Читать онлайн Клетка для сверчка бесплатно
![Клетка для сверчка](/b/img/big/12580.jpg)
Глава 1
Телефон звонил долго, мучительно замирая и вновь воскресая где-то в складках одеяла. Александра, вырванная звонком из сна, ловила его вслепую, не открывая глаз. Наконец нашла, приложила к уху. Услышала незнакомый мужской голос.
– Да! – ответила она. Села и свободной рукой взъерошила коротко остриженные волосы, слежавшиеся за ночь. Сощурилась, ловя взглядом плывущие со сна предметы обстановки мансарды – умывальник в углу, допотопную, разрозненную мебель, маленькие тусклые окна, в которые неохотно просачивался утренний свет. – Да, слушаю!
– Это Александра Корзухина? – повторил мужчина. Его голос звучал с легким металлическим акцентом.
– Именно она, – подтвердила Александра, спуская босые ноги на обрывок старинного персидского ковра, служивший ей прикроватным ковриком. – С кем я говорю?
– Ох, простите! – засмеялся мужчина. – Забыл представиться. Эдгар Штромм. Вы слышали обо мне когда-нибудь?
Такие вопросы всегда ставили Александру в сложное положение. Сказать, что имя незнакомое? Можно обидеть некую знаменитость, известную в узких кругах. Если сказать обратное, легко попасть впросак в дальнейшем. Окончательно проснувшись, она встала и бросила взгляд на старый огромный фанерный чемодан, занимавший целый угол. Там хранилось наследство, доставшееся ей от покойной подруги Альбины, также торговавшей антиквариатом и живописью, – обширный и подробный архив коллекционеров и художников. «Эдгар Штромм там наверняка есть!» Пауза затягивалась.
– Не слышали! – сам себе ответил мужчина, как показалось Александре, даже с некоторым удовлетворением. – Да и не могли слышать, мы ходим разными дорожками, как говорится! Вы занимаетесь картинами, правильно мне сказали?
– Совершенно верно, – с облегчением ответила Александра, осознав, что собеседник не обиделся на ее неведение. – Но не только картинами. Я берусь за все. Времена нынче…
– Непростые, да, непростые времена, – опять довольно весело поддержал ее Эдгар Штромм. – Иначе, думаю, мы бы не встретились. Я занимаюсь только янтарем. Вы, как я думаю, нет, иначе я бы вас знал.
– Ах, вот что… – протянула Александра. – Действительно, это для меня terra inkognita[1].
– Ну а для меня это вся жизнь. – Теперь голос в телефоне звучал совершенно серьезно, без тени иронии. – Увлекся еще мальчишкой, и вот, дожил до седых волос… Ну, это лирика! Давайте ближе к делу. Я хочу вас ангажировать для одного предприятия. На днях состоится любопытный маленький аукцион. Янтарь, люцит и бакелит. Распродается уникальная коллекция.
– Я… – Александра растерялась. – Мне никогда не приходилось иметь дела с этими материалами…
– Знаю, знаю, – успокоил ее собеседник. – Но это как раз совершенно не важно. Вы будете представлять мои интересы в тех рамках, которые я вам обрисую, и только. Гонорар вас не разочарует. Что скажете?
Александра обвела взглядом мастерскую. Теперь, когда совсем рассвело и переулок под окном был полон звуков вскипающей утренней жизни, было особенно заметно убожество этой огромной чердачной комнаты с низким потолком, дощатыми щелястыми стенами, вздувшимся от сырости полом. Груды хлама по углам, подрамники, свернутые и порванные холсты, ящики с красками, кисти, невесть когда замоченные в большой банке с растворителем… Рабочий стол был удручающе пуст. На нем лежало лишь несколько книг и стояла кружка с недопитым кофе. У Александры уже месяц не было заказов на реставрацию, за это время ей удалось перепродать только небольшую коллекцию оловянных солдатиков, вполне заурядную. Она ничего не зарабатывала, а деньги были нужны, очень нужны. Особняк на Китай-городе, в мансарде которого она жила уже пятнадцать лет, шел под реконструкцию. То, чего так боялись населявшие его художники и скульпторы, произошло: всех выселили вместе со всем рабочим скарбом. Из мастерских уцелела только одна, та, где теперь оставалась Александра. Ее соседи разъехались, найдя себе новые помещения для работы. Александре съезжать было некуда и не на что.
– Давайте встретимся сегодня, – прервал молчание Эдгар Штромм. – Я чувствую, вы сомневаетесь. Не стоит! Я все объясню, и вы поймете, что вам совсем необязательно разбираться в янтаре и старых пластиках, чтобы сотрудничать со мной.
– Я не сомневаюсь! – поспешила заверить Александра. – Просто пытаюсь понять, что я обо всем этом знаю. И понимаю, что не знаю ничего!
Штромм рассмеялся в трубку. Его голос, когда он заговорил, звучал покровительственно:
– Я бы рад тоже ничего об этом не знать, поверьте! Давайте позавтракаем вместе? Я только с самолета и страшно голоден. Не рискую есть в самолетах, знаете ли…
– С удовольствием! – окончательно решилась Александра. – Куда мне подъехать? Где мы встречаемся?
– Никуда ехать не надо! – остановил ее Эдгар Штромм. – Я сижу в кафе, наискосок от вашего дома. Снаружи. Выйдите, посмотрите направо и увидите меня. Жду!
И не успела она опомниться, как разговор прервался. Александра еще несколько секунд смотрела на замолчавший телефон, как будто он мог дать ей недостающие сведения. «Этот Эдгар Штромм знает, где я живу, и не поленился подъехать к дому… Значит, я ему очень нужна». Далее теснились приятные мысли о гонораре, но им очень мешал вопрос, постоянно всплывающий, пока Александра умывалась, нетерпеливо подставляя ладони под тонкую струйку воды (воду на днях должны были отключить), одевалась и с волнением смотрелась перед выходом в зеркало. «Почему именно я?» – спрашивала она себя, запирая дверь мастерской и торопливо спускаясь по лестнице, будя каблуками гулкое эхо, какое живет только в пустых, брошенных домах. «Почему ему нужна именно я?»
* * *
Май только начался, и по утрам было еще свежо. Но в кафе наискось от дома Александры уже натянули тенты и поставили столики на улице. Штромма она увидела сразу – он был единственным посетителем. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он не прикасался, пристально глядя на подходившую к нему женщину. Когда Александра приблизилась, Эдгар Штромм встал и слегка, как ей показалось – делано учтиво, поклонился.
– Рад видеть. – Он протянул руку, и Александра пожала ее. – И очень рад, что застал вас в Москве.
– Я тоже рада знакомству, – скованно ответила Александра и присела к столу. – Хорошо, если смогу помочь…
К ним вышел официант, Александра ткнула в меню, заказав кофе. Штромм продолжал пристально разглядывать ее, словно оценивая по частям, и это ее очень смущало.
– Кофе, и все? – спросил он. – Так дело не пойдет. Здесь несколько лет назад делали чудесные блинчики. У вас есть блинчики? – обратился Штромм к официанту. Получив положительный ответ, кивнул: – Мне и даме.
Когда официант удалился, Штромм продолжал, сверля Александру взглядом:
– А вот там, за углом, во времена моего детства была пирожковая. Я уж теперь и не знаю, были те пирожки за пять и десять копеек вкусными или нет, но воспоминания остались необыкновенные. Да… Время странная штука, правда? Прошлое всегда кажется нам или прекраснее, чем оно было, или ужаснее… Это еще Зигмунд Фрейд отмечал… И Марсель Пруст.
Александра вздохнула чуть глубже, откинулась на спинку плетеного стула, расправила плечи. Она переставала стесняться собеседника и теперь могла его разглядеть как следует.
Эдгар Штромм выглядел лет на пятьдесят с небольшим. Почему-то, говоря по телефону, Александра представляла его старше. Квадратное загорелое лицо, зачесанные назад седые, яркие до белизны волосы, маленькие голубые глаза, посаженные близко к переносице и словно слегка на разной высоте… Сухой тонкогубый рот, широкие плечи. Несмотря на прохладу и сырость (всю ночь шел дождь), Штромм снял вельветовый пиджак и бросил его на спинку свободного стула, оставшись в рубашке с короткими рукавами. В нем не было ничего неприятного или тревожащего, и все же Александра не могла избавиться от смутной тревоги. Слишком внезапно этот человек ворвался в ее жизнь.
– Вы москвич? – спросила она, стараясь отвлечься от неприятного ощущения. – Вы жили в этом районе?
– Да, коренной москвич, жил неподалеку, на Пречистенке. – Штромм почему-то хохотнул. – Но это было очень давно. Теперь я гражданин Евросоюза. Живу то в Польше, то в Германии. Собственно, везде живу.
И снова Александру задел его металлический, неискренний смех. «Он что-то скрывает! – думала женщина, следя за тем, как вернувшийся из кафе официант ловко сервирует перед ними завтрак, деликатно, чуть слышно постукивая посудой. – И кажется… нервничает больше, чем я!»
– Да что же мы смотрим на это великолепие, давайте есть! – воскликнул Штромм и взял вилку и нож. – Где я только ни бывал, где ни ел, а все-таки в Москве мне кажется вкуснее всего. Знаете, где родился, там и сгодился.
После этих слов он замолчал и казался целиком поглощенным едой. Александра ела медленно, без особой охоты, хотя была голодна. Дома еды не было, старенький холодильник давно сломался, она питалась всухомятку и от случая к случаю, на ходу. Перспектива вскоре потерять мастерскую, которая была для нее и домом, ввергла художницу в апатию. Она ощущала себя улиткой, лишенной раковины.
– Да! – внезапно громко воскликнул Штромм, и Александра вздрогнула, уронив вилку. – Что касается нашего дела. Я ведь вам ничего не сказал. Дело щекотливое, признаюсь. Пожалуй, даже дело чести.
Александра молча смотрела на него, ожидая продолжения. Штромм размазал вилкой джем по краю тарелки и резко отодвинул ее, словно решившись на что-то.
– Итак, на днях состоится маленький аукцион, – продолжал он. – Янтарь, копалы, люцит, бакелит. Распродается коллекция моего покойного друга. Продает его дочь. У нее сейчас стесненные обстоятельства. Да, собственно… – Штромм сделал паузу. – У Ольги всегда такие обстоятельства. Она не умеет обращаться с деньгами. Это взрослый ребенок.
– Что же требуется от меня? – осведомилась Александра.
– В данный момент – терпение, – шутливым тоном заметил мужчина. – Я пытаюсь донести до вас суть проблемы.
Александра, почувствовав неловкость, замолчала. Перед ней сидел клиент, на данный момент – единственный на горизонте. Экономический кризис не пощадил среду коллекционеров. Продавалась или самая ходовая дешевка, на которой нельзя было заработать, или редкости, которые в самом деле были уникальны, цена на них никогда не падала. Средний слой товара почти не двигался, а именно он кормил перекупщиков вроде Александры. Желающие отреставрировать картину тоже встречались не часто. Эдгар Штромм, кем бы он ни был, казался настоящим подарком судьбы.
– Вам доводилось иметь дело с коллекционерами янтаря и старых пластиков? – спросил Штромм, убедившись, что его внимательно слушают. – Вы говорили, что не знакомы с этой средой.
Александра отрицательно покачала головой.
– Это совершенно особенные люди, – Штромм улыбался, но его маленькие голубые глаза были холодны. – Они живут в замкнутом мире. В своей Янтарной комнате, если можно так выразиться. И выхода из нее нет. Кого однажды зачаровал янтарь, тот навсегда останется его рабом. Таким был и мой друг, чья коллекция выставлена на продажу. Наверняка вы не слышали его имени. Игорь Исхаков был настоящим фанатом янтаря.
Александра вновь покачала головой. Это имя она слышала впервые.
– Он собирал не только янтарь, он собирал также копал – это недозревший, молодой янтарь, а также старинные пластики, давно снятые с производства. Люцит, бакелит… У него в коллекции был уникальный резной целлулоид, он приобрел его в Париже, целый сундук разом. Продавала полусумасшедшая старушка, бывшая модель Коко Шанель. Да, конечно, во всех случаях, кроме янтаря, я говорю об изделиях, а не о кусках материала. Янтарь в его коллекции был и кусковой, необработанный. Но…
Штромм сделал паузу, словно готовясь к решительному шагу.
– Речь в нашем случае пойдет не о янтаре. Что вы знаете о таком материале, как бакелит?
Александра пожала плечами:
– Ничего, абсолютно. Это синтетика?
Штромм, усмехнувшись, потянулся к своему пиджаку, висевшему на спинке соседнего стула, порылся в карманах и бросил на стол перед Александрой два маленьких полупрозрачных кубика темно-медового цвета. На каждой грани кубиков виднелись белые точки, нанесенные краской, – от одной точки до шести.
– Игральные кости? – подняла брови Александра.
– Совершенно верно, это я вам показываю для примера. Игральные кости для настольных игр производства ГДР делались из бакелита. В наши дни бакелитовые аксессуары – чистый винтаж, все захватили банальные пластики. Такие кубики сейчас стоят на рынке около трехсот евро за штуку. В Германии на них настоящий бум уже несколько лет.
– Я понятия об этом не имела… – протянула женщина. – А кубики эти помню очень хорошо, если их намочить водой, они становятся очень красивыми, похожими на янтарь…
– Да-да, – рассмеялся Штромм. – А вообще, бакелит – это попросту термореактивная фенолформальдегидная смола. Звучит очень скучно, правда? Янтарь куда романтичнее, сколько с ним связано красивых легенд, сказок, суеверий…
Художница выжидательно помешивала ложечкой пену в остывшем кофе.
– Но представьте, этот скучный материал подделывают! – воскликнул Штромм, словно изумляясь собственным словам. – Существует такая штука, как фейкелит, поддельный бакелит. И на него тоже находятся охотники. Бусины из фейкелита, например, проходят все тесты на бакелит, но издают иной звук при соударении друг о друга. Но чтобы определить подделку, нужно быть специалистом.
– Каковым я не являюсь, – не выдержала Александра. Она терялась все больше. – Чем же я могу быть полезна?
– О, вы можете быть полезны и мне, и дочери Исхакова, – спокойно заверил ее собеседник. – Я же говорю, для меня это дело чести – помочь дочери покойного друга. Сама Ольга не в состоянии постоять за себя. Она не понимает, не видит, когда ее обирают. А на этот аукцион сбегутся самые зубастые хищники. Видите ли… Когда речь идет не о золоте, серебре, не о живописцах с громкими именами, когда критерий оценки размыт, очень легко сбить с толку человека, который в себе не уверен. И сбить цену вещам, которые он продает. На Ольгу легко нажать. Она сразу сдается. После смерти отца я пятнадцать лет опекал ее, помогал и советом, и деньгами… Но заменить ей отца не мог, сами понимаете, тем более что вскоре после гибели Игоря уехал из Москвы за границу. А мать существовала в ее жизни только номинально. У нее была другая семья. Практически с двенадцати лет Ольга росла одна, сама по себе, с няньками и гувернантками. Теперь ей двадцать семь…
Штромм глубоко вздохнул, сгреб со стола бакелитовые кубики, вновь бросил их, оценил результат, слегка сдвинув брови. Александра так же машинально произвела подсчет. «Шесть и два – восемь. А он интересный тип, этот Штромм с его кубиками!» Как правило, ее примиряли с малоприятными людьми странности, подмеченные в них.
– А все равно как двенадцать! – заключил Штромм. – Так вот, я хочу познакомить вас, ваша задача – поддержать ее на аукционе, не дать ее ограбить. Там обязательно будут сбивать цены. Не поднимать, а сбивать под всякими смехотворными предлогами. Ваша функция – руководить Ольгой. Вы должны быть ее представителем и немедленно снимать с торгов вещи, на которые будут снижать цены. Мы продадим их в другом месте, за настоящие деньги. Собственно, я с самого начала был против аукциона, но мне не удалось ее переубедить. Она вбила себе в голову, что сможет выручить хорошую сумму.
– Но почему вы думаете, что она будет слушаться меня? – воскликнула Александра. Такое предложение она получала впервые. Ей предлагали деньги за то, чтобы она снимала лоты с аукциона, а не приобретала их!
– Потому что я ей скажу, – просто ответил Штромм. – И она с радостью согласится, Ольга любит, чтобы ею руководили. Она боится принимать решения сама.
– Но почему вы сами не можете все это сделать?
– Меня не будет в Москве. Я уезжаю сегодня поздно вечером, срочные дела, их нельзя отменить. Аукцион послезавтра.
Александра поднесла к губам чашку с кофе и выпила его маленькими глотками, прикрыв глаза, обдумывая предложение. Штромм молча ждал. Внезапно налетевший сильный порыв ветра сморщил лужи на тротуаре, исказив отражение едва одетых зеленью ветвей старой липы рядом с кафе. Женщина поежилась, ставя на блюдце пустую чашку.
– Нам нужно многое успеть до вылета, – Штромм говорил так, будто она уже согласилась. – Съездить к Ольге, она живет за городом, в том самом доме, где пятнадцать лет назад трагически погиб ее отец. Согласитесь, душевного равновесия это ей не добавляет, но переехать пока нельзя – некуда. Дом заложен. Она вся в долгах. Все, что у нее есть на продажу, – это коллекция отца.
– А… Что случилось с ее отцом? – рискнула спросить Александра.
Вместо ответа Штромм сгреб игральные кубики, крепко сжал их в кулаке и осторожно выкатил на столешницу.
– Надо же, шесть и шесть – двенадцать, – пробормотал он. – Редко выпадает. Значит, мне повезет.
И, повысив голос, глядя прямо в глаза Александре, продолжал:
– С ним случилось то, что иногда случается с коллекционерами. Его убили из-за коллекции. И даже не из-за великолепной янтарной секции. Он погиб из-за пластика… Правда, очень редкого пластика, самого редкого на свете. Вы слышали когда-нибудь об оттоманском фатуране? Нет? Неудивительно. О нем мало кто имеет представление, а уж в руках держали и вовсе единицы, избранные счастливчики…
Резко стемнело, начал накрапывать дождь. Они сидели под тентом, но порывы ветра доносили до их столика мелкие, порошкообразные брызги. Внезапно Штромм встал, сгреб со стола кубики, достал из кармана пиджака бумажник и положил несколько купюр под блюдце:
– Сейчас у меня еще одна встреча, затем я за вами вернусь и поедем за город. Да, я же не назвал сумму гонорара!
Взяв бумажную салфетку из вазочки, он склонился и написал на ней цифры. Протянул Александре:
– Я ангажирую вас всего на один вечер! Надеюсь, сумма вас устроит, в противном случае я готов ее обсудить! Все, перезвоню!
Взяв пиджак со спинки стула, Эдгар Штромм вышел из-под навеса и двинулся в сторону Солянки, не обращая внимания на то, что дождь заметно усилился. Зонта у него не было. Штромм на ходу надел пиджак и показался еще шире в плечах. Александра смотрела ему вслед. Он шел спокойно, размеренной походкой человека, который точно знает, куда он направляется и что ему нужно. Затем Александра перевела взгляд на салфетку с цифрами…
За однодневное участие в аукционе ей предлагалась сумма, которая позволяла снять новую мастерскую на три месяца. Александра уже присмотрела вариант – перспектива переезда была слишком ясна. Помещение, где прежде тоже располагалась мастерская от Союза художников, нашлось совсем близко, через два переулка, на втором этаже старого деревянного оштукатуренного особняка конца девятнадцатого века. Там была даже ванна, что особенно пленило Александру. Художница могла бы внести плату за первый месяц, но хозяйка, сама вдова художника, хорошо знавшая эту публику, у которой сегодня в кармане густо, а завтра пусто, требовала предоплату за три. «Тем более, моя дорогая, вы сами сказали, что живете одна! – без смущения добавила осторожная хозяйка. – Ни мужа, ни друга, если что, материально поддержать вас некому. Нет, не обижайтесь, но предоплата за три месяца!»
Стас, бывший сосед Александры, скульптор, живший этажом ниже, недавно переехал вместе со своей прислугой и моделью Марьей Семеновной в Пушкино. Там у Марьи Семеновны оказались родственники, которые задешево сдали скульптору большой запущенный деревянный дом. Это вполне устроило беспечного «фавна», как он сам себя называл. Переезжая, он зашел к Александре и предложил небольшую сумму. Не взаймы, конечно, такого рыцарь и старый друг никогда бы себе не позволил, а без отдачи.
– Возьми, возьми, друг Александра, – говорил он смущенной художнице, сам заметно смущаясь. – Сколько раз ты меня выручала, когда Марья на опохмелку не давала… Я же не помню, возвращал или нет. Так что бери!
На лестнице стоял шум – волокли ящики, коробки, узлы с вещами, освобождая мастерскую скульптора. Слышался громкий голос Марьи Семеновны – старуха командовала грузчиками. Александра взяла тогда деньги. Она в самом деле часто совала беспутному соседу в минуту нужды мелкие купюры, возвращать которые тот благополучно забывал, когда его дела поправлялись. Но этой суммы не хватило бы, чтобы решить вопрос с арендой, кроме того, деньги тут же разошлись на другие нужды.
…И вот теперь вопрос с переездом был решен. Александра смотрела на салфетку с цифрами, и маленький клочок бумаги перевешивал все ее сомнения по поводу предстоящей авантюры. «Да, я ничего не знаю ни о янтаре, ни о старинных пластиках, как выражается этот Эдгар Штромм, – говорила она себе. – Но ведь я не должна ни реставрировать, ни давать экспертное заключение. Просто снимать с аукциона лоты, на которые сбивается цена. С согласия владелицы коллекции. Чисто механическая, пустячная задача. И это поможет мне переехать со всем своим барахлом, хотя бы на первые три месяца, в человеческие условия!»
– Еще кофе! – обратилась она к подошедшему официанту.
– Не желаете перейти в помещение? – спросил тот, начиная убирать со стола.
Дождь припустил вовсю. Александра покачала головой:
– Я посижу здесь.
Холодный ветер приятно освежал ее горевшие от волнения щеки. В ожидании кофе художница сидела, откинувшись на спинку стула, глядя на противоположную сторону переулка, на свой дом, на окна своей мансарды – маленькие, подслеповатые, темные. Паника, в которой она жила последние недели, постепенно утихала. Вопрос с переездом был решен. «Нужно сейчас же зайти к хозяйке, сказать, что я перееду на днях и заплачу за три месяца, как она хотела!» – размышляла Александра. Официант принес ей чашку капучино с пышной сливочной пеной, щелкнул зажигалкой, зажег свечу в стеклянном стакане на столике.
– Темно, как вечером, – улыбнулась ему Александра.
Она старалась растянуть спокойные минуты, каких в ее жизни было мало в последнее время. Пила кофе не торопясь, следя за тем, как пляшет язычок пламени в стеклянном плену, бегут ручьи вдоль тротуаров и зыбко отражаются в мокром асфальте красные габаритные огни машин, медленно проезжающих по переулку. Брызги дождя попадали прямо в ее кофе, буравя дырки в оседающей пене.
«Все это удивительно, и все это очень хорошо… Но почему я?» Она упорно прогоняла мысль, темную и беспокойную, как это мглистое утро, похожее на ранний вечер. «Почему ему понадобилась именно я?»
* * *
…Лесная дорога, по которой ехало такси, внезапно вильнула вправо и закончилась у решетчатых раздвижных ворот. Над воротами горел фонарь, освещая въездную площадку и начало асфальтированной дороги, уходящей в глубь коттеджного поселка. Вдали, за черной грядой елового леса, догорал ветреный яркий закат, медленно оседающий на краю золотистого неба, как слой малинового варенья в стакане чая. Александра, сидевшая на заднем сиденье, напрасно искала взглядом охранника. Сторожка у ворот пустовала, шлагбаум за оградой опущен.
Штромм обернулся с переднего сиденья:
– Вот мы и на месте, дальше несколько минут пешком. Прекрасная прогулка!
– А как мы попадем вовнутрь? – Александра оглядывала длинную решетчатую ограду, тянувшуюся вправо и влево от ворот. Ограда терялась в зарослях кустарника, подступившего вплотную к поселку.
– У меня есть ключ от калитки! – успокоил ее Штромм и обернулся к таксисту: – Значит, как договорились, вы ждете полчаса – и сразу в Шереметьево!
– Воля ваша! – ответил таксист. – Вы же за ожидание платите.
Штромм вышел первым и галантно распахнул дверцу перед Александрой. Он вел себя так, словно никуда не спешил, и некоторое время стоял перед воротами, с удовлетворением оглядываясь по сторонам. Казалось, ему было по душе полное безлюдье и тишина этого места.
– Чудесно! – резюмировал он, потягиваясь. – Жить бы и жить… А Ольга мечтает уехать отсюда. В сущности, ее можно понять… Она живет в доме, где убили ее отца.
Подойдя к воротам, он достал из кармана пиджака связку ключей, быстро, привычно выбрал один, магнитный, и приложил его к замку калитки. Низко заныл сигнал. Штромм поманил Александру и галантно впустил ее в калитку первой.
– Всего несколько минут пешком, – повторил он, закрывая за собой калитку. – Мне засиживаться некогда, около полуночи самолет, едва успеваю. Послушайте…
Штромм неожиданно взял Александру под руку, и она вздрогнула. Подобная фамильярность всегда ее настораживала, но Штромм как будто не вкладывал в свой жест никакого подтекста. Он вел Александру по аллее и говорил спокойно, со своим легким металлическим акцентом, придававшим его речи непререкаемый тон.
– Вы должны ей понравиться, понимаете меня? – Мужчина свернул на одну из боковых аллей, в конце Александра разглядела двухэтажный белый дом, полускрытый деревьями. В глубине сада горел фонарь. – Иначе она вам не доверится. Ольга – человек первого впечатления. Она не уверена в себе, легко идет на поводу, но уж если вы ей не понравитесь с первого взгляда, ничего не выйдет и слушаться она вас не будет. Это подросток. Женщина она только с виду. Мне кажется…
Штромм выпустил локоть Александры так же резко, как схватил его. Он повернулся к женщине и вглядывался в ее лицо, словно старался запомнить каждую черту. Этот сверлящий взгляд, который Александра уже отмечала у своего клиента, производил на нее гнетущее впечатление. Она отвела глаза.
– Мне кажется, – продолжал Штромм, – что в ту ночь, когда убили ее отца, убили и будущее Ольги. Ей так и осталось двенадцать лет. Нет, она адекватна, дееспособна, но ей нужно постоянное руководство. Пока я мог, я все делал для нее. Пятнадцать лет… Приезжал из любой точки мира по первому звонку. Своих детей мне Бог не дал, семьи у меня нет, так что, наверное, в какой-то мере она мне заменила дочь… Неизвестно еще, кто из нас кому должен быть благодарен!
Александра с молчаливым удивлением отметила, что на лице Штромма появилась язвительная улыбка, противоречившая его чувствительной тираде.
– Никаких указаний я вам давать не стану, – улыбка Штромма стала еще шире, что не сделало ее приятнее. – Здесь рецептов быть не может. Доверяю вашему знаменитому чутью.
– Да, кстати, о чутье… – медленно, словно просыпаясь от тяжелого сна, проговорила Александра. – Кто рекомендовал меня вам?
– Это давнее-давнее дело, – Штромм словно забыл улыбку на неподвижном лице. – У меня была старая добрая знакомая в Москве, она знала всех на свете. Я имею в виду тех, кто торгует антиквариатом, конечно. И как-то в разговоре она упомянула вас, сказала, что вы – самый честный человек в этой области. И потому никогда вам не стать богатой!
– Кто же эта ваша знакомая? – изумленно спросила художница.
– Альбина Гуляева. У нее когда-то был собственный магазин, но потом она стала сильно болеть, ноги отказывали, она больше не могла заниматься делами. Сейчас она уже в лучшем мире.
Штромм вздохнул, искренне или притворно – понять было невозможно. Александра не сводила с него глаз. Закат догорел, стремительно стемнело, и лицо ее спутника сделалось почти неразличимым.
– Альбина была небезгрешна, как все мы, но ее мнение для меня всегда много значило, – закончил Штромм. – Поэтому, когда мне понадобились услуги посредника, я вспомнил о вас.
– Альбина была моим лучшим другом, – проговорила Александра. – Мне было тяжело ее потерять.
– Я рад, что вы умеете дружить, – Штромм повернулся и взглянул на дом, белевший в конце аллеи. – В наше время это редкое качество, а Ольге очень нужны друзья.
И направился к дому, больше не делая попытки взять Александру под руку, за что она была ему благодарна. Хотя этот человек, внушавший ей больше опасений, чем доверия, и сослался на знакомство с Альбиной, художница не могла отделаться от тягостного ощущения. «У него жесткий взгляд, фальшивая улыбка… И все эти разговоры об опекаемых сиротах…» Александра понимала, что, возможно, несправедлива к человеку, сразу вызвавшему у нее безотчетную неприязнь, но ничего не могла с собой сделать. Эдгар Штромм не нравился ей, несмотря на то что спас ее от безденежья в самый критический момент.
* * *
Их ждали – по мере приближения к дому, белевшему в глубине темного, еще безлистного сада, Александра все яснее различала кого-то за калиткой. Фонарь освещал фигуру сзади, рисуя золотой контур вокруг головы, покатых плеч, обводя руку, лежавшую на перекладине калитки. В сумерках послышался низкий, теплый женский голос:
– Как вы поздно, дядя! Вам же в аэропорт!
– Успею, все успею, такси ждет за воротами! – Штромм быстро подошел к калитке и распахнул ее, жестом подзывая Александру: – Ну, дамы, знакомьтесь!
Он представил Александру хозяйке дома, и Ольга, судорожно кивнув, протянула руку:
– Я вас ждала!
Рука, которую пожала Александра, оказалась холодной, влажной, странно вялой, словно лишенной костей. Художница произнесла, стараясь попасть в приветливый тон Штромма:
– Очень рада! Надеюсь, смогу быть полезной.
– В дом, в дом! – Штромм торопил Ольгу, слегка хлопая ее по плечу, так что сползла вязаная шаль, в которую куталась молодая женщина. – И немедленно кофе! У нас не больше получаса, потом прыгаю в такси и улетаю!
Ольга направилась к крыльцу. Штромм, не глядя, привычным жестом запер изнутри калитку, вслепую найдя нужный ключ на связке.
– Не смущайтесь, – бросил он Александре, которая стояла рядом, не решаясь последовать за хозяйкой. – Она хорошая девочка, вы должны поладить!
…Художница опустилась в глубокое кресло, накрытое пледом, другим пледом хлопотавшая вокруг Ольга тут же накрыла колени Александры. Та, чувствуя неловкость, поблагодарила:
– Спасибо, не беспокойтесь, пожалуйста, здесь очень тепло!
– Нет-нет! – возразила Ольга. – Вы просто с улицы и еще не чувствуете, здесь вечерами сыро, а я поздно затопила. Отдыхайте!
Александра огляделась. В углу большой комнаты топилась высокая голландская печь, облицованная бледно-голубыми изразцами. Александра моментально оценила их – недавно ей случилось продавать старинные плитки, снятые с печей из снесенных домов. Такие плитки и старое литье ценились на рынке, любители с удовольствием платили хорошие деньги, чтобы облицевать ими свои новые печи и камины. Изразцы на здешней печи также были старые, явно русского происхождения, кустарно расписанные. «Конец девятнадцатого века или начало двадцатого, – определила про себя Александра. – А сам дом явно конца девяностых… Тогда такой декор был не в ходу, все строились «побогаче». Исхаков явно разбирался не только в янтаре и пластиках!» Вокруг черной чугунной дверцы изразцы растрескались и были подмазаны глиной. В щелях мелькал золотой огонь.
Стены большой полутемной гостиной были почти полностью скрыты под книжными полками и картинами, развешанными вплотную друг к другу, так что свободного места уже не оставалось. Картины, как навскидку определила Александра, ничего значительного не представляли. Это были обычные трофеи с европейских блошиных рынков и из антикварных магазинов. Зачастую рамка стоила дороже самого холста. Вдоль задней стены тянулась деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Наверху горел свет – верхние ступени были ярко освещены и казались облитыми желтым маслом.
Штромм расположился в кресле напротив Александры, возле самой печки. Вытянув ноги, прикрыв колени пледом, он помешивал ложечкой кофе, поданный Ольгой. Сама хозяйка не садилась – она хлопотала вокруг маленького круглого стола, покрытого желтой вязаной скатертью, расставляла на нем вазочки с печеньем, конфетами, пугливо звенела приборами и чашками, то и дело озабоченно приподнимала крышку пузатого кофейника и заглядывала вовнутрь, словно надеясь получить дельный совет. Над столом свисала лампа в фарфоровом белом абажуре, покрытом цветочной росписью. Мягкий свет лился на скатерть, на руки и лицо Ольги. Теперь Александра могла рассмотреть хозяйку дома.
Невысокого роста, чуть полноватая, миловидная, Ольга казалась младше своих лет. Штромм говорил, что его подопечная осталась подростком, и в самом деле – та походила на очень юную девушку. Иллюзию создавало выражение ее лица. Ольга смотрела по-детски открыто и в то же время робко, словно заранее извиняясь за глупость, которую может произнести. В ее улыбке, не размыкавшей припухших губ, было нечто виноватое. Глаза, большие, черные, миндалевидные, придавали ее лицу нежное, покорное выражение. Черные волосы свободно падали на плечи, обтянутые шалью, на смуглой округлой шее розовело коралловое ожерелье. Во всем ее облике было нечто домашнее, уютное, выпадавшее из времени. «Девушка из рассказа Чехова, – Александра улыбалась ей в ответ, ловя приветливый взгляд. – Удивительно, время совсем не властно над некоторыми типажами…»
– Времени мало, – говорил Штромм, – так что к делу. Аукцион послезавтра. Легко и приятно не будет, я тебе уже говорил сто раз, Оля.
Та, склонив голову, наливала кофе через ситечко. Молча, не глядя, подала чашку Штромму, так же молча, настороженно держась, принесла другую чашку Александре. Художница поблагодарила. Она видела, что девушка очень напряжена. Штромм продолжал:
– Ты человек взрослый, Оля, коллекция – твое законное наследство. Имеешь право распорядиться им, как хочешь. Но я не вижу смысла делать подарки людям, которые этого не заслуживают, в ущерб себе. Я еще раз предупреждаю: те начальные цены, которые я выставил на все лоты, не должны понижаться. Они и так смехотворно низкие. Я бы повысил, чтобы публика не наглела…
– Нет, дядя, нет! – вырвалось у девушки. Прикусив нижнюю губу, словно испугавшись собственной дерзости, она опустила глаза, вернувшись к столу.
– Нет так нет, твое решение, твое право, – Штромм раздраженно дернул плечом. – Знаешь, опыт показывает, что с нашим братом коллекционером церемониться нечего. Собака палку любит. Ставишь заниженную цену – навлекаешь на себя подозрения, что вещица с некрасивой историей, или подделка, или ты, прости, дура… Коллекция твоего отца уникальна, деточка. Он собирал ее по крохам, по всему миру. Подобных вещей нет ни у кого! Если бы не кризис… Сейчас ценится только дешевка.
Штромм вздохнул с неподдельной горечью. Александра, внутренне разделявшая его мнения и чувства, держалась отстраненно. Она полагала, что не стоит вмешиваться в разговор, показывая личную заинтересованность.
– Вот поэтому я пригласил Александру, – Штромм наклонился и поставил на приступок печи опустевшую чашку. – Надеюсь, вы найдете общий язык. Задачу я объяснил… Если вещи продадутся хотя бы за начальную цену, с небольшой символической прибавкой в один шаг, мы по законам аукциона не имеем права их снимать с торгов. Но если цену под разными предлогами начнут снижать, Александра должна вмешаться. Мы договорились об этом!
Художница кивнула. Она чувствовала себя очень неловко – хозяйка дома упорно смотрела в сторону, словно тяготясь ее присутствием. «Похоже, у меня не получилось завоевать ее доверие с первого взгляда, – думала Александра, созерцая свое зыбкое отражение в чашке с кофе. – Ситуация так себе! Меня навязывают в качестве оплаченного цербера вполне взрослому и дееспособному человеку!»
– Ты покажешь Александре коллекцию, все, что выставляешь на продажу, – продолжал Штромм, – надо, чтобы она хотя бы визуально знала, с чем будет иметь дело. На аукционе ты будешь вместе с ней. В самостоятельные переговоры ни с кем не вступай. Ерунды не слушай. Тебе там наговорят, я уж знаю, кто придет… Как жаль, что я не могу сам там быть!
Последнее восклицание вырвалось у него словно непроизвольно и прозвучало искренне. Ольга слегка повернула голову в его сторону, волосы упали ей на щеку, скрыв от Александры ее лицо.
– Ты никак не можешь остаться, дядя? – голос молодой женщины звучал глухо.
– На этот раз не могу. Ты сама знаешь, я всегда отменял ради тебя срочные дела. Но теперь у меня очень важная сделка, я ее долго готовил, клиент сомневается до сих пор… Если я все перенесу, он пойдет на попятную. Нет и нет. Справляйся сама, раз сама это затеяла. Решила играть во взрослые игры – играй. Александра тебе в помощь.
– Да… Конечно… – Ольга взглянула на художницу, ловившую каждое слово. – Спасибо вам, что согласились!
Александра сделала неопределенный жест, разведя руками:
– Спасибо вам, что пригласили…
Штромм внезапно, рывком поднялся из кресла, и комната сразу показалась меньше, потолок ниже. Невысокий, но крепкий, уверенный в каждом своем движении и слове, этот человек словно поглощал пространство вокруг себя.
– Мне пора ехать, – заявил он, обращаясь к Александре. – Но сперва я должен кое-что вам показать! Оля, открой-ка нам в кабинете отца шкаф, где лежат четки со сверчками.
В тишине пронзительно зазвенела чайная ложка – Ольга выпустила ее из пальцев и уронила на пол. Наклонилась, чтобы поднять, выпрямилась, раскрасневшись, убирая волосы со лба:
– Да, идемте, конечно… Это на втором этаже.
Ни на кого не глядя, она первая стала подниматься по лестнице. Штромм последовал за ней, жестом приглашая с собой Александру. Та поспешила присоединиться. На середине лестницы Штромм обернулся, склонился к художнице и негромко произнес:
– Из-за этих четок и убили Игоря. Сейчас вы увидите, какой может быть цена человеческой жизни.
Глава 2
Воздух в кабинете покойного коллекционера был стылый, неподвижный, каким он бывает в нежилых комнатах, где не говорят, не смеются, не дышат люди. Лица Александры словно коснулась холодная влажноватая ладонь. Она передернула плечами, оглядываясь, в то время как Ольга возилась у самого дальнего шкафа, отпирая дверцу, а Штромм ходил из угла в угол, тут и там щелкая выключателями. По стенам и под потолком медленно, неохотно разгорались белые матовые плафоны, изливая приглушенный молочный свет.
К окну, закрытому снаружи ставнями, был придвинут большой письменный стол. Когда над ним засветилась большая лампа под белым абажуром, Александра разглядела сквозь оконные стекла, что ставни из листового железа заперты изнутри железными засовами. К столу было придвинуто потертое кожаное кресло. Рядом, в углу, втиснулась узкая кушетка, похожая на медицинскую. Остальную обстановку кабинета составляли шкафы самых разных размеров, явно собранные здесь не ради красоты и не в угоду определенному стилю. Преобладали грубые рыночные изделия пятидесятых годов двадцатого века – громоздкие, солидные, с застекленными дверцами, забранными изнутри белыми складчатыми занавесками. Все дверцы были снабжены замочными скважинами, как отметила Александра. Здесь не было ни одной картины, ни одной фотографии в рамке, ни единой личной вещи бывшего владельца – ничего, что говорило бы о его личности, прямо или косвенно. Комната была угрюма, безлика и напоминала запасник небольшого захудалого музея.
Ольга все еще не могла сладить с замком, слышалось тугое, раздражающее щелканье ключа, который проворачивался в скважине. Штромм подошел к девушке:
– Дай… Да это же совсем другой ключ! Вот этот – от шкафа! Что с тобой?
– Ничего… – тихо ответила та, отходя в сторону. – Не знаю. Погода, весна…
Штромм быстро взглянул на Александру, повернул в замке ключ, отворил дверцу. Художница приблизилась, бессознательно насторожившись, словно шкаф заключал в себе некую притаившуюся угрозу – вроде впавшей в зимнюю спячку гадюки.
Но ничего угрожающего она не увидела. На полках стояли картонные коробки с наклеенными этикетками, исписанными мелким аккуратным почерком – буква к букве. «Обычный шкаф коллекционера-барахольщика, – думала она, следя за тем, как Штромм проводит пальцем по этикеткам, вчитываясь в надписи. – Не сейф. Никакой сигнализации. Эту дверцу любой мальчишка сломает гвоздодером. Даже я сломаю. А четки, если верить Штромму, стоят огромных денег?»
– Вот!
Штромм расшатал одну из коробок в верхнем ряду, рывком достал ее, перенес на стол и снял крышку. Коробку он подвинул так, чтобы свет лампы падал прямо вовнутрь.
– Идите сюда, взгляните! – пригласил он Александру.
Художница подошла и вытянула шею, все еще держась настороже. Ольга осталась стоять в стороне. Она тоже не сводила напряженного взгляда с коробки, с того самого момента, как та была извлечена из шкафа.
На дне коробки обнаружился небольшой мешочек из белого хлопка. Штромм благоговейно извлек мешочек и взвесил его на ладони:
– Каждый раз волнуюсь, когда прикасаюсь к этому чуду… Александра, вас ждет удивительная встреча с оттоманским фатураном!
Он потянул завязку, раскрыл мешочек и осторожно вытряхнул в другую ладонь его содержимое. Кончиками пальцев взял четки за одну бусину и поднес их к лампе, так что они оказались просвеченными насквозь. На лице коллекционера застыло выражение религиозного экстаза. Резкие черты смягчились, сверлящие глаза заволокла водянистая мечтательная дымка.
– Вот, – выдохнул Штромм. – Полюбуйтесь… Потом вы сможете рассказывать, что видели оттоманский фатуран.
Александра смотрела на четки, стремясь запомнить каждую мелочь, как всегда, когда сталкивалась с незнакомым объектом в своей сфере деятельности. С первого взгляда изделие не поражало ни дороговизной материала, ни красотой исполнения, но привлекало своей безусловной необычностью. Массивные, размером со средний грецкий орех, бусины были нанизаны на черный шнурок, каждую бусину отделял от другой узелок. Такая низка «через узелок» была характерна для многих старых изделий – если четки или ожерелье случалось разорвать, бусины не рассыпались. Четки имели в длину по окружности не более пятидесяти сантиметров, как определила на глаз Александра. Их центром являлась более крупная бусина, которая закреплялась шелковой кистью, изрядно засаленной и неприглядной. Кисть, несомненно, была аутентичная, ровесница самих четок. Штромм держал четки прямо напротив лампы, так что Александра могла оценить их глубокий красновато-коричневый тон, в самом деле очень оригинальный и красивый. Это был тот самый глубокий теплый цвет глинтвейна, красного чая и гречишного меда, осенних листьев и кленовой патоки.
– Это сделал большой мастер, – тихо произнес Штромм. Его влюбленный взгляд, устремленный на четки, был нежен и почти робок. – Имя его неизвестно, конечно. Настоящие четки-komboloi, Александра, сделаны в Турции, в начале двадцатого века. Подлинным оттоманским фатураном можно называть только те четки, которые производились там до конца сороковых годов.
– Вы позволите? – тихо произнесла художница, протягивая руку. Ей показалось, что Штромм испытал секундное замешательство. Впрочем, он тут же подал ей четки:
– Конечно, возьмите, подержите. Ощутите их. Это незабываемое мистическое переживание, без преувеличений могу сказать. Знаете, я завидую религиозным людям, они обладают тем, что мне недоступно, – верой. Должно быть, это прекрасно – просто верить, не торгуясь со здравым смыслом, с действительностью… Верующие люди не боятся смерти, вы замечали это? Я не таков. Но когда я держу эти четки, то как будто верю во что-то…
Штромм говорил словно сам с собой, безотчетно улыбаясь и не сводя взгляда с объекта своего обожания. Александра осторожно взвесила четки в ладонях, подняла, взглянула на просвет. Вблизи обнаружилось, что каждая бусина была покрыта резьбой. Довольно примитивный геометрический рисунок, несколько сходящихся к центру борозд, повторялся из раза в раз.
– Резьба имитирует спинку сверчка, – улыбнулся Штромм, заметив, что Александра разглядывает самую крупную бусину, украшенную кистью. – Сверчок не только на Востоке, но и у славян считался проводником в мистический ночной мир. Он осуществлял связь с душами предков, с родовыми оберегами, с джиннами в этом случае. Это не всегда безопасная связь, кстати. Впрочем, считается, что благочестивому человеку ни один дух не может принести зла, так как на то не будет высшего соизволения. Ну, не будем углубляться в эти материи, мы ведь всего лишь собиратели и торговцы!
Он настойчиво протянул руку, и Александра вернула четки. У нее осталось кратковременное ощущение, что ладонь после соприкосновения с бусинами словно смазана маслом – такими гладкими и тяжелыми они оказались. Штромм принял четки в сложенные лодочкой ладони осторожно, словно живого птенца. Он опустился в кресло, отодвинув его от стола ногой, и, не сводя глаз с четок, заговорил:
– А вообще оттоманский фатуран или оттоманский бакелит – на Востоке произносят «бакалит» – это такая же субстанция из термореактивной фенолформальдегидной смолы, как и весь прочий европейский и американский футуран и бакелит. Патент на него был получен компанией Traum&Son в начале двадцатого века. Это был скучный, банальный, ничем не примечательный пластик. Он вышел из употребления в сороковых годах, его сменили более экономичные достижения химической промышленности. В мире современных легких пластиков футуран и бакелит – это вымершие динозавры!
Штромм хохотнул, очень довольный собственной шуткой. Он поерзал, устраиваясь поудобнее в скрипучем кресле бывшего хозяина. Александра осталась стоять, хотя могла, не дожидаясь приглашения, присесть на кушетку. Она то и дело бросала взгляды на Ольгу. Та, замерев в своем углу, словно превратилась в тень. Казалось, стылый воздух кабинета полностью ее парализовал.
– Вторая жизнь европейского футурана началась на Ближнем Востоке, – продолжал Штромм. – В начале двадцатого века он прибыл туда в виде пластиковой тары для посылок, оплетки для проводов и мебельной фурнитуры. Попал в руки к местным умельцам… Материал был очень пластичен, его сразу высоко оценили. Он легко плавился в условиях домашней ювелирной мастерской, каких на Востоке сотни и тысячи, быстро затвердевал в любой форме, поддавался примитивной механической ручной обработке – полировке, резьбе, сверлению. Вскоре в границах Оттоманской империи было повсеместно налажено кустарное производство четок-komboloi. Их продавали как красивую и недорогую имитацию янтаря. Каждый мастер имел свой секретный рецепт обработки промышленного бакелита, при котором бусины приобретали вот этот уникальный цвет, красный или оранжевый!
Штромм вновь расправил четки, любуясь ими на просвет.
– Говорят, чтобы достичь такого эффекта, некоторые мастера сутками томили и вываривали бакелит в красном вине, на медленном огне. Кто знает… Я склоняюсь к тому, что проще было подмешивать в расплавленный бакелит красители, в которых на Востоке, как вы понимаете, недостатка нет. Также в ход шли золотая пыль, янтарная стружка – для мерцания, ладан, амбра – для аромата, который не выветривался с годами… Рецепты придумывались на ходу и хранились в глубокой тайне. Оттоманский фатуран стал чрезвычайно популярен на Востоке как среди женщин, так и среди мужчин. Но…
Штромм сделал многозначительную паузу и глубоко вздохнул. Ольга слегка шевельнулась в своем углу, словно просыпаясь. Ее темные глаза были устремлены на лампу, горевшую на столе, взгляд был тяжелым и неподвижным, как у незрячей или загипнотизированной.
– В конце тридцатых годов прошлого века началась Вторая мировая война. Весь международный оборот товаров был нарушен. Поставки товаров из Англии в Турцию прекратились. Следственно, исчез источник получения футурана, который был частью упаковки. Производство естественным образом умерло. А цены… Цены на изделия из оттоманского фатурана, которые прежде были весьма демократичными по сравнению с янтарем, сразу взлетели. Оттоманский фатуран сразу стал приманкой для коллекционеров. Теперь, в наши дни, цены на аутентичные бусины астрономические! Даже на разрозненные и поврежденные. А целое изделие, такое, как это…
Штромм перелил четки из ладони в ладонь, лаская их взглядом.
– Такое изделие стоит на рынке бешеных денег. Я не мог бы купить эти четки при всем желании. Не располагаю сейчас такой свободной суммой. Стартовая цена на аукционе – два миллиона рублей. И это мизерная цена, она должна вырасти в процессе торгов в несколько раз.
– Но почему… – вырвалось у Александры. Ей давно не терпелось задать беспокоивший ее вопрос, но она тут же запнулась, взглянув на Ольгу. Штромм пристально посмотрел на художницу:
– Да? Задавайте любые вопросы, только быстрее, я уезжаю немедленно. Заболтался.
Он резко поднялся, подошел к шкафу, положил четки обратно в белый мешочек, затянул его шнурком, уложил в коробку, коробку поставил на прежнее место в шкаф. Запер дверцу. Сделал нетерпеливый жест в сторону Ольги, та молча приблизилась и взяла у него ключ. Казалось, эти двое понимали друг друга без слов.
– Почему эти четки хранятся в доме, а не в банковском сейфе? – спросила Александра. – Вы простите, если я вмешиваюсь не в свое дело, но вещь настолько уникальная и дорогая, что держать ее в доме без каких-либо особых мер предосторожности просто опасно…
– Папа всегда держал коллекцию в доме, – внезапно подала голос Ольга. – И его ни разу не грабили.
– Кроме одного раза, когда его убили! – бросил Штромм.
Фраза упала тяжело, как камень. Ольга содрогнулась всем телом и сжала губы. «Какой тактичный покровитель сирот!» – Александра, сузив глаза, наблюдала за тем, как Штромм ходит по кабинету, нажимая выключатели, придвигает кресло к столу. «Ольга чуть в обморок не упала!» Штромм становился ей все понятнее, и от этого она не начинала относиться к нему лучше. Ей много раз встречались коллекционеры, которые обожали, вплоть до безрассудных поступков и психических расстройств, неодушевленные предметы и были столь же патологически холодны и жестоки со своими близкими. Эта деформация личности была, как отмечала Александра, почти неизбежна, если человек отдавался страсти собирательства всерьез. Ей случалось видеть, как коллекционер задыхался и покрывался нервной сыпью, заметив плесневый грибок на изнанке старинного полотна, но равнодушно встречал известие о том, что его жена неизлечимо больна. Она знала человека, который не поехал на похороны своей матери в другой город, потому что не мог пропустить важный для него аукцион. Александра наблюдала, как разваливаются семьи, рушится привычный уклад жизни, как в человеке умирают человеческие чувства. Штромм с обожанием смотрел на четки из бакелита, но не считал нужным церемониться с их обладательницей. «Возможно, – думала художница, следя взглядом за передвижениями Штромма по кабинету, – он все эти годы опекал не Ольгу, а коллекцию!»
– Я уже серьезно опаздываю, – Штромм, оттянув рукав пиджака, взглянул на часы. – Здесь, за городом, время идет иначе, не раз замечал. Оля, не провожай. Я тебе позвоню завтра. Александра, пожалуйста, на пару минут!
Он вышел из кабинета первым, художница двинулась за ним. Ольга задержалась. Ступив на первую ступеньку лестницы, Александра обернулась. Ольга стояла на пороге кабинета, опершись одной рукой о дверной косяк, словно вдруг лишившись сил. Ее плечи были ссутулены, голова поникла. Со спины, в бесформенном темном платье и вязаной шали, она выглядела куда старше своих двадцати семи лет.
Александра догнала Штромма уже у калитки. Он ждал, раздраженно похлопывая ладонью о ладонь:
– Я решительно опаздываю! – заявил мужчина, увидев ее. – Вы еще успеете наговориться, когда я уеду.
– Мы не говорили ни о чем, – Александра чуть задыхалась от волнения. – Мне кажется, я ей не понравилась. Она даже не смотрела на меня.
– Ольга всегда такая, – возразил Штромм. – Не обращайте на нее внимания, делайте свое дело, и все получится. Да! С меня аванс.
Он вынул из внутреннего кармана пиджака конверт, протянул его Александре:
– Треть всей суммы. Остальное после аукциона. Надеюсь, вы не возражаете против такого расклада. Тут наличные, я предпочитаю не связываться с банковскими переводами в таких делах.
Александра приняла конверт, неловко кивнув головой в знак благодарности. Кровь глухо стучала у нее в висках. Ее не покидало ощущение, что она берется не за свое дело. «Я не понравилась Ольге, это ясно, и неизвестно, смогу ли я контролировать аукцион при ее несогласии. В предмете торгов я не разбираюсь. Но деньги… Без денег я пропала!»
– Где будет проходить аукцион? – спросила она, когда Штромм отворил калитку.
– Я арендовал конференц-зал в загородном отеле, в десяти километрах отсюда. – Штромм то и дело смотрел на часы, циферблат которых слабо отсвечивал в темноте фосфором. – Все данные есть у Ольги: договор на аренду зала, договор с охранной фирмой, которая будет сопровождать все предприятие. Вся организационная часть в порядке, все мною оплачено. И деньги брошены зря. Какая глупая идея, в корне глупая, детская!
Последние слова он выговорил с горечью и махнул рукой, словно отвергая возможные возражения:
– Ничем хорошим это не кончится, увидите! У меня предчувствие.
– Лучше бы вы меня обнадежили, – поежилась Александра.
– А что я могу сказать? – он пожал плечами. – Удачи вам… Удачи и терпения. Все, счастливо. Я буду звонить.
И, резко повернувшись, Штромм торопливо пошел прочь по аллее. Александра стояла у калитки и глядела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за поворотом аллеи. В поселке было так тихо, что вскоре художница расслышала лязг внешней калитки, и сразу вслед за этим – шум заработавшего мотора такси.
Только тогда она сообразила, что осталась поздним вечером далеко за городом, в поселке, названия которого не знала. В спину ей смотрели слабо освещенные окна дома, где пряталась (именно это слово внезапно пришло на ум Александре) наследница уникальной коллекции. «Наследница и пленница!» – художница машинально обводила кончиками пальцев чугунные петли калитки. Металл был покрыт ледяной росой. Закат догорел, и в глубоком чернильном небе наливался мятным зеленым соком леденцовый лунный диск. Воздух был обжигающе резок и чист, Александра вдыхала его медленно, осторожно, словно боясь опьянеть. У нее слегка кружилась голова. То ли от волнения, то ли от избытка кислорода, клонило ко сну. Она давно не была за городом, не слышала такой тишины. «И правда, здесь можно забыть о времени… Обо всем на свете! И спать крепко, как в детстве… Без страхов, без угрызений совести, без мыслей о завтрашнем дне…»
За ее спиной скрипнула дверь, на прутья калитки упал отблеск света из сеней. Александра обернулась, щурясь на черный силуэт, вставший в ярком дверном проеме.
– Вы все не идете и не идете, – жалобно сказала Ольга. – Я боялась, что вы тоже уехали.
– Что вы, я и не собиралась сейчас уезжать! Нам столько нужно обсудить… И потом, я бы обязательно попрощалась! – Александра, мгновенно преодолев охватившее ее сонное оцепенение, пошла к дому. Хруст гравия под ногами показался ей оглушительным.
После отъезда Штромма Ольга словно стала выше ростом – она расправила плечи, подняла опущенный подбородок, сбросила на спинку стула старившую ее потрепанную вязаную шаль. Александра с молчаливым удивлением следила за этим преображением, которого хозяйка дома, скорее всего, сама не осознавала. Ольга двигалась быстрее, говорила громче и смотрела гостье прямо в глаза, чем даже начала смущать Александру. Казалось, Ольга ждет от нее каких-то действий или откровенных признаний.
– Аукцион послезавтра, – нерешительно начала Александра, присаживаясь к чайному столу. – А я ведь еще не видела коллекции.
– Я покажу! – кивнула Ольга. – Завтра утром, около десяти часов, приедут из аукционного дома, с которым дядя заключил договор. Они все опечатают, увезут коробки под охраной и уже при нас вскроют там, на месте. Будет безумный день… Аукцион состоится в загородном отеле, это недалеко. На машине несколько минут. Да, и конечно, все застраховано. Это уже само собой!
Ольга заговорила уверенно, словно привыкла заниматься вопросами подобного рода. Удивление Александры все возрастало. Она начинала думать, что ее подопечная далеко не так инфантильна и беспомощна в практических делах, как считает Штромм. «Или он специально, для каких-то целей, ввел меня в заблуждение или сам в ней ошибается! То и другое нехорошо!»
– Я сварю еще кофе, хотите? – предложила Ольга, похлопав по боку пузатый кофейник из потемневшего серебристого металла. Александра сильно сомневалась, что это массив серебра – ведь Ольга, по словам своего опекуна, находилась в затрудненном материальном положении.
– Не откажусь, – ответила художница. – Да, и отсюда ведь можно будет вызвать такси?
– Вы хотите уехать ночью? – Ольга обернулась с порога кухни, прижав к груди кофейник. – Это обязательно? Вас ждут?
– Нет, но…
– А раз так, оставайтесь ночевать! – воскликнула та. – Утром я сама отвезу вас в Москву, куда скажете. Ночью я никогда за руль не сажусь. И из дому не выхожу!
Ольга бросила быстрый, настороженный взгляд на окно, ее глаза внезапно расширились, словно от испуга. Александра невольно повернула голову в ту же сторону, но в черном стекле отражалась только комната – накрытый желтой вязаной скатертью круглый стол, посуда, лампа, сама Александра. Ольга, секунду помедлив, скрылась на кухне, вскоре оттуда послышалось натужное скрипение механической кофемолки.
«Чего она испугалась?» Художница встала, приблизилась к окну, всмотрелась в темноту, слабо разбавляемую падавшим из комнаты светом. Ей удалось различить кусты под самым окном, забранным между рамами решеткой. Такие же решетки были и на другом окне – массивные, из толстых железных прутьев, кое-где уже тронутых ржавчиной, проступившей сквозь облупившуюся белую краску. Их явно установили очень давно.
«Безопасность на уровне рядовой небогатой дачи… Решетки, ставни… – Александра остановилась возле лестницы, взглянула наверх. – А там, в кабинете, находится коллекция, которая стоит миллионы рублей. Дом заложен, у Ольги много долгов, сказал Штромм. Конечно, решение продать коллекцию, которую в любой момент могут украсть, – это правильное зрелое решение. Нет ничего печальнее зрелища нищего человека, прикованного к шкафу с мертвым капиталом. Тогда понимаешь, какая это абсурдная штука – жизнь…»
В комнату проник будоражащий резкий аромат перемолотых кофейных зерен. Ольга звенела посудой, открывала воду и, к удивлению Александры, что-то тихонько напевала себе под нос. «Она вовсе не испугалась, – поняла художница. – Но в чем дело, почему она так посмотрела на окно? Я была готова поклясться, что в тот миг она кого-то там увидела!»
– Я так рада, что вы остаетесь с ночевкой!
Ольга вернулась в комнату, осторожно неся на весу кофейник, судя по всему, полный до краев. Поставив кофейник на стол, она заботливо обтерла его бока салфеткой, заглянула в чашку, озабоченно хмуря тонкие соболиные брови, протерла салфеткой и чашку… Во всех ее движениях, мелких и хлопотливых, Александре виделось нечто преувеличенно тщательное. «Будто девочка играет “в гостей”, буквально подражая всему, что видела у взрослых, и боится ошибиться. Да, именно так. Но дети, играя и подражая, учатся жизни. Здесь другое… Здесь какая-то защитная роль, с которой она не может расстаться!»
– Всю коллекцию я не успею вам показать, – продолжала Ольга, разливая кофе по чашкам. – Да это и не требуется. Дядя предполагает, что страсти будут кипеть всего вокруг нескольких вещей. Остальные должны продаться за свою цену. Дядя очень недоволен тем, что я продаю все сразу. Когда на рынок выбрасывается такая огромная коллекция, это немедленно сбивает цены, так он говорит.
– Господин Штромм совершенно прав! – подтвердила художница. – Продавать гораздо выгоднее понемногу и разным людям. Не стоит выставлять на торги все вещи сразу, иначе цена падает. Это я говорю, ориентируясь на собственный опыт.
– Вот и дядя так говорит… – вздохнула Ольга.
– Так господин Штромм – ваш родственник? – уточнила Александра, несколько смущенная настойчивым повторением слова «дядя». Сам Штромм обмолвился лишь, что покойный отец Ольги был его близким другом.
Ольга негромко рассмеялась, помешивая кофе:
– Ну что вы, просто я в детстве так его называла, и прижилось… Он очень часто бывал у нас, я считала его родственником, дядей, и очень удивилась, когда мама сказала, что это совсем не так. Мама его терпеть не могла!
Последнее признание вырвалось у Ольги с чисто детской непосредственностью, в ее голосе звучало наивное недоумение. Александра неуверенно улыбалась, все больше укрепляясь в своем мнении, что сидевшая перед ней молодая женщина осталась во многом ребенком. «Иногда она действительно говорит как взрослая, но именно “как”, она подражает кому-то. Нетрудно понять кому – Штромму. Стоило ему уехать, Ольга тут же стала его изображать. Ходит, смотрит, как он. Защитная реакция. Так дети, оставшись в доме одни, начинают подражать голосу и жестам матери, чтобы не было страшно!»
– Вы всегда живете тут одна? – спросила Александра и тут же пожалела об этом. Ольга заметно вздрогнула, по лицу прошла тень.
– Я здесь живу одна… И очень давно, пятнадцать лет! – ответила она ненатурально спокойным голосом. – Конечно, сперва я была не одна, за мной всегда кто-то присматривал. И мама приезжала из Парижа, жила подолгу. Вообще, она ушла от нас с отцом за год до…
Ольга запнулась, словно наткнувшись на невидимое препятствие. Помолчав, продолжила, по-прежнему с деланым бесстрастием:
– Но часто приезжать мама не могла, у нее ведь там семья. У меня в Париже трое братьев! – молодая женщина дернула уголком рта – это должно было изображать улыбку. Так же улыбался Штромм. – Она хотела забрать меня в Париж, но я решила жить здесь. Дядя Эдгар меня поддерживал, часто приезжал, помогал… Если бы не он, я и правда осталась бы совсем одна.
Ольга произносила свою речь неторопливо, размеренно, словно каждая фраза была давно заучена ею наизусть. У нее был скучный, бесцветный, монотонный голос человека, лишенного музыкального слуха.
– А вообще… – Она расправила плечи и глубоко вздохнула, словно избавляясь от тяжелой ноши. – Я так привыкла к этому месту, что даже не знаю, как смогу уехать. Отец двадцать лет назад построил этот дом и перевез нас с мамой сюда из Москвы. Сперва тут вообще было всего три дома посреди леса. Построились отец и его два близких друга. Остальные дома и весь поселок появились намного позже. Тогда и дороги нормальной к нам не было… У отца была идея – жить в лесу, среди сосен. Он хотел, чтобы я дышала свежим воздухом, а он бы спокойно писал свои научные труды. Отец был ученый, специализация – органическая химия.
– В самом деле здесь так тихо, и, должно быть, приходят хорошие мысли… И воздух чудесный! – кивнула Александра.
– Ну, вот… Сами говорите! – Ольга вновь попыталась улыбнуться, на этот раз чуть успешнее. – Я всех тут знаю. Есть охрана, соседи… Так что я никого здесь не боюсь.
«А ночью из дому между тем не выходишь!» – мысленно возразила ей Александра. Она не могла забыть полного ужаса взгляда, который Ольга бросила в сторону темного окна. То движение было искренним, не показным, в отличие от нынешнего напускного спокойствия, которое демонстрировала Ольга.
– Ну что же, давайте я покажу кое-что, вы хотя бы составите представление о коллекции… – внезапно заявила хозяйка, поднимаясь из-за стола. К своей чашке кофе она даже не притронулась. – Поздно… Мне еще нужно приготовить вам спальню.
– Не беспокойтесь, я привыкла к спартанской обстановке! – воскликнула Александра, также поднимаясь с места. – Если бы вы видели мою мастерскую! Это настоящая берлога!
– Знаю! – негромко рассмеялась Ольга, показывая мелкие блестящие зубы. – Дядя рассказывал!
– Как? – остановилась художница. – Господин Штромм?
– Ну да, господин Штромм, раз вы его так называете! – Ольга продолжала улыбаться.
– Но он никогда не был у меня в мастерской! – Александра не сводила недоуменного взгляда с хозяйки дома. Та отвечала, сохраняя безмятежную улыбку:
– Значит, ему тоже кто-то рассказал. Идемте!
«Да, неудивительно, рассказать могла и Альбина, она отлично знала, в каком хаосе я живу… – Александра поднималась вслед за Ольгой по лестнице. – Да кто угодно мог рассказать, всей Москве известно, какие у меня убогие условия существования. Я уже стала местной легендой, чем-то вроде городской сумасшедшей. Кроме самых отпетых пропойных художников, никто уже давно так не живет. И все же странно. Получается, будто обо мне тут шла речь уже неоднократно…»
– Это здесь, в комнате дяди. – Ольга прошла мимо отцовского кабинета и остановилась в конце коридора, слегка толкнув дверь, проскрипевшую коротко и тонко. – Он здесь останавливается, когда приезжает. Мы с ним уже кое-что разбирали и готовили к отправке. Самое ценное. Остальное будут забирать из папиного кабинета прямо коробками. Это просто невозможно, сколько нужно будет увезти… Вы сейчас увидите только малую часть и составите представление об остальном.
…Спустя час, уже около полуночи, Александра поднялась с колен, отряхивая посеревшие от пыли ладони. Глаза горели от слишком яркого белого света, который заливал небольшую комнату, губы пересохли от возбуждения. Она была одна. Ольга вышла позвонить, рассчитывая застать Штромма еще в аэропорту.
Художница была готова к встрече с новым для себя материалом, Штромм предупредил ее об уникальности собрания. И все же она была потрясена увиденным.
Александра обводила взглядом коробки со сдвинутыми крышками, загромождавшие стол, громоздкий ящик с полотняными свертками, стоявший посреди комнаты, застекленный шкаф, такой же, какими был заставлен весь кабинет покойного Исхакова. В дверце шкафа поблескивал ключ, оставленный Ольгой.
«Все запирается на грошовые замки или не запирается вообще. А здесь на миллионы, не на один десяток миллионов рублей. Даже по моим подсчетам, а я могу судить лишь приблизительно…»
У нее было ощущение, что дощатый, чуть вздувшийся от сырости пол колеблется под ногами. Александра боролась с овладевавшей ею паникой. «Невозможно выпустить на рынок все сразу! – Мысль, возникая вновь и вновь, язвила ее раскаленной иглой. – Это значит убить цены, обрушить, навредить себе и другим. Ценовая яма после такой бомбы не компенсируется долгие годы…»
– Дядя только что сел в самолет, я едва успела! – Голос Ольги заставил ее вздрогнуть. – Передает вам привет и желает удачи!
– Да… Спасибо… – несколько невпопад ответила Александра. – Знаете, нам бы надо кое-что решить. Вы в самом деле хотите выставить на продажу все? Все, что я сейчас видела?
– И то, чего вы не видели, я продаю тоже. Хотите меня отговорить? Хорошо, попробуйте. Дядя тоже пытался.
Ольга, искусственно и враждебно улыбаясь, явно готовясь к отпору, присела на край узкой койки, застланной серым одеялом.
Постель, да и вся комната, неуютная, необжитая, неуловимо напоминали Александре летний лагерь, где ей довелось побывать лет в двенадцать. Лагерь считался хорошим, путевку дали отцу на работе. В каждой комнате стояло по четыре койки. Ночами в черные, незавешенные окна увесисто, дробно бились бабочки-бражники, комары, облака белесой тополевой моли. Свет голой сильной лампочки сиротливо лежал на шершавых беленых стенах. Перед сном девочки шептались о мальчиках и привидениях. Александра лежала, закрыв глаза, притворяясь спящей, созерцая багровую тьму под веками. Лампочка гасла, по коридору проходили воспитатели, заглядывали в каждую палату. Слово «палата» напоминало о больнице, как и штампы на простынях, крошащиеся сухие котлеты за обедом, вечерние разговоры девочек. Голоса, внезапно лишившиеся плоти, какое-то время еще шелестели в темноте, затем наступала тишина. Биение насекомых в оконное стекло прекращалось, свет их больше не привлекал. Александра лежала с широко открытыми глазами, ловя обострившимся в темноте слухом далекий звук, который прорезывался за стенами корпуса. Звук нарастал, все больше напоминая рокот моря. Это шумел сосновый бор за оградой лагеря. Больше всего девочке хотелось выбраться из душной палаты, из опостылевшего корпуса, выбежать из ворот лагеря и стоять между огромных сосен, слушая этот гул, рождавшийся, казалось, за горизонтом. Но, конечно, корпус запирался, и ночью выходить было нельзя.
– Почему вы не выходите из дома ночью? – спросила Александра, услышав свой голос словно издалека.
Ольга, сохранявшая выжидательную ненатуральную улыбку, явно ожидала других вопросов. Она растерянно глотнула воздух, подняла брови и выдохнула:
– Вы именно это хотели узнать? Именно это?!
Художница спохватилась, что перешла некую черту, явно выйдя из оплаченной роли ассистентки на предстоящем аукционе. Но отступать она не собиралась.
– Отговаривать вас бесполезно, я уже поняла! И я не буду этого делать. Но кое-что меня беспокоит больше аукциона. Так что, даже если мой вопрос покажется вам бестактным, я хотела бы понять, почему вы не покидаете дом ночью. Это небезопасно?
– Не-бе-зо-пасно? – по слогам повторила Ольга и покачала головой. – Кто сказал? Я не выхожу по ночам просто потому, что так привыкла. С детства. Сперва отец не разрешал, и правильно, зачем девочке гулять ночью по лесу одной? А потом я и сама не хотела выходить. Это не такая уж глупая привычка, есть куда глупее.
– Согласна, – кивнула Александра. – Извините меня за неуместное любопытство. Сама удивляюсь, почему спросила. Но… Ну да ладно.
Ольга, не сводя с нее загадочного взгляда черных глаз, слегка оттянула вверх длинный рукав, обнажив предплечье правой руки. На смуглой коже выделялась тонкая белесая полоска, влажно блеснувшая в сильном свете лампы, как след улитки.
– Есть еще причина, почему я не выхожу по ночам, – спокойно произнесла Ольга. В этот миг она казалась старше своих лет. Возле губ пролегли резкие морщинки, брови сдвинулись. – Это случилось ночью.
Она продолжала протягивать к Александре руку, и в этом жесте было что-то от просьбы о помощи. Художница медленно приблизилась, склонилась, рассматривая шрам. Он был очень старый и, если бы не природная смуглость кожи, не бросался бы в глаза вовсе.
– Отца убили в его кабинете, ночью, – продолжала Ольга, сохраняя непроницаемое выражение лица и прежнюю позу. – Отец часто задерживался в Москве допоздна, он работал в своей лаборатории и по ночам. Тогда я ложилась спать сама, я привыкла. Мне не было страшно, ведь рядом жил наш сосед, папин старый друг. Он построил свой дом одновременно с нами. Тоже коллекционер, известный ученый, его фамилия была Федотов. В тот вечер я легла сама и сразу уснула. Проснулась спустя какое-то время… Наверху, в кабинете, слышались голоса, говорили громко, будто спорили. Федотов часто приходил к отцу по вечерам, и случалось, они спорили, так что меня это не удивило. Я снова уснула, помню, была рада, что отец вернулся и я уже не одна. Меня разбудил, уж не знаю, через сколько времени, шум наверху. Что-то упало, разбилось, мне показалось, что в кабинете двигают мебель. Потом как будто кто-то сбежал по лестнице, хлопнула входная дверь. И все затихло. Отец не любил, когда я вмешивалась во взрослые разговоры, и я не сразу решилась встать. Но все-таки встала, пошла посмотреть, что там происходит.
Ее нижняя губа часто, мелко задрожала. Александра решительно сжала ее тонкие ледяные пальцы в своей горячей ладони:
– Если вам тяжело, не рассказывайте.
– Нет, почему, – та с трудом перевела дух. – Я спала на первом этаже. В столовой и на лестнице было темно, хотя мы всегда оставляли там свет на ночь, чтобы никто не споткнулся на ступеньках. И наверху, в кабинете, было темно и тихо. Сама не знаю, почему я не решилась включить свет. Мне было страшно. Я пошла вверх по лестнице, и в темноте наткнулась на кого-то, кто тихо спускался мне навстречу. Это был не отец, я сразу поняла. Он…
Ольга вновь прерывисто схватила губами воздух.
– Он ударил меня ладонью по лицу, наугад, скорее, получился толчок, а не удар. Я не упала, а подняла руку, защищаясь… Второй раз он ударил уже ножом. Нож скользнул по руке, я ничего не поняла, ощутила только что-то горячее, вроде ожога. Упала, он пробежал мимо, я слышала шаги на лестнице, как снова хлопнула внизу дверь. Сознания не теряла, наоборот, – все чувства обострились, я слышала даже, как внизу, на кухне, капает вода из протекающего крана. Мне казалось, что голова вдруг стала огромная-огромная и легкая, вроде воздушного шара…
Ольга облизала пересохшие губы.
– В кабинете было тихо, будто там никого не осталось. Я подождала, потом села. У меня кружилась голова, от удара, от потери крови. Я встала, включила верхний свет. Настольная лампа была разбита и валялась на полу. Рядом, лицом вниз, лежал отец. Везде была кровь. И у самого порога, на полу, лежали те самые четки из оттоманского фатурана, в виде сверчков. Я почему-то очень захотела их поднять, хотя надо было бежать к отцу… Но вдруг остановилась. Подумала про отпечатки пальцев. Ведь это ненормально, в двенадцать лет, в такой момент, когда ты истекаешь кровью, а рядом лежит отец, раненый или мертвый, думать про отпечатки пальцев?
– Я не знаю, – тихо ответила Александра. – Вы были в доме одни? А ваша мама?
– Мама уже тогда встречалась с человеком, за которым теперь замужем. Она жила отдельно. Да я о ней и не думала в тот миг. Я привыкла, что на нее надеяться не стоит. Больше всего я боялась, что человек с ножом вернется. Вышла из кабинета, стала везде включать свет. Спустилась по лестнице. Там, внизу, на ступеньках была кровь и у входной двери тоже. Я поняла, что нападавший был ранен. Мне казалось, что он смотрит в окна, стоит за дверью… Я, наверное, слегка помешалась в тот момент! – Ольга зажмурилась и вновь широко открыла глаза. – Надо было кому-нибудь позвонить, а я решила бежать к соседям, звать на помощь… Входная дверь была не заперта. На крыльце лежал человек, в такой же позе, как отец, лицом вниз. Мне показалось даже, что я снова вижу отца. Но это был Федотов.
Наступило молчание, нарушаемое лишь тихим щебетом настенных часов. Стрелки показывали второй час.
– Это был ваш сосед? – переспросила Александра, чтобы нарушить тяжелую паузу.
– Да, наш сосед, коллекционер. Тот, кто убил моего отца. Он напал на него в кабинете, но отец оборонялся и ранил его. Знаете чем?
Ольга покачала головой, голубые блики света скользнули по ее гладко причесанным темным волосам.
– Ножом из моржовой кости, из своей коллекции. Ножом начала двадцатого века, в стиле модерн, для разрезания бумаги. С русалкой на рукоятке. Нож нашли на лестнице. Федотов пытался убежать, но от потери крови лишился сознания и упал на нашем крыльце.
…Эти детали выяснились позже, в процессе следствия, а пока девочка, раненая, ошеломленная, стояла на ступеньках рядом с телом соседа. Александра ясно представила эту картину – три дома, построенные особняком, в лесу. Черная, предгрозовая тишина, багровое зарево над горизонтом, в той стороне, где Москва. Ребенок, лишившийся голоса от ужаса.
Ольга медленно подняла ресницы, пристально глядя ей в глаза:
– В доме Федотова, справа, горел свет на первом этаже. Мне казалось даже, я вижу, как там кто-то двигается за шторами. Федотов жил один, я не понимала, кто там может быть, бежать мне туда или, наоборот, в лес, пока не убили и меня? Я не думала в тот миг, что отца убил именно наш сосед. Я ведь привыкла видеть во взрослых – друзей. У нас в гостях никогда не бывали дети, я привыкла общаться со взрослыми. В третьем доме все окна были темные. Но дядя там никогда и не жил.
– Дядя? Это был дом Штромма?
Из речи Александры, захваченной рассказом, само собой исчезло слово «господин», которое она волей-неволей добавляла к имени своего заказчика.
– Да, они все трое дружили, построили дома вместе. Дешевле было строить три дома сразу, чем по отдельности, – проговорила Ольга, вновь спуская рукав до запястья. Тонкий белесый шрам скрылся, но тяжелое выражение ее глаз не изменилось. – Дядя сразу понял, что такая глушь не для него, даже не стал покупать мебель. Так что обратиться за помощью мне было не к кому. Пришлось вернуться в дом. Я позвонила дяде. Я даже не знала, в Москве ли он, но, на счастье, он был в городе. Дядя еще не спал. Он сразу вызвал милицию и «скорую». Позвонил моей матери. Все приехали почти одновременно. Меня перевязали, поставили укол… Больше я ничего не помню. Да это, собственно, и все.
– Вы вели себя очень мужественно, – тихо сказала Александра. – Невероятно мужественно для девочки двенадцати лет.
– Вы так думаете? – с сомнением переспросила та. – Но я же ничего не сделала. Просто нашла в себе силы вернуться в дом и позвонить. Отца я этим не спасла. Федотов ранил его ножом в горло. Нож нашли там же. Это был нож для резьбы по кости, очень острый. Сам Федотов скончался под утро в больнице, у него было внутреннее кровотечение. Рана в животе. Он ни в чем не признался, вообще ничего не сказал, не пришел в сознание.
– А как выяснилось, что нападающим был он? – осторожно поинтересовалась Александра. – Не могло это быть третье лицо? Вы сказали, в его доме что-то двигалось за шторами?
– А… Нет! Это был большой попугай. У Федотова много лет жил попугай, это он летал по комнате. Следствие быстро прекратили, потому что было много очевидных улик против Федотова. Хотя мало кто мог поверить, что уважаемый ученый, друг отца, соавтор нескольких его трудов, мог совершить такое. Правда, Федотов тоже коллекционировал бакелит, люцит и прочие пластики. Янтарь – нет. Он не интересовался органикой, а вот у отца были и кораллы, и баламуты. Удивительные старинные испанские баламуты, бусины, выточенные из материнской жемчужной раковины. Я их люблю больше жемчуга. На аукционе вы увидите одно ожерелье, потрясающее…
Ольга заговорила торопливо, с деланым или искренним увлечением. Александре показалось, что она всеми силами старается сменить тему. Но художница не могла отделаться от мучившего ее вопроса и перебила Ольгу, дождавшись крошечной паузы:
– Но что же произошло в кабинете вашего отца, почему Федотов, как вы говорите, уважаемый ученый, вдруг напал на друга с ножом? Как бандит?! Причиной стали те самые четки из оттоманского фатурана, которые мы видели?
– Да, Федотов был просто без ума от этих четок, все знали это, – кивнула Ольга. – Много раз пытался их купить. Конечно, отец отказывал. Такое не продают, как он мне говорил.
– Так что же случилось с Федотовым? – не сдавалась Александра. – Какова версия следствия? Возникли особые обстоятельства? Или это был приступ внезапного помешательства? Я знаю, что у некоторых коллекционеров случаются подобные состояния аффекта, когда они никакими средствами не могут получить желаемый экземпляр. Хоть какая-то определенная версия была высказана?
Ольга покачала головой:
– Я вижу, вы не совсем верите, что все было именно так. Но так и было. Все улики прямо и косвенно указывали на Федотова. Дело закрыли быстро, и за пятнадцать лет не появилось никакой другой версии. Да, в такое трудно поверить. Дядя тоже твердил, что не верит в заключение следователя, разбирательство слишком быстро прекратили, чтобы не возиться. Он пытался обелить память Федотова, ведь они были друзьями, но у него ничего не получилось. Все улики, которые дядя отыскал для оправдания Федотова, тоже указали на него. Получился обратный эффект.
Девушка встала, откинула назад голову, расправляя затекшие плечи:
– Поздно, давайте-ка спать. Если вы не против, можете устроиться здесь. Я сейчас принесу белье. Ванная на первом этаже.
Ольга вновь заговорила уверенным голосом Штромма, словно давая понять, что все объяснения и споры закончены. Александра невнятно поблагодарила. Она была одновременно возбуждена и подавлена всем случившимся и услышанным за этот бесконечный день. Ей хотелось уснуть и не видеть снов.
– Да, попугая после смерти Федотова забрал к себе дядя, – внезапно заявила Ольга, останавливаясь на пороге. – Он жил еще долго… Ужасная птица! Этот попугай жутко кусался, нападал даже на тех, кто его кормил леденцами. А клюв – как плоскогубцы! У Федотова пальцы были в шрамах, когда заживали одни укусы, появлялись новые. Эти пальцы я и вспомнила.
– То есть?
– У того, кто ударил меня в темноте по лицу, пальцы были шершавые, словно иссеченные. Но, конечно, я это вспомнила не сразу… Позже, когда меня подлечили в больнице и со мной стало возможно разговаривать. Я ведь была единственным человеком, который столкнулся с убийцей той ночью. Шок, темнота, ранение – что тут вспомнишь… Но, когда я сказала, что рука, толкнувшая меня, была вот такой, шершавой, колючей от рубцов, дядя даже подскочил. Меня опрашивали в его присутствии и при маме. Он в лице переменился, кажется, в этот миг сам понял, что не прав, защищая Федотова. Больше он ни слова в его защиту не сказал. Хотя… Это уже ничего не добавило к заключению следствия.
Она вернулась через несколько минут со стопкой свежего белья, пахнущего лавандой. Попыталась застелить постель, но Александра настояла на том, что сделает все сама. Ольга попрощалась и ушла. Александра выбрала из стопки большое банное полотенце. Когда художница вышла в коридор, свет был уже погашен всюду, лишь лестница слабо озарялась снизу маленьким ночником. Ступени поблескивали в темноте.
«И вот по этой лестнице она спускалась тогда, чтобы позвать на помощь, – думала Александра, медленно шагая вниз по ступенькам, прижимая полотенце к груди. – Одинокая, раненая, только что потерявшая отца. И по этой лестнице она поднимается и спускается вот уже пятнадцать лет, так и не покинув дома, где случился весь этот ужас. Или у Ольги железное, нечеловеческое, почти бессмысленное самообладание… Потому что нет смысла оставаться там, где произошло что-то подобное, если можно жить в другом месте. Или…»
«…Или здесь есть что-то, чего я не знаю и не понимаю! – думала она уже в ванной, стоя под тонкими горячими струями воды, сыпавшимися из лейки душа. – Но в конце концов, меня наняли не для расследования давнего преступления – и не для анализа извивов чужой психики. Всего лишь для самых минимальных услуг на аукционе. Не стоит думать об этой истории больше, чем полагается наемному лицу. Мне необходимы деньги, и я их честно заработаю. Буду спокойно устраиваться в новой мастерской…»
Когда Александра вытиралась, ее заставил вздрогнуть резкий колючий шорох за матовым стеклом, которым было забрано маленькое окно. Она приоткрыла створку. Через решетку виднелась жесткая еловая ветка, которая скреблась в стекло. Поднимался ветер, невидимый лес издавал шорох вскипающего молока, бегущего через край кастрюли. Глухо рокотал далекий гром, надвигалась гроза.
Александра улыбнулась своему невольному испугу. Немая, черная, русалочья глубина лесной ночи завораживала ее, как и в детстве, и художница некоторое время стояла, пристально глядя в темноту, словно надеясь различить там себя саму, почти забытую, двенадцатилетнюю, замершую на краю предгрозовой тьмы.
Глава 3
– Как, неужели и ты здесь?!
Вкрадчивый женский голос, заставивший Александру резко обернуться, был очень ей знаком. Она ахнула:
– Вот встреча!
Рядом стояла ее старая знакомая, которую она давно потеряла из виду. По правде сказать, Александра не очень жалела о том, что давно не пересекалась с Елизаветой Бойко – так звали владелицу нескольких сетевых аукционных площадок. Зато та, казалось, не могла прийти в себя от радостного изумления:
– А я даже искать тебя не пыталась, думала, ты уехала!
– Куда мне ехать, – отмахнулась Александра. – Максимально в другую мастерскую переберусь вскоре. Меня официально попросили собрать манатки и выметаться. Наш-то дом все-таки отдали под полную реконструкцию, слышала?
– Слышала и видела, – кивнула Елизавета, – сколько раз проезжала мимо, видела вашу избушку на курьих ножках, вид у нее совсем нежилой. И фасад уже в лесах, сеткой затянули. Мусор какой-то из окон торчит… А ты все там ютилась, оказывается? Все в той же мансарде?
– Сама удивляюсь, – художница приняла сдержанный тон. Она боялась сказать лишнее.
Появление Елизаветы на аукционе было дурным предзнаменованием. Она относилась к той категории покупателей, которые уторговывают лоты, сбивая цену до минимума. Бойко была печально известна на всех торговых площадках Москвы, завидев ее, морщились и отворачивались. С ней имели дело, только если требовалось в буквальном смысле освободить шкафы – слить за бесценок малоинтересное собрание, разгрести наследство, на которое не возлагается надежд… Бойко приезжала на грузовике и увозила все, вплоть до сломанной топорной мебели и копеечных дверных ручек. Иронизировали, что она даже гвозди выдергивает из стен. Куда отправлялось все это барахло, никто в точности не знал. Поговаривали, что у Бойко огромный склад в Подмосковье – целый жестяной ангар, забитый разлагающимися от сырости вещами. Как все старьевщики подобного типа, она была холодна, цинична в своих методах, яростно торговалась из-за копейки, опускаясь до прямых оскорблений, грубой лести, лжи.
Внешность Елизаветы Бойко ее характера вовсе не отражала – это было одно из самых вопиющих несовпадений такого рода, какие встречались Александре. На вид этой хрупкой, невысокой женщине было немного за сорок. Бледное задумчивое лицо, печальный и как будто с чем-то смирившийся взгляд, какой бывает у одиноких людей. Гладко зачесанные со лба темные волосы, собранные на затылке в трогательный кривой узелок. Горькая линия губ, не тронутых помадой. В волосах мелькала седина. Одевалась Елизавета Бойко скромно, игнорируя моду, избегая ярких цветов. Казалось, главной ее целью было остаться незамеченной. Скупщица старья производила впечатление интеллигентной дамы, занимающейся отвлеченными от практической выгоды научными исследованиями. Александра следила за тем, как ее собеседница с отрешенным видом поправляет сползающие с переносицы очки. «Поразительно, насколько бывает обманчива внешность…»
– А ты здесь в честь чего? – полюбопытствовала Бойко, не переставая оглядывать зал в поисках знакомых лиц. – Тема вроде не твоя.
– Я тут вроде ассистента… – неохотно ответила Александра. – Должна мешать тем, кто будет сбивать цены.
– Тогда работы у тебя намечается будь здоров! – пообещала Бойко. Она не сводила взгляда с женщины в красном платье, появившейся в это время в дверях. – О, какие люди. Пойду поздороваюсь. Вы знакомы?
Полная брюнетка в красном была Александре незнакома. Миловидная, умело накрашенная, уверенная в себе – она держалась с видом королевы, едва снисходящей до поклонения придворных. Вокруг нее сразу собралось небольшое общество.
– Это Марина Алешина. – Елизавета Бойко двинулась к брюнетке. – Вам стоит познакомиться.
– Да кто она? – Александра нерешительно двинулась следом. Она пыталась отыскать взглядом Ольгу, но та куда-то исчезла.
– Янтарь, старинные пластики… – на миг остановилась Бойко. – Она ими сто лет торгует, и она лучший эксперт. Ты не в теме, потому и не знаешь ее. Это я всеядная!
И Бойко самодовольно рассмеялась.
Подойти к Марине Алешиной оказалось не так просто, так тесно ее обступили. Наконец Александра оказалась лицом к лицу со знаменитостью, о которой никогда раньше не слышала.
В Алешиной и в самом деле было что-то королевское. Высокая, красивая, она несла свою здоровую полноту, как горностаевую мантию. Сливочно-белая кожа, тонкий прямой нос, нежно очерченный второй подбородок, уверенный взгляд круглых, чуть выпуклых голубых глаз, богатые черные волосы, уложенные в высокую прическу, – она была бы идеальной моделью для Кустодиева. Длинное красное платье было слегка декольтировано – ровно настолько, чтобы открыть красивую линию плеч. Декольте украшало роскошное янтарное ожерелье – бусы в несколько рядов цвета темного меда.
Алешина, которой представили Александру, милостиво улыбнулась:
– А я о вас много слышала!
«Все обо мне слышали, надо же, и она, и Ольга! Только я о них ничего не знаю!» Александра пожала протянутую ей мягкую, но сильную руку:
– Очень приятно.
– Вы сегодня представляете интересы владелицы коллекции? – Алешина продолжала улыбаться, показывая жемчужные зубы. Но улыбка испортила ее красивое лицо. Улыбалась она совершенно неискренне, лишь губами. Глаза в улыбке не участвовали. – Меня правильно информировали?
– Совершенно верно! – подтвердила Александра, внутренне подбираясь. Она уже искала повод, чтобы немедленно прервать разговор. Те времена, когда она откровенничала с потенциальными конкурентами, давно остались позади. Но тут Алешина остановила ее вопросом:
– Вы ведь обязаны, насколько я знаю, снимать с торгов лоты, цена на которые будет сбиваться? Так?
– Собственно, я не могу рассказывать о своих обязанностях, – ответила художница, слегка оправившись от неприятного волнения. Алешина действовала слишком напористо и откровенно, не скрывая своей осведомленности и не смущаясь тем, что разговор слушали посторонние.
– Разумеется… – Алешина вновь наигранно улыбнулась. – Я понимаю. Жаль, когда интересные предметы уходят за пониженную цену. Но… Лотов слишком много, это во-первых. Такой аукцион всегда сам играет против себя. А во-вторых…
Голубые глаза редко бывают загадочными, но взгляд Алешиной был именно таким – словно подернутым водянистой дымкой, мешающей рассмотреть их истинное выражение. И все же этот взгляд был искреннее, чем показная открытая улыбка.
– Во-вторых, на месте владелицы я бы не держалась так крепко за цену. Что дадут – за то и спасибо.
– Почему это? – Александра почувствовала себя уязвленной. – Я ознакомилась с частью коллекции. Там есть уникальные вещи!
– Ну, если вы тоже эксперт в области пластиков… – Алешина протянула слово «тоже», явно наслаждаясь своим превосходством. – Вы должны были заметить, что многие из этих вещей – отличные подделки.
Среди присутствующих послышались едкие замечания и сдержанные смешки. Александра невольно взглянула на Елизавету Бойко. Та не улыбалась, ее бледное лицо было серьезным, взгляд настороженным и острым.
Александра сделала глубокий вдох.
– Я так полагаю, – сказала она, изображая любезную улыбку, – началось то, о чем меня предупреждали. А ведь торги еще не объявлены. Знаете, для подделок такое внимание чрезмерно… Так мне кажется.
Она повернулась и отошла в сторону. За нею немедленно последовала Бойко. Казалось, она решила ни на миг не покидать Александру. Художнице вовсе не нравился такой эскорт, но отвязаться от Бойко было невозможно. Та славилась хваткой клеща.
– Алешина рвет и мечет, – с язвительной заговорщицкой интонацией сообщила ей на ухо Бойко. – Она рассчитывает сорвать большой куш, а ты будешь ставить ей палки в колеса. Будь с ней осторожна!
– Она опасна?
Александра спросила без всякой иронии. Она могла вспомнить совершенно чудовищные истории, кровавые драмы, которые разыгрывались вокруг коллекций. «Да вот хотя бы взять смерть Исхакова! – думала она, ожидая ответа. – Тут же рядом – еще один труп, напавшего на него Федотова. А сколько их было до этого в истории этих четок, кто знает? И сколько, возможно, будет…»
– Опасна? – проговорила наконец Бойко. Казалось, она тщательно обдумала свой ответ. – Ну что ты. Не больше, чем мы все.
Александра заметила Ольгу – та одиноко стояла в дальнем углу зала, снятого под аукцион. Рядом с ней никого не было. Казалось, вокруг молодой женщины был очерчен невидимый круг, границ которого никто не смел или не хотел переступить.
– Извини, – бросила она Бойко и направилась к Ольге. На счастье, перекупщица не последовала за ней.
Ольга страшно волновалась – на нее было тяжело смотреть. Она побледнела, на лбу выступили крошечные бусинки пота. Ольга то и дело облизывала пересыхающие губы, сжимала и разжимала руки так крепко, что косточки пальцев белели. Александра протянула ей руку, Ольга вложила ледяные дрогнувшие пальцы ей в ладонь.
– Не надо так переживать, – дружески сказала художница, стараясь скрыть собственное волнение.
Здесь, в стороне от всех собравшихся на аукцион, она остро чувствовала, как одинока владелица огромной коллекции, как беззащитна Ольга против хищников, скрывавших акульи зубы за милыми улыбками.
– Ничего не могу с собой поделать, – ответила та почти виновато. – Ночь не спала. Я их всех боюсь почему-то. И дядя уехал…
– Бояться никого не надо, – Александра с тревогой смотрела на свою подопечную. Ее взвинченное состояние бросалось в глаза, она производила впечатление человека, который изо всех сил сдерживается, чтобы не расплакаться. – Ваш дядя… Эдгар Штромм для того и нанял меня, чтобы я защищала ваши интересы. Вас ничто не касается, проблемы буду решать я.
– Знаю… – пробормотала та. – Знаю…
Она смотрела на публику, по-прежнему окружавшую царственную Марину Алешину. Казалось, Ольга выискивает взглядом знакомые лица.
– Вы с кем-то здесь знакомы? – осведомилась Александра.
– Не думаю… Нет… А с кем вы только что разговаривали? Она на мою учительницу музыки похожа.
– Это, к сожалению, не учительница музыки, – улыбнулась Александра, – это очень опытная торговка всяким старым барахлом. Торговка, посредница, универсальная фигура, словом. Ее зовут Елизавета Бойко. Не думаю, что она будет сегодня покупать.
– А это кто? – Ольга смотрела на Алешину, в ее глазах застыл вопрос. – Я как будто видела ее раньше.
– Это Марина Алешина. Мне сказали, она большой эксперт по старым пластикам. Вы ее встречали где-то? Или она бывала у вас дома?
– Не помню. Да ведь у меня никто не бывает, кроме дяди, когда он приезжает в Москву, – покачала головой Ольга. – И я почти никуда не выезжаю. Но это лицо мне знакомо.
Загадка осталась неразгаданной – объявили начало аукциона. Торги вел солидный аукционный дом, хорошо известный Александре. Аукциониста, который в этот миг появился в зале, она знала лично. Маленький вертлявый человечек, похожий одновременно на жокея и на крупье, наряженный в странный костюм с галунами, напоминавший ливрею, подошел к сцене, представлявшей небольшое, в одну ступеньку, возвышение, прыжком вскочил на нее, словно демонстрируя свое шутливое настроение, и обратился к публике:
– Приветствую почтенное собрание от лица аукционного дома… – Далее следовало пышное название. – Мы бесконечно рады всех вас видеть, драгоценные дамы и уважаемые господа! Нам предстоит прекрасный день! Итак, мы начинаем!
Участники рассаживались, сдвигая стулья, образовывая небольшие группы. Вокруг Марины Алешиной скопилось больше всего народу. К Александре снова подошла Елизавета Бойко и зашептала, таинственно щурясь:
– Что-то будет… Готовься.
– Ничего особенного не будет, – отрезала художница, не сводя глаз со сцены. На ней появилась девушка в деловом костюме. На бархатной подставке она держала первый лот – коралловое ожерелье в несколько рядов.
Аукцион начался.
Елизавета Бойко была права: с первых минут Александра ощутила мощное давление со стороны клана Алешиной. Объявленные цены или не повышались, или повышались еле-еле. Энтузиазма не было в помине. Казалось, вся публика собралась лишь затем, чтобы потренироваться в оскорбительном остроумии. До Александры долетали лишь отдельные высказывания, но их было вполне достаточно, чтобы внушить тревогу.
Марина Алешина держалась спокойно, она сидела с равнодушным снисходительным видом и только изредка произносила что-то уголком пунцового рта. Если она что-то и приобретала, то через своего представителя или даже нескольких представителей, как обычно действуют крупные покупатели.
Торги несколько оживились, когда на сцене появилась знаменитая коллекция резного люцита, приобретенного покойным Исхаковым в Париже у бывшей модели Коко Шанель. За яркие браслеты, броши и серьги завязалась борьба, они исчезли мгновенно, после тройного удара молотком и многократного повышения цены. Аукционист повеселел. Отойдя к конторке в углу сцены, он выпил стакан воды и обменялся несколькими репликами со служащим аукционного дома, который ему ассистировал. Александра догадалась, что он менял местами представляемые лоты, чтобы возбудить интерес публики. Успех аукциониста, как и актера, целиком зависит от настроения зала, от его умения почувствовать публику, управлять ею.
Теперь выставлялся янтарь. Здесь было мало непредсказуемого – Александра сразу заметила в зале группу китайцев с русским агентом. Китайцы скупали весь янтарь и за ценой не стояли. Бойко не вмешивалась. Она лишь заметила:
– Интересно, что будет, когда китайцы скупят весь янтарь на свете? Они могут.
– Наступит мировой коммунизм, – ответила Александра. – Это правда, что они перетирают янтарные изделия в порошок, добавляют в свои жареные пластики, чтобы они проходили тест на янтарь, и продают как натуральный янтарь?
– Ну да, – кивнула Бойко. – И оно того стоит, сама понимаешь.
Она стрельнула глазами по залу и вдруг тихо рассмеялась.
– Да уж, кого здесь только нет… Вон видишь рядом с Алешиной даму, приятную во всех отношениях? В синем платье?
Александра нашла взглядом женщину, о которой говорила Бойко. Действительно, лицо рыхлой дамы в синем костюме выражало неимоверную сладость и детский восторг. Ей было за пятьдесят, но улыбалась дама совершенно по-детски, наивно и даже глуповато. Бойко продолжала шептать:
– Эльвира Кононова. Торгует в сети, на всех площадках, какие только есть. Если нужно продать какую-то дрянь и фальшивку за приличные деньги, это к ней. Пишет статьи о декоративно-прикладном искусстве. Ну и, конечно, сочиняет пышные аннотации к своим лотам, с позволения сказать. Никому не говорит гадостей, всем только приятное. Тварь редкостная…
– Ты, похоже, близко с ней знакома? – Александра невольно улыбнулась.
– К сожалению… – протянула Бойко. – Сцепились как-то. Она выставила у себя на сайте браслетик. Статья прямо блистательная. «Теста на люцит и бакелит я не делала, но это явно люцит или бакелит. Тяжелый и вместе с тем изящный, благородный, редкий…» Цену поставила – пятнадцать тысяч рублей. А я как-то приобретала по французскому каталогу крем для лица, и в подарок прислали точно такой вот браслетик. В нагрузку, так сказать. Ему цена – сто рублей максимум. Ну, я не выдержала. Это же наглость, в конце концов, так атрибутировать на весь мир дешевку. Я прокомментировала лот, предложила свою помощь с атрибутикой. Она, конечно, отвечала очень мило и любезно – каждый, мол, может ошибиться, огромное спасибо за помощь, все люди братья и т. д. И тут же начала мне названивать с угрозами физической расправы. Знаешь, у торговцев такое же правило, как у карманных воров… Видишь, что человек работает, – не вмешивайся, делай вид, что ничего не замечаешь, или получишь перо в бок.
– А этой что здесь надо? – заметила Александра. – Неужели она рассчитывает получить что-то даром? Разве такая будет платить хотя бы начальную цену?
– Волка ноги кормят, – возразила Бойко. – Никогда не знаешь, где заработаешь. Мы с ней, в общем, из одной касты – мусорщицы. Но, согласись, я все-таки никогда не опускалась до таких махинаций.
Самокритика и самоирония были теми качествами Бойко, из-за которых Александра с ней и общалась. По опыту она знала – с наибольшей серьезностью относятся к себе полные бездарности. Бизнес Бойко был подозрителен, но она и не пыталась выдать его за служение высокому искусству.
– Гляди-ка, Алешина зашевелилась! – шепнула Бойко, не сводя взгляда с королевы аукциона, пока еще никак себя не проявившей.
На сцене появился первый бакелит – французские резные браслеты пятидесятых годов. Их желали приобрести сразу несколько агентов. Завязалась борьба, которая также закончилась в пользу Ольги – цена выросла многократно. Алешина несколько раз хмурила бархатные брови, чуть подергивала плечом, было видно, что энтузиазм вокруг лота ей неприятен. Когда торги закончились и браслеты унесли, она откинулась на спинку кресла с видом оскорбленного целомудрия. Бойко тихонько рассмеялась:
– Держу пари, это она купила. Она такое не упустит. Перепродаст втрое дороже, у нее есть постоянные клиентки среди продвинутых дам. Она умеет с ними обращаться… Да что говорить – современный браслет с пластиками в коллекции большого ювелирного дома стоит дороже золотого. Можно машину купить. Но там – марка, известный бренд, понты, как говорится, дороже денег. Люди сами придут и сами купят. А вот винтаж, пусть даже с клеймом, надо уметь грамотно впарить…
Александра слушала и не слушала. Она вновь потеряла из вида Ольгу. Внимательно осмотрев зал, художница убедилась – владелицы огромной коллекции среди публики не было.
– Извини, я отойду. – Александра направилась к выходу. Бойко негромко бросила ей вслед:
– Да не паси ты Исхакову, ничего с ней не случится. Она не такая овечка, как может показаться.
Александра резко остановилась, обернулась:
– О чем ты?
– Потом узнаешь, – довольно зловеще ответила Бойко. – Ее же, можно сказать, Эдгар воспитывал, ну и воспитал. Тот еще кадр…
– Ты и Штромма знаешь?
Бойко на миг спрятала лицо в ладонях, словно пытаясь раздавить рвущийся наружу смех, затем убрала руки. Она раскраснелась:
– Слушай, как ты вообще в это ввязалась?! Тебя не должно здесь быть! Ты вообще не из наших! Ты не знаешь никого!
– Меня наняли, и я делаю свою работу. – Александра старалась скрыть волнение и возмущение. – Все, удачи, увидимся.
Она быстро обошла весь зал, убедилась, что Ольга исчезла, бросила взгляд на сцену. Продавалась пара бакелитовых курительных трубок с бронзовыми накладками. Цена повышалась вяло. Происходило то, чего и опасалась художница, – изобилие редких и ценных вещей, представленных в одно время в одном месте, неизбежно снижало ценовой энтузиазм. «То ли дело эта вот Эльвира Кононова! – Александра взглянула на даму в синем, которая прямо-таки излучала благодушие и позитивный настрой. – Вот это действительно артистка – продавать дешевенький браслетик из каталога за пятнадцать тысяч рублей… А когда поймали за руку, принимать невинный вид и угрожать где-то за углом, без свидетелей… Вот ее бы нанять Штромму! Хотя… С такой помощницей по миру пойдешь!»
Оставив бакелитовые трубки на произвол судьбы, Александра вышла из зала. В холле небольшого загородного отеля было пусто. За стойкой портье, уткнувшись в телефон, сидел парень в форме с гостиничным логотипом. Он поднял голову, когда услышал звук шагов, но, не дождавшись вопроса, тут же снова уставился в экран.
Александра, стараясь не бежать, вышла на крыльцо. Ясное утро сменилось тихим, серым полуднем. Солнца не было. Сосновые леса вокруг отеля, далекие пригорки, тонкая матовая лента маленькой речки, мелькавшая среди зеленых полей, – все подернулось легким мерцающим туманом. Неподалеку, в скрытом за лесом поселке, громко прочищал горло петух. Он пытался закукарекать, но каждый раз откашливался и сконфуженно умолкал.
Ольгу она заметила не сразу.
По случаю аукциона на территории стоянки собралось много машин. Молодая женщина стояла рядом с одной из них, склонившись к приоткрытой дверце. Вся ее поза выражала напряженное внимание. Ей явно что-то говорили, она слушала, то и дело кивая головой. Затем Ольга захлопнула дверцу, и машина медленно выехала со стоянки. Описала круг, подъезжая к воротам, проехала под поднявшимся шлагбаумом и скрылась за оградой.
Ольга медленно двинулась к крыльцу, не замечая стоявшую на верхней ступеньке Александру. Только подойдя вплотную, она удивленно воскликнула, словно проснувшись:
– Что случилось? Все уже кончилось?!
– Наоборот, торги в разгаре, – нервничая, ответила художница. – Но я потеряла вас.
– Мое участие не требуется, вы сами говорили, вот я и вышла подышать… Там очень тяжелая атмосфера.
Ольга говорила спокойно. Теперь она полностью владела собой и ничем не напоминала того затравленного, нервного ребенка, каким казалась в аукционном зале. Александра пристально посмотрела на нее и решилась спросить:
– Вы встретили кого-то? Знакомого?
– Что? Нет, у меня просто спросили дорогу, человек заехал не туда, – моментально и очень бодро ответила Ольга.
«Она врет!» Александра не сомневалась в этом, но молча пошла вслед за своей подопечной, которая направилась в аукционный зал. «Почему она соврала? Тут происходит какая-то двойная игра?» Ей вспомнились слова Бойко о том, что Ольга далеко не такая невинная овечка, какой кажется.
Переступая порог зала, Александра нервничала больше, чем в самом начале аукциона. Она была недовольна собой по непонятной причине, ведь ей еще не пришлось никак себя проявить. Ольга вновь укрылась в углу, заняв пустующее кресло рядом с искусственным фикусом. Александра подошла к аукционисту, который как раз готовился к представлению следующего лота. Трубки были проданы с очень незначительным повышением цены. Аукционист, с которым Александра была на «ты», в ответ на ее замечание пожал плечами, негромко и фамильярно заметив:
– Ну а что я могу поделать, вещей слишком много. Да и публика не та, на которую мы рассчитывали, не все приехали. И каталог бездарный. Ты ведь его видела, Саша?
Он кивнул на стопку брошюр, лежавших на краю сцены.
– Всю ночь читала, – Александра подняла одну брошюру, быстро пролистала. – Полный хаос, ни системы, ни конкретики. Настоящее вредительство. Кто автор, так и не поняла. Игорь, неужели ваш дом слепил такое убожество?
– Обижаешь, – нахмурился тот. – Мы получили готовое сочинение от заказчика. Чьих кистей произведение – понятия не имею, послали в печать что было, согласно договору. Сама понимаешь, мы не решаем ничего. Мы выполняем указания заказчика.
– А заказчик – Эдгар Штромм?
Игорь кивнул:
– Может, он сам и нацарапал, может, поручил кому-то. Одно могу сказать – чем такой каталог, лучше вообще без каталога. Ну, работаем!
Он одернул ливрею, нацепил дежурную улыбку и, сделав несколько кукольных, механических шажков, словно двигаясь на шарнирах, вернулся в центр сцены:
– Следующее предложение, дамы и господа, уникальное без всяких преувеличений!
Его подвижное лицо с мелкими чертами выражало полный восторг.
– Коробка для сигар, тридцатые года прошлого века, Франция, целлулоид в окладе из серебра девятисотой пробы. Клейма нет, но дизайн позволяет говорить о том, что в разработке рисунка участвовала известная футуристическая группа, работавшая с модными домами…
Игорь тараторил, улыбаясь разом всем, ловил заинтересованные взгляды, издавал сдержанные восклицания, словно сам был поражен редкостным предложением… Это в самом деле был отличный аукционист, и то, что торги шли довольно вяло, не было его виной.
Александра вернулась к Ольге с каталогом в руках: