась я. – Иди, прошу тебя.
Он упрямился, но я вытянула свою руку из-под его локтя и слегка подтолкнула его. Он пошел, оглядываясь на меня, и я, улыбнувшись, помахала ему рукой.
Я повернулась к Нине Владимировне и встретила ее пристальный ледяной взгляд. Да, кажется, мне здесь не слишком рады…
– Значит, вы знакомая моего внука, – раздумчиво протянула Сережина бабка.
Меня задело такое определение. Знакомая, надо же!.. Но хотелось как-то разрядить напряжение.
– Можно сказать и так, – улыбнулась я. – Мы, безусловно, с ним знакомы.
Но бабка не желала принимать моего шутливого тона.
– Все время забываю ваше имя, – заявила она. – Какое-то странное и, на мой взгляд, вычурное. Гретель, кажется?.. Вы немка?
– Я русская, – ответила я. – Просто это имя нравится моей маме.
– Вот как! Однако у вашей матери весьма странный вкус!
В этих словах было столько колкого сарказма, что я поежилась. Бедная моя мамочка!
– О вкусах не спорят, – стараясь говорить спокойно, ответила я. – Каждый вправе иметь свои.
– Вот как! – Она помолчала, а потом, как будто подводя черту под прежним разговором, заговорила другим тоном и даже слегка улыбнулась, показав безупречные фарфоровые зубы:
– Милочка, я хотела бы вас попросить… Вы не могли бы помочь нам на кухне? Мы не успеваем…
Надо же! Оказывается, в этом пафосном доме все как у других. Это мне привычно: куда не придешь в гости, тебя сразу ведут на кухню, и ты начинаешь спешно строгать последние салаты или раскладывать последние закуски!
– Конечно, я помогу, – улыбнулась я. – С удовольствием.
Я шла за ней по длинному извилистому коридору, смотрела на ее прямую спину и стройные ноги в изящных туфлях на каблуках и восхищалась. Если Сергею тридцать, то ей, учитывая, что он ее младший внук, должно быть хорошо за семьдесят, а как выглядит! Интересно, что у них с Сергеем за конфликт? Надо будет допросить его с пристрастием!
Когда мы наконец добрались до кухни, я застыла в недоумении. Я ожидала увидеть стайку хлопочущих женщин, тех самых «мы», которые «не успевали», но кухня была пуста. Только у стены, за маленьким столиком, сидела толстая, распаренная кухарка в белом колпаке и переднике и пила чай. На плите в кастрюле тихонько кипело какое-то варево, да на разделочном столе, на деревянной дощечке лежала большая неочищенная луковица.
При виде хозяйки кухарка суетливо вскочила, поперхнувшись чаем.
– Настя, – громко сказала хозяйка, – девушка вам поможет. Дайте ей какую-нибудь работу!
И ушла, даже не взглянув на меня. А я осталась стоять посреди кухни, ничего не понимая. Было очевидно, что никакая моя помощь здесь не требовалась. Меня просто выставили из гостиной, показав мне мое место. И как теперь быть? Оскорбиться, развернуться, гордо уйти? А Сергей? Я поставлю его в неловкое положение…
А вдруг это розыгрыш такой? Хамский, дешевый, но некоторые любят шутить именно так. Сейчас ворвутся и закричат: «Улыбайтесь, вас снимает скрытая камера!»
Нет, не может быть, этого можно ожидать от молодого болвана, но не от пожилой светской дамы…
А может, это проверка? Ну тест такой, вроде горошины, которую подложили андерсоновской принцессе? Смогу ли я с достоинством выпутаться из унизительной ситуации?
– Чего встала «руки в брюки»! – прервала мои мысли кухарка Настя. – Вон лук почисть да порежь!
Я посмотрела на нее. В ее глазах плескалась мстительная радость зависимого человека, который получил возможность унизить другого.
– Чего стоишь-то?! – наддала она. – Маникюра жалко?
Маникюра было жалко. Было жалко себя, своих стараний, своего дурацкого волнения и дурацких доверчивых надежд, с которыми я шла в этот дом. Жалко тетю Женю, которая брызгала меня французскими духами, свою мамулю, наивно одарившую меня чужестранным имечком, даже своего коричневого костюма было жалко. Сейчас заплачу, поняла я.
Настя с жадным интересом смотрела на меня. Нет, не заплачу, решила я, шагнула вперед, взяла со стола нож и одним движением разрубила луковицу пополам.
Я безжалостно кромсала луковицу, шелуха летела во все стороны, липла к одежде. Луковица оказалась «злой», ядреный луковый дух витал вокруг меня, смешивался с ароматом французских духов, щипал глаза. Сейчас потекут слезы, размажется тушь, и я стану чучело-чучелом. Ну и плевать! Сейчас покончу с этой луковицей и уйду. Кучка нарезанного лука будет единственным, что останется от меня в этом доме. Прощайте, господа академики, рафинированные интеллигенты с безупречным вкусом. Живите без меня!
И тут в кухне появился Сергей.
Он сразу все понял по моему лицу. Шагнул ко мне, отобрал у меня нож, подхватил под локти и почти поднес к раковине. Открыл кран и сунул мои руки под струю воды. Я дернулась – в раковине стоял большой дуршлаг с вымытым виноградом, вода с моих рук текла прямо на него. Но Сергей держал меня крепко. Он тщательно отмыл мои руки, закрыл кран и, поискав глазами, шагнул к толстухе, стоявшей, разинув рот, и снял с ее плеча полотенце, затем вытер мои руки, повесил полотенце обратно на плечо остолбеневшей кухарки, крепко взял меня за руку и вывел из кухни. Все это он проделал молча, не сказав ни слова.
Мы вернулись в гостиную. Сергей, лавируя среди гостей, подвел меня к высокому, худощавому мужчине средних лет и представил:
– Папа, это Груня. Груня, это мой отец, Петр Владимирович.
Сережин отец понравился мне: симпатичный мужчина. С Сергеем они были похожи только ростом и глазами. У Петра Владимировича были светлые волосы с сединой и другой тип лица. Он был приветлив и искренне дружелюбен, я это чувствовала. А еще он сказал, что ему очень хочется посмотреть мои картины – Сергей рассказывал ему, как здорово я рисую. Мы немного поболтали с ним и его женой Натальей, которая подошла к нам, отделившись от «карамельной» толпы. Я пригласила их к нам в гости, и мы условились созвониться в ближайшее время.
После этого разговора я немного расслабилась, успокоилась и стала разглядывать гостей: они стояли и сидели группами и поодиночке, разговаривали, у некоторых в руках были бокалы. Мужчина в черном костюме с бабочкой катал по залу передвижной столик с напитками.
Виновники торжества – Сережина кузина Лера и ее жених – откровенно скучали и ждали окончания вечера. Их родители держались вместе и что-то озабоченно обсуждали, наверняка предсвадебные дела.
Неподалеку от нас в кресле сидел полноватый, обрюзгший мужчина с нездоровым красным лицом. Он явно чувствовал себя плохо, непрерывно пил минералку со льдом и вытирал платком мокрое от пота лицо. Сергей сказал, что это старший брат Леры Евгений, у него действительно проблемы со здоровьем. Я не стала уточнять какие.
Мое внимание также привлекла пожилая дама, сидевшая в кресле у противоположной стены. Она показалась мне странной, а приглядевшись, я поняла, в чем дело. Платье и туфли у нее были такого же цвета и фасона, как у Нины Владимировны Лавровой, седые волосы так же подстрижены и уложены, на лице такой же макияж, и даже золотой медальон на шее был точной копией того, который я видела у Нины Владимировны. Однако, в отличие от подтянутой, моложавой Лавровой, эта дама выглядела откровенно старой, расплывшейся и морщинистой. Словом, это было какое-то кривозеркальное отражение Сережиной бабки.
– Кто это? – затеребила я Сергея, кивая на старуху.
– А-а, это баба Сима, Серафима Всеволодовна Князева, бабкина подруга. Дружат с детства, всюду вместе, как попугаи-неразлучники. Серафима бабке в рот смотрит, во всем ей подражает, а та ею помыкает как хочет, в грош ее не ставит, но от себя не отпускает, держит на поводке, как собачонку. Жалко ее…
– Она что, одинокая? – спросила я.
– Да нет, была замужем, есть дочь, внук. Вон, кстати, Севка, внук ее, напитки развозит.
– Ой, – смутилась я. – А я думала, это официант такой, нанятый.
– Ну и почти угадала. Севка у бабки в холуях. Он у нее личным секретарем служит.
– Зачем твоей бабушке личный секретарь, – изумилась я. – Она что, политик или общественный деятель?
– Она, видишь ли, пишет воспоминания о своем отце. Вроде, у нее договор с университетским издательством. А Севка ей помогает. Ищет материалы в архивах, текст на компе набирает… Ну и по совместительству личный шофер, возит ее по магазинам, портнихам, массажистам. В общем, мальчик на побегушках и мальчик для битья в одном флаконе.
– А кто он по профессии?
– Журналист. Но постоянно ни в одном издании не работает. Фрилансер. Иногда пописывает статейки, где-то печатает… Ему удобнее состоять при бабке.
– Ты его не любишь?
Сергей не успел ответить. По гостиной вдруг прошел какой-то шорох, и все присутствующие разом обернулись к двери. В дверях гостиной стоял улыбающийся молодой мужчина. Светлые волосы, серо-голубые смеющиеся глаза, характерная линия рта с резко очерченной верхней губой. Он стоял в непринужденой позе, в распахнутом дорогом пиджаке, руки на поясе, и слегка покачивался на носках.
– Вовчик! Явился наконец! – сказал Сергей и широко улыбнулся, впервые за этот вечер. – Это Вовка, мой брат, – ответил он на мой немой вопрос.
Между тем визжащая карамельная стая окружила опоздавшего гостя и, радостно галдя, обклевывала его поцелуями. Мужчины, похохатывая, хлопали его по плечам. Похоже, Сережин брат был здесь всеобщим любимцем.
– Володенька! – раздался голос Нины Владимировны, и что это был за голос! Куда девались недавние властные, резкие интонации, едкий сарказм! Сейчас это был голос любящей женщины, нежный, почти воркующий.
Нина Владимировна пробралась сквозь толпу и подошла к внуку.
– Володенька, разве нельзя было позвонить? – мягко упрекнула она. – Я уж не знала, что думать, вся извелась!
– Бабуля, не ворчи! – Володя чмокнул бабку в щеку. – Разрядился телефон. Не надо было беспокоиться. Ну что со мной может случиться?
– Володя, Володя, – она погладила его по щеке. – Разве я могу не волноваться! Ты голоден, наверное? Пойду, потороплю с ужином…
Я во все глаза смотрела на Володю. Он обошел гостиную, здороваясь с гостями, перебросился несколькими словами с женихом и невестой, с отцом и подошел к нам.
– Серега! И тебя бабуля припахала! А это Груня, да? Рад знакомству, Владимир Лавров, брат этого дистрофика, – он шутливо пихнул Сергея кулаком в живот. – Здорово, что у Сереги такая девушка! Давай сразу на «ты»? А дадут выпить – выпьем на брудершафт!
Я смотрела на Володю, улыбалась и чувствовала, что тоже поддаюсь его обаянию. Есть такие люди – необъяснимо привлекательные. От них как будто идет тепло, и ты рядом с ними согреваешься, и начинаешь думать, что не все на свете плохо. Я почувствовала себя легко и спокойно. Сергей тоже оттаял, я видела, что они с Володей рады друг другу. Я мигом ощутила себя своей в их компании и с интересом прислушивалась к их разговору. Они болтали о семейных делах.
…У отца опять плохо со спиной. Надо бы подыскать хороший санаторий с грязелечебницей и уговорить его поехать.
…Женька, похоже, явился на семейное сборище с хорошего бодуна, а ведь только недавно вышел из клиники, куда его засунула бабка.
…Лерка наконец-то нашла женишка себе по вкусу, с богатенькими родаками. Теперь оба будут таскаться по кабакам и клубам и транжирить родительские денежки.
…Севка сидит на диете, то ли «кремлевской», то ли «кровавой». Только результата что-то не видно.
Я смотрела на братьев и удивлялась, какие они разные. Даже фамилии у них и то разные. Сережина фамилия – Ильин, и это естественно, это фамилия их отца. А Володя, выходит, взял фамилию прадеда? Почему?
…Выпить на брудершафт за ужином нам не удалось. Володю от нас уволокла Нина Владимировна и усадила его рядом с собой, во главе стола. А нас с Сергеем поместили на другом его конце, рядом с Петром Владимировичем и Натальей.
Есть мне не хотелось, слишком много сегодня было впечатлений и отрицательных эмоций. И еще: я снова чувствовала на себе холодный взгляд Нины Владимировны. От нее шла ощутимая волна неприязни, и я очень боялась, что она не оставит меня в покое. Все это совершенно отбивало аппетит. Я нехотя ковыряла вилкой салат, выискивала маслинки и по одной отправляла в рот. И тоскливо ждала неприятностей. И дождалась.
– Что это вы не едите, милочка? Вас, кажется, Гретель зовут? – пронесся над столом звучный голос хозяйки. – Если вы нездоровы, вам не следует сидеть за общим столом. Следует думать не только о себе, но и об окружающих. Сейчас столько инфекций!..
Разговоры за столом смолкли, и все гости уставились на меня с оживленным любопытством. Еще бы, «коричневую ворону» выгоняют из-за стола, как интересно!
Даже если бы я знала, что ответить старухе, я бы не смогла, у меня сдавило горло. Я молча смотрела прямо в лицо своей мучительнице, а она смотрела на меня с выражением надменной брезгливости. Над столом повисла тишина.
Сергей наклонился ко мне и негромко сказал:
– Представь, что у нее вместо носа морковь.
Он нажал на нужную кнопку. У меня прекрасно развито воображение, и я мгновенно отрастила на месте аристократического носа старухи огромную морковь. Морковь была старая, корявая, раздвоенная, с массой волосистых корешков, которые шевелились от старухиного дыхания. Это было так смешно, что я не удержалась и довольно громко хихикнула. На лице Нины Владимировны появилось выражение недоумения и легкой растерянности.
Все! Я ее больше не боялась. Я улыбнулась и с изысканной вежливостью ответила:
– Благодарю вас, я здорова. А если и нет – все равно уже поздно. Вы ведь просили меня помочь на кухне… Так что все мои микробы уже в салатах!
Все перестали жевать и застыли. Я смотрела на них с веселым злорадством. Сейчас я встану и уйду, и ноги моей больше не будет в этом доме. Но аппетит напоследок я им испортила!
И тут захохотал Володя. Он хохотал громко, с удовольствием, блестя глазами и зубами, откидываясь на стуле.
– Браво, Груня! – Он даже слегка похлопал в ладоши, изображая аплодисменты. – Браво! Серега, завидую, что у тебя такая девушка! Между прочим, салаты сегодня вкуснющие! Все дело в твоих микробах, да, Груня?
И он демонстративно нагреб себе на тарелку большую горку салата и начал с аппетитом жевать. Все облегченно задвигались, засмеялись, застучали вилками. Я перевела дух.
Больше в тот день старуха ко мне не цеплялась.
…В такси по дороге домой мы с Сергеем молчали. Дома я сразу отправилась в душ. Я смывала с себя лак, косметику, французские духи и все впечатления этого дня. Конечно, я ревела, потихоньку, чтобы Сергей не слышал, но, выплакав изрядное количество слез, успокоилась. В конце концов, со мной не произошло ничего страшного. Ну, не понравилась я Сережиной бабке, ее можно понять, у меня множество изъянов: я не в курсе модных трендов, у меня вычурное имя, которое совершенно невозможно запомнить, и мать со странными вкусами. Что ж, с этим ничего не поделаешь, я не стану менять свое имя и свою мамулю не стану менять на кого-нибудь с более изысканным вкусом. И подражать «карамельным» дамочкам я не хочу. Каждому – свое, и на этом поставим точку. Весь вопрос в том, как к этой ситуации отнесется Сергей. Судя по всему, собственный внук тоже не совсем устраивает высокородную даму. Мне даже кажется, что старуха и пинала-то меня назло ему. Между ними какая-то вражда, и это странно, бабушки обычно очень любят внучат. И Нина Владимировна не исключение, вон как она ворковала над Володей…
Не буду ни о чем расспрашивать Сережку, это может быть болезненным, а я не хочу причинять ему боль. Захочет – расскажет сам, не захочет – не надо…
Когда я вышла из ванной, Сергей стоял у окна и смотрел на улицу. Он всегда так делает, если у него смутно на душе.
– Не знаю, как ты, а я не наелась в гостях, – громко сказала я. – Иду жарить картошку. На твою долю жарить?
Он резко обернулся, видимо, глубоко задумался и не слышал, как я подошла. На его лице было сложное выражение, оно было одновременно расстроенным и растерянным.
– Будешь жареную картошку? – повторила я.
– Буду, – кивнул он и неуверенно предложил. – Давай, я почищу.
– Ну уж нет! Ты будешь чистить лук! – мстительно сказала я и пошла на кухню.
Когда мы уже допивали чай, Сергей вдруг сказал:
– Грунечка, хочешь, мы больше туда не пойдем?
Я немного подумала и ответила вопросом на вопрос:
– А зачем ты вообще меня туда потащил? Ведь ты знал, что я там не понравлюсь!
Он ответил резко:
– Мне плевать на мнение бабки и всех ее прихвостней. Как и ей плевать на меня… И ты не обязана им нравиться… Зато ты их всех разом увидела и все поняла.
Ну, поняла-то я далеко не все…
– А почему ты сам туда ходишь? Если тебе на всех плевать.
– Из-за отца, – признался Сергей. – Он считает, что мы не вправе игнорировать бабкины приглашения, это будет неуважением к памяти матери, нашей с Вовкой матери… Отец тоже не любит туда ходить, бабка его гнобит, недовольна тем, что он женился, хотя он женился только через двадцать пять лет после смерти нашей матери.
Он помолчал и добавил:
– Отец – единственный, с чьим мнением я всегда буду считаться.
– А зачем сама Нина Владимировна приглашает тех, кто ей неприятен?
– Ну-у, это в двух словах не объяснишь… Видишь ли, она была дочерью очень известного в свое время человека и привыкла быть на виду. Даже не быть, а жить на виду, всегда в центре внимания. Ну а теперь этого нет, но она привыкла. Она по инерции продолжает жить как на витрине. Ну, а на витрине должна демонстрироваться идеальная семья, где все красиво, все дружны и трогательно слетаются на совместные торжества. У нее перепутались понятия, и она живет уже не на виду, а напоказ.
– Значит, вы изображаете идеальное семейство?
– Ну да, хотя до идеала очень далеко, одна видимость. Дед с бабкой давно уже чужие люди, живут как соседи, благо квартира огромная, можно жить, не встречаясь. Когда у бабки намечается большое сборище гостей, дед сбегает на дачу. Там у него телевизор со спутниковой антенной и большой запас коньяка. А бабка всем объясняет, что дед страшно занят, пишет очередную монографию и страшно сожалеет о своем отсутствии.
Другие члены семьи бабку тоже не радуют. Женька пьет, бабка несколько раз помещала его в клинику, его подлечивают, он выходит и напивается снова. С Леркой она тоже сладить не может, та не хотела учиться, еле окончила школу. Бабка нажала на все свои связи и засунула ее в институт, но Лерка вылетела оттуда после первой сессии. Сейчас ей уже тридцать три, а ни образования, ни нормальной работы нет. Слава богу, хоть жениха нашла, может, семьей займется.
Даже Вовчик, любимый внук, не до конца оправдал ее надежды. Бабка хотела, чтобы он стал химиком, как ее отец, и занимался нефтью. Мечтала, наверное, что на свете появится второй Владимир Лавров, большой ученый. Но Вовка стал финансистом, сейчас руководит консалтинговой фирмой, в общем-то вполне успешен, но не так, как хотелось бы бабке.
– Мне понравился твой брат, – призналась я.
– Вовка классный! Всегда такой был, с детства. Звездный мальчик! Бабка по нему просто с ума сходит! Да его все любят. В школе у него в друзьях был весь класс, в институте – весь курс. И сейчас – толпа друзей, толпа женщин, и все его обожают.
– Прости, – не выдержала я, – а чем, собственно, Нину Владимировну не устраиваешь ты? Не пьешь, институт окончил, работа приличная, диссертацию пишешь. Идеальный внук!
Сергей молчал. Я взглянула на него и пожалела о своем вопросе. Ведь не хотела же спрашивать, ведь чувствовала, что не стоит! Ну кто меня за язык тянул?!
Только что, рассказывая о брате, он улыбался, а после моего вопроса как будто погас, опустил глаза. Он молчал, и я сказала:
– Прости. Если не хочешь, можешь не отвечать.
Но он ответил. Не поднимая глаз, с кривой, болезненной усмешкой он сказал:
– Так вышло, что я убил ее дочь и ее мать…
– Что? – мне показалось, что я ослышалась.
И он повторил с той же болезненной гримасой:
– Так получилось…
В двадцать четыре года Петр Ильин потерял жену. Маша умерла, рожая второго сына.
Пока проходили похороны и поминки, Петр находился в странном состоянии – от него как будто отделилась тень. Эта тень ходила, говорила, что-то делала, даже ела и спала, а сам он как будто рухнул внутрь себя и сидел там, в темноте, сжавшись в комок и крепко зажмурившись, и ждал, когда все наконец закончится, и Маша вернется.
Из этого состояния его вывел Вовка. Когда Машу за две недели до родов по настоянию врачей положили в роддом, Петр отвез Вовку к Лавровым, где за ним приглядывали прабабушка Мария Дмитриевна, бабушка Нина Владимировна и домработница Лавровых Ольга. Про смерть матери Вовка, конечно, не знал. Ему сказали, что мама уехала надолго в санаторий. Несмотря на то, что в доме Лавровых Вовку все любили, баловали, задаривали игрушками и закармливали его любимыми шоколадками, он запросился домой. Он рыдал, икал, не слушал уговоров бабушки, цеплялся за Петра.
Этот горестный детский плач заставил Петра очнуться. Не обращая внимания на бурные протесты тещи Нины Владимировны, он одел Вовку и увез его в их опустевший, по-чужому прибранный дом.
Ночью, уложив Вовку, он сидел в пустой кухне и думал свою тяжелую думу. Он наконец осознал: ничего не поправить, Маша не вернется, и дальше придется жить без нее.
Света он не зажигал, штор не задергивал, кухня освещалась лишь снежным отсветом зимней ночи да ползающими по стенам полосами света от фар проходящих машин. Февральский ветер злился за окном, швырял в стекла снежную крупу.
Еще две недели назад на этой кухне суетилась Маша, а теперь она лежала в мерзлой земле на семейном кладбищенском участке Лавровых.
Что он будет говорить Вовке, когда тот начнет спрашивать, почему мама не приезжает? Что он будет делать один с двумя детьми? Он ведь работает и учится на заочном в Политехе…
С Вовкой проще, он ходит в детский сад, но и его надо кормить, одевать и умывать. Он слишком маленький, чтобы делать это самостоятельно. Кроме того, с ним нужно гулять, разговаривать, читать ему сказки и учить с ним буквы. Ладно, с этим он справится, но что делать с младенцем?
При одной мысли о новорожденном Петр испытывал тревожное болезненное чувство, очень похожее на страх. В роддоме ему показывали ребенка: в прозрачном ящике, опутанное проводами и трубками, корячилось странное существо лилово-красного цвета, больше похожее на… червяка, а не на человека. И это – его сын? Его придется кормить, мыть, брать на руки… Как?..
Наверное, он зря волнуется, Лавровы, конечно же, заберут ребенка. Там три женщины, каждая из которых рожала и растила детей, они не отдадут новорожденного ребенка в неопытные руки, да и понятно, что у него нет возможности сидеть с младенцем. Не бросать же ему работу и учебу… Да нет, конечно же, они заберут ребенка!
Но этот вопрос придется обговорить с Ниной Владимировной, все вопросы в доме Лавровых решает она, и, боже, какой это будет неприятный разговор! Зная резкий характер тещи и ее отношение к нему, рассчитывать на другое не приходится. Уж она не упустит случая ужалить его побольнее!..
Неприятно тревожило одно обстоятельство: за все это время Машина мать ни разу не поинтересовалась ребенком. И Мария Дмитриевна, и Ольга, стоило Петру появиться у Лавровых, накидывались на него с расспросами: как там мальчик, что говорят врачи, когда его выпишут? Даже тесть, Юрий Григорьевич, всегда погруженный в свою работу, интересовался порой – как там внук? А Нина Владимировна не задала ни одного вопроса. И это тоже не сулило ничего хорошего.
Ничего, это надо будет перетерпеть и все. Не мужик он, что ли? Все равно другого выхода нет…
Наступило воскресенье, и Петр решил, что дальше тянуть нельзя, младенца скоро выпишут из роддома. Надо что-то решать. Надо ехать и разговаривать.
Он подошел к окну – на градуснике за стеклом было минус двадцать. Да, нежарко! Перед отъездом Вовку надо было покормить чем-нибудь горячим.
– Вовчик! – позвал он, повязывая цветастый Машин фартук. – Сейчас поедим и к бабушке поедем. Что приготовить?
Вовка, кряхтя, таскал от окна к окну стул и игрушечную лейку, поливал цветы.
– На букву «и», – пропыхтел он, карабкаясь на стул. В последнее время Вовка с Машей учили алфавит и играли, называя предметы на разные буквы.
– Что это – на букву «и»? – не понял Петр. – Икра?
– Нет. – Вовка щедро лил воду в маленький горшок с фиалкой.
– Изюм? Ириска?
– Нет!
– Ну не знаю тогда, сдаюсь.
Вовка задом сползал со стула, стул опасно качался. Петр шагнул и подхватил Вовку за лямки штанов.
– Папа, ну что тут непонятного? – Вовка повернулся и досадливо потряс растопыренной ладошкой. – Это же так прос-с-сто!
И слова, и жест, и интонации – все было дедово. Юрий Григорьевич так же тряс растопыренной пятерней, раздражаясь на непонятливость собеседника: «Что тут непонятного? Это же так прос-с-сто!»
– Еда на букву «и» – это иишница! – Вовка потащил стул к другому окну. Повернулся и добавил:
– С колбаской!
Кто бы сомневался! Любовь Вовки к колбасе была известна всем. Яичница с колбасой, жареная картошка – тоже, даже в суп Маша крошила ему колбасу. Беда была в том, что колбасы в магазинах не бывало, приходилось покупать на рынке, у кооператоров, за бешеные деньги. Ну еще и Лавровы подкидывали из своих «академических» спецзаказов.
После «иишницы» и чая Петр упаковал Вовку для дальней дороги по морозу. Двое штанов, два свитера, толстые носки, валенки, шуба. На вязаную шапочку натянул ушанку, обмотал поверх воротника шарфом и выставил Вовку на лестничную площадку, чтобы не вспотел. Оделся сам, захлопнул дверь, взял Вовку за руку, и они пошли на трамвайную остановку.
Трамвай подошел быстро, и они влезли в первый вагон, поближе к кабине водителя, там было чуточку теплее. Сиденья почти не обогревались, и Петр усадил Вовку на колени. На обледеневших окнах было нацарапано традиционное «Держитесь, люди, скоро лето!». Петр протаял рукой дырочку во льду для Вовки, и они поехали.
Он рассчитывал по дороге еще раз обдумать предстоящий разговор с тещей, но не тут-то было!
Вовка ни минуты не сидел спокойно, то вставал на коленки и пялился в окно, то отворачивался от окна и разглядывал пассажиров, ерзал, больно толкал Петра ногами, непрерывно болтал и задавал вопросы:
– Пап, а голуби вырастают из воробьев?
– А черепахи боятся щекотки?
– А знаешь, как далеко лететь до инопланетянов?
Вдруг он затеребил Петра и таинственно зашептал ему на ухо:
– Пап, а вон тот дяденька – безбилет! – Вовка ткнул варежкой в направлении румяного пацана лет пятнадцати с коньками и самодельной хоккейной клюшкой под мышкой. – Я видел, он билетик не отрывал! Его теперь в милицию посодют, да? Оля говорит, что всех безбилетов содют в милицию!
– Ну, может, у него проездной, – неуверенно предположил Петр.
Вовка не поверил. Затихнув, приоткрыв рот, он не сводил глаз с «дяденьки», видимо, ожидая, что вот-вот явится милиция, чтобы покарать «безбилета», и когда тот выпрыгнул из трамвая на очередной остановке, разочарованно вздохнул и снова полез к окну.
Вдруг он снова повернулся к Петру и сказал каким-то совершенно другим тоном:
– Папа, а тетя Клава говорит, что мама умерла.
Петр, успевший за время Вовкиного затишья углубиться в свои мысли, вздрогнул и хрипло переспросил:
– Какая еще тетя Клава?
– Ну тетя Клава, Лялькина мама! Она говорит, что мама родила грыза и умерла. Папа, кто такое грыз?
Петр лихорадочно соображал. Так, Лялька – это Вовкина подружка, живет в лавровском доме. А ее мама… А, ну да, это же Сиделка! Женщина с Мокрыми Глазами!
У этой женщины в глазах всегда стояла мутная влага. Казалось, что она вот-вот прольется, но она никогда не проливалась, так и стояла в глазах. От этого взгляд был неприятным, мажущим, оставляющим ощущение мокрого следа. Если бы не эти неприятные глаза, «Лялькина мама» казалась бы вполне привлекательной, особенно на мужской вкус: фигуристая, пышная брюнетка с яркими губами.
Женщиной с Мокрыми Глазами ее называл Петр. Все остальные жильцы «академического» дома звали ее Сиделкой. В «академическом» доме она была своего рода знаменитостью. Тому предшествовала одна история.
Супруги Козловские, живущие в одном подъезде с Лавровыми, попали в автоаварию. Муж, профессор Козловский, отделался синяками и ссадинами, а вот его жена получила черепно-мозговую травму. Профессорша долго лежала в клинике, сначала были надежды на выздоровление, но потом произошел инсульт, и надежды растаяли.
Парализованную профессоршу перевезли домой. Сначала Козловский пробовал ухаживать за женой сам, с помощью домработницы, но скоро сдался, ноша оказалась не по силам. Врачи и друзья посоветовали нанять профессиональную сиделку. Вот тогда в доме и появилась Женщина с Мокрыми Глазами. Ее услуги требовались круглосуточно, и она поселилась в большой квартире Козловских вместе с маленькой дочкой, чернявенькой и хорошенькой, как куколка.
В «академическом» доме всегда было много прислуги – домработницы, няньки, водители. Поэтому личная и семейная жизнь его обитателей никогда не была тайной. Вскоре среди прислуги, а потом и среди хозяев распространился слух: Козловский спит с сиделкой своей жены! Это, конечно, было довольно неприлично, но за пределы допустимого не выходило. Дело житейское. Козловский был, конечно, не молод, но и далеко не стар. Все отнеслись с пониманием…
Через полгода профессорша умерла. Но Сиделка не ушла. Она продолжала жить в квартире Козловского, а ее дочка продолжала играть во дворе с «академическими» детьми. Профессор уволил старую домработницу, и все поняли, что профессорское хозяйство взяла в свои цепкие руки Сиделка.
Некоторое время в доме ходили смутные слухи, что Сиделка помогла профессорше умереть, но, ничем не подтвержденные, скоро утихли.
Постепенно к ней привыкли, хотя и относились откровенно неприязненно. А она и не искала ничьей любви, не заискивала ни перед кем, вела себя не то что вызывающе, но уверенно. Глаз не опускала, говорила громко, и явно не относила себя к прислуге, а когда вызывала полотеров или сантехников – командовала ими по-хозяйски.
Петр иногда встречал ее в подъезде или во дворе, и всегда она смотрела на него так, будто чего-то от него ждала. И потом ему всегда хотелось стереть с себя ощущение липкого, мокрого взгляда.
– Пап, ну пап! – ныл Вовка. – Кто такое грыз?
«Спиногрыз» – догадался Петр. Это словечко было частым в лексиконе Сиделки. Она и свою маленькую дочку звала «спиногрызкой».
– Вот что, Вова, – строго сказал Петр, – никакого «грыза» нет, и слова такого нет. Мама уехала лечиться. А ты, если будешь слушать глупости и повторять глупости, сам вырастешь дурачком.
Вовка обиделся.
– А бабушка Нина говорит, что я очень умный. Она говорит, что у меня есть винтилект, а у тебя нету! Вот!
Петр тяжело вздохнул. У «бабушки Нины», похоже, у самой проблемы с интеллектом. Вот зачем настраивать ребенка против отца?
– Пойдем, умник! – сказал он Вовке. – Следующая остановка наша.
У Лавровых, как всегда по воскресеньям, было полно народу. Здесь была и старшая Машина сестра Инна с мужем и детьми, и подруга Нины Владимировны Серафима с внуком Севой, и еще какие-то гости. Взрослые сидели в столовой за чаем, дети носились по коридорам. Вовка, как только Ольга выпутала его из лишних одежек, кинулся к ним.
– Нина Владимировна дома? – спросил Петр у Ольги.
– К себе ушла, – Ольга смотрела на него с сочувствием. Она была строгая, молчаливая и все понимала. К Петру она относилась с симпатией. Когда он жил у Лавровых, всегда старалась его повкуснее накормить, а когда он простужался, поила чаем с малиной.
Петр направился к комнате Нины Владимировны, и Ольга перекрестила его вслед.
…Разговор с тещей ошеломил Петра. Нина Владимировна и слышать не хотела о ребенке.
Он, конечно, заявился в самый неподходящий момент – теща сидела в кресле и рассматривала фотографии в альбоме. Машины, детские, издалека разглядел Петр. Она подняла больные, заплаканные глаза, и когда увидела, кто перед ней, в них появилась неприязнь, почти ненависть. Петр скрипнул зубами, но отступить уже не смог.
Как только теща поняла, о чем пойдет речь, она резко поднялась из кресла и встала перед Петром, выпрямившись и опасно сверкая мгновенно высохшими глазами. Несмотря на свой высокий рост, он сразу почувствовал себя маленьким и глупым.
– Вот как! – заговорила она напряженным звенящим голосом. – Вот оно как! Ну конечно, кто бы сомневался! А я знала, я так и знала, что вы попытаетесь свалить эту ношу на нас!
– Нет, я не… – начал Петр, но она перебила его:
– Интересно, как вы себе это представляете? На чьи руки вы собираетесь его свалить?
– Ну… у вас все-таки три женщины в доме, – неуверенно начал Петр, ежась под ее ненавидящим взглядом, – ну… дети там… были у всех, вы умеете… Ну… я-то вообще не знаю, как к нему подступиться…
– Три женщины! Надо же, он все подсчитал! Какой практичный! Но я работаю, мне что, работу бросать? Маму скоро придется няньчить саму, а у Ольги полно работы по дому. К тому же Юрий Григорьевич пишет монографию, ему нужны полный покой, тишина, рабочая обстановка. А не писк, крик и бессонные ночи!
– Я не знаю… Может быть, няню нанять? – стыдливо пробормотал Петр.
– И конечно, это должны сделать мы, да? И платить ей деньги… И поселить ее здесь, у нас… Опять чужой человек в доме!..
«Чужой человек в доме» – это было про него. Когда они с Машкой жили у ее родителей, он ненароком услышал однажды, как Нина Владимировна жаловалась своей подруге Серафиме: «Чужой человек в доме! Живу в постоянном напряжении. Куда ни пойдешь – везде он. Не знаю, сколько еще смогу терпеть!»
Петр тогда удивился. У Лавровых огромная квартира, они с Машей жили в своей комнате, Вовка занимал маленькую смежную детскую. Сам он почти не встречался с Ниной Владимировной. Утром убегал из дому, торопливо попив чаю на кухне, куда теща вообще не заходила – еду ей всегда подавали в столовую. Вечером Ольга кормила его на кухне. Даже у ванной они никогда не сталкивались – в доме были две ванные и два туалета. Чем уж он так напрягал тещу, непонятно. Но после этого подслушанного разговора ему стало очень тяжело жить у Лавровых, и он все чаще после работы уходил к матери. Мать кормила его, жалостливо вздыхая, и однажды сказала: «Может, тебе развестись, Петенька?» Он возмутился: «Как развестись? А ребенок?» И мать с удивившим его равнодушием ответила: «Вырастят без тебя».
Мать к тому времени была уже очень больна и на все смотрела как-будто издалека, не из этой жизни. Видимо, этим все и объяснялось. Через полгода она умерла, и Петр предложил Маше переехать в мамину квартиру. Он ожидал сопротивления, но Маша сразу согласилась. Кто сопротивлялся – так это теща, дело чуть не дошло до материнских проклятий. Но они все-таки переехали.
Надо же, два года прошло, а теща все еще помнит, как он осквернял ее жилище своим присутствием.
– Наверное, бывают приходящие няни, – сказал он, уже понимая, что никакие доводы не подействуют. – А платить ей я буду.
– Вот и прекрасно, – уже спокойнее сказала Нина Владимировна, – нанимайте, платите, при чем здесь мы?
– Абсолютно ни при чем! – уже зло сказал Петр. – Это не ваш внук, его не Маша родила!
– А вот этого не надо, – жестко сказала Нина Владимировна. – Не надо спекулировать на моей любви к дочери. Я прекрасно помню, кто родил, кого родил и от кого! И вы имеете наглость мне об этом напоминать! Вы… Это вы виноваты в Машиной смерти!
Петр опешил. Он-то при чем? Но теща, не давая сказать ни слова, продолжала:
– Вы знали, что у Маши слабое здоровье, что ей ни в коем случае нельзя было рожать, но вам нужен был второй ребенок, чтобы окончательно привязать ее к себе, и вы заставили ее родить! У вас нет ни нормального жилья, ни нормальной работы, денег нет! На что вы рассчитывали, заставляя ее забеременеть, на нас? Конечно, на нас! Вы знали, что мы ее не оставим! Бедная моя девочка, как я уговаривала ее сделать аборт! Не послушалась, маленькая дурочка, и вот чем все кончилось! А какая была девочка! Красавица, умница, какие поклонники у нее были! И вот с кем связалась! И потеряла жизнь, потеряла жизнь!
Она не выдержала и заплакала злыми слезами, отвернувшись от Петра и нашаривая в кармане платок. Петр молчал. У него как будто язык присох к небу. Что она несет!..
Нина Владимировна повернулась и уже спокойнее сказала:
– Ну вот что, решим так: несмотря ни на что, мы согласны вам помочь, мы заберем к себе Володю. Он наш любимый внук, он будет жить здесь, в нормальном доме, а не в панельной халупе, будет ходить в нормальный садик с развивающими программами, потом пойдет в нормальную школу, где учатся нормальные дети, а не хулиганье и алкогольные дебилы с окраины. Школа, между прочим, с углубленным изучением английского. А вам со вторым ребенком будет легче, наймете няню…
Петр отмер.
– Вовка будет жить со мной, – упрямо сказал он.
– Нет, не будет! – отрезала теща. – Вы через полгода женитесь или просто какую-нибудь… приведете! Володя не будет жить с мачехой! Если не согласитесь по-хорошему, я обращусь в суд! Как вы думаете, с кем суд оставит ребенка, со слесарем-наладчиком без гроша в кармане или с нормальными людьми, у которых нормальная зарплата и нормальная жилплощадь?.. Уж будьте уверены, у меня достаточно связей, чтобы правильно решить этот вопрос.
– Вов-ка бу-дет жить со мной! – громко и отчетливо, как для глухой, повторил Петр. И в упор глядя на тещу, добавил: со всем остальным я тоже справлюсь сам. Простите, что зря вас побеспокоил.
Он выскочил из комнаты Нины Владимировны и пошел в прихожую, но тут же вспомнил про Вовку и свернул в гостиную, откуда слышались детские голоса.
Гостиная была освещена только торшером, под которым в кресле сидела Мария Дмитриевна, Машина бабушка. В углу гостиной, у длинной тумбочки, на которой стоял телевизор, суетились дети – Вовка, внук тещиной подруги Серафимы Сева и маленькая Лерочка, дочка Машиной сестры Инны. Они возбужденно галдели, заглядывая под тумбочку. В руках у Вовки была швабра, Лерочка размахивала игрушечной лопаткой, у Севы на шее висел игрушечный автомат.
Мария Дмитриевна, не обращая внимания на детский галдеж, сидела неподвижно и смотрела в одну точку. На коленях у нее лежала забытая книга.
В юности Мария Дмитриевна была очень красива. Петр видел ее портрет в кабинете ее мужа, академика Лаврова: изящная девичья головка в темных кудрях, нездешняя тонкость черт, большие глаза, полуулыбка на красивых губах. Маша была очень похожа на свою юную бабку.
Петр еще помнил ее красивой бодрой женщиной, полновластной хозяйкой лавровского дома с громким, уверенным голосом и быстрой, легкой походкой. Но после смерти мужа она сильно постарела и сникла, стала подолгу болеть и передала все властные полномочия дочери Нине. Смерть любимой внучки еще больше подкосила ее, она почти перестала выходить из дома.
Когда Петр остановился в дверях гостиной, она заметила его и махнула ему рукой.
– Петя, подойди ко мне, дружок!
Он неохотно подошел и присел на край дивана. Ему не хотелось ни о чем говорить.
– Петя, вы разговаривали с Ниной, – полуутвердительно сказала она. – О мальчике, да?
Так, Ольга уже доложила, понял он. Конечно, тещин крик трудно не услышать.
– Что она вам сказала?
– Нина Владимировна объяснила мне, что я не прав, – ответил он, отводя глаза.
– Петенька, не суди ее строго. И поверь мне, все будет хорошо. Никто вас не бросит, мальчик будет жить у нас, а ты будешь спокойно учиться. В этом доме никогда не бросали детей. Сейчас идите с Вовой домой, уже поздно, а вам далеко ехать… Завтра я тебе позвоню. Ни о чем не беспокойся… Кстати, как ты решил назвать мальчика?
– Маша хотела Сережей…
– Сережа, Сергей… Прекрасно, значит, пусть так и будет.
– Грыз!!! – вдруг завопил Вовка и стал тыкать шваброй под тумбочку. – Вон он, вон! Я его вижу!!!
– Грыз!!! – пронзительно завизжала Лерочка и, бросив свою лопатку, проворно уползла на четвереньках за бабушкино кресло.
Сева с суровым лицом застрочил из автомата, целясь под тумбочку.
– Вова! – Петр резко встал и выдернул Вовку из-под тумбочки, куда тот заполз в погоне за неведомым «грызом». – Пойдем, нам пора. Мария Дмитриевна, – обратился он к Машиной бабке, – я никого не сужу и не боюсь ничего. Как будет, так и будет.
Когда за Петром с Вовкой захлопнулась дверь, Мария Дмитриевна встала из кресла и пошла в свою комнату. По дороге она стукнула костяшками пальцев в дверь комнаты дочери и громко сказала:
– Нина, зайди ко мне!
Когда Нина Владимировна вошла в комнату матери, та сразу начала разговор:
– Нина, я в курсе твоей беседы с Петей.
– Вот как? – Нина подняла брови. – Уже нажаловался? Какой проворный! И что?
– Ты плохо знаешь своего зятя, Нина. Этот паренек никогда ни на что не жалуется. Ты слишком громко говорила.
– Ага, значит, Ольга подслушивала!
– Не подслушивала, а слышала. Ты просто визжишь, когда злишься!
– Мама!..
– Замолчи и послушай меня. Мальчик будет жить у нас. По крайней мере до тех пор, пока не сможет пойти в ясли, а там посмотрим. Надо дать Пете возможность окончить институт. Мы обещали его матери…
– Мы и так много для него сделали!
– Единственное, что ты сделала для него – это настолько отравила его с Машей жизнь, что они сбежали от тебя!
– Это он виноват в Машиной смерти!
– Нет, не он. И ты это прекрасно знаешь. И прекрасно знаешь, что виновата сама, но стараешься переложить свою вину на другого. На этого бедного мальчика, который пострадал больше всех…
– Мама!..
– Я поговорила с Олей, она согласна помочь с ребенком. Ты прибавишь ей зарплату, хоть она и не просила, и немного разгрузишь ее от домашней работы. Будешь сама застилать свою постель и гладить рубашки мужу.
– Мама, послушай меня. Я заберу у него Володю, это уже будет для него огромным облегчением. А для второго ребенка он наймет няню. Мы договорились с ним, мама! Этот вариант гораздо лучше! Я даже готова помогать ему деньгами…
– Вова будет жить с отцом, – отрезала мать, и в ее голосе появились давно забытые властные нотки, которым дочь привыкла подчиняться с детства.
– Мама, как ты можешь! – ахнула Нина Владимировна.
– Вова будет жить с отцом, – жестко повторила Мария Дмитриевна. – Иначе он вырастет таким же чудовищем, как ты…
Наступило молчание.
– Ты можешь считать меня чудовищем, мама, – наконец начала Нина Владимировна, – но Володю я ему не оставлю. Он бабу какую-нибудь приведет, они погубят ребенка!
– Нина! – Мария Дмитриевна повысила голос. – Я очень боюсь, что ты опять начнешь ломать чужие жизни. И поэтому я тебе обещаю: если ты только приблизишься к Пете с Вовкой, все, что ты так старательно скрываешь, выплывет наружу. Все обо всем узнают, и в первую очередь Юра!
Она в упор взглянула на дочь и добавила:
– Я понимаю, Нина, почему ты так неистово, я бы сказала даже, истерично любишь Володю, но все-таки вспоминай иногда: это не твой ребенок!
Нина Владимировна побледнела. Две женщины в упор смотрели друг на друга. Молчание висело в комнате. Наконец Нина Владимировна сказала:
– Никогда не думала, мама, что ты мне это скажешь.
Она встала и вышла из комнаты.
Мария Дмитриевна тяжело вздохнула и выдвинула ящик прикроватного столика, нащупывая лекарство. Руки ее дрожали.
Трамвая долго не было. Петр повернулся спиной к ветру, заслоняя Вовку собой. Тот сначала стоял, привалившись к отцу, потом сполз на корточки и теперь сидел, как гриб, вяло ковыряя снег варежкой.
– Замерз? – Петр поднял Вовку на ноги, встряхнул, заглянул в лицо. – Пойдем в магазин, погреемся.
Они перешли улицу, зашли в большой магазин «Хлеб» и поднялись на второй этаж, где был кафетерий, когда-то их с Машей любимое место. Петр усадил Вовку за столик и принес ему чай и пирожное «корзиночку». Себе он взял кофе.
Ему инстинктивно хотелось отвлечься от тяжелого разговора с тещей, и лучшим отвлекающим фактором был Вовка.
Вовкина мордаха всегда смешила и умиляла Петра, такое уморительно важное, «министерское» выражение придавали ей толстые щеки и верхняя губа, клювиком нависающая над нижней. Смотреть же на Вовку, когда он ел, без смеха вообще было невозможно. Это зрелище лечило любые душевные раны, настолько комичным было сочетание «министерской» физиономии и совершенно поросячьего упоения едой. Сейчас Вовка самозабвенно уминал «корзиночку». Он сопел, чавкал, чмокал, обсыпался крошками, хлюпая, тянул чай. И губы, и даже маленький, ярко-розовый с мороза нос были измазаны кремом. Петр прихлебывал кофе, следил, чтобы Вовка не облился чаем, и думал, что никому он своего пацана не отдаст, пусть теща не мечтает.
– Пап, а мы шиколадку купим? – не прерывая процесса, спросил Вовка.
– Куда еще шоколадку! – возмутился Петр. – Нельзя есть столько сладкого! Зубы выпадут!
– А бабушка Нина говорит, что для здоровья надо есть клетчатую еду. А шиколадка ведь клетчатая!
– Не «клетчатую» еду», а клетчатку. Шоколад тут ни при чем.
– Я сейчас есть не буду, – продолжал убеждать его Вовка. – Я бы ее домой взял. Я бы шиколадку поел и спать бы лигнул! А без шиколадки я не лигну.
Вот шантажист еще на его голову…
– У тебя дома есть шоколадка. – Петр салфеткой вытер Вовке нос. – В холодильнике лежит, ты забыл?
– Да-а, – горестно протянул Вовка, – а вдруг она кончится!..
Петру вдруг стало жалко Вовку, у которого теперь нет матери, и он это скоро поймет. И неизвестно еще, как сложится их дальнейшая жизнь, и что еще Вовка потеряет в результате… Пусть хоть сегодня у него будет шоколадка. А то вдруг и правда, прежняя «кончится».
– Ладно, купим! – решительно пообещал он Вовке.
…Ночью он опять сидел на кухне, не включая света, и думал, что же теперь делать и кто виноват.
То, что он заставлял Машу рожать второго ребенка, было полной чушью. Он ее отговаривал. Убеждал: рано, надо встать на ноги, закончить учебу, получить нормальную работу! Но Машка закусила удила, вот нужен ей был ребенок – и точка! И о том, что у нее проблемы со здоровьем, он не знал. Машка всегда была живой, веселой и даже простужалась редко. Правда, она долго не могла забеременеть, огорчалась по этому поводу, плакала, но потом все наладилось, и Машка буквально расцвела от счастья. И он тогда смирился и даже нашел во всем этом положительные моменты: вот отрожаются они с Машкой пораньше, вырастят свое потомство и будут дальше жить, свободные и молодые, будут путешествовать и жить интересной жизнью. Отрожались…
И как ему теперь быть? Он слышал, что мужикам в таких ситуациях тоже положен отпуск, вроде декретного. Сколько платят за такой отпуск, сумеют ли они с Вовкой и с ребенком прожить на эти деньги? С кем он будет оставлять младенца, когда надо будет пойти в магазин или отвести-привести Вовку в садик и из садика? Придется просить соседку и, наверное, приплачивать ей за это.
Они с Машей ничего не покупали для ребенка, потому что от Вовки осталась куча детского барахла. Ни коляску, ни кроватку не покупали тоже. Да, но все это лежит у Лавровых! Сколько Машка просила его: привези, привези! А он все тянул, ему все было некогда. Вот и дотянул! Как он теперь пойдет к Лавровым после такого разговора с тещей?..
Какой он идиот! Жил как жилось, ни о чем не думая! И права теща: он пользовался поддержкой Лавровых, как бы и рассчитывал на нее. Но он-то думал, что это нормально, когда родители помогают детям. Если бы его мать была жива, она бы непременно им помогала. И никогда не упрекнула бы!
Он ведь работал! Ну да, они никогда не жили на одну его зарплату, и он не брезговал колбасой из «академических» спецпайков. И ему, наверное, можно считать себя нахлебником в их богатой семейке.
Может быть, он и вправду был недостоин Маши? Как там кричала теща: «Какая была девочка! Какие были поклонники! А с кем связалась!..»
Какие там у нее были поклонники? Он всегда был ее поклонником!
…В третьем классе Петра пересадили к тихоне-отличнице Машке Лавровой, чтобы та положительно повлияла на хулиганистого одноклассника и подтянула его успеваемость. Петр был недоволен. Во-первых, ему на фиг не нужны были дисциплина и успеваемость, во-вторых, ему не хотелось сидеть с девчонкой, в третьих – ему не нравилась Машка. Некрасивая. Большеротая и лупоглазая, как лягушка. Ему тогда нравилась Зина Боброва, беленькая и сдобная, как булочка. Для начала он как следует пихнул Машку, чтобы знала свое место и не воображала. Машка упала и здорово ударилась, а Петру записали замечание в дневник. Они с Машкой долго дулись друг на друга. Но постепенно привыкли сидеть за одной партой, начали разговаривать и, наконец, подружились. Петр стал бывать у Машки дома, и ему там очень понравилось.
Во-первых, там здорово кормили. Домработница Ольга жарила такие драники, такие блины, пекла такие пирожки! Во-вторых, там был большой цветной телевизор, а в третьих, у Машкиного деда была библиотека, где был специальный стеллаж для детских книг, на котором стройными рядами стояли огромные тома «Мира приключений». Их никто не запрещал брать и читать.
Проблему успеваемости Петра они решали просто – Машка давала ему списывать. Но потом Петра вдруг стало задевать, что девчонка умнее его. Он приналег на учебу и в старших классах уже сам помогал Машке с физикой и математикой.
Конечно, их дразнили женихом и невестой, и Петру приходилось махать кулаками, чтобы некоторые заткнулись.
…В доме Лавровых всегда бывало много гостей. Друзья, сослуживцы, ученики академика, подруги Марии Дмитриевны, друзья дочери и зятя… Люди разных профессий, разных возрастов и сами по себе очень разные, они составляли пестрый человеческий мирок, в котором каждому из них было тепло, приятно и нескучно. Когда Петр с Машей подросли, их стало интересовать это разноликое общество.
Никто не гнал их с Машкой, когда они приходили в гостиную и тихо устраивались в уголке. С ними даже снисходительно заговаривали: «Ну как, молодежь? Как учеба?..» Потом про них забывали, и начинались захватывающе интересные разговоры. Чего только они не наслушались в этой гостиной – научные споры академика с коллегами перемежались медицинскими анекдотами, которые мастерски рассказывал хирург Левченко, и театральными байками от старой актрисы Вьюговой, подруги Марии Дмитриевны. А когда приходил писатель-фантаст Якушев, начинались истории о таинственных летающих объектах и странных артефактах, найденных при археологических раскопках. Петру после таких разговоров хотелось сразу всего – стать нефтяником, врачом, космонавтом, ездить в археологические экспедиции и сниматься в кино!
Был еще один очень интересный человек – Петр Адамович Лешковский, любимый ученик академика. Он был моложе большинства гостей, ему было лет тридцать пять, но в обществе, собиравшемся в доме Лавровых, его принимали на равных. Это с ним академик вел научные споры, и гости, большинство из которых ничего не понимали в нефти, слушали их с интересом. Лешковский очень хорошо говорил. Петр тогда впервые оценил силу и прелесть хорошо развитой речи – точных, метких слов, образности сравнений, искрометности шуток. Даже не понимая смысла, эту речь можно было слушать как музыку. Академик потом говорил, посмеиваясь:
– Адамыч, даже если не прав, уболтает. Вот же подвесил бог язык мужику! Завораживает, как сирена!
А домработница Ольга, подававшая в гостиную чай и кофе, называла Лешковского старинным словом «краснобай».
Внешность у Лешковского была самая обычная – среднего роста, светловолосый, с голубыми, немного сонными глазами. Не красавец. Но Петр видел, как при его появлении загорались глаза у женщин. Даже старая актриса Вьюгова оживлялась и мигом входила в образ юной кокетки. А бедная Машка, когда Лешковский ненароком обращался к ней, краснела до ушей и начинала заикаться.
Петр дневал и ночевал у Лавровых, этот дом стал для него даже не вторым, а скорее, первым. А его собственный дом казался ему унылым и скучным. Мать, работавшая терапевтом в ведомственной поликлинике, где лечились эти самые академики и «доценты с кандидатами», приходила домой такая усталая, что даже разговаривать у нее не было сил. Не говоря уже о том, чтобы печь блины и пироги. Отец Петра давно их бросил, Петр его даже и не помнил. Он любил и жалел мать, но все-таки уходил туда, где ему было весело и интересно.
Без Маши Петр свою жизнь уже не представлял. И будущее свое видел так: они с Машкой вместе поступят в институт, получат профессию, будут вместе работать, ну а потом поженятся и будут вместе жить. Ничего, что Машка не очень красивая – не в красоте счастье.
Они окончили девятый класс, и на последние школьные каникулы Маша уехала с дедом и бабушкой в Болгарию. Петр все лето скучал, а когда снова увидел Машку, обомлел. Как голенастый лягушонок превратился в большеглазую красавицу, Петр так и не понял. Он только заметил, что и все остальные парни в классе тоже обалдели, а девчонки стали враждебно коситься на Машку и раздраженно дергать плечами.
Если кто-то думал, что это превращение обрадовало Петра, то он ошибался. Между ним и Машей как будто выросла стена. Маша отдалилась и отстранилась. Она думала о чем-то своем, не слышала его вопросов и не хотела ни сходить в кино, ни посидеть в любимой кафешке на втором этаже магазина «Хлеб».
Он еще по привычке бегал к Лавровым, но и там ему стало неуютно. Он заметил, как холодно его стала встречать Машина мать Нина Владимировна. Однажды она сказала ему прямо:
– Петя, тебе не следует так часто у нас бывать, ты отвлекаешь Машу от занятий. Да и сам отвлекаешься. Институт – дело серьезное. Тебе пора подумать и о своей судьбе.
И он понял: детство кончилось. Если Машкиной матери было безразлично, с кем ее дочка играет в сыщиков-разбойников, то для взрослых отношений с дочерью Петр ей явно не подходил. Она сделает все, чтобы их разлучить.
Его опасения подтверждались. Скоро Маша сказала, что ей для подготовки в институт наняли репетиторов. Значит, заниматься вместе они больше не будут. Репетиторы были платными, и Петр не мог пользоваться их услугами «на халяву». И он перестал бегать к Лавровым. Еще через некоторое время Маша сказала, что у нее портится зрение, она хочет пересесть поближе к доске и уже договорилась с Риткой Борщовой поменяться местами.
Петр тогда ничего не сказал, только скрипнул зубами. А что почувствовал – даже вспоминать не хочется…
Тогда же он понял справедливость поговорки, что беда не приходит одна. Потому что пришла еще одна беда, да какая! Заболела мать. Она давно уже недомогала, да у нее все руки до себя не доходили. А когда наконец собралась и прошла обследование, оказалось – онкология. И уже не в первой стадии.
Нужно было срочно оперироваться, но мать вдруг испугалась. Не за себя – за него. А вдруг она умрет и оставит своего мальчика одного, без помощи, почти без денег! Ведь он даже школу еще не окончил! В этом состоянии панического страха она быстро приняла решение: обменять их квартиру на меньшую с доплатой и только потом ложиться на операцию. Если она умрет, у Петра хотя бы будут деньги.
У них была хорошая просторная «двушка» в центре, и на нее мигом нашлись охотники. Уже через месяц они переехали на окраину, в однокомнатную квартиренку на первом этаже «хрущобы» у трамвайного кольца.
Всю «прелесть» новой жизни они ощутили уже в первые дни. В квартире было темно, солнце заглядывало в окна лишь ненадолго перед закатом. Прямо под окнами с раннего утра и до ночи дребезжали трамваи. Телевизор смотреть было невозможно – когда проходил трамвай, изображение на экране рябило и тряслось. За стенкой по вечерам звучал пьяный мат вперемешку с женским плачем – сосед Костян, грузчик из ближайшего гастронома, психопат-алкоголик, «воспитывал» жену.
В школу теперь приходилось ездить через весь город, толкаться в троллейбусе. Возвращаясь, он всегда видел у соседнего подъезда группу парней, примерно своих ровесников. Они галдели, гоготали и матерились вокруг трехлитрового бидона с пивом. Асфальтовый пятачок вокруг них был заплеван и засыпан окурками. Когда Петр приближался, они опасно замолкали. Он проходил мимо, и вслед раздавался издевательский гогот.
В это тяжелое время он чувствовал, что ненавидит все и всех вокруг – темную чужую квартиру, из которой никак не выветривался чужой запах, трамваи, утреннюю толкотню в троллейбусах, кодлу у соседнего подъезда, мерзавца Костяна. Тихая ненависть кипела в нем, и ему хотелось на кого-нибудь ее излить, тогда бы ему стало легче. И в очередной раз проходя мимо пивной компании и услышав позади глумливое ржание, он остановился, развернулся и в упор уставился на них.
Он был один, а их много, но они, видимо, почувствовали в нем эту кипящую ненависть и испугались, не приняли вызова, заюлили глазами, отступили. Он повернулся и пошел дальше.
– Парень, чё, может, пива? – растерянно окликнул кто-то сзади. Он не оглянулся.
Часть ненависти он все-таки выплеснул. На Костяна. Подстерег его вечером в подъезде и прижал под лестницей к стене, перекрыв кислород, уперся локтем в кадык. Он объяснил, какие именно анатомические образования он оторвет Костяну и заставит их съесть без соли, если вопли за стеной повторятся.
Мужичонка был плюгавый, много ниже рослого Петра, он тоже чувствовал волну ненависти, исходящую от нового соседа, поэтому брыкаться не стал, убежал домой на полусогнутых. «Концерты» за стенкой прекратились, но много позже Петр узнал, что Костян продолжал бить жену, только теперь прижимал ее лицом к подушке.
В школе он отсиживал уроки, так и не перекинувшись ни словом с тихой Риткой Борщовой, и быстро уходил. На все больше расцветавшую Машку он старался не смотреть. И никак не мог себя заставить слушать и понимать, что там говорят учителя.
Спал он теперь на кухне, на диванчике и по ночам слышал, как плачет мать. Он вставал и шел к ней, садился на край кровати.
– Петенька, что я наделала, – плакала мать. – Как ты будешь здесь жить!
– Нормально, нормально мы будем жить, – делая ударение на «мы», уверял он. – Здесь и воздух чище, и тишина… И деньги у нас теперь есть. Вот прооперируют тебя, поправишься, и на море можно будет поехать. Ты вон сто лет не отдыхала, может, потому и заболела.
– Нельзя мне на море, – вздыхала мать.
– Мы на прохладное море поедем, на Рижское взморье, – убеждал он ее и рассказывал о Риге, о старом городе, Домском соборе с органом, забавных памятниках и уютных кафешках. Все это он слышал у Лавровых и сейчас старательно вспоминал и пересказывал матери, чувствуя, как она успокаивается и затихает.
Мать прооперировали, она выжила и начала потихоньку выздоравливать. Вот когда понадобились деньги на рыночное мясо и творог, на фрукты и овощи.
Петр научился всему – варить бульон, готовить котлеты на пару, выжимать соки. Под Новый год он привез мать домой и сумел сам приготовить стол, нарядить елку, и они с матерью посидели за столом, чокаясь газировкой.
С этого времени все как-то потихоньку начало налаживаться. Они привыкли к квартире, она уже не казалась такой ужасной, Петр привык к троллейбусной толкотне, мать начала вставать, возиться на кухне и бродить по квартире с тряпкой, сняла с Петра часть хозяйственных забот. Сосед Костян проворовался в своем гастрономе, его осудили и отправили на зону, откуда он уже не вернулся – там нашлись более крутые психопаты и садисты, в драке с которыми он и погиб. Его жена, тетя Ася, когда с нее сошли синяки, оказалась симпатичной женщиной, они с матерью подружились, стали ходить друг к другу пить чай и сидеть вместе на лавочке под рябиной. Даже пивная компания у соседнего подъезда рассосалась – кто ушел в армию, кто попал на зону. Осталась пара-тройка парней, подрастерявших кураж, теперь они вполне миролюбиво кивали, встречая Петра, и он кивал в ответ. И вообще, оказалось, что в доме живут вполне нормальные люди, в основном, инженерно-технические работники с соседнего завода.
Петру стало легче, ненависть уже не душила его, он почувствовал, что жизнь продолжается, и надо искать в ней свое место.
Он приналег на учебу, но времени не хватило. Стремительно приблизилась весна, экзамены, он не успел залатать огромную прореху в знаниях. Экзамены он сдал плохо, на троечки, соваться в институт с таким аттестатом было бесполезно. Впереди замаячила армия. К его удивлению, Маша тоже сдавала слабовато, репетиторы старались впустую.
Искать нормальную работу перед армией не имело смысла, и Петр устроился разнорабочим на завод.
Это была лошадиная работа. Петр целыми днями таскал по цеху тяжелые вагонетки, наполненные металлическими кольцами – деталями будущих подшипников. Гудели станки, абразивные круги со скрежетом и снопами искр вгрызались в металл, с шумом лилась охлаждающая эмульсия – первое время от всего этого у Петра болела голова, от постоянного напряжения болели все мышцы. Но постепенно он привык, окреп, и руки уже не дрожали, когда он за ужином держал ложку или вилку.
За станками работали женщины – молодые, пожилые и совсем девчонки. Мужчины – мастера и наладчики – важно расхаживали по цеху, начальственно покрикивали, иногда кадрились к девчонкам помоложе и посимпатичнее, зубоскалили, похлопывали их по ягодицам. Девчонки визгливо хихикали и отбивались с матерками. Матерились все – мужчины и женщины, молодые и старые. Петр долго не мог к этому привыкнуть.
Подсобников не хватало, и катать тачки с кольцами присылали «легкотрудниц» – беременных женщин, переведенных на легкий труд. То, что катание тяжеленных вагонеток считалось «легким трудом», никому кроме Петра не казалось абсурдным. Толпа «легкотрудниц», пузатеньких, как икряные рыбки, облепляла вагонетку и с визгом, хохотом и матерками катила ее по цеху. Мужики, глядя им вслед, гоготали и отпускали шуточки. Никто и пальцем не шевелил, чтобы помочь.
Петра это выводило из себя. Он разгонял «легкотрудниц» и впрягался сам. Девчонки не возражали. Они тут же доставали из карманов семечки и, весело похохатывая и галдя, шли за вагонеткой. Благодарности к Петру никто из них не испытывал, его считали чудаком. Мужики же, глядя на эту картину, откровенно крутили пальцем у виска. Мастер Сан Саныч, посмеиваясь в усы, говорил Петру:
– Дурак ты, Петруха-а. Мамок пожалел? Ну дура-а-ак! От работы тока кони дохнут да мужики, а бабы тока пухнут. Вон, погляди, старых мужиков по пальцам перечесть, одни старухи небо коптят. Живучие! А брюхатым тележки покатать – вроде физзарядки. Они потом рожают легше.
Это был мир со своими законами и правилами, и Петр постепенно привыкал к нему, вживался в него и даже начинал любить.
В газетах появился некролог: умер академик Лавров. Петр отпросился на работе и поехал на панихиду. Он постоял в толпе, собравшейся в огромном конференц-зале Института нефти, издали посмотрел на гроб, заваленный венками, но близко подходить не стал. Ему хотелось помнить Машиного деда живым.
И к Маше он подходить не стал. Она сидела вместе с матерью, бабкой и сестрой у гроба и выглядела измученной и больной. Он постоял, мысленно прощаясь с ней, с покойным академиком и вообще со всем тем миром, в котором жил раньше. Постоял и вышел.
Время катилось вперед, наступала осень, ночи уже стояли холодные, но днем было еще тепло, и деревья только начали желтеть и облетать. Однажды, возвращаясь вечером с работы, он увидел на скамейке у своего подъезда Машу.
Он не поверил своим глазам и остановился, разглядывая ее. Она пока еще не замечала его, сидела, задумчиво глядя перед собой, засунув руки в карманы белой курточки. Трое парней у соседнего подъезда, остатки прежней пивной компании, нервно курили, не сводя с нее глаз. Она не обращала на них никакого внимания.
Он шагнул вперед, она увидела его и вскочила навстречу.
– Петька! – Она подбежала к нему и обняла, прижимаясь своей белой курточкой к его грязной спецовке. – Как я соскучилась по тебе!
– Маш! – Он попытался отстраниться. – Я же с работы, грязный!
– Плевать! – сказала она и мигом стала той прежней свойской девчонкой, с которой они когда-то играли в сыщика Калле Блюмквиста и его подружку Еву-Лотту.
– Ты как меня нашла? – спросил он.
– Зашла в школу, в канцелярию, и узнала. Что ты про всякую ерунду спрашиваешь?
Они сели на скамейку под рябиной и замолчали. Петр почему-то снова растерялся и не знал, как начать разговор.
– А у нас дед умер, – наконец сказала Маша.
– Знаю. Я был на панихиде.
– Был?! Почему не подошел?
– Ну-у… не хотел беспокоить… Там мама твоя была…
– А, мама! Ну понятно. – Маша побарабанила пальцами по коленке и вдруг, прямо взглянув ему в лицо, решительно сказала:
– Петя, а давай поженимся! Прямо завтра!
Петр растерялся. Она что, шутит так? Он смотрел на нее, ожидая, что она вот-вот рассмеется, и молчал. Ее лицо вдруг начало меняться – побледнело и застыло, глаза надменно сузились, подбородок вздернулся. Такое лицо у Машки бывало, когда она обижалась. Обижаться Машка умела смертельно и надолго. Сейчас встанет и уйдет, и к ней потом на кривой козе не подъедешь… И Петр поспешно ответил:
– Давай…
Машино лицо расслабилось, сжатые губы дрогнули.
– А почему ты сразу не ответил? Ты не хочешь, да?..
– Я в армию ухожу, – объяснил он. – Да и мать тебе не позволит.
– Ну и что? Я буду ждать, письма писать… А мама ничего сделать не сможет, мне уже восемнадцать. Если что – я из дому уйду, сниму квартиру. Мне дед деньги оставил, я могу пользоваться счетом…
Она помолчала и решительно добавила:
– Знаешь что, поехали!
– Куда? – растерянно спросил он.
– К нам на дачу. Там сейчас никого нет.
Они встретились глазами, и Петр понял, что она не шутит. И еще понял, что устоять он не сможет.
…Обратно в город они вернулись к ночи. Петр, провожавший Машу до дома, еле успел на последний трамвай. Мать, которой он позвонил со станции и соврал, что идет на день рождения к приятелю и вернется поздно, уже спала.
На следующий день, вернувшись с работы, он узнал от матери, что к ним приезжала Нина Владимировна Лаврова «для родительских переговоров». Петр покраснел до ушей, а мать, сидевшая у кухонного стола, вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Петр растерянно совал ей в руки стакан с водой и лихорадочно думал, что могла сказать матери Лаврова.
Мать наконец перестала плакать, крепко вытерла глаза кухонным полотенцем и сказала:
– Ладно, что теперь делать… Семья богатая, известная, помогут тебе в жизни… Я-то неизвестно сколько протяну…
Дальше все закрутилось почти без участия Петра. Ему пришлось только сходить с Машкой в ЗАГС и в ателье, где с него сняли мерки и за два дня сшили классный костюм. Он все допытывался у Маши, как ей удалось уломать мать? Та отшучивалась:
– Сказала, что брошусь в Шушайку с Каменного моста и утоплюсь!
Каменный мост – красивое старинное сооружение – возвышался над обмелевшей речкой Шушайкой метра на три. Бросившись с него, можно было только искупаться в грязи. Нина Владимировна, между тем, была вежлива с Петром и даже улыбалась ему, но от нее шла такая волна неприязни, что он старался держаться от нее подальше.
После свадьбы, до отправки Петра в часть, они с Машей жили на даче Лавровых. Природа как будто радовалась за них и дарила им прекрасные осенние золотые дни с запахом сохнущей листвы и дыма костров. Мелкие пичуги огромными щебечущими стаями налетали на участок, обклевывали ранетки и рябину, отъедались то ли перед отлетом в дальние края, то ли перед зимовкой. Тепло и золото этих медовых дней надолго осталось с Петром – и в плацкартном вагоне, в котором его везли к месту службы, и в казарме, и на маршах.
Через два месяца Маша написала ему, что ждет ребенка. Петр совсем не обрадовался. Он мечтал вернуться к Маше, только к ней одной, он не насытился ею, он хотел повторения тех золотых дней, а тут ребенок, пеленки-присыпки, ну ё-моё! Но потом он привык к этому обстоятельству и даже стал с любопытством приглядываться к детям, когда его отпускали в увольнение в город.
Когда родился Вовка, Петра не отпустили в отпуск посмотреть на ребенка. Он не был особо примерным солдатом, и командиры к нему не благоволили.
Маша написала ему, что назвала сына Владимиром в честь своего деда. И еще написала, что Нина Владимировна настаивает, чтобы она дала сыну свою фамилию – Лаврова. Знаменитая фамилия должна была облегчить ребенку жизнь в будущем.
Петр возмутился. Как это его сын будет носить чужую фамилию! Ну теща! Мало ей того, что сама она, выходя замуж, оставила себе знаменитую отцовскую фамилию и дала ее обеим своим дочерям, так она и до внуков добралась! Ее первый внук, Женя, которого родила старшая сестра Маши Инна, уже стал Лавровым. Теперь на очереди и его сын. Ну нет!
Против имени он не возражал. Нормальное имя, тем более что Владимиром звали и его собственного отца. Но фамилия! И он ответил Маше, что если она запишет ребенка Лавровым, он подаст на тещу в суд, когда вернется. В следующем письме Маша написала: «Вова Ильин шлет папе привет», и он успокоился.
Когда Петр вернулся из армии, Вовка уже вполне походил на человека, умел ходить и начинал разговаривать. Петр хорошо помнил свою первую встречу с сыном.
Маша поставила на ножки толстого младенца и пропела:
– Вовик, а это па-а-апа!
Петр присел на корточки и стал разглядывать ребенка. Круглая голова в золотистых перышках волос, маленький нос меж толстых щек, верхняя губа клювиком почти скрывает нижнюю. Вид важный, сосредоточенный. Вовка пристально и серьезно смотрел на него небесно-голубыми глазами.
Петр нерешительно потыкал пальцем тугой живот. Вовка все так же пристально и неотрывно смотрел на него и вдруг улыбнулся, да так, что у Петра стало тепло в груди, там, где сердце. Он мгновенно и навсегда полюбил маленького смешного человека.
Он полюбил гулять и играть с Вовкой, а особенно кормить. Вовка ел сосредоточенно и серьезно, он внимательно вглядывался в содержимое ложки, потом широко открывал рот и смешным заглатывающим движением «одевался» на ложку. Петр хохотал, за ним начинал заливаться Вовка. Маша кричала:
– Петя, не смеши его, он подавится!
– Это он меня смешит, – оправдывался Петр.
Жили они у Лавровых, и Петр видел, как изменился этот дом после смерти академика. Старая компания перестала собираться. «Иных уж нет, а те далече», – говорила Мария Дмитриевна. Петр как-то встретил в аптеке фантаста Якушева, и они немного поболтали, вспоминая старые времена.
– А Лешковский-то наш, слыхал? В Израиль уехал, – сообщил Якушев.
– Петр Адамович? – переспросил Петр. – Он разве еврей?
– Отыскал у себя в роду какую-то еврейскую бабушку, – желчно проворчал Якушев. – Только говорят, что в Израиле-то он не задержался. В Америку махнул.
– Надо же! – вежливо удивился Петр. Но на самомо деле он совсем не удивился. Лешковский всегда был каким-то нездешним…
Ему тогда вообще было не до Лешковского. У него была непростая жизнь. Он поступил на заочное в Политех и опять пошел работать на завод, только теперь уже слесарем-наладчиком – в армии он кое-чему научился. Ездить было далеко, но, во-первых, он к этому привык, а во-вторых, у него была возможность каждый день забегать к матери.
С матерью было неладно. Она дождалась Петра из армии и, как будто ее жизненная программа на этом закончилась, сникла и начала слабеть. Скоро стало ясно: вернулась болезнь. Врачи разводили руками и отводили глаза.
Петр пробовал таскать к матери Машу с Вовкой, чтобы как-то приободрить ее, но мать сказала ему:
– Петенька, не надо Маше с Вовиком здесь бывать, нехорошо маленькому ребенку рядом с больным человеком… Да и мне тяжело, устаю очень…
Петр понял: матери тяжело держать лицо перед Машей, и оставил попытки семейного сближения.
Последние, самые тяжелые месяцы Петр прожил у матери. Они ухаживали за ней вместе с соседкой тетей Асей, которую он когда-то пытался защитить от мужа-садиста. Та же тетя Ася помогла ему потом и с похоронами, и с поминками.
…Когда они с Машей переехали в бывшую материну квартиру, Маша сразу же заговорила о втором ребенке. Но с беременностью долго не получалось. Маша бегала по врачам, лечилась и даже, втайне от отца и матери, ездила с Ольгой в какую-то церковь, где была чудотворная икона, помогающая в таких делах. Видимо, икона и помогла…
Что вот ему теперь делать, что?..
Он заснул прямо за столом, под сухой шорох снега за окном и слабое потрескивание батареи. Утром проснулся с ломотой во всем теле и побрел в душ. Днем, на работе, его позвали в конторку мастера, к телефону. Оказалось, что его разыскивает Мария Дмитриевна. Она сказала, что все утряслось и решилось: они забирают ребенка. Они с Ольгой уже оборудовали детскую, поставили кроватку и завтра ждут Петра, чтобы вместе ехать за ребенком…