Читать онлайн Боевая экология. Как Greenpeace, WWF и другие международные экологические организации подрывают развитие России бесплатно
![Боевая экология. Как Greenpeace, WWF и другие международные экологические организации подрывают развитие России](/b/img/big/10990.jpg)
© ООО Издательство «Питер», 2020
* * *
Предисловие
От века тема взаимоотношений человека с окружающим миром была одной из самых востребованных в истории общественной мысли и никогда не теряла актуальности, потому что научная и социальная проблематика отношений человека и природы постоянно развивается в результате осмысления и анализа меняющихся условий и новых фактов.
Экология, то есть взаимодействие с окружающей средой, касается абсолютно всех аспектов жизни человека, затрагивает множество самых разнообразных и жизненно важных проблем. Ключевой концепцией авторов при анализе механизмов этого взаимодействия было целеполагание, понимаемое как в субъективном смысле (цели деятельности отдельных экологов), так и в объективном (глубинные социальные цели, достигаемые различными социальными группами через природоохранную деятельность).
Существует множество способов беречь окружающую среду. Как можно сделать выбор между этими различными способами? Только путем анализа их последствий в связи с достижением цели – освобождения человека и человечества от господства над ними материального мира? Известный марксистский теоретик и активист Джордж Новак подчеркивал, что «одни и те же особенности поведения, которые являются высшим благом для одной группы людей, в то же самое время являются величайшим злом для другой группы»[1].
Но все-таки то, что добро и зло относительны, вовсе не означает отсутствие разницы между добром и злом. Одно дело сказать, что экология является средством достижения высшей цели освобождения человека и человечества, а совсем другое – считать экологические требования абсолютной доминантой, которая оправдывает использование любых средств.
Преодолевая различные трудности, встающие перед людьми в процессе практического освоения природы, необходимо сознательно и рационально принимать решения с учетом всевозможных близких и отдаленных последствий вмешательства человека в природные процессы.
Так называемые боевые экологи, противопоставляющие себя технологическому прогрессу, не имеют отношения к подлинной защите окружающей среды, не понимая (или понимая, но сознательно не признавая и не принимая) глубокую диалектику триединства человека, общества и природы и возможных последствий все более полного овладения человеком грандиозными силами природы. Именно это единство и противостояние противоположностей и определяют степень приемлемости или неприемлемости для человечества тех или иных судьбоносных (и не очень судьбоносных) технологических решений.
Рассказывая об интеллектуальных истоках международного и отечественного экологического движения, методах влияния на общественное мнение и государственную власть, специфике его деятельности в России, авторы этой книги хотели показать опасность деструктивных сил, пытающихся под знаменем экологии остановить развитие нашей страны.
Мы разделяем тезис о том, что высшая цель экологии, как и любой гуманистической деятельности, – это самореализация каждого индивида, развитие и совершенствование человеческой личности, повышение уровня и качества взаимодействия человека и природы и уничтожение власти человека над человеком, то есть социального угнетения.
Любой автор, заканчивая книгу, рассчитывает на снисходительность читателей. Но вместе с тем мы пишем, чтобы нас читали, а не чтобы с нами обязательно соглашались: вот основополагающий принцип для нас. Споры по природоохранной тематике будут возникать неизбежно, но очень важно, чтобы слова не заменяли собой дела.
Авторы выражают глубокую благодарность большому количеству добровольных помощников, чью роль в деле сбора эмпирического материала для этой книги нельзя переоценить.
Введение
Месяц и звезды[2]. Иоганн Вольфганг Гете
- Безразлична
- Природа-мать.
- Равно светит солнце
- На зло и благо,
- И для злодея
- Блещут, как для лучшего,
Маловероятно, что Российская Федерация в ее современном виде уцелеет. Неспособность России превратить прибыль от экспорта энергоресурсов в устойчивую экономику делает ее уязвимой к колебаниям цен на углеводороды. У РФ нет способа защититься от этих рыночных процессов. Учитывая структуру федерации, в которой прибыль от экспорта сначала идет в Москву и только потом перенаправляется местным правительствам, регионам будет доставаться очень разное количество этой прибыли. Это приведет к повторению советского опыта 1980-x и 1990-x, когда Москва утратила способность поддерживать государственную инфраструктуру. Все это заставит регионы спасаться от проблем самостоятельно, образуя формальные и неформальные автономные объединения. Экономические связи между Москвой и периферией ослабнут.
Decade Forecast: 2015–2025, Stratfor, 2015[3]
Это была бы чудесная сказка. Прискакал принц, весь такой в латах и на белом коне. Убил дракона, а люди на него набросились:
– Ты что наделал, окаянный? Кто ж нас теперь от принцессы защитит?
Внутренняя и внешняя политика любого государства представляет собой результат взаимодействия разнонаправленных интересов различных групп влияния. В странах Запада значительный вес принадлежит силам, которые ведут линию на противостояние России, какие бы политические формы ни принимала государственная власть в нашей стране. Некоторые эксперты даже считают, что напряженные отношения между Россией и странами Запада – явление не временное, это надолго, а так называемый «русский» вопрос в принципе не может быть разрешен, пока существует Россия.
«Сложилось впечатление, что холодная война разрешила русский вопрос, но это всего лишь впечатление. Если бы в 90-х годах XX века рухнула Российская Федерация, если бы она развалилась на множество мелких государств, российское могущество развеялось бы как дым, а с его исчезновением исчез бы и российский вызов Европе. Если бы американцы, европейцы и китайцы обрушились на Россию с целью ее уничтожения, русский вопрос был бы наконец решен. Но в конце XX века европейцы слишком слабы и разобщены, китайцы слишком замкнуты и поглощены своими внутренними проблемами, а американцы после 11 сентября 2001 года слишком отвлечены войной с исламистами для того, чтобы действовать решительно. Те действия, которые предприняты США, недостаточны и не сосредоточены. В сущности, эти действия лишь встревожили русских, предупредили их об огромной опасности, потенциально исходящей от США, и гарантировали ответ на эту угрозу», – писал основатель и руководитель частной разведывательной компании Stratfor, геополитик и стратег Джордж Фридман[4].
Конечно, на Западе существуют и конструктивные силы, настроенные на взаимовыгодное сотрудничество и добрососедское сосуществование в Евразии. Однако, в том числе и в силу того, что они настроены миролюбиво, во внешней политике западных стран зачастую доминирует агрессивная «русофобская» линия, которая опирается на экономические интересы «хозяев жизни». «Россия, – считает Джордж Фридман, – огромная территория с огромным населением. Россия намного беднее остальной Европы, но у нее есть два актива – территория и природные ресурсы. Как таковая, эта страна вызывает постоянное искушение у европейских держав, которые видят в России возможность увеличить свою территорию и богатство за счет экспансии на восток»[5].
На Западе хорошо понимают, что сохранение высокого уровня потребления ресурсов развитыми странами возможно только за счет других стран. У России, с ее ядерным щитом, отобрать ресурсы силой не получится, как это удалось сделать с относительно слабыми государствами, поэтому западные деятели будут предпринимать все возможные меры, чтобы русские отдали желаемое сами. То есть будут действовать уговорами, хитростью и обманом. «Предполагается, что, как и двадцать лет назад, мы все сделаем сами, своими руками. Сами доразворуем, отдадим, сдадимся на милость победителя. Далее – хаос из десятков карликовых демократий, который должен стать источником еды для пусть и уставших, но “цивилизованных” западных стран, а также жерновами для перемалывания уже органической составляющей России – многоэтнической имперской нации русской культуры, то есть собственно русского народа», – пишут авторы монографии «Судьба империи. Русский взгляд на европейскую цивилизацию»[6].
Печально известный Збигнев Бжезинский считал, что «для европейцев Сибирь могла бы обернуться тем, чем Аляска и Калифорния, вместе взятые, стали в свое время для американцев: источником огромных богатств… Чтобы удержать Сибирь, России понадобится помощь, ей не под силу одолеть эту задачу самостоятельно в условиях переживаемого ею демографического спада и новых тенденций в соседнем Китае. Благодаря масштабному европейскому присутствию Сибирь могла бы со временем превратиться в общеевразийское достояние, использование которого происходило бы на многосторонней основе»[7]. «В книге “Великая шахматная доска” (“The Grand Chessboard”, 1997) он прямо говорит о расчленении России на три государственных образования. Сибирь с ее природными ресурсами, по Бжезинскому, не должна находиться под контролем Москвы»[8].
По правилам неоколониальной политики должны найтись те, кто в силу жажды власти и богатства, из-за наличия компромата на себя, а иногда – просто по невежеству или тщеславию поможет захватить контроль над богатствами нашей страны. А идеологическим обоснованием послужит экология. «Экологические проблемы дают много примеров того, как экологические принципы были применены теми, кто представляет интересы самого крупного капитала», – пишет в своей книге «Зеленые капиталисты» Микаэль Нюберг[9].
В авангарде неоколониализма – «боевые экологи». Это не активные защитники природы, а циничные и целеустремленные агенты влияния на зарплате транснациональных корпораций. Это рейдеры и спекулянты, действующие в своих интересах. На протяжении десятилетий они проникали в высшие эшелоны науки, бизнеса и власти развитых стран – и сегодня диктуют политику по отношению к остальному миру. Боевые экологи контролируют чиновников и политиков, они формируют научное знание и экспертное мнение, их поддерживают журналисты. В России боевые экологи держат курс на окончательную деиндустриализацию и африканизацию нашей страны. Их влияние сохраняется, хоть и намного слабее, чем в 1990-х, когда они проникли в высшую власть России. На пике могущества им удалось заблокировать важнейшие энергетические, промышленные и инфраструктурные проекты, такие как высокоскоростная железнодорожная магистраль Москва – Санкт-Петербург. Им почти удалось добиться запрета ядерной энергетики, они упорно добивались от «мирового сообщества» переноса Сочинской олимпиады. Активно противодействуют боевые экологи освоению природных богатств Арктики и решению проблемы мусора, протестуя против строительства современных мусоросжигательных заводов по европейскому образцу.
Сегодня на международных экологических конференциях активно продвигается теория о том, что природные ресурсы – это якобы общее достояние человечества. Она ставит под сомнение национальные суверенитеты, утверждая право западных государств вмешиваться в дела других стран, если там природные ресурсы используются – с точки зрения Запада – «неэффективно».
Сейчас этот подход проявляется, например, в нефтяной отрасли, где началась борьба за подчинение транснациональному капиталу национальных нефтяных компаний (прежде всего в странах ОПЕК, но и России не следует быть слишком самоуверенной: мы на очереди). Имеется в виду, что нефть – это богатство не ливийского, иракского или российского народа, а тех, кто считает, что может ею наиболее эффективно распорядиться, то есть англо-американских нефтяных монополий. И мы видим, что они уже не стесняются применения оружия, захватив контроль над иракской и ливийской нефтью[10].
Корни этой экологической концепции глубоки. Еще в 1937 году Уинстон Черчилль официально заявлял: «Я не считаю, что собака на сене имеет какое-либо право на сено, даже если она очень долго на нем лежала. Я не признаю за ней такого права. Я не признаю, например, что большая несправедливость была совершена по отношению к красным индейцам Америки или черным аборигенам Австралии. Я не признаю, что несправедливость была совершена по отношению к этим людям, потому что более сильная раса, более высокоразвитая раса, более мудрая раса, скажем так, пришла и заняла их место»[11].
Но если раньше «более мудрая раса» захватывала территории с помощью стеклянных бус и ружей, то сегодня она делает это благодаря экологической «повестке».
Природоохранная деятельность исходит из объективной дилеммы: с одной стороны, человек по самой своей сущности неизбежно будет изменять природу в процессе практического преобразования реальной действительности, а с другой – для существования человека необходимо сохранение ее основных свойств.
Окружающая среда крайне изменчива, и универсальные, единые для всех стран и групп людей, принципы экологической деятельности невозможны. Для России, с ее огромными и разнообразными территориями, особенно сложно выработать универсальные экологические правила прямого действия, поэтому не должно быть места «экологической» истерии или «зеленому» экстремизму.
Тем не менее не прекращаются попытки международных экологических организаций навязать нам западные лекала экологического modus operandi.
В России «боевые экологи» продвигают политику деиндустриализации, сдерживания экономического развития России, депопуляции Крайнего Севера, Сибири и Дальнего Востока, разжигания социальных конфликтов и межнациональной розни.
Конечно, в нашей стране с охраной окружающей среды не все обстоит гладко. Экологи у нас есть, и их немало, но доминирующую их часть представляют «боевые экологи». Они гиперактивны в публичном пространстве и представляют собой своего рода религиозный орден борющихся и обличающих. Есть версия, что эти экоактивисты – носители не выстраданных, а вычитанных (или подсмотренных на «Ютубе») идеалов. «Вычитанные (или подсмотренные на ютубе) моральные качества, – замечает известный публицист Виктор Мараховский, – вообще куда современней выстраданных. Их обладателем можно стать просто путем зачитывания соответствующей шахады»[12].
Экологическая присяга в версии Мараховского звучит примерно так: «Безоговорочно принимаю все ценности экологии и противников глобального потепления. Обязуюсь всемерно с искренней ненавистью осуждать нарушителей ее высоких принципов!» Всё. «С осуждением у них трудностей не бывает… С ненавистью тоже – но ненависть не бывает вычитанной, она всегда базируется на личном опыте». В силу крайней ограниченности личного опыта «их ненависть всегда несет тяжелые фрейдистские черты. Поэтому она: а) выборочна и б) имеет облик инфантилизма, неподвластного взрослению (сами боевые гуманисты называют это принципиальностью)»[13]. Они любят славу, шумиху и деньги, источником которых рассматривают благотворительные акции; они организуют сети и фонды, ходят по потенциальным меценатам и устраивают модные мероприятия в пользу природы.
Отличительной чертой настоящего отечественного боевого эколога является ненависть к экологической политике: в первую очередь, своего собственного государства, во вторую – союзников своего государства и лишь в третью, угаснув до простого неодобрения, – к экологической политике противников своей страны, причем этим противникам боевые экологи всегда пытаются найти оправдание (тут же обнаруживая понимание их причин, мотивов и исторических обстоятельств, которое начисто смывается экологическим пафосом, когда они начинают судить собственное государство). Причины такой странной солидарности вполне очевидны. Противники своей страны (любые) действительно рассматриваются боевыми экологами как «свои» – ведь сами они противостоят тому же государству. В «экологическом сообществе» не принято стесняться зарубежного финансирования – оно воспринимается как нечто само собой разумеющееся[14].
Боевые экологи «любят повторять, что им “стыдно” за действия своего государства – однако в данном случае речь, безусловно, идет не о стыде. Стыд есть чувство глубоко дискомфортное, в то время как “стыд за свое государство”» экологов явно воодушевляет. «Если говорить прямо, – поясняет Мараховский, – то их “стыд” – всего лишь злорадство, исполняемое на благородных щах»[15].
Экология как фашизм
15 марта 2019 года вошел в историю благополучной и зажиточной Новой Зеландии как один из самых темных дней.
Во время пятничной молитвы в 13:40 по местному времени в мечети Аль-Нур в тихом городке Крайстчерч раздались выстрелы. В прихожан стрелял 28-летний неонацист, австралиец Брентон Таррант, который вел трансляцию происходящего на «Фейсбуке». Спустя двадцать минут он продолжил расстрел в Линвудском мусульманском центре. Всего в результате кровавой бойни погиб пятьдесят один человек, было ранено сорок девять.
За несколько минут до своего преступления Таррант разослал «манифест», в котором признавал себя «экофашистом». «Окружающую среду разрушает перенаселение. Не мы, европейцы, перенаселяем мир, а захватчики. Убивайте захватчиков, боритесь с перенаселением и тем самым спасайте окружающую среду», – писал «крайстчерчский стрелок».
Издание Vice[16] объясняет: «Экофашизм» – это идеология, которая переживает возрождение в крайне правых кругах и возлагает вину за разрушение окружающей среды на перенаселение, иммиграцию и развитие промышленности[17].
Украинский перевод «манифеста» Брентона Тарранта, в котором заметное место уделяется экологизму (источник фото намеренно не указан во избежание пропаганды идей нацизма)
Многим может показаться странным само сочетание экологии и фашизма в одном слове, ведь с фашизмом связаны самые темные страницы новейшей истории человечества, а вот экология воспринимается как что-то светлое и жизнеутверждающее.
На самом деле эти два явления очень тесно связаны. У фашизма и экологии общие идейные корни и отцы-основатели. В развитых странах с момента своего появления на протяжении многих лет экология была побочным детищем самых реакционных идей – социального дарвинизма, евгеники и мальтузианства. Охрана природы для основателей экологии подразумевала прежде всего ее защиту от «варварского использования» неарийскими расами. По мнению первых западных экологов, в защите нуждалась и сама белая раса.
История природоохранного дела
Даже в самых примитивных обществах существовали ограничения и запреты, связанные с использованием природных ресурсов. Святые места, рощи, урочища, озера, родники охранялись как участки подлинной заповедности в разных районах нашей планеты. И сейчас коренные и малочисленные народы стремятся сохранять такие места.
Заповедные участки имели не только культовое, но и самое непосредственное практическое значение (зачастую охотхозяйственное). Североамериканские индейцы создавали подобия сезонных заказников для бизонов, некоторые африканские племена – для антилоп или слонов, австралийские аборигены – для кенгуру, северные народы – для тюленей; на острове Вайгач[18] рядом со святилищами «дикие ненцы» запрещали охотиться и даже срывать цветы, и так далее.
По мере развития общественных отношений менялось и отношение к охране природы. Как в Западной Европе, так и в Киевской Руси, Московском княжестве, царской России создавались территории, предназначенные для охоты: государевы займища, потешные луга, потешные острова. Возле Москвы такими были Кунцевская местность, Сокольники, Измайловский зверинец, Лосиный остров, в окрестностях Петербурга – Заячий ремиз, Гатчинская охота и другие.
Еще одной причиной, по которой люди охраняли природу, была забота о лесе. Задолго до промышленной революции древесина стала одним из важнейших ресурсов развития, особенно для морских государств. Герой английских баллад Робин Гуд был браконьером в королевском Шервудском лесу (который англичане позднее вырубили под корень), а известная местная футбольная команда называется в его честь «Ноттингемский лес» (Nottingham Forest). И в России именно лесозащита была поставлена ранее других природозащитных практик. Еще в 1701 году Петр Первый подписал первый лесоохранный указ, запрещающий расчистку лесов на расстоянии 30 верст от сплавных рек с целью сохранения строевого леса для кораблестроения.
В европейской культуре фактически с начала эпохи германского романтизма (с конца XVIII века) прослеживаются истоки природозащитных идей в виде преклонения перед первозданной природой – им, к примеру, пронизана вся немецкая культура этого времени: от вносившего в понимание природы идеи развития, самодвижения, взаимодействия, продуктивности, полярности и восхождения[19] Гете, Новалиса, считавшего, что «поэт постигает природу лучше, нежели разум ученого»[20], и Малера, чья программная Третья симфония говорила «об устройстве мира, единении природы, человека и божественного духа»[21], – до философов Гердера и Шеллинга. Романтики восхищались самоценностью и красотой природы, не подвергшейся воздействию человека.
Американские индейцы подносят дары природы. Даже в примитивных обществах существовали запреты, связанные с использованием природных ресурсов
Переселившийся в Париж, ублажающий буржуазную и аристократическую Францию времен Луи-Филиппа и пропагандирующий их классовые интересы Винченцо Беллини в знаменитой каватине «Casta Diva» в опере «Норма» вкладывает в уста главной героини – античной друидской жрицы – благоговение перед «древними священными деревьями»[22].
«Культурно-образовательные и туристические походы и лагеря в сельской местности, – пишет видный шведский эколог Торд Бьорк, – широко охватили многие классы, и с начала XX столетия развилась молодежная контркультура, которая объединяет опыт природы с культурным самовыражением, как в движении “Вандерфогель” (Wandervogel, “Перелетная птица”) в Германии»[23].
Об ущербе, нанесенном природе в результате промышленной революции, сожалели по всей Европе. Благоговейное отношение к природе, к примеру, отобразил в своих работах шотландский историк, писатель и философ Томас Карлейль, утверждавший, что «природу не обманешь»[24]. Романтическому натурализму Карлейля присущ космизм – стремление объединить микрокосм «являющейся» природы со вселенской природой и вечностью, тождественными духу[25]. В изобразительном искусстве Британии возникло целое художественное движение прерафаэлитов, основанное на стремлении вернуться в доиндустриальную эпоху.
В 1824 году в Великобритании было создано Общество защиты животных, а первая международная экологическая организация – Международный комитет по защите птиц (ICBP) – была основана в 1922 году[26]. Строго говоря, первой международной природозащитной организацией все-таки было основанное в 1903 году в Англии Имперское общество сохранения дикой фауны: его создала английская аристократия и другие представители высшего общества, которые, в массе своей, были заядлыми охотниками, а потому получили в народе меткое прозвище «застенчивые мясники»[27].
Право на охоту было одной из феодальных привилегий, которую потребности промышленного развития ставили под угрозу. Высшим классам общества нужны были неэкономические меры защиты своих классовых привилегий от требований экономического развития общества. До сих пор охота на лис в Англии считается привилегией настоящего аристократа.
Император Петр I за работой, художник Василий Худояров. В России лесозащита была поставлена ранее других природоохранных практик
В конце XVIII века в Англии и Шотландии появились идеи создания «английских парков» (в противовес упорядоченным «французским паркам») как идеализированной природы. Из числа ныне существующих заповедников старейшим признан Йеллоустоунский национальный парк в США, организованный «для блага и радости нации» в 1872 году.
На самом деле, национальные парки в Америке не являются уголками девственной природы. Йеллоустоун, к примеру, был «зачищен» от коренных обитателей – индейцев, которые-то как раз и жили «в полной гармонии с природой». Первый директор американской Национальной службы природных парков Стивен Мазер отмечал, что задачей его службы является «содержать парки в состоянии, близком к тому, в котором их создал Бог». В то же время Мазер выступал за развитие парков для туризма, что означало строительство домов отдыха и дорог.
Американский исследователь Дуглас Вайнер подчеркивает, что первоначальным стимулом для создания национальных парков в США было желание сохранить «захватывающий пейзаж гор, ущелий и геологических причуд (geological freaks)» – то, что историк национальных парков Альфред Ранте назвал «монументализмом». Со времени своего основания парки в Соединенных Штатах предназначались для удовольствия туристов и утешения элит. До сих пор национальные парки в США широко используются именно для рекреационных целей – рыбной ловли, рафтинга, каякинга, пешего туризма.
Что касается живой природы, то «идеальным животным было нечто крупное, стоящее вблизи от групп и благородно позирующее на среднем расстоянии на фоне горных вершин или развлекающее туристов своими “симпатичными” проделками, – иронически отмечает Томас Данлэп. – Никто не думал о парках как заповедниках для всех видов в равновесии, диктуемом природными силами»[28]. В этом, в частности, и состояло различие между путями развития природоохранной деятельности в США и СССР, где во главу угла ставилось исследование существующих биоценозов.
Утро в лесу, художник Фрэнсес Флора Бонд Палмер. Первой международной природозащитной организацией стало Имперское общество сохранения дикой фауны Соединенного королевства, основанное заядлыми охотниками – аристократами
И действительно, акцент на «демонстрационной фауне» (display fauna) в Штатах был столь значителен, что в парках проводились обширные кампании по истреблению хищников и других «вредных» жизненных форм, которые могли бы быть опасными или могли испортить впечатление любителей развлечений[29].
«На протяжении долгого времени лидерами охраны природы на Западе оставались охотники», – свидетельствует американский писатель Рэймонд Боннер[30]. В 1887 году 28-летний будущий президент США Теодор Рузвельт собрал на званый ужин своих компаньонов по охоте, в результате появился клуб Boone and Crockett Club, одной из целей которого была защита крупной дичи в стране. Членом клуба мог стать только тот, «кто в честной погоне с винтовкой убил одного из представителей американской крупной дичи».
Боннер напоминает, что в 1900 году министры иностранных дел колониальных держав, представленных в Африке, подписали первое международное соглашение о защите природы. В преамбуле соглашения, которое считается предвестником ныне действующей Конвенции 1973 года о международной торговле видами, находящимися под угрозой исчезновения (Convention on International Trade in Endangered Species – CITES), зафиксировано доминирующее на тот момент отношение к защите природы. Европейские колониальные государства подписывали соглашение, «желая избежать безраздельного убийства и обеспечить сохранение в своих владениях в Африке разных форм животной жизни в диком состоянии, полезных или безвредных для человека»[31].
Соглашение 1900 года поощряло убийство определенных видов животных: лев, леопард, дикая собака и пятнистая гиена. Британские колонисты считали их вредными. В 1930-х леопард был изъят из списка вредных животных Кении, но не по воле белых, а по инициативе местного населения, так как из-за истребления леопардов расплодились разорявшие посевы бабуины и дикие свиньи.
Таким образом, на Западе первые заповедники в современном понимании создавались из морально-эстетических (в развитых странах) и охотхозяйственных (в колониях) соображений. В 1948 году ЮНЕСКО выступила с инициативой образования Международного союза охраны природы (в 1956 году переименованного в Международный союз охраны природы и природных ресурсов). Эта организация отражала очень тесную связь между обществами охраны природы и правительствами, включая в свой состав как добровольные ассоциации, так и государственные учреждения[32].
Российская и советская концепция охраны природы в заповедниках изначально фокусировалась на иных задачах – в первую очередь, научного изучения первозданной природы. В 1895 году выдающийся ученый-почвовед В. Докучаев выдвинул идею создания степных целинных заповедников, при которых он предлагал учредить специальные научно-исследовательские станции для детального наблюдения за естественными процессами[33]. Это были бы своего рода природные эталоны, дающие возможность сравнивать ход почвообразовательных и других процессов с теми, которые имеют место на землях, преобразуемых с хозяйственными целями. Именно по этому пути и стало развиваться заповедное дело сначала в царской, а потом и в советской России.
К концу XIX века природоохранной деятельностью начали заниматься научные сообщества, созданные в начале столетия: Московское общество испытателей природы (создано в 1805 году), Российское минералогическое общество (1817), Общество для поощрения лесного хозяйства (1832). Известный украинский эколог В. Борейко подсчитал, что к 1917 году в стране насчитывалось три сотни краеведческих, естественнонаучных и чисто природоохранных объединений с общим количеством участников до 45 тысяч. Из них наиболее заметными были Постоянная природоохранительная комиссия Императорского Русского географического общества, Всероссийский союз охраны природы при Ассоциации русских естествоиспытателей и врачей, Российское общество покровительства животным с его сотней отделов, несколько десятков детских «Майских союзов» по охране птиц[34]. На момент Октябрьской революции в России существовало около 30 государственных, общественных и частных заповедников общей площадью 1 миллион десятин.
После революции 1917 года работа по созданию заповедников в различных географических зонах страны активизировалась. В предвоенные годы в большинстве заповедников развернулись интенсивные научные исследования, причем не только по изучению охотничьих животных, но и в области ботаники, лесоводства, почвоведения. Закладывались метеорологические станции и посты, водомерные пункты, различные наблюдательные площадки и стационары. После войны количество и площадь заповедников в СССР постоянно возрастали.
Научный принцип создания заповедных участков, провозглашенный В. Докучаевым и получивший развитие в работах видных отечественных ученых (таких как Г. Морозов, И. Бородин, Г. Кожевников, В. Талиев), позволил объединить хозяйственный и морально-эстетический подходы к защите природы. Если охотничьи заповедники и заказники создаются в целях сохранения дичи, а охрана памятников природы ставит своей задачей спасение уникальных объектов, сохранение красоты и разнообразия естественных ландшафтов, то научный принцип делает возможным решение обеих этих задач[35].
Нордический профиль экологии
Термин «экология» в 1866 году ввел в оборот выдающийся биолог Эрнст Геккель. Черты его неординарной личности со всеми недостатками во многом «унаследованы» нынешними боевыми экологами. Дело в том, что этот видный и яростный дарвинист – «дарвиновский бульдог на Континенте»[36] – постоянно мошенничал и шарлатанствовал для продвижения своих теорий[37], хотя трудно представить современную науку без таких введенных Геккелем понятий, как экология, онтогенез, филогенез[38].
Геккель, как и большинство основателей экологии, был откровенным расистом. В его время Германия, стремясь присоединиться к клубу держав, обладавших колониальными империями, вовсю захватывала себе колонии в Африке и Океании. Этому требовалось идеологическое и «научное» обоснование, и Геккель доказывал, что разные расы принадлежат к разным видам человека. Он насчитывал 12 разных видов человека и 36 различных рас, выстроенных в иерархическом порядке. На верхушке пирамиды находились белые расы, из которых «индогерманцы» были лучшими. В книге «Чудеса жизни» Геккель объяснял: «Разум является большей частью достоянием лишь высших человеческих рас, а у низших весьма несовершенен или же вовсе не развит. Эти первобытные племена, например ведда и австралийские негры, в психологическом отношении стоят ближе к млекопитающим (обезьянам, собакам), чем к высокоцивилизованному европейцу»[39].
Эрнст Гейнрих Филипп Август Геккель, 1834–1919. Изобретатель термина «экология» Эрнест Геккель был расистом
Систему своих представлений Геккель оформил в концепции монизма, которую считал «мостом между старой религией и наукой»[40]. Монисты, последователи Геккеля, рассматривали войны как средство прогресса, так как посредством войны более слабые и менее развитые виды человека уступают дорогу более сильным и развитым видам.
Глобальная германская экспансия рассматривалась как средство эволюции человека. Монисты поддерживали убийство младенцев с отклонениями, а также массовое уничтожение инвалидов в целях улучшения расы. Практическое применение идей Геккеля германской милитаристской машиной обрело форму геноцида народности гереро в нынешней Намибии в 1904–1906 годах. В результате труды Геккеля стали для германской биологии во времена гитлеризма важнейшим аргументом в пользу расового учения и расовой антропологии[41].
Собственно говоря, с идеями Геккеля непосредственно связано и понятие Lebensraum («жизненное пространство»): геополитическая цель кайзеровской Германии в Первой мировой войне. После 1924 года оно стало идеологическим принципом Гитлера, обеспечивающим оправдание немецкой территориальной экспансии в Центральную и Восточную Европу. Гитлер полагал, что немцам для выживания необходимо пространство, и бо́льшая часть неарийского населения Центральной и Восточной Европы должна быть навсегда удалена (массовой депортацией в Сибирь либо уничтожением), что позволит обеспечить Германию сельскохозяйственной продукцией.
Важнейшим источником идей расизма для нацистских бонз, включая Гитлера, стали Соединенные Штаты Америки[42]. Пять лет спустя после открытия Йеллоустоунского национального парка, в 1877 году открылся Американский музей естественной истории. Богатейшие и влиятельнейшие граждане США участвовали в финансировании музея. Среди них можно назвать Дж. П. Моргана, Джеймса Брауна, Говарда Поттера, Леви Мортона, Джорджа Блисса, представителей фамилий Фелпсов и Доджей. Основателем и многолетним президентом музея стал Генри Фэрфилд Осборн – племянник знаменитого олигарха Дж. П. Моргана, имя которого до сих пор носит один из крупнейших банков Америки – JPMorgan Chase. Как отмечает американский исследователь экологического движения Роберт Зубрин, активным сторонником первых природозащитных усилий был и президент США Теодор Рузвельт. Страсть к охоте у него сочеталась с декларируемой любовью к природе и пропагандой расовой науки; на откровенно расистские произведения он писал многочисленные хвалебные отзывы[43].
Выжившие гереро, прошедшие через пустыню. Идеи Геккеля о расовой исключительности белой расы послужили основанием многочисленных преступлений против человечности, в том числе истребления народности гереро в Намибии в 1904–1906 годы
Зубрин обращает внимание на то, что вокруг Американского музея естественной истории сформировался круг богатых и влиятельных сторонников евгеники, примитивного социального дарвинизма и расизма. В 1921 году именно здесь прошел Второй всемирный конгресс евгеники, финансирование которого обеспечили дети крупнейшего железнодорожного магната, банкиры – братья Гарриманы (злейший враг СССР Аверелл Гарриман стал видным политиком, отстаивая интересы крупного бизнеса; позднее занимал важные должности в правительстве США, был губернатором штата Нью-Йорк и послом в Москве). Среди других известных участников были Дж. П. Морган, несколько американских парламентариев и будущий президент Герберт К. Гувер.
Осборн и его единомышленники привнесли в антииммигрантскую риторику американского крупного бизнеса экологический оттенок в рамках откровенно расистской псевдонаучной теории нордизма (в «Семнадцати мгновениях весны» с этой теорией связана фраза в характеристиках эсэсовцев: «Характер нордический»). Они считали, что «ненордические иммигранты» не разделяют глубокого чувства к природе, присущего тевтонам и англосаксам, и тем самым представляют собой непреходящую опасность для еще оставшихся нетронутыми территорий.
Одним из виднейших представителей американских «защитников дикой природы» является идеолог американского расизма Мэдисон Грант – автор книги по расовой гигиене «Конец великой расы, или Расовая основа европейской истории» (The Passing of the Great Race: or, The Racial Basis of European History), вызвавшей восхищение Гитлера. Знаменитый военный историк Б. Г. Лиддел Гарт отмечал, что одной из важных причин нападения Японии на США в конце 1941 года была расистская иммиграционная политика США: «Когда же Америка последовательно приняла ряд законодательных мер по ограничению въезда японских иммигрантов, возмущение японцев усилилось. Кульминационной точкой стал закон 1924 года, исключивший азиатов из числа иммигрантов. Двойное унижение вызвало сильное негодование в Японии»[44].
Американский музей естественной истории. Многие первые природозащитники в США были сторонниками евгеники и расизма
По мнению Р. Зубрина, Осборн и Мэдисон Грант, подключив учредителей Музея естественной истории и членов нью-йоркского охотничьего клуба «Бун и Крокетт» (Boone and Crockett Club), сыграли ключевую роль в основании или становлении таких ранних американских экологических групп, как «Сьерра клуб» (Sierra Club) и «Лига по спасению секвойи» (Save the Redwoods League).
Выдающийся статистик, создатель методологии, активно, но зачастую некорректно применяемой современными экологами, Роналд Фишер верил в наследственность интеллекта и таланта и поэтому считал, что браки должны заключаться только между индивидуумами одного социально-физиологического уровня. Как следствие, он призывал финансово-политическими мерами повышать рождаемость в высших слоях общества и контролировать ее в низших, вплоть до принудительной стерилизации. В Великобритании эти призывы не имели успеха, однако в США, Германии, Дании законы о стерилизации были приняты и даже просуществовали некоторое время.
На Третьем международном конгрессе по евгенике в августе 1932 года Генри Фэрфилд Осборн выступил с речью, в которой подчеркивались единые идейные основания евгеники и защиты природы.
Он обобщил результаты своего мирового турне в виде «шести излишков»:
1) излишнее разрушение природных ресурсов;
2) излишняя механизация, замена машинами труда людей и животных;
3) излишнее строительство железных дорог, кораблей, современной транспортной инфраструктуры;
4) избыточное производство продуктов питания и механических средств;
5) излишняя уверенность в будущих спросе и предложении, что влечет за собой ускорение использования природных ресурсов;
6) перенаселенность, выходящая за всякие границы естественных или научных ресурсов мира, и – как следствие – рост безработицы среди наименее приспособленных.
Скандально известное выступление Греты Тунберг 23 сентября 2019 года на саммите ООН по климату напомнило, что и по сей день программные положения, изложенные Осборном на Всемирном конгрессе по евгенике, никуда не исчезли. На них продолжают опираться десятки, если не сотни западных экологических организаций. Ключевым пунктом в их программе является мифическая «перенаселенность». «Сейчас движение в защиту окружающей среды, – считает соучредитель и бывший руководитель канадского отделения Greenpeace Патрик Мур, – фактически характеризует человека как единственный плохой вид на земле. Некоторые даже умудряются заявлять, что люди – это зло, так как мы угрожаем существованию жизни на планете, особенно сжигая ископаемые виды топлива и выбрасывая углекислый газ в атмосферу»[45].
Кровавое наследие Мальтуса
Первым вопрос о лишнем населении поставил Томас Мальтус (1766–1834), англиканский священник и ученый, профессор колледжа Британской Ост-Индской компании[46].
В вышедшем в 1798 году печально знаменитом «Опыте о законе народонаселения»[47] Мальтус вступает в прямую полемику со знаменитыми деятелями – страстным поборником социальной и политической справедливости Уильямом Годвином и великим французским математиком и политиком Никола де Кондорсе, верившими, что развитие науки и технический прогресс сделают возможной достойную жизнь для всего человечества.
Мальтус выступал за нравственное обуздание низших классов. По его мнению, низшие сословия должны жениться только тогда, когда семья готова обеспечивать детей. Если же общество не может обуздать разврат, тогда не надо ни на кого пенять: вступают в силу божественные законы! Голод, эпидемии и войны просто сдерживают рост народонаселения (вот таким представляется Всеблагий по версии англикан). Но достойна ли человечества такая позиция? Или более справедлив был Бертольд Брехт, отвечая мальтузианцам и другим социал-дарвинистам: «Сначала накорми, потом говори о морали!»[48]?
Томас Роберт Мальтус, художник Джон Линнелл. Источник: Wellcome Collection. Современные экологи поддерживают ошибочную теорию Томаса Мальтуса о необходимости противостоять росту населения
Мальтус безо всякого научного обоснования, кроме популистского эмпиризма, утверждал, что население растет в геометрической прогрессии, а запасы продовольствия – в арифметической, и это порождает бедность и страдания. Предложение рабочей силы начинает превышать спрос – и, как следствие, оплата труда снижается. При этом цены на продукты питания растут. Таким образом, увеличивая число работников, мы лишь усиливаем симптомы бедности.
Еще при жизни Мальтуса «закон» его имени получил фантастическую популярность в правящих кругах Британии. Он до сих пор оказывает огромное влияние на политику, проводимую Западом. При этом мальтузианство применялось очень избирательно: так, например, одной из основных проблем в мировой политике между франко-прусской войной 1870 года и Первой мировой войной было то, что население Германии не просто больше французского, но и растет более высокими темпами. Еще Гете в свое время заметил, что «люди повинуются законам природы, даже когда действуют против них»[49].
Закон о бедных и работные дома
Под прямым и непосредственным влиянием идей Мальтуса в Великобритании был принят «Закон о бедных» (Poor Law Amendment Act, 1834), отменявший денежные дотации и продовольственную помощь неимущим и нуждающимся, «покончив раз и навсегда с любыми сантиментами в отношении бедняков»[50].
Основным каналом социальной поддержки неимущих становились работные дома, широко известные по книгам Чарльза Диккенса, называвшего их «цитаделями жестокости и бесчеловечности в отношении самых слабых и уязвимых слоев населения»[51]. Малыш Оливер Твист оказался в сравнительно хороших условиях – его отправили «на ферму, в отделение работного дома, находившееся на расстоянии примерно трех миль, где от двадцати до тридцати других юных нарушителей закона о бедных копошились по целым дням на полу, не страдая от избытка пищи или одежды, под материнским надзором пожилой особы, которая принимала к себе этих преступников за семь с половиной пенсов с души»[52].
Оливер Твист просит добавки каши у надзирателя работного дома. Художник Джордж Крюкшанк. Источник: Wellcome Collection. Известные по книгам Чарльза Диккенса работные дома были призваны сдерживать рост бедного населения
Поступивших в работные дома «осматривал врач, небрежно сортируя их на здоровых и больных, потом их мыли под сильной струей холодной воды, обривали голову и выдавали униформу серого цвета. Незамужним матерям в знак позора на одежду нашивали желтую полосу. После этого разделяли семьи». Мужчины, женщины, мальчики и девочки жили в отдельных помещениях, повсеместными были строгий режим для взрослых и жестокое обращение с детьми, узаконенное насилие, тяжелейший труд[53].
Несмотря на критику прогрессивной общественности, работные дома просуществовали почти столетие. Много позже, уже в 30-х годах XX века Джордж Оруэлл так описывал учрежденный при работном доме (доме для нищих, постоянно проживающих на общественном содержании) временный приют с одноразовым ночлегом для нищих бродяг: «Угрюмый тускло-желтый кирпичный куб в углу владений работного дома; решетки на крохотных окнах и стена высокой ограды с железными воротами слишком напоминали тюрьму»[54].
Идеологической основой этой системы стали идеи Мальтуса и других первых экономистов. Идейный предшественник Мальтуса Джозеф Таунсенд считал, что причиной бедности являются бесконтрольное размножение бедных, лень и пороки, отсутствие добродетелей протестантской этики[55]. По его мнению, голод является прекрасным средством принуждения бедных к труду. Адам Смит подчеркивал, что государственная помощь бедным бесполезна, поскольку является вмешательством в саморегулирующиеся рыночные механизмы.
«Закон о бедных» заложил основу системы «новой» социальной опеки в Великобритании, где пенсионное обеспечение в самом усеченном виде появилось только в 1908 году, а до того низвергнуть человека на социальное дно могли многодетность или отсутствие детей, опасная работа в промышленности и просто невозможность найти любую работу. Существенные, хотя и ограниченные схемы социального страхования были введены в Англии только в 1911 году.
Голод в Ирландии
Мальтузианская доктрина дала британскому правительству основание для отказа в помощи Ирландии, когда в 1846 году там разразился великий голод, закончившийся только в 1850 году.
В письме знаменитому экономисту Давиду Рикардо Мальтус писал: «Земля в Ирландии бесконечно более населена, чем в Англии. Для того чтобы полностью использовать натуральные ресурсы страны, большая часть населения должна исчезнуть с лица земли»[56]. Однако в 1846 году Ирландия не была перенаселена. Ее население составляло 7,5 млн, то есть вдвое меньше, чем в Англии (15,8 млн), а проживало оно на площади, которая составляла порядка двух третей от площади Англии, при сравнимом качестве земли.
Энгельс язвительно писал про мальтузианцев: «Мы видим также, как общественное мнение господствующего в Англии класса, – а только оно одно пользуется гласностью на континенте, – колеблется в зависимости от моды и интереса. Сегодня Англия нуждается в быстром и надежном привозе хлеба – и Ирландия как будто создана для возделывания пшеницы; завтра Англии нужно мясо – и Ирландия годится только для пастбищ: пять миллионов ирландцев одним фактом своего существования попирают все законы политической экономии, их нужно выгнать, пускай убираются куда глаза глядят!