Читать онлайн Золотой жук мисс Бенсон бесплатно
![Золотой жук мисс Бенсон](/b/img/big/14602.jpg)
«Ищите и обрящете. То, чего не ищут, так и останется ненайденным».
Софокл
«Неким образом, пытаясь отрицать, что все на свете постоянно меняется, мы утрачиваем понимание и ощущение того, что жизнь священна. И все чаще забываем, что и сами мы являемся частью природного порядка вещей».
Пема Чодрон[1]
Rachel Joyce
MISS BENSON`S BEETLE
Copyright © 2020 by Rachel Joyce
This edition is published by arrangement with Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency
Перевод с английского Ирины Тогоевой
© Тогоева И., перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Карта
(Названия городов на карте в оригинале: Нумеа, Яте, Мон-Коффен, Паита, Булупари, Ла-Фоа, Бурай, Пуандимье, Коне, Йенген, Уако, Кумак, Уегоа, Пум. Все проверено по атласу.)
Большая Земля, Коралловое море, Южная часть Тихого океана, залив Лимонов, Ило Мэтр
1. Золотой жук Новой Каледонии, 1914
Когда Марджери было десять, она влюбилась в жука.
Был ясный летний день, и все окна в домике священника были открыты нараспашку. Сперва Марджери собиралась играть в Ноев ковчег и отправить в плавание по полу своих деревянных зверюшек, всякой твари по паре, но, поскольку игрушки раньше принадлежали ее братьям, большая их часть была либо сломана, либо вымазана чернилами. А некоторые и вовсе куда-то подевались. Девочка как раз решала вопрос, можно ли в сложившихся обстоятельствах создать пару, скажем, из трехногого верблюда и какой-то птицы, покрытой загадочными пятнами, когда из кабинета вышел отец и спросил:
– Ну что, старушка, найдется у тебя свободная минутка? Я бы хотел кое-что тебе показать.
Марджери, естественно, сразу бросила увечных верблюда и птицу и последовала за отцом. Да она бы запросто и на голову встала, если б он попросил!
А он сразу направился к своему письменному столу и уселся, с улыбкой кивая дочери, и она почти сразу догадалась, что никакой особой причины приглашать ее в кабинет у него не было: просто ему захотелось немного побыть с нею рядом. С тех пор как четверо братьев Марджери ушли на фронт, отец частенько зазывал ее к себе. А порой она натыкалась на него у подножия лестницы, ведущей в комнаты детей, и он тут же делал вид, словно что-то ищет, хотя и сам не знал, что именно. У отца были самые добрые в мире глаза, а из-за лысины на макушке голова его казалась похожей на хрупкое яйцо, и от этого сам он выглядел каким-то беззащитным.
– Знаешь, старушка, – сказал он, – у меня есть одна вещь, которая, по-моему, может тебя заинтересовать. Ничего особенного, но тебе должно понравиться.
После подобного вступления отец обычно демонстрировал Марджери нечто, найденное им в саду, но на этот раз он достал толстенную книгу, которая называлась «Невероятные существа», и открыл ее. Книга выглядела на редкость солидной, прямо как Библия или энциклопедия, и пахло от нее, как от всех старинных вещей, хотя это вполне мог быть и отцовский запах. Марджери стояла с ним рядом и изо всех сил старалась не егозить.
На первой странице была цветная иллюстрация: человек, у которого было обычное лицо и обычные руки, а вместо ног – зеленый русалочий хвост. Это поразило Марджери. Но и следующая картинка оказалась не менее странной. Там была изображена белка вроде тех, что водились у них в саду, только с крыльями. И дальше чуть ли не на каждой странице одно за другим обнаруживалось какое-нибудь невероятное существо.
– Ну-ка, ну-ка, – приговаривал отец. – Боже мой, какой парень! Ты только посмотри на него, Марджери!
– А они все настоящие?
– Возможно.
– Они что, в зоопарке живут?
– Ох, нет, что ты, душа моя! Если они и впрямь существуют в нашем мире, то обнаружены пока что не были. Хотя есть люди, уверенные в их существовании, но доказать свою правоту они до сих пор не могут, поскольку реальных свидетельств этого так никто и не получил.
Марджери никак не могла понять, о чем толкует отец. Ведь она была уверена, что все в этом мире давно обнаружено. Ей даже в голову не приходило, что это, возможно, совсем не так. Что можно, например, увидеть в книге какую-то картинку – или даже просто вообразить себе что-нибудь этакое, – а потом уехать в дальние страны и что-то там искать.
Отец показал ей гималайского йети, лохнесское чудовище, гигантского ленивца из Патагонии, ирландского лося с огромными рогами, похожими на крылья. А еще там была южноафриканская квагга, которая сперва была зеброй, а потом у нее кончились полоски, и она превратилась в лошадь. А еще – бескрылая гагарка, львиная игрунка (а на самом деле маленькая обезьянка) и сумчатый волк… На свете оказалось еще так много всяких невероятных существ! И никто до сих пор не отыскал ни одного из них.
– А ты действительно считаешь, что все они настоящие? – снова спросила Марджери.
Отец уверенно кивнул и сказал:
– Знаешь, в последнее время меня утешает мысль о том, что мы пока крайне мало знаем о мире, в котором живем. Точнее, практически ничего. – И высказав эту перевернутую вверх ногами премудрость, он обратил внимание дочери на следующую страницу. Радостно воскликнув, он ткнул пальцем в какое-то невнятное пятнышко, при ближайшем рассмотрении оказавшееся обыкновенным жучком.
Подумаешь, жучок. Просто ерунда какая-то! Маленький, и вообще ничего особенного. Марджери никак не могла понять, что этот жучок делает в книге о невероятных существах, и ее совершенно не интересовало, был он обнаружен или нет. Вот уж мимо этого существа она бы точно прошла и не заметила.
Отец объяснил ей, что голова у жуков так и называется «голова», его средняя часть, занимающая почти все туловище, – это «торакс», а нижняя часть – «брюшко». А знает ли она, спросил он, что у жуков две пары крыльев? Одна пара – тонкие деликатные крылышки, – собственно, и осуществляет полет, а вторая, жесткая, пара защищает первую. Разных жуков на созданной Господом Богом земле значительно больше, чем каких-либо других существ, и каждый из них в своем роде уникален.
– Какой-то он простенький, некрасивый, этот твой жук, – сказала Марджери отцу. Она не раз слышала, как тетки называли ее «простенькой» и «некрасивой». А вот ее братьев они так никогда не называли – те были «красавцы», «просто настоящие жеребцы».
– Ах, вот как тебе кажется! Но посмотри-ка сюда, – и отец перевернул страницу.
У Марджери ёкнуло что-то внутри, и она замерла от восторга.
На картинке был тот же жук, но увеличенный раз в двадцать. О, как же она ошиблась! Ошиблась настолько, что просто не могла сейчас поверить собственным глазам. Оказалось, что это крошечное существо ни капли не простенькое, ну вот ни капельки! Жук был красивой овальной формы и совершенно золотой, словно светящийся. Все у него было золотое – и голова, и торакс, и брюшко, и даже малюсенькие лапки! Казалось, сама Природа взяла и оживила некое ювелирное украшение, превратив его в насекомое. И конечно же, этот великолепный золотой жук был куда интересней и красивей, чем человек с рыбьим хвостом.
– Это золотой жук Новой Каледонии, – сказал отец. – Представляешь, как замечательно было бы найти такого и привезти сюда?
Но Марджери не успела ни сказать что-либо ему в ответ, ни задать те вопросы, что так и толпились у нее в голове: в дверях раздался звонок, и отец, разумеется, сразу встал и вышел в коридор, так аккуратно, почти ласково, прикрыв за собой дверь, словно она тоже была живым существом. И Марджери осталась наедине с цветным изображением жука. Она осторожненько коснулась его пальцем и услышала донесшийся из прихожей голос отца:
– Все? Как это – все?
До этого дня Марджери отцовской любви к насекомым не разделяла, хотя сам он частенько охотился на них в саду с сачком. Но в этом занятии ему помогали в основном ее братья. А сейчас, стоило ее пальцу коснуться изображения золотого жука, с ее душой произошло нечто странное: туда словно попала маленькая золотая искорка, и перед ней сразу открылось все ее будущее. Ей стало жарко и холодно одновременно. Она поняла, что непременно отыщет этого жука. Да, вот так просто. Отправится в эту Новую Каледонию, где бы она ни находилась, найдет жука и привезет его домой. У нее было такое ощущение, словно ее хорошенько стукнули по голове – более того, начисто снесли ей макушку. Она уже видела, как верхом на муле прокладывает путь, а сзади со всем снаряжением едет ее помощник.
Но когда преподобный Тобиас Бенсон снова вернулся в кабинет, он, похоже, успел совершенно позабыть и о золотом жуке, и о Марджери. Словно не замечая дочери, он медленно подошел к письменному столу и зачем-то стал рыться в бумагах, перебирая их и тут же кладя обратно, словно не находил среди них того, что искал. Он взял в руки пресс-папье, затем ручку, затем положил пресс-папье на то место, где раньше была ручка, а ручку все вертел в руках и, похоже, понятия не имел, куда ее приспособить. А может, и вовсе позабыл, для чего она вообще нужна. При этом он смотрел в одну точку, и по щекам его двумя тонкими дорожками безостановочно текли слезы.
– Все сразу? – снова вслух спросил он. – Как это – все?
Затем он что-то быстро вынул из ящика стола и, перешагнув через низенький подоконник распахнутого французского окна, вышел в сад. Марджери и осознать не успела, что происходит, когда ее отец застрелился.
Англия, 1950, начало сентября
Приключение!
2. Вы зачем взяли мои новые ботинки?
Мисс Бенсон давно заметила, что по классу ходит какая-то странная записка. Началось все на задних партах, но теперь действо захватило уже полкласса.
И еще этот смех. Сперва его почти не было слышно, но именно потому, что его пытались подавить, он звучал все громче и громче; у одной девочки от смеха даже икота началась, а ее соседка стала прямо-таки пунцовой. Но мисс Бенсон урок прерывать не стала. Она поступила точно так же, как и всегда: сделала вид, будто никакой записки нет и не было. Она, пожалуй, только голос чуть повысила, продолжая рассказывать, как и из чего в военное время можно испечь пирог, а девчонки все продолжали передавать друг другу эту записку.
Вообще-то Вторая мировая война была уже позади – она закончилась более пяти лет назад, – но карточки еще не отменили. Мясо было по карточкам, масло – по карточкам, как и лярд, маргарин, сахар, чай, сыр, уголь, мыло, сладости… Да все было по карточкам! Обшлага на жакете мисс Бенсон износились почти до лохмотьев, а старые туфли – ее единственная пара – промокали насквозь и ужасно хлюпали в дождливую погоду. Но отнести их в починку она не могла – тогда ей пришлось бы так и сидеть в мастерской в одних чулках неизвестно сколько времени и ждать, когда у мастера дойдут до них руки, так что она просто продолжала носить эти туфли, а они все больше и больше разваливались. Во многих местах по обе стороны улиц высились разрушенные бомбежками дома – порой в них не было ни одной комнаты с целыми стенами, а порой где-то уцелела даже электрическая лампочка, так и продолжавшая свисать с потолка; а в некоторых квартирах странным образом сохранилась только уборная со спускной цепочкой над отсутствующим унитазом, – и земля во всех садах и палисадниках была по-прежнему перекопана и превращена в огородные грядки, на которых британцы выращивали всякие полезные овощи. В воронках от бомб стопками лежали старые газеты. На перекрестках толпились демобилизованные мужчины, и форма болталась на них, словно снятая с чужого плеча; женщины выстаивали многочасовые очереди, чтобы купить крохотный кусочек жирного бекона. Можно было проехать на автобусе много миль, но не увидеть за окном ни одного цветочка, ни одного кусочка голубого неба. Господи, да Марджери все готова была отдать за кусочек голубого неба! Но, похоже, даже голубое небо выдавалось нынче по карточкам. А люди все продолжали говорить: ничего, это начало новой жизни, но почему-то каждый новый день был удивительно похож на предыдущий. Все те же очереди. Холод. Смог. Иногда Марджери казалось, что она всю свою жизнь прожила, питаясь какими-то жалкими объедками.
Теперь записка добралась уже до вторых парт. Шепот. Шиканье. Хихиканье. Дрожание плеч. Марджери как раз объясняла, как и чем смазать противень, когда кто-то, пихнув в спину девочку на первой парте, сунул ей в руку записку. На первой парте сидела Венди Томпсон, болезненная девочка, на лице которой застыло такое выражение, словно она ждет от жизни самого худшего; даже когда с ней говорили ласково, по-доброму, она выглядела какой-то запуганной. Венди в ужасе развернула записку, ойкнула и вдруг загоготала, как гусыня. И тут, как по сигналу, весь класс буквально взорвался. Девчонки словно с цепи сорвались. Они больше уже не пытались притворяться, ни о какой сдержанности и речи быть не могло. Но если они будут продолжать это безобразие, их услышит вся школа, и Марджери положила мел.
Смех стал потихоньку стихать, как только девицы заметили, что мисс Бенсон на них смотрит. Когда-то один умный человек посоветовал ей: либо тони, либо старайся выплыть. Но даже не пробуй стать им подружкой. Эти девочки – тебе не друзья. Учительница, преподававшая у них в школе рисование, сдалась уже через неделю. «Они гудят! – со слезами объясняла она в учительской. – А если спросишь, кто гудит, они, глядя мне прямо в глаза, отвечают: «Что вы, мисс, никто не гудит!» Чтобы тут работать, надо сперва наполовину оглохнуть».
Марджери сошла с кафедры и величественным жестом протянула руку.
– Венди, пожалуйста, отдай мне эту записку.
Венди сидела, опустив голову, точно испуганный кролик. Девочки на задних партах быстро переглянулись. Остальные сидели не шевелясь.
– Венди! Мне просто хочется узнать, что вы там такого смешного нашли. Может быть, и я с удовольствием посмеюсь вместе с вами.
Вообще-то Марджери не имела ни малейшего намерения читать эту записку. И уж совершенно точно не собиралась веселиться вместе с ними. Да еще с удовольствием. Ей хотелось поскорее развернуть записку и, увидев, что там такое, выбросить ее в мусорную корзину, а потом снова подняться на кафедру и благополучно закончить урок. До перемены оставалось совсем немного. А в учительской ее ждал горячий чай и даже какое-нибудь печенье.
– Ну, и где же она? – спросила Марджери.
Венди невероятно медленно протянула ей записку – быстрее, наверное, было бы ее по почте отправить.
– Ой, я не хотела, мисс… – пролепетала она.
Марджери развернула записку. За партами воцарилась полная тишина, словно кто-то накрыл весь класс звуконепроницаемой пеленой.
То, что она держала в руках, оказалось вещью весьма необычной. Это были не просто хиханьки-хаханьки с комментариями насчет того, до чего же занудны уроки домоводства. Это была настоящая карикатура. И довольно талантливая. В грузной и страшно неуклюжей старухе Марджери моментально и безошибочно узнала себя. Это, безусловно, была она со своей потрепанной и отвисшей сумкой-мешком. Со своими старыми драными туфлями, огромными, как паркетины. И две великанские ноги, всунутые в эти туфли, были, безусловно, ее – она разглядела даже непристойно выглядывавший в дыру большой палец. Вместо носа девчонки посадили ей на лицо натуральную картофелину, а вместо волос изобразили растрепанное гнездо какой-то сумасшедшей птицы. А еще они пририсовали Марджери усы – и не какие-нибудь стильные усики, а короткие жесткие усишки, как у Гитлера. И сверху красовалась надпись: «Дева Марджери!»
У Марджери перехватило дыхание. Ей казалось, что она вот-вот лопнет – такая смесь боли и гнева кипела у нее в душе. Ей хотелось сказать – нет, крикнуть: «Да как вы смеете?! Я совсем не такая! И на эту женщину ничуть не похожа!» Но выкрикнуть это она так и не могла. Наоборот, погрузилась в глубокое молчание. Она почему-то надеялась, что если промолчит и останется на прежнем месте, то в какое-то иррациональное мгновение карикатура попросту исчезнет и вся эта история тут же забудется. Но тут кто-то хихикнул, кто-то кашлянул, и она очнулась.
– Кто это сделал? – спросила она. Ей хотелось, чтобы вопрос прозвучал грозно, однако она пребывала в таком смятении, что не сумела заставить свой голос сформировать нужную интонацию, и прозвучал он странно пискляво и жалобно.
Ответа не последовало.
Но Марджери уже понесло. Она пригрозила классу дополнительным домашним заданием. Сказала, что весь обеденный перерыв они просидят в классе. И даже заявила, что вызовет заместителя директора по воспитательной работе, чтобы совсем уж напугать распоясавшихся девиц. Смеющейся Марджери видели, собственно, не так уж много раз, и один из них – это когда она застряла в дверях, нечаянно прищемив собственную юбку. («Никогда в жизни я так не смеялась, – призналась ей потом заместитель директора. – Вы были похожи на медведя, угодившего в ловушку».) Увы, ни одна из угроз не сработала. Девчонки продолжали сидеть смирно и молчали, явно решив промолчать до конца урока, лишь кое-кто стыдливо опустил глаза и слегка покраснел. Наконец прозвонил звонок, возвещавший большую перемену, и в коридоре за дверью сразу раздался оглушительный шум, словно пронеслась река, обладавшая множеством ног и голосов. И то, что ученицы отказались извиняться или назвать того, кто нарисовал карикатуру – не прогнулась даже Венди Томпсон! – заставило Марджери чувствовать себя какой-то особенно одинокой и нелепой. Она бросила записку в мусорную корзину, но по-прежнему ощущала ее присутствие. Это проклятая записка словно стала частью той атмосферы, что царила в классе.
– Урок окончен, – сказала она, ухитрившись произнести это вполне достойным, как ей показалось, тоном, взяла сумку и вышла из класса.
И едва она успела закрыть за собой дверь, как в классе грянул смех. «Венди, ты просто молодец!» – донеслись до нее громогласные возгласы девиц. Марджери быстро пошла по коридору мимо кабинета физики и кабинета истории, хотя толком не понимала, куда и зачем направляется. Ей необходимо было просто выйти на воздух, подышать полной грудью. В коридоре кишели ученицы, они заслоняли ей путь и пронзительно орали, как чайки. Но в ушах у Марджери все еще звучал тот торжествующий смех. Она попыталась выйти через запасной выход на игровую площадку, но дверь была заперта, а выйти через парадные двери она не могла, потому что они предназначались только для посетителей, а персоналу строго запрещалось ими пользоваться. Пройти через актовый зал? Нет. Там шла репетиция, и девочки в куртках и кроссовках исполняли какой-то спортивный танец, размахивая флагами. Марджери уже начинала опасаться, что теперь застрянет в здании школы навсегда. Она миновала витрину с наградами, завоеванными на школьных соревнованиях, споткнулась о коробку со спортивным инвентарем, потом об огнетушитель и чуть не упала. В учительскую! – сказала она себе. В учительской я, по крайней мере, буду в безопасности.
Марджери была женщиной весьма крупной. И знала это. А в последнее время она еще и совершенно распустилась и перестала следить за собой. Это она тоже знала. В девичестве она была высокой и стройной, даже худенькой, в точности как и ее братья; и глаза у нее были такие же ярко-голубые, как у них. И она довольно долго носила их старую одежду, что постоянно служило для нее источником неких внутренних страданий – и не столько их старая одежда сама по себе, сколько ее, Марджери, рост, ибо она выросла такой же высокой, как и ее братья. Впрочем, она еще в ранней юности научилась сутулиться. Но по-настоящему крупной женщиной – себе она казалась прямо-таки огромной – Марджери стала, когда у нее прекратились месячные. Ее вес все увеличивался и увеличивался, накладываясь слоями, в точности как у ее матери, и от избыточного веса у нее часто возникала сильная боль в бедренном суставе, порой застигавшая ее врасплох и заставлявшая прихрамывать. Однако до сегодняшнего дня она не понимала, что давно превратилась в посмешище для всей школы.
В учительской было слишком жарко и почему-то пахло подливкой от жаркого и старыми шерстяными кофтами. Когда Марджери вошла, никто не сказал ей «привет», никто ей даже не улыбнулся; большинство учителей мирно похрапывали. Завуч в плиссированной юбке – это была довольно шустрая женщина, но с вечно кислым выражением лица, – стояла в углу и, держа в руках коробку с кнопками, проверяла вывешенные на доске объявления. И Марджери не могла избавиться от ощущения, что все в учительской тоже видели эту карикатуру и вволю над ней посмеялись – да им и теперь еще смешно, даже тем, кто дремлет. Она налила себе чуть теплого чая, взяла пару оставшихся печеньиц и направилась к свободному креслу. Однако оказалось, что на сиденье кто-то оставил коробку с новыми спортивными бутсами для лакросса[2]. Марджери поставила коробку на пол и устало плюхнулась в кресло.
– Это мои ботинки, – не оборачиваясь, громко сообщила ей завуч.
Туман за окнами превратил деревья в некие расплывчатые пятна, высосав их почти до прозрачности; и трава выглядела скорее коричневой, а не зеленой. Двадцать лет жизни потеряла она, преподавая в школе домоводство, хотя готовить совсем не любила. Просто эта работа стала последней соломинкой. Тем более в объявлении было сказано: «Только одинокие женщины». И Марджери снова вспомнила нарисованный девчонками шарж и то, как дотошно они высмеяли ее ужасную прическу, разбитые туфли, старый, до основы изношенный жакет. Больно. И больно потому, что девочки-то правы. Да-да, они совершенно правы, ибо для всех и даже для себя самой – в первую очередь для себя самой! – Марджери давно превратилась в посмешище.
Она знала, что после школы пойдет домой, в свою квартиру, которая – несмотря на всю оставшуюся от теток тяжеловесную мебель – всегда казалась ей пустой и холодной. Сперва, правда, она будет долго ждать, надеясь, что, может быть, все-таки придет крошечный лифт, больше похожий на клетку и чаще всего не работающий, потому что жильцы вечно забывают как следует закрыть в кабине дверцы, но в итоге ей опять придется пешком тащиться на четвертый этаж. Потом она приготовит себе обед из того, что отыщется на кухне, вымоет и уберет посуду, а вечером примет аспирин и ляжет, чтобы почитать на ночь, и никто никогда не узнает – в том-то все и дело! – что она может, скажем, пропустить несколько глав или в один присест съесть все, что есть в доме; а если даже кто-то что-то и узнает или заметит, так ему это будет совершенно безразлично. Еще хуже Марджери бывало по выходным и в дни школьных каникул. Тогда ей порой за весь день не удавалось ни единым словом ни с кем перемолвиться. Домашние дела она, разумеется, делала очень медленно, всячески их растягивая, но всему же есть предел. И потом, сколько раз можно менять книгу в библиотеке, чтобы не показаться бездомной?
Перед Марджери вдруг возник образ жука, медленно умирающего в банке с эфиром.
Ее рука сама потянулась к стоявшей на полу обувной коробке. Поставив рядом чайную чашку, Марджери вынула из коробки спортивные бутсы, даже на секунду не задумавшись о том, что и зачем она делает. Бутсы были большие, черные и очень прочные. С толстой рифленой подошвой, не позволяющей скользить. Марджери встала.
– Мисс Бенсон, – окликнула ее завуч. – Извините, но зачем вы взяли мои новые ботинки?
Справедливый вопрос, но Марджери понятия не имела, как на него ответить. Ее тело, казалось, решило взять командование на себя, напрочь отключив мозг. Она прошла мимо завуча, мимо чайника, мимо остальных учителей – она, даже не оборачиваясь, знала, что они все тут же проснулись, завозились и растерянно уставились на нее, открыв от изумления рот, – и покинула учительскую, держа в одной руке бутсы для лакросса, а в другой свою сумку. Затем, пробравшись сквозь плотную толпу девочек, она торопливо двинулась к главному вестибюлю.
– Мисс Бенсон! – раздалось у нее за спиной. – Мисс Бенсон!
Господи, что это с ней, что она такое делает? Словно мало было того, что она унесла чужие ботинки, так ее руки, похоже, решили пойти дальше и, как бы компенсируя ту мертвенную пустоту, что царила в ее душе, стали без разбора хватать все подряд. Серебряный кубок, связку спортивных нагрудников с номерами и даже огнетушитель. Марджери пребывала в каком-то ужасном состоянии: вместо того чтобы извиниться и вернуть вещи обратно, она только все усугубляла, поступая в тысячу раз хуже. Она широким шагом миновала директорский кабинет и ту запертую дверь, что вела на спортивную площадку, и оказалась в главном вестибюле – которым, как всем известно, преподавательскому составу было строго запрещено пользоваться в течение рабочего дня и который был сплошь увешан портретами прежних директоров, точнее, директрис, и они все до одной определенно были девственницами.
Завуч по-прежнему тащилась за ней следом, с каждой секундой подбираясь все ближе.
– Мисс Бенсон! Мисс Бенсон!
Марджери лишь с третьей попытки смогла открыть тяжелую парадную дверь, с огромным трудом удерживая в руках все то, что прихватила по дороге. Она, например, никак не ожидала, что огнетушитель окажется таким увесистым. Ей казалось, что она несет на руках тяжеленького полуторагодовалого ребенка.
– Мисс Бенсон, как вы смеете?
С силой потянув на себя дверь, Марджери успела не только проскользнуть в образовавшуюся щель, но и, обернувшись, мельком увидеть белое, застывшее лицо преследовавшей ее женщины. Завуч теперь была уже так близко, что казалось, вот-вот вцепится ей в волосы, и Марджери в ужасе с силой захлопнула дверь, услышав пронзительный крик своей преследовательницы и подумав, что, наверное, повредила ей руку. У нее мелькнула мысль, что надо бы прибавить ходу, но тело ее, уже успевшее проявить невероятную активность, явно свои возможности исчерпало и теперь нуждалось в отдыхе. Впрочем, гораздо хуже внезапно навалившейся на Марджери усталости было то, что теперь за ней гналась уже целая толпа – несколько учителей и небольшая, но довольно плотная группа возбужденных учениц. Выбора у нее не оставалось, и она продолжала бежать, хотя в груди у нее жгло огнем, ноги подкашивались, а тазобедренный сустав уже буквально разламывался от боли. Когда она, спотыкаясь и пошатываясь, миновала теннисные корты, ей показалось, что мир начал вращаться в обратную сторону. Бросив в первую же канаву огнетушитель, кубок за победу в волейбольном соревновании и спортивные нагрудники с номерами, она ринулась к главным воротам. Увидев, что автобус номер семь медленно вырастает над вершиной холма, Марджери, неуклюже подпрыгивая и прихрамывая, поспешила к автобусной остановке, стараясь как можно быстрее переставлять огромные ступни своих великолепных длинных ног и по-прежнему зажимая под мышкой коробку, в которой с грохотом мотались чужие ботинки, словно схваченного в охапку строптивого домашнего любимца.
– Даже не надейтесь, что вам это с рук сойдет! – донеслось до нее, когда до автобусной остановки оставалось всего несколько шагов.
Автобус, обогнав Марджери, остановился. Свобода была совсем рядом, но как раз в этот момент тело Марджери отказалось ей повиноваться; видимо, ее настиг шок от пережитого. Кондуктор дал звонок; автобус начал медленно отползать от остановки, где Марджери наверняка бы и осталась, если бы два каких-то решительных пассажира не втащили ее внутрь, ухватив за лацканы жакета. Оказавшись внутри, она застыла в нелепой позе, вцепившись в стойку у двери, не в силах вымолвить ни слова и почти ничего не видя перед собой, а автобус тем временем увозил ее все дальше от школы. Ни разу в жизни Марджери Бенсон не совершила ни одного предосудительного поступка. Ни разу в жизни она ни у кого ничего не украла, если не считать того, что однажды – всего однажды! – она сознательно не вернула одному мужчине его носовой платок. И сейчас от ужаса у нее шумело в ушах, сердце билось болезненно и сильно, а по спине бегали мурашки. Но единственное, о чем она в данный момент была способна думать, это некое место, носящее название Новая Каледония.
На следующее утро Марджери поместила в «Таймс» объявление: Требуется помощник, говорящий по-французски, для экспедиции на другой конец света. Все расходы беру на себя.
3. Какая глупая женщина!
В тот день, когда отец показал Марджери свою книгу о невероятных существах, с ней что-то произошло. Она даже не знала, как объяснить это ощущение. Казалось, ей велели нести нечто драгоценное, что она даже на землю опустить не имеет права. И однажды она сказала себе: я непременно найду в Новой Каледонии этого золотого жука и привезу его домой. И, дав себе это обещание, она неким образом – как бы косвенно – почувствовала, что ее отец так был бы этому рад, что тоже вернулся бы домой. Если не физически, то, по крайней мере, метафорически.
Однако архипелаг Новая Каледония принадлежал Франции и находился в южной части Тихого океана, и между ним и Британией было более десяти тысяч миль, в основном по морю. Только до Австралии пришлось бы пять недель плыть на корабле, а потом еще шесть часов лететь на гидросамолете до главного острова Новой Каледонии. Этот остров, длинный и узкий, примерно двести пятьдесят миль в длину и всего двадцать пять в ширину, своей формой напоминающий скалку, был как бы подвешен к горной цепи, протянувшейся от его северной оконечности до южной. Столица Новой Каледонии находилась как раз в южной оконечности острова, и оттуда нужно было бы еще как-то добраться до самой северной его оконечности и снять там домик в качестве базового лагеря. После чего пришлось бы не одну неделю потратить на восхождение к вершине горы, но сперва потребовалось бы прорубить в дождевом лесу хоть какую-то тропу. Лишь после этого можно было бы приступить к поискам, означавшим бесконечное ползание на четвереньках, ночевки в гамаке, перетаскивание на себе необходимого экспедиционного оборудования, не говоря уж об укусах насекомых и удушливой влажной жаре. В общем, совершить подобную экспедицию казалось почти равносильным полету на Луну.
Много лет назад Марджери коллекционировала вещи, которые напоминали ей о том, что она любила, и поддерживали в ней чувство реальности. Основу ее коллекции составляли ожерелье из жуков, карта Новой Каледонии и иллюстрированный карманный путеводитель по островам архипелага, подготовленный преподобным Хорасом Блейком. Примерно в то же время Марджери удалось совершить кое-какие важные открытия: установить возможные размеры золотого жука, его форму и точное место обитания. Тогда она еще вовсю строила планы насчет возможной экспедиции. А потом вдруг все это кончилось. Точнее, кончилась сама ее жизнь. Да, ее прежняя жизнь внезапно закончилась, замерла. И хотя порой она все же невольно останавливала взгляд на всем, что издали казалось капелькой золота, а на самом деле было просто мусором, но всякую надежду когда-либо попасть в Новую Каледонию она давно оставила. Однако на этот раз Марджери твердо решила: она непременно осуществит свой давний план! Она отправится на поиски золотого жука, который так до сих пор и не был найден, и постарается, во‑первых, найти его раньше всех прочих, а во‑вторых, сделает это, пока еще не стала слишком стара, чтобы отправиться в столь далекое морское путешествие. Ведь на будущий год ей стукнет уже сорок семь. Это, конечно, пока не старость, но все же она скорее пожилая, а не молодая. Во всяком случае, чересчур старая, чтобы ребенка родить. Да ее матери было всего сорок шесть, когда она умерла! А ее братья и до двадцати пяти не дожили. В общем, Марджери чувствовала, что время ее истекает.
Вряд ли кто-то счел бы ее намерение отправиться в Новую Каледонию хорошей идеей. Прежде всего, настоящим коллекционером Марджери не была, хотя, конечно, умела правильно умертвить жука и наколоть его с помощью крошечных булавок. Но ни в одном музее она никогда не работала. Да и загранпаспорта у нее не было, и по-французски она совсем не говорила, и вряд ли кто-то решился бы отправиться вместе с ней в такую даль ради крошечного насекомого, которого там, возможно, и вовсе нет. Марджери написала в Королевское энтомологическое общество, спросив, не будут ли они так любезны, чтобы субсидировать ее поездку, и ей весьма любезно ответили отказом. А ее лечащий врач заявил, что экспедиция на другой конец света для нее равноценна самоубийству. Да и банковский менеджер, к которому Марджери обратилась за советом, сразу сказал, что имеющейся у нее на счету суммы наверняка не хватит, чтобы покрыть все расходы на экспедицию. И потом, добавил он, вы же все-таки леди.
– Благодарю вас, – ответила Марджери. Более приятных слов ей давно уже никто не говорил.
* * *
На ее объявление откликнулись четверо: некая вдова, учительница на пенсии, демобилизованный солдат и молодая женщина по имени Инид Притти. Эта Инид Притти явно пролила чай прямо на письмо – собственно, и письмо-то было написано на обратной стороне списка необходимых покупок, – а ее грамотность вызвала у Марджери приступ отчаяния. Инид заявила в письме, что хотела бы «пражить жизь и увидить свет!». А на другой стороне листка было написано: «купить марковку», «ичный парашок» и «бичевку». Марджери даже отвечать ей не стала. А остальным ответила: кратко рассказала о жуке и пригласила своих потенциальных помощников на чай в кондитерскую «Лайонз Корнер Хаус»[3], сообщив, что она будет «в коричневом», а на стол положит карманный путеводитель по Новой Каледонии. Она специально предложила встретиться днем в надежде, что так ей не придется тратиться на полный обед для новых знакомых; кроме того, среда, на которую она назначила встречу, была самым дешевым из будних дней. Бюджет требовал от нее экономии.
Из школы она также получила письмо. В нем директриса лишь слегка коснулась темы похищенного огнетушителя и нагрудных спортивных повязок с номерами, однако потребовала незамедлительного возвращения бутсов для лакросса, принадлежащих завучу. Она также сообщила Марджери, что, поскольку та «стала красть чужую обувь», в ее услугах в качестве преподавателя домоводства школа больше не нуждается.
Впрочем, странное безумие, овладевшее Марджери в учительской, давно прошло без следа, и воспоминания о нем вызывали у нее лишь нервную паническую дрожь. Господи, что это на нее тогда нашло? Зачем она украла чужие ботинки? Она ведь тогда не просто сбежала из класса и из школы – она ушла с работы, сделав возвращение туда абсолютно невозможным. В тот день она, едва добравшись до дому, сразу же спрятала проклятые ботинки под матрас, чтобы уж точно больше их не видеть, но разве так легко спрятать что-то от самой себя? Тогда уж, по крайней мере, нужно находиться вне того помещения, где это спрятано. В общем, позабыть об украденных ботинках Марджери оказалось не легче, чем о том, что у нее две ноги. Несколько дней она провела в каком-то странном оцепенении, едва осмеливаясь пошевелиться. Это все они! – думала она. Надо от них избавиться. И она решила отослать ботинки в школу по дороге в кондитерскую «Лайонз», однако работница почты потребовала показать, что внутри посылки, и тут уж у Марджери окончательно сдали нервы. Она схватила посылку, развернулась и пошла прочь. Как раз в этот момент небеса словно разверзлись и полил такой дождь, что одна из ее дряхлых коричневых туфель окончательно развалилась. Теперь она попросту болталась у нее на ноге, хлопая на ветру. Да к черту все это! – решила Марджери.
И надела новые ботинки.
* * *
Но тут возникла новая проблема. Оказалось, что даже днем в среду в кондитерской «Лайонз Корнер Хаус» полно народу. Во всяком случае, куда больше, чем ожидала Марджери. Складывалось впечатление, будто всем жительницам Лондона вдруг захотелось выпить чаю именно там, и все они, словно сговорившись, надели коричневое. Марджери заняла столик у окна, положила перед собой путеводитель и список вопросов и почувствовала, что от волнения у нее совершенно пересохло во рту, а язык стал жестким, как наждак, и страшно неповоротливым. Короче, она едва способна была говорить, когда вдруг услышала:
– Мисс Бенсон?
Она так и подскочила. Рядом с ней стоял первый кандидат. Она и не заметила, как он подошел к ее столику. Он был высокий, с нее ростом, но ужасно тощий, кожа да кости, а голова выбрита так, что просвечивала белая кожа на черепе. Явно демобилизованный, но старая форма висела на нем, как на вешалке.
– Мистер Мундик, – представился он.
Марджери никогда не принадлежала к числу женщин, нравящихся мужчинам. Впрочем, она и женщинам-то не особенно нравилась. Чуть замешкавшись, она протянула Мундику руку для рукопожатия, но он уже и без приглашения начал садиться – все вместе это выглядело как танец, который с самого начала явно не заладился, – и в итоге она нечаянно ткнула ему протянутой рукой прямо в ухо и, видимо, довольно ощутимо.
– Вам нравится путешествовать, мистер Мундик? – задала она свой первый вопрос, краем глаза заглядывая в блокнот.
Он сказал, что нравится. И сообщил, что служил в Бирме. А потом оказался в лагере для военнопленных.
Когда он вытащил и показал Марджери свой паспорт, она была потрясена. С фотографии глядел огромный, прямо-таки здоровенный молодой мужчина не старше тридцати, с бородой и густыми вьющимися волосами, а сейчас напротив нее сидел какой-то ходячий скелет. Казалось, у нынешнего мистера Мундика даже глаза слишком велики для его невероятно исхудавшего лица; и сам он настолько отощал, что кости буквально торчали сквозь кожу. И потом, он показался Марджери ужасно нервным: даже в глаза ей толком смотреть не мог, да и руки у него все время тряслись. На самом деле только эти его трясущиеся руки, пожалуй, и принадлежали тому человеку на фотографии. Настоящие крупные мужские руки размером чуть ли не с байдарочные весла.
Марджери вежливо перевела разговор на жука и, вытащив карту Новой Каледонии, которая от старости стала уже прозрачной на сгибах, указала мистеру Мундику на самый большой остров – длинный и узкий, чем-то похожий на скалку. «Этот остров называется Большая Земля», – пояснила она, стараясь говорить медленно и очень отчетливо: почему-то ей казалось, что мистер Мундик с трудом ее понимает. Затем она поставила на верхнем, самом северном, конце острова крестик и сказала: «Я полагаю, что жука мы найдем вот здесь».
Вообще-то она надеялась, что этот Мундик проявит хоть какой-то энтузиазм. Ей и улыбки было бы достаточно. Но он даже не улыбнулся. Наоборот, он как-то нервно потер руки – точнее вытер их о штаны – и заявил: «Там же наверняка полно змей!»
Марджери все-таки рассмеялась. Странно, смеяться она совсем не собиралась. Наверное, это вышло случайно: она ведь тоже страшно нервничала. Но мистер Мундик не только не стал смеяться вместе с нею, но и одарил ее гневно-презрительным взглядом, явно выведенный из себя этим неуместным смехом. Затем он вновь потупился, изучая столешницу и жутким образом выкручивая и растирая собственные пальцы.
Марджери объяснила, что змеи в Новой Каледонии не водятся. И некоторое время рассказывала о том, каких еще животных там не встретишь. Мундик немного успокоился, узнав, что там нет также крокодилов, ядовитых пауков и птиц-стервятников. Там, правда, есть довольно крупные ящерицы и тропические тараканы, а также такие не слишком приятные твари, как морские змеи, но это, собственно, и все.
Но до сих пор никто еще, продолжала Марджери, так и не сумел поймать ни одного жука с золотистыми мягкими крыльями, обитающего в цветах, такие жуки называются малашки. Большинство ученых вообще не верят в их существование. В имеющихся коллекциях можно встретить и золотых скарабеев, и золотых долгоносиков, но золотой малашки нет ни в одной из них. Если во время экспедиции они сумеют найти хотя бы одного такого жука, это уже будет настоящей научной сенсацией, хотя он совсем маленький, примерно с божью коровку, но более изящной формы. Марджери даже голос понизила и наклонилась поближе к своему собеседнику: с тех пор, как она приняла решение непременно найти золотого жука, ей все время казалось, что и все остальные тоже его ищут, даже те, кто в данный момент с удовольствием пьют чай с мясными пирожками в «Лайонз Корнер Хаус». Кроме того, есть ведь и владельцы частных коллекций, которые готовы заплатить целое состояние за жука, который пока еще даже не найден.
Затем она изложила Мундику свои доказательства. Сперва письмо от Дарвина к его другу Альфреду Расселу Уоллесу[4], в котором он (сам Дарвин!) упоминает, что не раз слышал о неком жуке, похожем на каплю расплавленного золота. Затем дневник одного миссионера, где тот рассказывает о горе, имеющей форму тупого или сломанного зуба мудрости, на которой он наткнулся на маленького и совершенно золотого жука, и жучок этот был так прекрасен, что миссионер упал на колени и помолился. Золотого жука видел также один коллекционер редких орхидей и даже чуть не поймал его; поднявшись высоко в горы в поисках своих орхидей, он успел увидеть в воздухе золотистый промельк – пролетевшего жука, – но не сумел вовремя подхватить с земли сачок. Все эти свидетельства были связаны с одним и тем же островом Большая Земля в Новой Каледонии, а если правы и тот миссионер, и тот собиратель орхидей, то жука следует искать именно в северной части острова. Следует, правда, учесть, что в прошлые времена коллекционеры предпочитали оставаться на юге острова или на побережье, где местность не такая гористая и опасная и где они чувствовали себя в большей безопасности от местного населения.
С научной точки зрения этого жука еще как бы и не существует, пояснила Марджери, поскольку он не был должным образом описан и представлен Музею естественной истории[5], а также не получил соответствующего латинского названия. Так что, сказала она, мы должны будем привезти домой по крайней мере три пары этих насекомых, причем правильно наколотых, ибо если они окажутся как-то повреждены, то для науки будут совершенно бесполезны. В Музей также необходимо будет представить детальные зарисовки жука и подробные дневниковые записи. И в завершение Марджери сообщила мистеру Мундику, что хотела бы, чтобы жук был назван в честь ее отца: жук Бенсона. Dicranolaius bensoni.
Но мистера Мундика, похоже, совершенно не интересовало, кто и как назовет какого-то там жука. Его и сам-то жук не особо интересовал. И он решил сразу, минуя ту часть разговора, в которой Марджери рассказывала ему о сути предстоящей работы, перескочить к той завершающей ее части, в которой он как бы соглашался принять ее предложение, пропустив, однако, самую важную часть – когда она, собственно, и должна была бы это предложение сделать. Да, сказал Мундик, он согласен возглавить экспедицию и с оружием в руках будет защищать мисс Бенсон от дикарей, а еще подстрелит дикую свинью, которую она в лагере зажарит на костре. И, не теряя времени, мистер Мундик осведомился о точной дате отъезда.
Марджери нервно сглотнула. У этого мистера Мундика явно шарики за ролики зашли. И она еще раз напомнила ему, что ищет золотого жука; что на дворе 1950 год, а значит, в ружьях нет никакой необходимости; что Новая Каледония населена отнюдь не дикарями – во всяком случае, пятьдесят тысяч американских военных, расквартированных там во время войны, явно были в полной безопасности. Кроме того, сказала она, там множество французских кафе и магазинов, но можно найти и закусочные с гамбургерами, и бары с молочными коктейлями. К тому же преподобный Хорас Блейк советует – и Марджери торжественно, как Библию, подняла свой любимый путеводитель – использовать в качестве подарков местному населению всякие галантерейные мелочи вроде молний, а еще сладости; что же касается запасов продовольствия, то она намерена взять с собой исключительно британскую еду в виде консервов и пакетиков.
– То есть, по-вашему, я не подхожу для того, чтобы возглавить эту экспедицию? – Мистер Мундик даже кулаком по столу пристукнул, чудом не разбив солонку и перечницу. – И вы хотите сказать, что прекрасно и без меня обойдетесь?
Он вдруг резко вскочил. Казалось, чья-то невидимая рука нажала на кнопку у него внутри. Марджери никак не могла понять, чем она вызвала подобную реакцию. Мистер Мундик орал так, что брызги слюны во все стороны летели у него изо рта.
– Какая вы глупая женщина! – заявил он Марджери. – Вы непременно заблудитесь в дождевом лесу! Вы свалитесь в какую-нибудь яму да там и умрете, поскольку не сможете выбраться…
Потом он схватил со стола свой паспорт и удалился. Марджери смотрела ему вслед. Несмотря на высокий рост, он казался маленьким из-за обритой почти наголо головы и одежды, которая стала ему слишком велика; стиснув костлявые кулаки, он, старательно обходя официанток в изящных беленьких шляпках, стремительно проталкивался сквозь толпу тех, кто в обеденный перерыв зашел сюда поесть и вежливо выжидал возможности занять освободившееся место. Вид у Мундика был такой, словно он ненавидел всех этих людей разом и каждого из них по отдельности.
Марджери понимала: этот человек стал жертвой войны, но совершенно не представляла, как она могла бы ему помочь.
* * *
Вторая претендентка, вдова, пришла на встречу даже раньше Марджери (и это уже было очень хорошо) и попросила принести ей всего лишь стакан воды (что было еще лучше). Впрочем, вскоре выяснилось, что она несколько ошиблась, решив, будто Марджери собралась в совсем другую Каледонию[6], как любят называть свою страну шотландцы. Нет, сказала Марджери, экспедиция отправляется в Новую Каледонию, ту самую, что на другом краю земного шара.
На этом их беседа и закончилась.
* * *
Теперь Марджери лишь с трудом удавалось держать себя в руках. Исходных претендентов и всего-то было четверо, но Инид Притти пришлось исключить из списка с самого начала. Затем выяснилось, что мистер Мундик срочно нуждается в медицинской помощи, а третья претендентка сбежала, не просидев и трех минут. Марджери уже начинало казаться, что на экспедиции – мечте всей ее жизни – придется поставить крест, когда явилась та учительница-пенсионерка, мисс Гамильтон. Она решительным шагом направилась прямо к ее столику, одетая в макинтош, который вполне можно было бы использовать и как штору для затемнения. Ее юбка, посаженная в талии на резинку, была весьма практичного оттенка коричневой подливки, способного скрыть любые пятна. А еще у мисс Гамильтон была борода – не то чтобы внушительная, но все-таки довольно заметная, не просто несколько жалких вьющихся волосков. Марджери эта женщина сразу понравилась. Она приветственно помахала мисс Гамильтон рукой, и та помахала ей в ответ.
Но едва Марджери начала рассказывать о жуке, как мисс Гамильтон вытащила записную книжку и принялась задавать свои собственные вопросы, причем некоторые по-французски. Интересуется ли Марджери бабочками? (Нет. Только жуками. И надеется привезти домой немало представителей отряда жесткокрылых.) Сколько времени займет экспедиция? (Пять с половиной месяцев, включая дорогу.) Арендовала ли мисс Бенсон домик или хотя бы хижину в качестве базового лагеря? (Нет еще.) Это интервью показалось Марджери несколько странным, как бы перевернутым вверх тормашками, но она тем не менее была в восторге. У нее создалось впечатление, словно она встретилась с новой, улучшенной версией себя самой, но не страдающей чрезмерной нервозностью и знающей нужный иностранный язык. И лишь когда мисс Гамильтон спросила, где Марджери работает, та запаниковала. Она, правда, назвала номер своей школы, но тему все же поспешила сменить, а ноги в новых ботинках спрятала под стул – вряд ли ее ботинки могли навести мисс Гамильтон на какие-то подозрения, однако чувство вины, как известно, логике не поддается.
– В качестве помощницы вы, разумеется, ни в коем случае не возьмете такую вот крашеную потаскушку, – презрительно заметила мисс Гамильтон, когда мимо их окна процокала каблучками одна из многочисленных блондинок с чересчур ярким макияжем. – Чем во время войны помогли нашей стране подобные молодые особы? Только и делали, что на спину ложились да ноги пошире раздвигали! Семейное положение?
– Что, простите?
– Семья у вас есть?
– Нет, меня вырастили две тетки.
– Братья-сестры имеются?
– У меня было четыре брата. Все они погибли в один и тот же день во время сражения при Монсе.
– А родители ваши где?
– Они тоже умерли.
Тут Марджери пришлось некоторое время помолчать. Правда о смерти отца представлялась ей чем-то вроде пропасти, по краям которой расставлены таблички «Держитесь подальше!». И она никогда не решалась подойти к самому краю. Смерть матери, впрочем, она воспринимала совершенно иначе. Возможно, потому что за матерью смерть пришла, когда она, как всегда, дремала в своем кресле. И хотя именно Марджери первой обнаружила, что мать умерла, это не стало для нее чрезмерным потрясением. Успокаивало ее и то, что мертвая мать выглядела почти так же, как живая. Что же касается братьев, то они погибли так давно, что Марджери привыкла считать себя единственным ребенком в семье. Так сказать, последней банкой, выпущенной на фабрике Бенсонов. Конечной точкой в линии их рода.
Мисс Гамильтон сказала:
– Две мировые войны создали у нас особую нацию – женщин-одиночек. Но мы не должны зарывать в землю свои таланты. – Она таким резким движением вскинула сумку на плечо, словно та пыталась сбежать, а хозяйка ни в коем случае не намерена была ей это позволить.
– До свидания, мисс Бенсон. Похоже, нас ждет чудесное приключение! Считайте, что я в команде.
– Вы хотите сказать, что готовы участвовать в экспедиции?
– Да я ни за что на свете такой возможности не упущу!
* * *
Было бы неправдой сказать, что Марджери всю дорогу домой бежала вприпрыжку. Вприпрыжку она не бегала с раннего детства. И потом, уже стемнело, пошел дождь, сгустился туман, да и новые ботинки сильно натерли ей пятки. Так что шла она медленно, довольно сильно прихрамывая, но все, мимо чего она проходила – грязные полуразрушенные здания с изрешеченными, будто со шрамами от шрапнели стенами, женщины в бесконечных очередях за продуктами, мужчины, переодевшиеся в штатское платье, словно снятое с чужого плеча, – казалось не более чем драгоценным воспоминанием о чем-то, давно оставленном ею в прошлом. В одно мгновение, правда, ей показалось, что кто-то упорно ее преследует, и она даже обернулась, но никого позади не увидела и решила, что эти шаги ей просто почудились в густом тумане, из которого люди словно выныривали и тут же снова исчезали, растворяясь в нем, точно капли чернил, упавшие в воду. Сегодня Марджери рассказала о золотом жуке троим незнакомцам, и, хотя двое из них поспешили сбежать, услышав о предстоящих трудностях, сам жук стал для нее куда более реальным, и, как ни странно, вполне реальной казалась ей теперь и возможность его отыскать. Марджери открыла сумочку, чтобы достать ключ, и мимолетно удивилась тому, что ее старой карты в сумочке нет и непонятно, куда она могла деться; впрочем, забеспокоиться по этому поводу она не успела, потому что под дверью увидела конверт с письмом от ее директрисы.
С сожалением вынуждена Вам сообщить: поскольку Вы так и не соизволили вернуть похищенную обувь, Ваше дело передано в руки полиции.
У Марджери ёкнуло сердце, как если бы она ехала в лифте и кто-то внезапно нажал на кнопку «стоп». Она спрятала письмо под матрас и вытащила из-под кровати чемодан.
4. Немедленно убери его оттуда!
Много лет Марджери не знала толком, что именно произошло с ее отцом, когда он так неожиданно вышел в сад прямо через открытое французское окно. Вскоре после этого она услышала выстрел, потом увидела на стекле брызги крови, и это так ее напугало, что она словно приросла к стулу и еще долго не могла пошевелиться. Затем она услышала множество других звуков – крики сотен вспугнутых птиц, пронзительные вопли матери; весь домик священника вдруг наполнился какими-то новыми голосами. И Марджери больше уже не знала, где находиться безопасно, а где нет. Перед глазами у нее были только те красные брызги на оконном стекле, а единственным человеком, в котором она сейчас действительно нуждалась, был ее отец. И когда кому-то все же пришло в голову поискать девочку, оказалось, что она спряталась в отцовском кабинете на полу, скорчившись между письменным столом и книжным шкафом. Тот, кто ее разыскал – она никогда раньше этого человека не видела, – тоже лег на пол под углом к ней и попытался ласковыми уговорами выманить ее из той щели, в которую она забилась; он объяснил, что с ее отцом произошел несчастный случай и теперь ей нужно постараться вести себя хорошо, никому больше не причинять беспокойства и под мебелью ни в коем случае не прятаться.
В течение нескольких последующих недель из домика священника исчезло буквально все. Исчезли не только повар и горничная, но, казалось, и то, что составляло саму суть прежней жизни этой семьи. Марджери смотрела, как до боли знакомые ей вещи – стол, на который она с разбегу налетела, когда ей было четыре года, гардероб, где она однажды пряталась чуть ли не целый день, биты для крикета, принадлежавшие ее братьям, отцовские книги – погрузили в повозки и куда-то увезли. А потом дом покинули и они с матерью – мать в глубоком трауре, Марджери в старых брюках, доставшихся ей от одного из братьев, и в колючей соломенной шляпке. Все их имущество поместилось теперь в одном-единственном чемодане.
Они сели на поезд и отправились в Лондон, к теткам Марджери. Мать, притулившись в уголке купе, то и дело задремывала, а Марджери пересчитывала остановки и вслух читала названия каждой. Мать Марджери была женщиной весьма крупной, однако мягкости в ней не было ни капли. Скорее уж она могла показаться плотной, даже какой-то твердой. Во всяком случае, под руками Марджери, когда та пыталась ее обнять. А теперь, пожалуй, она стала и еще тверже.
– Теперь уж мне никогда больше счастья не видать, – все повторяла она, словно горе было чем-то вроде шляпы, которую можно надеть, а можно и снять.
И Марджери – не поняв смысла сказанных слов – высунулась в окно и со счастливым видом провозгласила, что уже видна река Темза.
* * *
Тетя Хейзел и тетя Лорна, сестры отца Марджери, были близнецами. Обе очень религиозные, они даже в хорошую погоду одевались во все черное и молились не только перед каждой трапезой и после нее, но иногда и во время. Нормальных разговоров они не вели, а выдавали нечто вроде памятных деклараций: «Возрадуемся в страданиях наших, зная, что страдание порождает стойкость и умение переносить боль», или: «Никогда нам не будет ниспослано больше, чем мы способны вынести». Подобные сентенции некоторые женщины любят вышивать на салфетках. Тетки старались непременно выполнять ту работу по дому, которая приличествует старым девам, принадлежащим к определенному классу общества: без конца вытирали пыль, пересчитывали белье перед стиркой и после нее – хотя сами, разумеется, никогда не стирали, – полировали столовое серебро, пока оно не начинало сиять ярче солнца. Все остальное они предоставляли заботам Барбары, старой служанки, живущей у них чуть ли не всю жизнь, которой маленькая Марджери весьма побаивалась. Барбара закручивала волосы в узел высоко на макушке и любое указание тетушек воспринимала как личное оскорбление.
У тети Хейзел и тети Лорны была собственная квартира в Кенсингтоне, в многоквартирном доме с лестницей в целую сотню ступенек. А вот сада при доме не было вообще; был только общий двор с игровой площадкой. Едва в квартиру внесли их чемодан, мать Марджери без сил рухнула в кресло, стоявшее у окна; сейчас она была похожа на тряпочную куклу, из которой высыпалась вся набивка. А тетя Хейзел спокойно, как ни в чем не бывало поправила кочергой горевшие в камине дрова. А тетя Лорна неторопливо задернула шторы. Лишь после этого они стали рассматривать Марджери, стоявшую посреди комнаты, тесно заставленной громоздкой мебелью, абсолютно не сочетающейся с размерами столь небольшой гостиной и создающей ощущение, что человеку здесь тесно и мебель его вот-вот сплющит. Рассмотрев Марджери, тетки испуганно заявили, что она слишком велика для девочки, да еще и одета как мальчик. На что мать, устало зевнув, сообщила, что Марджери все еще растет, вот и возникают постоянные проблемы с одеждой. «Можно я пойду поиграю? – спросила Марджери. – Ну, пожалуйста!» Мать не ответила, а тетки сказали, что она, конечно, может поиграть на площадке перед домом, только там нельзя кричать и мять цветы. И тогда Марджери решилась задать следующий вопрос: «А мой папа скоро приедет?» В ответ все три женщины закрыли глаза и примолкли. Марджери даже решила, что они молятся.
Первой опомнилась тетя Хейзел и воскликнула: «Чай?»
«Да-да, – сказала тетя Лорна, – позвони Барбаре».
«Господи, как ужасно я устала», – зевнула мать Марджери.
И еще несколько месяцев все продолжалось в том же духе. Марджери слонялась во дворе и очень старалась не кричать и не мять цветы, а дома, стоило ей спросить, нет ли писем от папы и когда они, наконец, поедут домой – а иной раз она еще и о братьях спрашивала, – тетки тут же звонили в колокольчик и вызывали Барбару, а мать закрывала глаза, словно охваченная такой невероятной усталостью, которая, как в волшебной сказке, может длиться столетиями, и после этого в гостиную буквально врывалась разъяренная Барбара с переполненным яствами чайным подносом. Никому из них, видите ли, не хотелось причинять ребенку боль. На самом деле они действительно стремились уберечь ее нежную душу от боли – а еще больше им хотелось уберечь ее от позора, – но получалось наоборот: Марджери словно вступала на некую заколдованную территорию, где нет ни границ, ни верстовых столбов, где все спят и не спит только она одна. Постепенно в душе ее поселилась паника. Она стала писаться в постель. Стала плакать из-за пустяков. Какое-то время она бросалась к каждому мужчине в бинтах или на инвалидной коляске и заглядывала ему в лицо, проверяя, не ее ли это папа. Наконец ее мозг не выдержал и сам принял решение не хранить в памяти то, что явно не предназначено для хранения, и в памяти Марджери образовался некий провал: исчезло все то, что было в ее жизни до переезда к теткам. Война закончилась, и ее братья и отец остались в том времени, которое теперь казалось ей невероятно далеким – так бывает, когда пытаешься рассмотреть что-то на противоположном, дальнем берегу озера, – и хотя порой она скучала по ним, но боли при этом не испытывала. Да и в том, что семья у них теперь исключительно женская, не было, в конце концов, ничего странного: целое поколение мужчин было начисто сметено войной.
А жизнь продолжалась. Тетки переодели Марджери, заменив мальчишечьи обноски простыми добротными платьями, и, если девочка не бегала и не шумела, они ее практически не замечали. Ей подыскали школу, которую она изредка посещала, но всегда держалась в сторонке. Мать Марджери по-прежнему целыми днями просиживала в излюбленном кресле и становилась все тяжелее – она не только сильно прибавила в весе, но тяжелыми стали ее взгляд и голос. И по-прежнему ни мать, ни тетки ни слова не говорили Марджери об отце. Она даже его книгу о невероятных существах постепенно позабыла.
Однажды, вбежав среди дня в гостиную, Марджери с изумлением увидела, что все четыре женщины влезли на стулья и кресла и как-то странно на них балансируют. Даже служанка Барбара. Даже мать Марджери, которая не совершала столь резвых телодвижений уже многие годы.
– Немедленно убери его оттуда! – взвизгнула Барбара тоном отнюдь не служанки. И все четыре женщины дружно указали на окно.
Марджери увидела, что там, прицепившись к занавеске, точно маленькая черная брошь, сидит жук. «Привет», – сказала она жуку и, чувствуя, что жук полностью ей доверяет, отцепила его от занавески, а потом, раскрыв ладошку, высунула руку в окно, желая выпустить жука. От свалившейся на нее ответственности она чувствовала себя просто каким-то могучим великаном. И, разумеется, ничуточки этого жука не боялась.
Однако вернуть жуку свободу ей удалось не сразу: он лежал у нее на ладошке и даже пошевелиться не хотел. Неужели она его нечаянно убила? Марджери слегка тряхнула рукой – и даже помолилась про себя, – и, к ее великой радости, спинка жука вдруг взгорбилась, раскололась, и из-под двух жестких крыльев появились и затрепетали другие крылышки, чудесные, тонкие, прозрачные, как те бумажки, которыми перекладывают сладости. А она подумала: я же все про это знаю. Я давно все о жуках знаю. Жук еще несколько мгновений помедлил, словно проверяя, все ли у него работает как надо, потом взлетел вертикально вверх и направился прямо к стене, еще в полете растопырив свои крошечные лапки и распрямив тело. Он так деловито гудел, что Марджери впервые почувствовала: она тоже кое-что понимает в опасной механике полета. Этот жучок, может, с виду и смешной, такой маленький и толстенький, но его воля к странствиям поистине восхитительна. Марджери даже засмеялась от удовольствия.
Когда через несколько дней жук вернулся – а может, это был и другой жук, просто похожий на первого, как две капли воды, – она поймала его и, спрятав в ладошке, отнесла к себе в комнату. Там она посадила его в маленькую коробку, наполнив ее листьями и всякими другими вещами, которые, как ей казалось, могли ему понравиться; в том числе она положила туда немного земли и пристроила наперсток с водой. Марджери даже имя этому жуку дала: Тобиас Бенсон. Так звали ее отца. А еще она без конца рисовала жука, и в итоге у нее кончился блокнот. Жук прожил у нее две недели, и никто его так и не обнаружил. В тот день, когда он умер, Марджери так сильно плакала, что ее тетушки решили: девочка наверняка заболела, а потому особо за нее помолились.
История с этим жуком положила начало новому страстному увлечению Марджери. На прогулках она только и делала, что искала жуков. Просто удивительно, как легко их оказалось найти – стоило только начать. С тех пор, чем бы она ни занималась, в мыслях ее постоянно царили жуки. Она рисовала их, она постоянно вела дневниковые записи, она брала в библиотеке книги по энтомологии. Ей стало известно, что царство жуков включает более 170 семейств – например, долгоносиков, скарабеев, жуков-нарывников и жуков-рогачей, – а внутри каждого семейства существуют тысячи их разновидностей. Теперь она знала и обиходные названия жуков: навозник, июньский жук, майский хрущ, зеленая щитоноска; знала, где они живут, чем питаются, где откладывают яйца, как их отличить друг от друга. Пойманных жуков она держала в самодельных домиках или в стеклянных банках и один за другим заполняла блокноты рисунками жуков, их описаниями и всевозможными заметками.
Жуки были ей понятны. А вот люди стали какими-то чужими.
5. Внутри у нее что-то хрустнуло и сломалось
«Дарагая мисс Бенсон, эта робота ище даступна?»
«Дарагая мисс Бенсон, палуч. ли вы мои писм.? Я хочу быть вашей памошницей!»
«Малако, англиск. соль, кпуста.»
В течение нескольких дней Марджери получила три с трудом поддающихся дешифровке послания от Инид Притти, хотя одно из них, строго говоря, было списком необходимых покупок и предназначалось для бакалейщика.
Времени отвечать не было. Времени Марджери не хватало даже на то, чтобы как следует подумать. Удача благоприятствует тем, кто подготовлен, а у нее повсюду, куда ни глянь, валялись собственные списки и расчеты. Солонина, чулки, этанол, разрешение на поиск… Теперь, когда мисс Гамильтон стала ее помощницей, экспедиция словно обрела собственное дыхание. Мисс Гамильтон хотела вернуться домой к открытию Британского фестиваля[7], которое должно было состояться в следующем мае. Если они выедут в течение ближайших трех недель, то есть где-то в середине октября, то на всю экспедицию у них будет шесть месяцев, три месяца на дорогу и три месяца на сами поиски в Новой Каледонии, откуда им нужно будет в феврале отправиться в обратный путь. А три недели – это, можно сказать, ничто. Нет, это и впрямь просто безумие! Получалось, что они окажутся в Новой Каледонии в самое жаркое время года, когда там, как предупреждает преподобный Хорас Блейк, свирепствуют циклоны. Но даже эти мысли Марджери не останавливали, мечта об экспедиции полностью ее захватила. Хватит, решила она, один раз я уже отступила, но больше уж не отступлю, иначе всем моим мечтам придет конец.
Пора было заняться получением загранпаспорта.
Молодой человек за конторкой заявил Марджери, что потребуется месяц только на рассмотрение анкеты, которая, впрочем, заполнена неправильно, а потому ее вообще вряд ли станут рассматривать. Этот человек был худ как щепка, а ресницы у него были настолько короткими и бесцветными, что глаза выглядели побритыми.
– Но у меня в распоряжении всего три недели! – возразила Марджери. – И что конкретно неправильно в моей анкете?
– Во-первых, где ваша фотография? А во‑вторых, вы неправильно описали свое лицо.
– Чем же неправильно?
– Вы могли бы, например, описать свое лицо как круглое. Или худое.
– Ах, вот в чем дело! Значит, я только так и могу описывать свое лицо?
Она два часа проторчала в очереди в Центральном паспортном бюро. И все это время прямо у нее за спиной стояла женщина с жутким насморком, микробы от нее так и разлетались во все стороны. На этот раз Марджери постаралась снова как можно тщательней заполнить выданную анкету, а в той графе, где требовалось описать собственное лицо, она написала «интеллигентное». Фотографию свою она, впрочем, снова не приложила, но только потому, что у нее ни одной не было.
– Да любая фотография сойдет, – утешил Марджери паспортист, подавая ей новый бланк, – главное, чтоб на вас шляпы не было. Должны же у вас быть какие-нибудь старые фотографии?
Но, увы, и старых фотографий у нее не было. Их у нее не было вообще – ни старых, ни новых, ни в шляпе, ни без оной. Еще в юности она начала удалять собственное изображение из каждой фотографии, какая только попадалась ей в руки, и теперь это превратилось в привычку. Она и сама не знала, зачем до сих пор так поступает. Просто ей становилось лучше и спокойней, если с фотографии исчезала ее физиономия. Женщина с насморком, стоявшая в очереди следом за ней, принялась еще и кашлять, причем так, словно у нее бронхит, да и паспортист смотрел на Марджери с невероятным удивлением, как на древнее ископаемое. И, увы, ничто не могло изменить того факта, что ни одной собственной фотографии у нее не имелось.
– Если только вы не согласитесь принять такой снимок, на котором я без головы… – неуверенно пробормотала она.
Паспортист сказал, что не согласится. Ведь голова, сказал он, это самое главное. И послал ее в будку-автомат, где за небольшую плату можно было сфотографироваться.
Марджери считала себя женщиной интеллигентной – в анкете она так и написала, – однако на будку-автомат она смотрела, как на некий инопланетный артефакт. Особенно ее озадачила призывная надпись: «Фото, пока вы ждете!» Интересно, думала она, как можно получить свое фото, если вы в это время занимаетесь чем-то другим? Однако выяснить этот вопрос у паспортиста ей показалось неудобным, тем более та особа с насморком тоже подошла к будке, чтобы сфотографироваться. В общем, Марджери решительно вошла в будку, опустила в щель автомата монетки, сняла шляпу и на секундочку наклонилась к висящей на стене инструкции, желая проверить, все ли правила она соблюдает, и в это мгновение как раз последовала вспышка, так что в кадр Марджери попросту не попала. Она вышла из будки, снова встала в очередь, снова вошла и уже начала опускать в щель монетки, когда поняла, что их у нее не хватает. Разменяв деньги, она вернулась, но будку уже захватила какая-то парочка, которая не только воспользовалась теми монетами, которые Марджери успела опустить в автомат, но и прямо в будке занялась чем-то куда более увлекательным, чем какая-то фотография. Естественно, у Марджери тут же возникло желание вытереть после них сиденье стула – исключительно из гигиенических соображений, – однако она заметила, что собравшаяся очередь начинает проявлять недовольство, прекратила вытирать сиденье и поспешно села. Но то ли от растерянности, то ли от отчаяния села она слишком высоко, и в итоге на снимке получилась только нижняя часть ее лица. Да и в целом это выглядело не слишком похоже на голову человеческого существа. Пришлось снова менять деньги, снова стоять в очереди. Ее третья попытка была бы идеальной, если бы не одна доброжелательная особа, решившая, что Марджери нужна помощь. Она сунула голову за занавеску как раз в момент вспышки, и хотя теперь на фотографии Марджери получилась уже целиком, рядом с ней оказалось запечатлено лицо совершенно ей не знакомой темноволосой женщины, на котором читалось выражение изумления и глубочайшего раскаяния.
Была уже середина дня, когда она снова подошла к стойке паспортиста. Тот даже присел, пытаясь от нее спрятаться. («Но я же вас совсем не вижу!» – удивилась Марджери, заглядывая за стойку.) Паспортист быстро поставил печать на ее аппликационную форму и сказал, что, наверно, сойдет и так, а он на всякий случай пометит эти бумаги как срочные.
* * *
19 чулок (разрозненных, не парами)
1 серая юбка
1 серый кардиган
2 пояса с резинками
Иллюстрированный справочник «Жуки нашей планеты»
Книга Снодграсса «Насекомые, их образ жизни и среда обитания»
1 справочник «Редкие виды орхидей»
1 коричневое платье (пояс потерян)
1 французский словарь
30 пакетов овсянки
1 пара бутсов для лакросса
Карманный путеводитель по Новой Каледонии, составленный преподобным Хорасом Блейком
* * *
Дни пролетали как-то слишком быстро. У Марджери болели вены, кружилась голова, и она от напряжения все время так стискивала зубы, что челюсти потом было трудно разжать. А еще она должна была написать в L’Office Centrale de Permis в Новой Каледонии и испросить разрешение на въезд, а также с тем же вопросом обратиться в посольство Франции и в Британское консульство в Нумеа. Марджери казалось, что она не живет, а как бы парит над грудой проблем и вещей. Требовалось сделать запасы продовольствия. Подготовить оборудование, необходимое для коллекционирования насекомых и сохранения образцов. Уложить вещи в чемодан. Сделать прививки. К тому же, поскольку кражей ботинок из учительской занялась полиция, Марджери попросту из дома лишний раз выйти боялась, постоянно ожидая, что за дверью окажется человек в полицейской форме с ордером на арест.
Мисс Гамильтон писала ей каждый день, без конца излагая всевозможные новые идеи и предложения. Разве не забавно было бы одеться в мужское платье и нанять мулов? Честно говоря, нет, ответила Марджери. У нее имелось определенное предубеждение относительно мулов: когда она была подростком, ее довольно сильно укусил мул, и с тех пор она старалась любым способом избегать здоровенных желтых зубов этих вздорных животных. К тому же и денег у нее было маловато – гораздо меньше, чем ей хотелось бы потратить. А врать она никогда по-настоящему не умела – Барбара однажды заставила ее откусить и прожевать кусок мыла, когда она попыталась клятвенно заверить служанку, что не брала для сбора насекомых кухонное сито. Однако тех денежных средств, которые она унаследовала от теток, едва хватило бы только на дорожные расходы. И Марджери еще раз написала в Королевское энтомологическое общество, но там ей снова отказались помочь, а под конец еще и строго предупредили, чтобы она ни в коем случае не вздумала совершать экспедиции в северные районы Новой Каледонии. Точно такой же совет она получила и из Министерства иностранных дел.
Но деньги, наличные деньги были ей совершенно необходимы! И Марджери решила продать все свое имущество. В квартире остались практически голые стены. Снова и снова она смотрела, как отъезжает повозка, нагруженная вещами, а потом и мебелью, принадлежавшей ее теткам. Она понимала, что тетушки были бы в ужасе, да она и сама была в ужасе от того, что делает, но выбора у нее не оставалось. Как справедливо заметил покупатель: «Так все-таки лучше, чем если б вас вокруг пальца обвели». Хотя вряд ли это замечание можно было счесть полезным – многое было бы лучше продажи старинной мебели за бесценок.
Марджери посетила бюро путешествий и оплатила проезд двух человек в двухместной каюте туристическим классом на судне Королевского морского флота «Орион», идущем из Тилбери в австралийский город Брисбен. Обратно из Брисбена то же судно отправлялось 18 февраля. Агент в бюро путешествий показал Марджери красочную брошюру с яркими фотографиями – желтые шезлонги на палубе лайнера, море с такой голубой водой, какая бывает только в плавательном бассейне, изысканные каюты с букетами желтых цветов на столике, с желтыми покрывалами на кроватях и желтыми занавесками на окнах, но когда она спросила, можно ли ей взять эту брошюру себе, агент печально ответил «нет». В Брисбене Марджери зарезервировала номер на двоих в «Марин Отель», где им предстояло еще двое суток дожидаться рейса гидросамолета, который должен будет доставить их в столицу Новой Каледонии, Нумеа. Практически все, что осталось от ее сбережений, Марджери конвертировала в дорожные чеки и отправилась делать прививки от тифа и желтой лихорадки, после чего несколько дней совершенно не могла пользоваться левой рукой – от нее было не больше проку, чем, скажем, от третьей ноги, – а потом, наконец, начала собираться в дорогу.
На всей территории Новой Каледонии, писал преподобный Хорас Блейк, «удобства» крайне примитивны. Постарайтесь всемерно позаботиться о том, чтобы не подцепить инфекцию.
В очищенной от мебели квартире Марджери теперь высились башни туалетной бумаги и мешки со всевозможными средствами от кишечных колик и диареи, с порошками от лихорадки, таблетками для очистки воды, сульфамидными препаратами, рвотным камнем, тальком, английской солью и лавандовой водой; приготовлены были также два изрядных куска брезента, набор миткалевых простынь, две москитные сетки, карманный нож, сухие чернила, точильный ремень и точильные камни, иглы, нитки, шнурки, сетчатые хлопчатобумажные чулки, четырехмесячный запас мясных консервов «Спам»[8] и сгущенного молока, а также все то, что было упаковано в жестяные банки и продавалось без карточек – например, порошок карри и молотый кофе; ну и, разумеется, батарейки, бинты, хинин, щетки, бечевка, промокательная бумага, блокноты, карандаши, два гамака и палатка. Марджери доставили из магазина «Уоткинс энд Донкастер» все необходимое для профессионального коллекционера – сачок, «путер» (аспиратор с двумя резиновыми трубочками), специальные стеклянные сосуды для образцов, ботанизирки для умерщвления насекомых, запас этанола и нафталина для консервации, застекленные лотки-витрины, камфарные шарики от моли, вату, бумагу, этикетки и специальные булавки для накалывания насекомых, – но когда она распаковала коробку, почти все колбы и склянки оказались разбиты вдребезги, и ей пришлось тут же отослать их обратно.
Так странно было ей снова видеть все эти вещи – после стольких-то лет. Снова держать в руках «путер», взяв в рот один конец трубки и наведя второй на воображаемого жука. Жука следовало быстро «всосать» в трубку, но ни в коем случае не делая при этом резкого вдоха, а просто стараясь удержать насекомое в трубке и затем благополучно «выдуть» его прямо в стеклянный сосуд. Казалось, органы чувств Марджери втайне от нее самой сохранили память обо всех этих действиях, тогда как мозг давно уже отбросил эти старые знания за ненужностью.
Из одежды Марджери сложила в чемодан несколько привычных коричневых вещей, а также свое лучшее пурпурное платье для особых случаев. Она попыталась купить себе настоящий тропический шлем, но ей предлагали только шляпы от солнца. Она попросила подыскать ей какой-нибудь простой жакет с накладными карманами, снабженными клапанами, но ей объяснили, что подобную одежду носят только мужчины. А если мне необходимо время от времени что-то класть в карман? И дополнительно удерживать это «что-то» с помощью клапана? – спросила она у продавца, и тот, не растерявшись, предложил ей купить себе для таких целей сумочку. Сумки, на всякий случай пояснил он, продаются на первом этаже между косметикой и чулками. Отчаявшись найти подходящий жакет, Марджери сдалась, зато ей удалось отыскать в секонд-хенде нечто вроде шлема, больше похожего, правда, на форму для кекса. Запасы провианта и оборудование для лагеря она собиралась заранее отправить на корабль в ящиках из-под чая, а драгоценное оборудование для коллекционирования насекомых сложила в специальный кожаный «гладстоновский» саквояж, чтобы нести все это самостоятельно.
За пять дней до отъезда Марджери отправила свои ящики из-под чая в пароходную компанию, понимая, что в следующий раз увидит все это, когда будет уже на другом краю земного шара, хотя такое даже вообразить себе было невозможно – все равно что на голову встать. Счастливая, она вернулась домой, где ее ждало очередное письмо от мисс Гамильтон, оказавшееся необычно коротким.
Дорогая мисс Бенсон… Марджери очень медленно прочла о том, что мисс Гамильтон проделала свое личное небольшое расследование. Это звучало многообещающе, но катастрофы никоим образом не предвещало. Оказалось, что мисс Гамильтон вышла на связь с прежними работодателями Марджери и с сожалением вынуждена сообщить, что более не имеет возможности сопровождать ее в связи с неким злополучным происшествием, которым ныне занимается полиция Лондона. Марджери показалось, что внутри у нее что-то хрустнуло и сломалось. Она пошатнулась и хотела опереться о столик, всегда стоявший на этом месте, вот только столика там больше не было, и она, чуть не упав, налетела на стену.
Людям легче поверить в самое плохое из того, что о них говорят, чем в самое хорошее. И у Марджери возникло такое ощущение, будто мисс Гамильтон, проникнув в самые постыдные ее тайны, теперь с торжеством выкладывает их на тарелку всему свету на обозрение. Ее вдруг зазнобило, и она никак не могла унять эту дрожь.
Могла ли она ехать в такую экспедицию без помощника? Разумеется, нет. Во-первых, ей было бы не справиться со всем оборудованием, а во‑вторых, это было просто небезопасно. Обращаться к мистеру Мундику не имело смысла: этот тип превратил бы всех ее жуков в угли еще до того, как она успела бы подхватить их сачком. Оставался только один вариант, поскольку все прочие были исчерпаны и она уже скребла ложкой по дну. И тогда – за три дня до отъезда! – Марджери все-таки написала Инид Притти и предложила ей место своей ассистентки. Она лишь попросила ее взять с собой минимум вещей и путешествовать, так сказать, налегке, но непременно захватить шляпу от солнца, удобную обувь, три самых простых платья и одно для особых случаев. Она также посоветовала своей будущей помощнице полностью избегать в одежде яркой расцветки, перьев, помпонов, лент и тому подобного, что в данном случае неуместно и имеет отношение к самому дурному вкусу. Свое послание Марджери закончила подробным указанием места и времени их будущей встречи: в девять утра под часами на вокзале Фенчёрч-стрит; мисс Притти легко узнает Марджери по костюму в стиле сафари. Если честно, то смысл ответа Инид Притти понять было практически невозможно:
Дарг мисс Бенсон! Пжлста! Саглсн! Розов. шляпк!
Марджери написала в пароходную компанию и попросила включить в список пассажиров свою новую ассистентку Инид Притти. Итак, у нее имелись: прочный шлем, крепкие новые ботинки и помощница, у которой явно были проблемы с правописанием; новый загранпаспорт Марджери также получила, хотя на фотографии в нем вместе с ней оказалась запечатлена и некая темноволосая женщина, с которой она никогда даже знакома не была. Разумеется, она взяла с собой карманный путеводитель, составленный преподобным Хорасом Блейком, и прямо-таки роскошный набор инструментов для коллекционирования насекомых, а также такое количество туалетной бумаги, которого хватило бы для небольшого городка. Да, в последнее время ей случилось пережить определенные разочарования, но ведь это далеко не конец истории. Это еще только ее начало, начало неведомого замечательного приключения.
И это приключение она создавала собственными руками. Наконец-то она была на пути в Новую Каледонию!
6. Маленькая шутка
Все началось как маленькая шутка. Ему просто захотелось поставить ее на место. И потом, учителей он всегда недолюбливал. Он так и не смог забыть того идиота, который перевел его в класс для умственно отсталых.
– Я же умею читать! – возмутился он тогда.
На что учитель предложил:
– Ну, так покажи нам, Мундик, как ты умеешь читать. Покажи это всему классу.
И он взял книгу и стал читать, произнося по одному слову в минуту, и оказалось, что учитель все-таки был прав: читать вслух он не умел. Он никак не мог заставить слова остановиться и перестать плясать джигу. А после занятий весь класс буквально набросился на него. «Умственно отсталый! – орали они. – У-О!» И с тех пор каждый день таскались за ним, выкрикивая: «У-О! У-О!..»
Так что да, учителей он недолюбливал.
После той встречи он еще долго ждал ее возле кафе «Лайонз». Ему хотелось напугать ее, возникнув перед ней как привидение, потому что это было очень несправедливо, неправильно – то, что она засмеялась, когда он сказал, что там полно змей. Да что она понимает! Она ведь обыкновенная женщина. И он ей совершенно необходим. Необходим именно для того, чтобы возглавить ее экспедицию. Уже пять лет, как он вернулся из Бирмы, но до сих пор ни на одной работе удержаться не может. Либо заболеет, либо его что-нибудь расстроит или рассердит, и он ввяжется в ссору, а то и драку устроит. А вокруг было полно обычных людей, которые стояли в очередях за продуктами, ездили на автобусах или просто ждали возможности перейти через улицу, а он все никак не мог вспомнить – ну, не получалось у него это! – что значит быть обычным человеком, таким, как все вокруг, потому что в Бирме ему довелось повидать такое, чего никто из этих обычных людей никогда не видел. Иной раз ему даже не сразу удавалось вспомнить, кто же он сам такой. А потому он постоянно носил в кармане паспорт – просто чтобы в случае чего напомнить себе, кто он теперь. Временами он чувствовал себя вполне прилично, но потом, развернув какую-нибудь газету, случайно обнаруживал очередную историю о том, как бывший военнопленный не выдержал и повесился, и тогда прошлое снова его настигало и он опять оказывался в лагере, в Бирме. В иные дни и его начинала преследовать мысль о самоубийстве. Но сейчас ему больше всего хотелось куда-нибудь уехать.
Вот почему, когда мисс Бенсон вышла из этого кафе на углу, он последовал за ней – это было нетрудно, тем более в таком тумане, – и ему даже удовольствие доставляла необходимость поспешно прятаться в каком-нибудь подъезде, когда она оборачивалась, все-таки услышав его шаги. А он сперва тихонько над ней смеялся, но потом его стало разбирать любопытство. Ему захотелось узнать, где такая женщина может жить. Наверное, думал он, в каком-нибудь ветхом стандартном домишке, какие рядами тянутся вдоль улиц в рабочих районах. И был страшно удивлен, когда оказалось, что живет она в фешенебельном квартале, в дорогом и добротном многоквартирном доме.
На следующий день он снова к этому дому вернулся, хотя на улице было ужасно холодно, и он все прятал руки в карманы, чтобы хоть немного согреть их. Но все-таки хорошо, что у него появилась какая-то цель – ведь еще совсем недавно у него не было сил даже в карты сыграть, а если он все же вступал в игру, то внутри у него словно что-то заклинивало и он не знал, как остановиться. В тот день он сильно замерз и уже собирался уходить, когда она появилась в окне. Это вызвало у него такой выброс адреналина, какого он не испытывал с того дня, когда мимо него прошла колонна вооруженных солдат и он сразу же пошел и записался в армию. И теперь, подсчитав окна – считал он вслух, потому что мысли у него иногда все-таки путались, – он точно знал, что живет она на четвертом этаже.
С тех пор основным занятием Мундика стала слежка за нею. Каждый день утром он уходил из своего хостела словно на работу. Он завел блокнот, назвал его «Книга о мисс Бенсон» и записывал туда все, что ему становилось о ней известно; например, сразу же записал ее адрес. Блокнот он держал в самом безопасном месте – в собственном кармане вместе с паспортом и украденной у мисс Бенсон картой Новой Каледонии.
Роясь в том мусоре, который она выбрасывала в помойный бак, он обнаружил, что ей нравится консервированный суп и печенье. Затем узнал, что живет она совершенно одна. И в бюро путешествий он ее тоже незаметно проводил, а когда она оттуда вышла, сам вошел туда и сказал тому парню, с которым она только что разговаривала: «Мне бы хотелось совершить круиз на другой конец света», и этот парень удивился, рассмеялся, но только руками развел: надо же, какое совпадение – он только что продал два последних билета на судно Королевского флота «Орион». «А когда отплывает это судно? – спросил Мундик. – И когда оно возвращается?» И тут он впервые понял, что совершил ошибку: не следовало ему задавать такие вопросы, ведь это могло выдать его истинные намерения. Он так испугался, что невольно по старой привычке принялся тереть и выкручивать себе пальцы. Но сотрудник бюро ничего не заметил и спокойно сообщил, что «Орион» отбывает из Тилбери в Брисбен 19 октября, а из Брисбена в Тилбери – 18 февраля. Все это Мундик сразу записал в свой блокнот. И парень, заметив это, предложил: «А вы возьмите нашу рекламную брошюру, сэр! Раз вас подобные круизы интересуют». Мундик брошюру взял и сделал в блокноте соответствующую запись.
Чем больше Мундик узнавал о мисс Бенсон, тем более сильным, даже могущественным, он себя чувствовал. Иногда он говорил себе: «Через пять минут мисс Бенсон спустится и выйдет на улицу», и когда она действительно выходила, ему казалось, что теперь он стал уже настолько силен, что ничто и никогда уже не сможет причинить ему боль или вред. Кроме того, она явно была не из тех, кто легко сдается. Да и напугать ее, внезапно, как привидение, возникнув перед нею, тоже оказалось непросто. И все это Мундику очень в ней нравилось. Это его стимулировало, придавало ему решительности. Увидев, что ей привезли из магазина заказанное коллекционное оборудование, Мундик подошел к рабочим и сказал, что за остальными «коробками со стекляшками» присмотрит сам. И, когда рабочие понесли часть оборудования наверх, он раскрыл одну из коробок и несколько «стекляшек» разбил. Самых маленьких. Пусть почувствует, что он по-прежнему следит за ней!
Три недели он ходил за Марджери по пятам и, как оказалось, не только сумел ее проучить, но и себя снова почувствовал мужчиной. И вот теперь она собиралась уезжать. В Новую Каледонию.
А он не знал, что же он будет без нее делать.
7. Где же Инид Притти?
Вокзал Фенчёрч-Стрит, 19 октября, 1950-го. Девять часов утра. А от Инид Притти ни слуху ни духу. Под вокзальными часами не было вообще никого, кроме самой Марджери в жутком шлеме и спортивных бутсах. В руках она держала сачок для ловли бабочек, похожий на леденец-переросток, и нервно поглядывала направо и налево, по-прежнему опасаясь полицейских.
Накануне вечером она даже есть не могла. Жаль, конечно, было выбрасывать еду, но все же пришлось соскрести свой ужин с тарелки в мусорное ведро. А ночью Марджери стало еще хуже. Спала она урывками, то засыпая, то просыпаясь, и тот единственный сон, который ей привиделся, имел форму некой петли, из которой не вырваться: ей все время снилось, что у нее сломались часы. Похоже, она меньше устала бы за эту ночь, если бы просто просидела до утра, уставившись в стену. А утром, уже поджидая на улице такси, Марджери подняла глаза на пустые окна своей квартиры и вдруг почувствовала – правда, всего лишь на секунду, – будто у нее что-то отняли. В это мгновение она была совершенно убеждена, что видит родной дом в последний раз. Но тут она вдруг заметила, что на противоположной стороне улицы остановился какой-то человек, и поспешила немного пройти вперед: пусть не думает, что ей нужна помощь!
На вокзале царила суматоха: неслись куда-то толпы людей, гудели и пыхтели паровозы, свистели свистки, хлопали двери, голуби, испуганно шелестя крыльями, взлетали и рассаживались на балках под крышей. И повсюду клубы дыма и сажи. Некоторые, заметив на Марджери ее «потрясающий» шлем, замедляли ход, а то и останавливались, чтобы хорошенько «эту штуковину» рассмотреть – в принципе эффект был бы примерно тот же, если б она водрузила себе на голову блюдо с фруктами. Так прошло пять минут. Потом десять. Марджери заметила, что у противоположной стены главного вестибюля вокзала стоит и нервно курит какая-то маленькая худенькая женщина с очень странными волосами, похожими на ярко-желтую сахарную вату. Часы показывали уже девять пятнадцать. Поезд в Тилбери отправлялся в половине десятого…
Но вот наконец-то и Инид Притти! Аккуратно одетая женщина с одним маленьким чемоданчиком в руках. И на ногах у нее вполне приличные и удобные коричневые туфли. Она подлетела к стене под вокзальными часами на такой скорости, словно от этого зависела ее жизнь. И Марджери, приветственно взмахнув своим сачком, поспешила крикнуть: «Мисс Притти! Мисс Притти, я здесь!» Женщина изумленно посмотрела на нее, побледнела и быстро сказала:
– Извините, но я вас не знаю. И я вовсе не мисс Притти. И – пожалуйста, пожалуйста! – оставьте меня в покое! – И она тут же куда-то умчалась.
Краем глаза Марджери заметила, что вокруг нее уже собралась небольшая толпа, явно ожидавшая, что еще выкинет эта особа с кастрюлей на голове – может, прыгнет сквозь огненное кольцо или вытащит пилу и сама себя надвое распилит. Ей было так неловко, что она просто глаз поднять не решалась.
– Мардж? – Похоже, та женщина с ярко-желтыми волосами, что курила у противоположной вокзальной стены, впервые обратила на Марджери внимание. Она мгновенно вытащила из кармана нечто розовое, нахлобучила эту штуковину себе на голову и снова крикнула: – Мардж, это вы?
Марджери показалось, будто все вокруг нее остановилось и замерло. Даже голуби. Даже стрелки вокзальных часов. Толпа любопытствующих дружно обернулась и стала смотреть, как маленькая женщина с невероятным оттенком волос пытается сразу взять в руки три громадных чемодана и красный саквояж в придачу; затем толпа снова повернулась к Марджери, словно желая понять, чем могут быть связаны странная особа в невероятном шлеме и то желтоволосое существо. И теперь Марджери видела перед собой сплошную стену из людских лиц, на которых непрерывно двигались вопрошающие глаза – справа налево, слева направо.
– Мардж! – снова крикнула желтоволосая женщина. – Это же я!
А Марджери думала: может, еще не поздно притвориться, будто это вовсе и не она? Мало ли кто может держать в руках сачок для ловли бабочек в качестве опознавательного предмета. Она даже попыталась спрятать сачок под пальто, но какой-то доброхот из числа зрителей насмешливо крикнул: «Не думаю, чтобы вы там много чего поймали!»
Разумеется, всем эта шутка показалась ужасно смешной.
Между тем маленькая женщина, решительно стуча каблуками, ринулась к Марджери через весь вокзал, но багаж ее был настолько тяжел и громоздок, что помахать Марджери в знак приветствия она сумела только ногой. Над головой у нее облаком вздымались легкие ярко-желтые волосы; на макушке была пришпилена кокетливая розовая шляпка, способная защитить от солнца примерно с тем же успехом, что и подставка для пивной кружки, если бы эта особа вздумала нацепить ее себе на голову вместо шляпки. На Инид Притти был ярко-розовый дорожный костюм, соблазнительно обтягивавший ее пышную грудь и округлые бедра; а на ногах у нее красовались крошечные босоножки на высоком каблуке и с помпонами. Накрашенные ярким лаком ногти Инид сверкали, точно сочные леденцы. Этой сногсшибательной красотке было лет двадцать пять или, может, чуть больше, так что Марджери по возрасту годилась ей если не в матери, то, по крайней мере, в тетки, причем закосневшей в своем стародевичестве.
– А что это вы тут собрались? На что уставились? – с грозным видом повернулась Инид к толпе любопытствующих. И люди действительно стали расходиться, перестав на них пялиться.
Стоя рядом с Марджери, Инид Притти выглядела в два раза ниже ее ростом и, разговаривая с ней, была вынуждена постоянно задирать голову. От чересчур густого слоя тона ее лицо казалось оранжевым. А рот по контрасту был ярко-розовым. Ее ресницы, и сами по себе очень густые, были покрыты толстым слоем черной туши. Но особое впечатление производили, конечно, ярко-желтые волосы; с такими светящимися волосами ее можно было бы запросто разглядеть даже в абсолютно темной комнате. Натуральными были только глаза Инид, очень красивые, темно-зеленые с золотистыми искорками.
– Инид Притти! – весело провозгласила она, словно возвещая свое прибытие на бал во дворце.
Марджери молчала. Она, похоже, утратила дар речи, увидев столь сногсшибательную женщину, у которой было, пожалуй, меньше шансов вписаться в ее планы, чем у самой Марджери – выиграть первый приз за красоту. И потом, испытанное ею унижение, пока она ждала Инид Притти, и тот болезненный удар, который нанесла ей мисс Гамильтон, а также нечто очень-очень давнее, настолько давнее, что она, наверное, даже назвать это не смогла бы толком, – все это теперь смешалось, слилось в одно сильное и страстное желание: хорошенько выбранить Инид, унизить ее, доказать, что это абсолютно нормально – стоять на лондонском вокзале в допотопном металлическом шлеме, зато в высшей степени странно явиться туда без шлема.
И Марджери, указав на крохотное розовое нечто, якобы изображавшее шляпку, грозно спросила:
– А это что такое?
– Простите?
– Что это на вас надето?
Инид моргнула и ответила, как бы ставя бесконечные знаки вопроса:
– Одежда, а что? И все прочее, а что?
– Вам предстоит не дешевая развлекательная поездка в «Батлинз»[9], а экспедиция и сложные полевые работы в южной части Тихого океана, – строго сказала Марджери. – Так что вынуждена вам сообщить, я в ваших услугах больше не нуждаюсь.
И она, повернувшись, уже подхватила свой багаж, однако Инид моментально вцепилась ей в локоть, причем с поистине поразительной силой для столь крошечного и ярко раскрашенного существа.
– Пожалуйста, Мардж, – даже не сказала, а прошипела она. – Не надо так со мной поступать! Не надо, Мардж!
Это было сказано таким тоном, словно они с Марджери – давние друзья, и хотя Марджери уже не раз поступала с ней подобным образом, но теперь ей в кои-то веки следовало бы все же попытаться вести себя иначе и поступить со своей подругой по-человечески. Марджери все же сумела вырваться из цепких лапок Инид и наклонилась, чтобы поднять саквояж.
Страстно мечтая как можно скорее уйти оттуда, она, видимо, сделала слишком резкое движение, и ее бедренный сустав тут же пронзила острая боль, настолько сильная, что она невольно согнулась пополам. На какой-то ужасный миг ей показалось, что нога у нее сейчас отвалится. Ей даже дышать было больно. Инид, явно встревоженная, склонилась к ней.
– Мардж, что с вами? Почему вы застыли в такой странной позе? Вообще-то нам надо поторапливаться.
– Ничего страшного. Это все мое бедро…
– Ваше бедро-о? – переспросила Инид так громко, словно Марджери утратила не только способность двигаться, но и слышать.
– Да. Его иногда заедает.
– А хотите, я по нему стукну?
– Нет. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не надо по нему стукать. Я ведь и упасть могу.
Инид в ужасе посмотрела в сторону перронов.
– Но нам действительно пора бежать, Мардж. Нельзя же, в конце концов, на поезд опоздать. – И тут что-то словно щелкнуло у нее в голове, и она уже совершенно спокойно сказала: – Хорошо. Я сейчас все улажу. А вы ждите.
И прежде чем Марджери успела возразить, Инид опять куда-то умчалась. Ноги ее двигались быстро-быстро, как ножницы – не пускала розовая юбка, которая внизу была вряд ли шире рукава, – впрочем, свой обширный багаж она оставила возле Марджери. Мальчишка, продавец газет, громко завопил: «За убийство девушки по вызову Норман Скиннер приговорен к повешению!», и к нему сразу устремилась целая толпа жаждущих купить последний выпуск. Об этой истории в газетах писали уже несколько недель, а людям все было мало.
– Мардж! Мардж!
Это была Инид, явившаяся в сопровождении чрезвычайно бодрого молодого носильщика с тележкой. Он моментально погрузил на тележку чемодан и саквояж Марджери, а затем и вещи Инид.
– О, как это у вас ловко получается! Какой вы сильный! Без вас нам бы ни за что не справиться! – пела Инид, однако так и не позволила носильщику взять самый легкий из предметов ее багажа – небольшой красный саквояж.
– Ваш поезд через пять минут отправляется, – заметил он, – так что придется нам пробежаться.
Пробежаться, конечно, было бы можно, вот только Марджери даже с места не могла сдвинуться.
– Все еще так больно? – спросила Инид.
А дальше произошло нечто, поистине граничившее с физическим насилием. Инид прыгнула Марджери за спину, обхватила ее за талию обеими руками и с какой-то невероятной, прямо-таки медвежьей силой дернула вверх. Кажется, она даже немного ее приподняла. У Марджери словно что-то выстрелило внутри, и – какое чудо! – боль исчезла. У нее было такое ощущение, словно в ее теле открылся некий сквозной проход – от пальцев ног до макушки – и боль попросту вышла через него.
– Ну что, лучше? – спросила Инид, отряхивая перчатки.
– По-моему, да.
– Тогда надо поторопиться. У нас всего три минуты.
И они ринулись вслед за резвым носильщиком, тщетно пытаясь его догнать. Выглядели они при этом весьма забавно: коричневый страус, опирающийся о плечо желтой канарейки в розовой шляпке. Но, даже задыхаясь и хватая ртом воздух, Марджери не могла не заметить, как на Инид смотрят мужчины. А Инид, виляя бедрами, с невероятной скоростью неслась к поезду, держа перед собой свой красный саквояж и вцепившись в него обеими руками, словно это был мотор, помогающий ей лететь вперед. Повышенного внимания мужчин она то ли не замечала, то ли настолько к нему привыкла, что воспринимала это как само собой разумеющееся. Проводник уже поднял сигнальный флажок, когда они, благополучно проскочив барьер контролера, подлетели к вагону.
– Сюда, сюда, дамы, – крикнул им носильщик, настежь распахивая первую же дверь. – Вы уверены, что вам не нужно помочь и с этим саквояжем?
– Нет-нет, спасибо, – сказала Инид и взяла саквояж в одну руку, а вторую протянула, чтобы помочь Марджери. («Спасибо, я и сама справлюсь», – тут же сказала Марджери, с трудом втаскивая себя на подножку.)
Едва за ними закрылась дверь, как раздался свисток. Поезд тронулся.
* * *
– В общем, жаль, что вы этого не видели. Я ему так прямо и сказала: «Неужели ты думаешь, что я могу такое купить? Ведь не думаешь, правда? Потому что это никакая не шляпа! Это самый настоящий шлем! А я такое носить не могу!»
Или:
– Ей-богу, Мардж, я эту женщину хорошо знала. В общем, когда она умерла, у нее в животе обнаружили червя размером со шланг для поливки!
Сама Марджери разговорчивостью никогда не отличалась и всегда знала, что куда лучше выражает свои мысли в письменном виде – в письмах и открытках. У нее однажды установилась весьма оживленная переписка с такой же любительницей жуков, но как только они встретились, все пошло наперекосяк. Они, собственно, собирались просто выпить чаю и поболтать, но та женщина сразу разочарованно заявила: «А я думала, вы мужчина!» – «Но ведь меня зовут Марджери», – удивилась Марджери. И после этого ей даже о жуках разговаривать расхотелось; некоторое время она просто крошила свою ячменную лепешку, а потом встала и ушла. Так что в плане разговорчивости Инид Притти оказалась ее полной противоположностью: как только им удалось благополучно нагнать поезд, она заговорила и больше рта не закрывала. Казалось, кто-то нажал в ней кнопку с надписью «пуск», и, пока Марджери не найдет другую кнопку с надписью «выкл.», ее спутница не заткнется. Инид говорила, говорила, говорила… И в доброй половине случаев каждое ее следующее высказывание не имело ни малейшей связи с предыдущим – она, точно безумная, с невероятной скоростью перескакивала с одной темы на другую, не делая даже нормальной паузы, чтобы отметить конец фразы. И без конца, наверное, уже в тысячный раз, повторяла: она просто поверить не может, что Марджери – это самый что ни на есть настоящий живой ученый, сотрудница Музея естественной истории (у Марджери просто возможности не было ее поправить), и теперь они вместе совершат экспедицию на другой конец света. Инид также мимоходом затронула тему головных уборов для сафари, всевозможных тропических паразитов, сложный тамошний климат, мистера Черчилля, карточную систему, погоду в Лондоне, а также перечислила кое-какие факты из своей биографии. Сообщила, например, что ее родители – чудесные люди! – умерли от испанки, когда она была совсем крошкой – ах, как это было печально! – и ее вырастили соседи. Но больше всего Марджери раздражало то, что Инид никак не желала называть ее по-человечески, а упорно использовала отвратительное имя «Мардж»[10], вызывавшее в памяти малоприятный заменитель масла, подвергнутый особой химической обработке. В какой-то момент мимо них протиснулась женщина с ребенком, и Инид тут же переключилась на детей.
– Ох, о детях, особенно о малышах, я могу говорить бесконечно!
– Нет, на эту тему, пожалуй, нам говорить не стоит, – сказала Марджери, втайне надеясь, что ее спутница наконец-то умолкнет. Но, увы, было уже слишком поздно – Инид ничто не могло остановить.
– Я обожаю детей! Возможно, потому, что сама без родителей выросла. Говорят, у меня была сестра-близнец, только она еще во время родов умерла. Мой муж считает, что я именно поэтому так много говорю…
– Простите, так вы замужем? – прервала ее Марджери, хоть ей и далеко не сразу удалось задать этот вопрос, ибо речь Инид лилась непрерывным потоком. Она говорила так быстро, что Марджери порой казалось, будто она слышит некое варварское наречие.
– Разве я вам об этом не писала?
– О муже? Нет. Об этом вы даже не упомянули.
Инид внезапно умолкла. Побледнела. Она, казалось, была просто потрясена. Но быстро опомнилась.
– Впрочем, это неважно. Он все равно уехал.
– Куда же он уехал?
– Что, простите?
– Ему по работе пришлось уехать?
И тут ясные глаза Инид вдруг наполнились слезами, от чего ее золотистые веснушки засияли еще ярче. Марджери почувствовала себя неловко. А Инид воскликнула:
– Да, да! По работе!
И ее в очередной раз понесло: она принялась рассказывать потрясающую историю о какой-то собаке, прикованной цепью к стене и – Инид сама это видела! – пытавшейся отгрызть собственную лапу. Казалось, абсолютно все, что бы ни случилось в жизни Инид, вызывало у нее жгучую потребность незамедлительно кому-нибудь рассказать об этом, причем в мельчайших подробностях. За окном вагона шел дождь, капли его стучали в стекло и, сползая вниз, разлетались на ветру, оставляли кривые дорожки. А за пеленой дождя виднелись ряды мрачных домов и неухоженные дворы, где на веревках висело нижнее белье и одна к другой лепились убогие уборные. Слушая Инид, Марджери с ужасом думала о том, как ей выдержать пять недель плавания в ее обществе, не говоря уж о том, что им еще предстояло вместе на гору подниматься. Когда они подъезжали к Тилбери, Марджери уже вполне готова была убить свою ассистентку. И, пожалуй, убила бы, если б это удалось сделать потихоньку, чтобы никто не заметил.
Зал ожидания был набит битком. С трудом верилось, что все эти люди собираются плыть в Австралию, причем именно на судне Королевского флота «Орион». Лайнер стоял у причала, ожидая, когда объявят посадку, и являл собой полную противоположность тому, что творилось в здании порта – он выглядел на редкость надежным, прочным и спокойным; его массивный корпус был выкрашен кремово-желтой краской, и над ним возвышалась одна-единственная широченная труба; многочисленные иллюминаторы на всех палубах ярко светились, как окна городских зданий в сумерках, хотя сейчас был ясный день.
Инид бросила взгляд через плечо, словно высматривая в толпе кого-то знакомого, и обратилась к Марджери:
– Итак, давайте-ка хорошенько во всем разберемся. – Шум вокруг стоял такой, что ей приходилось кричать, иначе Марджери ее попросту не расслышала бы. – Значит, мы с вами поплывем на другой конец света, чтобы поискать жука, которого в тех краях, возможно, и нет?
– Просто никто его пока не нашел, – поправила ее Марджери. – Его только видели.
– А разве это не одно и то же?
– Нет, миссис Притти. Разновидность не считается существующей, пока не собрано должное количество ее образцов. И пока они, соответствующим образом оформленные, не представлены в Музей естественной истории. Как только музей примет найденного нами жука и, ознакомившись с моими рисунками и полевыми заметками, решит, что это действительно новый представитель семейства жесткокрылых, ему будет присвоено имя. И только после этого жук действительно будет считаться существующим.
– Даже если мы уже давно его нашли?
– Да.
– Значит, я все-таки права: мы собираемся искать какого-то жука, которого, возможно, и вовсе не существует! – заявила Инид, возвращаясь к исходной точке разговора. Но тут, к счастью, появился таможенный чиновник, и она отвлеклась. – Как вы думаете, Мардж, – задумчиво спросила она, – нас пропустят на корабль?
Марджери улыбнулась. Нет, это отнюдь не означало, что Инид уже начинала ей нравиться. Скорее это был тот редкий случай, когда Марджери была вполне довольна собой. Во всяком случае, мысль о том, что ей придется пересечь земной шар в поисках какого-то жука, вдруг показалось ей удивительно естественной и прекрасной.
– Конечно. Нужно всего лишь предъявить ваш паспорт, миссис Притти.
При этих словах Инид не просто побледнела, а стала цвета остывшей овсянки.
– Что, простите, я должна предъявить? – переспросила она.
8. Не вздумайте отплыть без нас!
Мало того что они чуть не опоздали на поезд Лондон – Тилбери, так они еще и еле-еле успели подняться на борт лайнера, отплывающего на другой конец света!
Впрочем, ждать Инид Притти Марджери не собиралась. Она уже решила, что будет даже лучше, если дальше она поплывет без нее: сама Фортуна, казалось, пришла ей на помощь. Но когда Инид сопроводили в особое помещение для личного допроса, Марджери попыталась по мере возможностей объяснить таможеннику, что с этой женщиной, собственно, только что познакомилась и почти не знает ее. Таможенник, сурово скрестив руки на груди, спросил: почему же в таком случае они путешествуют вместе? И, слово за слово, Марджери сама угодила в ту же ситуацию: ее тоже отвели в отдельный кабинет для личного допроса.
– Почему на вашей фотографии две женщины? – спросил представитель таможенной полиции, с удивлением изучая ее паспорт. Комнатушка была крошечная, каждая стена не больше газетного стенда, и таможенник стоял совсем близко. А поскольку он оказался косоглазым, Марджери, стараясь быть вежливой, то и дело вертела головой, пытаясь понять, в который из двух его глаз она должна смотреть. – Эта вторая женщина на фотографии и есть ваша спутница-блондинка?
– Нет. Это не она.
– Но она похожа.
– Нет, совершенно не похожа! У той женщины были каштановые волосы, это и на фотографии видно. Я ее вообще никогда в жизни не встречала. Она просто вломилась в будку, когда я…
– Значит, и с этой женщиной вы тоже раньше никогда не встречались? У вас что, привычка такая?
Потом он спросил, не угодно ли ей будет снять часы, шляпу и обувь. У Марджери хватило ума понять, что это отнюдь не вопрос, но дело в том, что она затянула шнурки на ботинках двойным узлом из соображений безопасности, а вытащить ногу из ботинка, не расшнуровывая его, было весьма затруднительно.
– Вообще-то это не мои ботинки, – сказала она, мучительно пытаясь развязать накрепко затянутые шнурки.
– Вот как? – удивился таможенник. – Только не говорите мне, что вы их украли!
Марджери даже не сразу поняла, что это всего лишь шутка. С первой секунды щеки ее запылали огнем, и она горячо и многословно принялась отрицать даже саму возможность кражи; ее страстная речь напоминала заверения апостола Петра Господу во время Тайной Вечери.
Затем в комнату вошли двое полицейских и, не поздоровавшись, принялись изучать содержимое ее саквояжа с оборудованием для коллекционирования – когда они чуть не уронили бутылку с этанолом, Марджери невольно охнула, но не потому, что ей было бы жалко лишиться единственной бутылки с жидкостью, предназначенной для консервации материала, а потому, что разлить этанол в помещении такого объема означало, что в следующую минуту они все четверо будут валяться на полу без чувств.
– А вы, похоже, нервничаете, – заметил один из полицейских. У Марджери и впрямь лоб под волосами был весь покрыт каплями едкого пота, а сердце стучало так, словно она бегом поднялась на гору.
– Ну да, судя по моему виду, любой бы решил, что я замешана в чем-то предосудительном! – пошутила она и прибавила: – Например, убила кого-нибудь! – Она засмеялась, однако шутки и комедийные роли никогда ей не удавались, так что эти ее слова прозвучали подозрительно, словно она и впрямь некое преступление совершила. Однако она не унималась. – Так что теперь вам осталось отвести меня в тюрьму, а потом повесить! – И тут уж полицейские перестали рассматривать ее стеклянные колбы и ботанизирки с трубочками и дружно на нее уставились, даже тот косой таможенник, хотя, если честно, один его глаз уперся в макушку Марджери, а второй – в ее ступни.
Затем из соседней комнаты донесся уже знакомый ей заливистый смех Инид. Дверь приоткрылась, и в их комнатенку просочился еще один человек – сардины в банке наверняка чувствуют себя свободнее, подумала Марджери, – который принялся что-то шепотом объяснять остальным. Те заулыбались, а этот новый таможенник сказал, обращаясь к Марджери:
– Ваша подруга – такая забавница! – Она уже хотела возразить, что Инид – никакая ей не подруга, но вовремя передумала. – Вы можете идти, да советую вам поторопиться, – прибавил таможенник, и Марджери тут же вернули ее ботинки, часы и шлем, а также заново упаковали ее саквояж с оборудованием, причем так осторожно и аккуратно, что это тронуло ее буквально до слез. На этом и закончился ее первый в жизни допрос в полиции, загадочный и удивительно быстрый.
Она вышла из комнаты, и в ту же минуту напротив распахнулась дверь, и оттуда пулей вылетела Инид, на бегу застегивая пуговицы на блузке и на жакете. На щеках у нее рдели пятна нервного румянца. Времени у них опять было в обрез, так что – в очередной раз! – пришлось бежать бегом.
– Быстрей! – кричала Инид. – Следуйте за мной!
– Опять? – пробормотала Марджери и бросилась догонять свою сумасшедшую спутницу. Они снова проталкивались сквозь толпу, налетая на людей, а Инид, вцепившись в ручки своих чемоданов, словно это были руки ее детей, действовала как таран. С трудом миновав двери, они оказались на причале, где еще тесней толпились люди, и все они махали воздушными шариками и что-то кричали. Пробиться сквозь эту толпу было немыслимо – все равно что попытаться пройти сквозь стену. Инид и Марджери оказались стиснуты со всех сторон. Оглушительно играл оркестр духовых инструментов. Какая-то женщина рядом с ними рыдала так, словно у нее сердце разрывалось, а с небес, как будто всего этого было мало, сыпался типичный британский мелкий дождь, липнущий к волосам, обволакивающий кожу влажным туманом и за пару минут способный любого промочить насквозь.
– Не вздумайте отплыть без нас! – крикнула Инид. Казалось, она угрожает самому огромному лайнеру, принадлежавшему достойной компании RMS[11]. Матрос уже спустился по сходням с цепью в руках, намереваясь перекрыть доступ на палубу; уже и противотуманная сирена подала голос. «Орион» мог отчалить в любой момент. – Эй, немедленно это прекратите! – еще громче завопила Инид.
Марджери тщетно пыталась поспеть за Инид, задыхаясь от боли в бедре. Впрочем, боль теперь пронизывала и позвоночник, и обе ноги сверху донизу, и Марджери никак не удавалось как следует вдохнуть и наполнить легкие. Ее саквояж был значительно тяжелее, чем чемодан, так что ей приходилось постоянно менять руки, и теперь она уже не знала, что лучше: постоянная мучительная боль в правом плече или короткие, но очень сильные приступы боли в левом.
– Подождите! Эй, подождите! – орала Инид, и палубный матрос наконец ее услышал. Высмотрев их в толпе, он бросил цепь и сбежал вниз, чтобы помочь им пробиться к сходням. Но Инид рысью пронеслась мимо него, бросив через плечо: – Не мне помогай, дорогуша! Помоги лучше той леди, что тащится.
* * *
Несмотря на ужасную погоду, все пассажиры высыпали на палубы. Как только судно плавно отошло от причала, оркестр на набережной грянул «Правь, Британия»[12], а пассажиры стали размахивать бесчисленными цветными лентами, которые вскоре опутали корабль, точно гигантская паутина. Инид тоже что-то радостно выкрикивала и посылала воздушные поцелуи неведомо кому. «До свиданья! – кричала она. – До свиданья, старушка Блайти!»[13] А Марджери еще долго стояла на палубе, глядя, как уплывает прочь знакомое побережье, как расплываются в тумане доки, береговая линия, рыбачьи лодки, и вскоре уже весь остров стал казаться чем-то вроде маленькой серой шляпки на горизонте. Неужели она все-таки это сделала? Да! Наконец-то ей удалось совершить то, о чем она мечтала с детства, но от чего в двадцать с небольшим решительно отказалась! В душе у нее просто буря бушевала – ведь прямо сейчас с ней происходило то, во что она еще совсем недавно и поверить не могла. А как было легко привыкнуть заниматься тем, к чему не имеешь ни малейшей склонности, и оказаться связанной этой привычкой по рукам и ногам, и это ненавистное занятие в итоге даже стало причинять боль. Но теперь всему этому конец. Конец несбыточным мечтам и желаниям. Она уже в начале пути! Она сумела отправиться в это невероятное путешествие на другой конец света. И корабль, на котором она сейчас находилась, не просто поднял якоря и вышел в море – он подарил ей новое самоощущение. И она вместе с ним подняла свои якоря.
Инид между тем, отыскав какого-то симпатичного стюарда, попросила его помочь им с багажом. («О, вы так добры! – верещала она. – Вы так нам помогли! Спасибо, мой милый! Нет-нет, красный саквояж я понесу сама!») Стюард помог им не только отнести вещи в каюту, но и поведал обо всех тех замечательных вещах, которые будут им предложены на борту лайнера. И не только о бесплатных завтраках и обедах, но и о возможности сколько угодно плавать в бассейне, а также участвовать в различных развлекательных мероприятиях. Само по себе нахождение на борту «Ориона» – это уже огромное удовольствие, сказал он и показал им ряды чудесных желтых шезлонгов, множество маленьких магазинчиков, выходящих на палубу, парикмахерский салон, кинотеатр и просторный зал для танцев. Инид только ахала, охала и кудахтала, как наседка, снесшая яйцо. Желтый – это цвет нашей компании, сообщил им стюард. Такой желтой дымовой трубы нет больше ни на одном судне Королевского флота, кроме «Ориона».
– Как раз в тон моим волосам! – засмеялась Инид.
– Действительно! – сказал стюард и тоже засмеялся.
Затем Инид, естественно, принялась рассказывать ему о золотом жуке, хотя явно знала об этом крайне мало, что ее, впрочем, ничуть не смущало.
– Мардж – великая исследовательница, – вещала Инид, – она работает в Музее естественной истории. А я ее ассистентка. О, это будет приключение всей нашей жизни!
– Я тоже мог бы устроить вам кое-какие приключения! – интимным тоном заметил стюард.
– Не сейчас, морячок! Не надо быть таким нахальным!
В общем, в сторону кают туристического класса они продвигались весьма медленно, разговаривая исключительно восклицательными фразами и пересчитывая чемоданами ступеньки трапов. Этих ступенек было такое количество, что Марджери уже стало казаться, будто они спускаются прямо на дно океана. Наконец стюард остановился перед дверью нужной каюты.
– Это здесь? – несколько удивленно спросила Марджери.
– О! Ну что вы! Каюта просто прелесть! – пропела Инид.
Но на самом деле каюта, которую Марджери предстояло делить с Инид в течение пяти недель, была просто крохотной. В ней и одному-то человеку было бы тесновато, а уж двоим – особенно такой крупной женщине, как Марджери, и ее чрезвычайно возбудимой спутнице, способной говорить без умолку, – места здесь явно не хватало. Честно говоря, эта каюта вообще больше походила на шкаф и была ничуть не похожа на те удобные просторные помещения, что были изображены в рекламной брошюре. И потом, после холодной палубы Марджери показалось, что здесь невыносимо душно и жарко, и она уже через несколько секунд была вынуждена расстегнуть пальто, сожалея, что еще и шерстяную кофту под него напялила, боясь замерзнуть.
Вдоль одной стены каюты разместились две койки; вдоль другой – вешалка для одежды, крошечный шкафчик, крошечная раковина, один стул с желтой обивкой, крошечный столик, зеркало и настенный светильник. Под потолком медленно вращался вентилятор, который воздух не охлаждал, а попросту его перемешивал. Уборная и душ находились в конце коридора, там же была и прачечная. Судно неожиданно качнуло, и Марджери с Инид чуть не упали. Впрочем, ловкий стюард подхватил Инид, и та пронзительно взвизгнула, словно он ее ущипнул:
– Эй, руки прочь, морячок!
– Ха-ха-ха! – захохотал стюард. – Спорить готов, уж ты-то повеселиться умеешь!
Когда он ушел, в каюте воцарилось неловкое молчание, словно Инид, вопреки всем правилам приличий, вдруг взяла и разделась догола. Марджери молча повесила в шкафчик три своих платья, положила на стол стопку книг и сообщила Инид, что займет нижнюю койку. Но Инид ничего ей не ответила: она была занята замком в двери, пробуя, хорошо ли он закрывается, так что Марджери была вынуждена все повторить.
– Я заняла левую половину шкафа, – сказала она, пробираясь между чемоданами Инид, которые в их крохотной каюте казались огромными, как саркофаги для детенышей динозавров. – А вы, Инид, можете занять правую. Видимо, нам весьма тщательно придется делить здесь каждую пядь пространства…
– По-моему, здесь очень даже мило! – невпопад сказала Инид, глядя на дверь. Она была явно довольна своими успехами по обеспечению безопасности.
– …и, боюсь, это будет весьма непросто, – продолжила свою мысль Марджери. – Так что я предлагаю сразу установить кое-какие правила.
– Что, простите?
– Это будет моя половина. – Марджери указала на левую часть каюты, которую обозначила как свою собственную. – А та будет вашей. – Технически это означало, что шкаф и светильник у них будут в общем пользовании, а если уж Марджери намерена захватить столик, то Инид «возьмет себе» зеркало. – Ну и, ясное дело, мне придется заходить на вашу половину, чтобы добраться до двери. Да, кстати, еще одно: меня зовут не Мардж.
– Не Мардж?
– Нет.
– Я поняла. Это у вас псевдоним такой? Ну, фиктивное имя?
– Фиктивное? Нет! Разумеется, никакого фиктивного имени у меня нет. Меня зовут Марджери. А мардж – это дешевый заменитель сливочного масла, попросту маргарин!
– Что, простите?
– Вообще-то меня обычно называют мисс Бенсон.
– Мисс Бенсон? – Инид сердито нахмурилась и скорчила рожу.
– Да, мисс Бенсон.
– О’кей, Мардж. А теперь я свои вещи распакую, хорошо?
Спорить дальше было некогда, потому что Инид извлекла из своего чемодана невероятное количество разных пузыречков и баночек и моментально в полном беспорядке перебазировала все это в шкаф, причем и на половину Марджери тоже. На это безобразие даже смотреть было неприятно, не говоря уж о том, что Марджери просто понять не могла: зачем одной женщине столько всего? Сама Марджери взяла с собой только банку кольдкрема «Пондз», которой ей вполне могло и на целый год хватить. Затем Инид принялась потрошить остальные два чемодана, и Марджери снова пришлось испытать некий шок. В вываленной из них груде вещей не было ни одного платья коричневого или камуфляжного оттенка. Вся одежда Инид была в высшей степени яркой – короткие платья, купальники-бикини тигровой расцветки и даже шуба, которая, кстати, страшно линяла; с нее так и посыпались волоски, стоило ее встряхнуть. Вся обувь была на высоких каблуках, даже домашние туфли из ткани в цветочек. Имелось также несколько крохотных шляпок и фантастический пеньюар, розовый, как вареная креветка. По всей видимости, Инид попыталась запихнуть в эти чемоданы всю свою жизнь, которая, как и ее одежда, была довольно поношенной и запятнанной. А вот свой красный саквояж Инид так и не открыла. Она лишь проверила, хорошо ли он заперт, и сразу запихнула его под стул. Затем женщины стали переодеваться к обеду, стараясь держаться каждая в своем конце каюты, а на самом деле вынужденные стоять практически рядом. Марджери облачилась в свое лучшее пурпурное платье. Инид натянула нечто яркое, цветастое.
– У вас волосы от природы вьются? – спросила она и подергала себя за свои желтые патлы так безжалостно, словно они были искусственными, купленными в магазине.
– Да.
– Значит, вам и перманент делать не нужно?
– Никогда в жизни перманент не делала. Вот, кстати, свободная вешалка.
– Что?
– Вешалка. Чтобы одежду повесить.
– Да пусть на полу валяется. Как же вам с волосами-то повезло! А мне свои каждую неделю завивать приходится. Видите, какие они от этой завивки тонкие стали? И цвет на этот раз получился совершенно ненатуральный.
– Да неужели?
Однако Инид явно не заметила в этом восклицании ни капельки яда и рассмеялась.
– Да, Мардж, этот цвет родом из бутылочки. А хотите, я вас немного подмалюю?
– Позвольте напомнить вам, миссис Притти, что цель нашей экспедиции – поиск жука…
– Ну и что? Разве плохо пока немного поразвлечься? – Инид пуховкой нанесла себе на лицо невероятное количество какой-то оранжевой пудры, затем обрызгала себя какими-то «духами», обладавшими столь сильным, почти удушающим ароматом, по сравнению с которым запах этанола казался свежим, как воздух в парке летним утром.
– Я полагаю, вы достаточно хорошо говорите по-французски? – спросила Марджери.
– Угу, – буркнула Инид. – Бон шуур.
– И, кстати, о поисках жука…
– Да-да?
– Во-первых, перестаньте, пожалуйста, рассказывать всем и каждому, что я из Музея естественной истории.
– Но почему, Мардж? Таким местом работы следует гордиться!
Что-то объяснять и наставлять Инид на путь истинный времени уже не было. Корабельный колокол возвестил начало обеда. И Марджери, проверив, ровно ли лежит на лифе кружевная оборка, взяла в руки сумочку, сказав напоследок только одно:
– А во‑вторых, не нужно болтать о том, что именно мы ищем.
Но Инид явно ее не слушала. Заметив в зеркале собственное отражение, она вертелась так и сяк, проверяя, хорошо ли платье сидит на ней спереди, сзади и, самое главное, с боков.
– Что, простите? – рассеянно спросила она.
– Наши поиски следует сохранить в тайне, – суровым тоном пояснила Марджери. – Существует некий черный рынок…
– И там торгуют тайнами?
– Там торгуют жуками, Инид. Я говорю о жуках.
Инид тряхнула головой.
– На этом корабле все очень милые. Поверьте мне, уж я-то всяких гнусных типов в своей жизни повстречала достаточно. А здесь люди совсем другие. Так что не беспокойтесь, Мардж. Опасность вашему жуку не грозит.
* * *
Марджери надеялась за обедом выяснить у Инид, где ее паспорт, а заодно начать с ее помощью практиковаться во французском языке – пусть даже на самом примитивном уровне; однако она не предполагала, что туристический класс означает постоянное присутствие за столом и других людей. Обеденный зал был, впрочем, весьма просторным, хотя и с довольно низким потолком. Стены его были украшены лакированными деревянными панелями. Зал вмещал не менее сотни столиков, накрытых симпатичными желтыми скатерками, и на каждом стоял большой серебряный кувшин с водой. Большая часть мест была уже занята, и шум в зале стоял оглушительный. При виде такого количества незнакомых людей Марджери тут же смешалась, примолкла и даже подумала: может, лучше вернуться в каюту и сразу лечь спать? Зато Инид чувствовала себя как рыба в воде; она вертелась во все стороны, то и дело с кем-то здоровалась, и можно было подумать, что всех этих людей она просто обожает. Высмотрев два свободных места за большим столом, накрытым на десять персон, она закричала: «Сюда, Мардж! Сюда!», и Марджери поняла, что у нее нет ни малейшей надежды на приватную беседу со своей ассистенткой.
Не догадывалась Марджери и о том, сколь обильно их здесь будут кормить – после стольких лет карточной системы ей показалось, что за обедом она съела больше, чем за все военные и послевоенные годы, вместе взятые. Покончив с супом из бычьих хвостов, она с удовольствием угостилась ветчиной с ананасом, а когда дело дошло до бисквита, пропитанного вином и украшенного пышной шапкой взбитых сливок, ей пришлось сунуть руку под кардиган и осторожно расстегнуть молнию. Инид тоже с аппетитом съела все до последнего кусочка – причем ела она исключительно ложкой, а вилку и нож ни разу даже в руки не взяла и, к сожалению, рта тоже не закрывала. Словом, Марджери еще ни разу не видела, чтобы кто-то вел себя за столом так бесцеремонно. А Инид еще и каждый раз принималась дико хохотать, когда официанты предлагали ей добавки.
Марджери уже начинало казаться, что ее будущая ассистентка обладает несколько неустойчивой психикой. Несмотря на вполне ясное предупреждение, Инид тут же снова принялась рассказывать всем и каждому, что Марджери – сотрудница Музея естественной истории, и, разумеется, все начали задавать «знаменитой исследовательнице» самые разнообразные вопросы. Ее спрашивали, в каких еще экспедициях ей довелось участвовать и каково это – быть такой знаменитой. За одним столом с Марджери и Инид сидели: новобрачные, решившие эмигрировать в Австралию по особым билетам за десять фунтов; некий вдовец, который разгонял тоску, путешествуя по всему свету; миссионер, английский язык которого оставлял желать много лучшего; а также две сестры, направлявшиеся в Неаполь. И всем им хотелось знать, что значит быть знаменитой исследовательницей.
Вдовец поинтересовался, есть ли у Инид какая-то другая профессия, помимо коллекционирования насекомых, однако она весьма ловко ушла от ответа о своих прошлых занятиях, туманно намекнув, что «работала в общественном питании», так и не сказав, где именно. Невнятно отвечала она и на его вопросы о том, как начать коллекционировать жуков.
– Ой, ну, вы просто берете и ловите их.
– Сеткой?
– Да хоть ложкой! Или просто руками.
– И вы не боитесь?
– Жуков? Чего угодно, только не жуков!
– А этот ваш жук действительно ценный?
– Да. Очень. Видите ли, он ведь золотой. Вот всем и хочется его найти.
– Ваш муж, должно быть, страшно огорчился, отпуская вас в экспедицию?
– Что, простите?
– Ваш муж огорчился?
Инид некоторое время смотрела на него, изумленно застыв и не мигая, похожая на перепуганного сумчатого тушканчика.
– Мой муж – солиситор, – наконец важно сообщила она, что было, конечно, хорошо, но отнюдь не служило ответом на заданный вопрос. Однако развивать эту тему она не стала и спросила, кто видел фильм «Миссис Минивер»[14]. Оказывается, это был самый-самый любимый ее фильм.
Марджери уже несколько раз намекнула Инид, что пора уходить, но тут к их столу подсел новый пассажир по фамилии Тейлор. Он тут же сообщил всем, что сразу узнал Инид и Марджери – это были те самые удивительные женщины, которые ухитрились чуть не опоздать на посадку. Тейлор был невысокого роста, но с широченными, мощными, похожими на несущие балки плечами и невероятно пышными усами, и Марджери все время казалось, что его усы могут запросто отвалиться, начни он чересчур быстро двигаться. Тейлор сказал, что уже посетил здешний танцевальный зал, который находится совсем рядом, и там «очень приличный оркестр». А потом спросил, не хочет ли кто-нибудь потанцевать.
– Нет, благодарю вас, – сказала Марджери.
– А что, это было бы классно! – сказала Инид и тут же выскочила из-за стола, как чертик из табакерки.
Марджери извинилась и тоже встала, сказав, что устала и хочет пораньше лечь спать. День действительно был очень утомительный и какой-то страшно длинный; к тому же они умудрились чуть не опоздать на поезд, а потом и на пароход, и пережили полицейский допрос, который особенно травмировал Марджери.
* * *
Какое же это было облегчение – вновь оказаться в каюте! И еще большее облегчение – вновь остаться в одиночестве! Марджери никогда не страдала излишним тщеславием, однако – несмотря на все ее страхи – на нее произвело сильное впечатление то, что столь многие хотя бы недолго воспринимали ее как некую важную персону. Но еще более тщеславной была ее мечта вернуться домой с тремя парами золотых жуков, мужских и женских особей, правильно законсервированных и наколотых, и представить эту драгоценность в Музей естественной истории вместе с целой коллекцией найденных ею других редких жуков. Возможно, тогда ей даже и впрямь предложили бы стать сотрудницей музея. И наверняка ее имя появилось бы в газетах…
На этом Марджери, должно быть, крепко уснула, а когда проснулась, никак не могла понять, где находится. Постель была странно узкой и жесткой и почему-то качалась вверх-вниз, вверх-вниз. Ах да, вспомнила Марджери, я ведь уже на корабле, и ее охватила радость, которая, впрочем, почти сразу сменилась паникой, поскольку она поняла, что в каюте есть кто-то еще. Ну, конечно! Инид Притти. Эта ужасная женщина, которая не способна умолкнуть ни на минуту. Из иллюминатора на Инид падала неширокая полоска голубого света, и Марджери, покрывшись холодным потом, поняла, что ее спутница стоит на коленях перед раскрытым чемоданом и роется в ее, Марджери, вещах.
Да нет, попыталась она уговорить себя, это просто невозможно – но уговаривала она себя только потому, что ей очень не хотелось участвовать в том, что произойдет дальше.
– Миссис Притти!
Инид вздрогнула и захлопнула чемодан.
– Что, Мардж? Я думала, вы спите.
– Что это вы делаете?
– Ничего. Все нормально.
Это совершенно точно была ложь. Все это было абсолютно ненормально. Хотя Марджери уже успела понять, что ошиблась: это был вовсе не ее чемодан. Это был тот самый красный саквояж, который Инид столь тщательно ото всех оберегала. Но дело в том, что Инид явно плакала! Ее глаза от расплывшейся вокруг них туши были похожи на два черных цветка.
– Вы что-то потеряли?
– Спокноч, Мардж. Простите, что разбудила.
Инид высморкалась, снова сунула саквояж под стул, быстро разделась, бросая одежду где попало, и в одной комбинации забралась на верхнюю койку. Минуты через две она уже мирно похрапывала – и, надо сказать, довольно громко.
А вот Марджери больше не удалось уснуть. Теперь ей стало совершенно ясно, что из всех женщин на этой планете Инид Притти – самая неподходящая для роли ее ассистентки и брать ее с собой, конечно, не следовало. Пусть Инид и впрямь не пыталась что-то у нее украсть, но сама мысль о том, что такое возможно, зародила в душе Марджери сомнения, которые все сильней разрастались. Ей уже казалось, что именно кражу Инид и совершила бы, будь у нее хотя бы малейшая возможность. Марджери знала, что примерно через неделю «Орион» сделает свою первую остановку, и решила, что тогда она с Инид и расстанется, а потом подыщет себе другую ассистентку.
Лайнер сильно качнуло. Желудок Марджери вдруг тоже как-то странно качнулся – словно желая оторваться от тела. Она гневно глянула на раковину для умывания, которая, похоже, дразнила ее, раскачиваясь из стороны в сторону. Качалось и зеркало на стене, и светильник. А потом вдруг все ее мысли занял съеденный за обедом бисквит со сливками.
И она догадалась – увы, слишком поздно, – что ее сейчас вырвет.
9. Безбилетный пассажир
Это было легко.
Он сел на тот же поезд до Тилбери, что и она, совершенно не понимая, с чего она решила, что может отправиться в Новую Каледонию без него. Затем он довольно долго болтался на причале возле лайнера «Орион», высматривая кого-нибудь подходящего. И в итоге приметил какого-то стюарда, который помог мальчику поймать воздушный шарик, а потом направился по своим делам. В этот-то момент Мундик и подошел к стюарду. Объяснив, что его мать всегда мечтала совершить круиз на таком лайнере, он спросил, нельзя ли ему просто взглянуть? Стюард ответил, что это запрещено, тем более вот-вот начнется посадка. Мундик помолчал и со вздохом заметил, что желтый – это любимый цвет его мамы. У нее на похоронах были желтые цветы. Она так любила все желтое.
Стюард тоже помолчал и сказал: ладно, только очень быстро.
Он показал Мундику каюты первого класса. С настоящими кроватями, настоящими окнами и деревянными панелями на стенах, которые молодые матросы полировали тряпками с таким усердием, словно это была их главная цель в жизни. Но как только они подошли к трапу, стюард сказал: «Боюсь, сэр, я больше не смогу уделить вам время. Впрочем, вы наверняка и так уже поняли, какое это прекрасное судно!» И он повел Мундика к выходу. По дороге Мундик «нечаянно» задел локтем вазу с цветами. Ваза грохнулась на пол, залив все вокруг водой. Стюард остановился и кликнул на помощь уборщиков. Те, побросав свои тряпки, срочно вооружились швабрами, а Мундик под шумок ускользнул и затаился в туалете. Через некоторое время, услышав, что пассажиры начали подниматься на борт, он вышел и присоединился к толпе, с невероятным шумом, похожим на грохот морского прибоя, заполнявшей палубы. Мундик то и дело шарахался и выжидал в укромном уголке, опасаясь, что кто-нибудь подойдет к нему слишком близко.
Все это страшно действовало ему на нервы. Его раздражали эти люди, то и дело в полный голос окликавшие друг друга, исполненные невероятного энтузиазма, смеявшиеся без причины и, видимо, решившие, что мир вокруг вдруг стал необъяснимо хорош. Мундик даже уши ладонями накрыл, чтобы не слышать этого веселого шума.
В итоге ему удалось спуститься в трюм, и он, отыскав дверь с надписью «Входа нет», открыл ее и вошел. Там явно было машинное отделение: сплошные механизмы и сильный запах масла. Мундик заполз под кусок брезента, валявшийся в углу, и ему там неожиданно понравилось: темно и очень тепло. Но потом, заметив рядом бухту каната, он весь затрясся и взмок: ему показалось, что это клубок змей. Его даже вырвало, хотя он уже понял, что это всего лишь толстая веревка. Немного успокоившись, он стал уговаривать себя, что нужно немного поспать, что это вовсе не змеи, что это просто веревка. Просто веревка.
К тому времени, как Мундика освободили из лагеря для военнопленных, он уже и сам себя толком не узнавал. Настолько привык, что вокруг одинаковые лица, иссушенные голодом и болезнями, и одинаковые тела, похожие на скелеты с отчетливо выступающими ребрами и отвисшей кожей, покрытой шрамами от побоев; но в глубине души ему все-таки не верилось, что и сам он выглядит так же плохо. Он был очень болен тогда и едва помнил, как они плыли домой. Предполагалось, что в Ливерпуле их как ветеранов войны будет приветствовать мэр и они сойдут на землю под звуки духового оркестра, однако мэр так и не приехал. Кое-кто из бывших соседей Мундика по блоку собирался сменить имя и начать новую жизнь. Некоторые даже хотели эмигрировать в Австралию. А что, черт побери! Ведь они теперь свободные люди и могут делать все, что угодно! Пусть, думал Мундик. Ему хотелось лишь одного: больше никогда в жизни никого из них не видеть.
А в трюме ему понравилось. Здесь, в самом брюхе судна, под куском старого вонючего брезента его уж точно никто не смог бы найти. Паспорт он всегда носил с собой, так что в этом отношении беспокоиться было не о чем. А еще у него имелась ее карта, на которой она собственной рукой поставила крестик, обозначив заветное место. При нем был также его блокнот, карандаш, рекламная брошюрка с «Ориона» и наклейка с ее банки из-под консервированного супа.
И он, похоже, собрался следовать за ней прямиком в Новую Каледонию.
10. Господи, какой кошмар!
– Инид, помогите! Скорей! Ведро!
Семьдесят два часа они провели в открытом море, и почти все семьдесят два часа Марджери выворачивало наизнанку. Она забыла и о таинственном красном саквояже, и о том, что у Инид нет паспорта, и о том, что собиралась в ближайшем порту ее уволить. Во всяком случае, насчет увольнения она так и не сказала Инид ни слова.
За все годы работы в школе Марджери не пропустила ни одного дня. Однажды во время войны она была застигнута воздушным налетом и на всю ночь оказалась заперта в общественном убежище. Бомбы падали так близко, что ей казалось, будто они взрываются у нее внутри. В конце концов нервы ее не выдержали, она начала дрожать и никак не могла остановиться; она дрожала все сильней и сильней, и какая-то женщина – Марджери даже знакома с ней не была, – желая ее успокоить, крепко обняла ее обеими руками и прижала к себе. И тогда Марджери с ледяной вежливостью попросила: будьте любезны, уберите, пожалуйста, руки. И все вокруг сразу на ту женщину уставились, словно та внушала им самые неприятные опасения, а она поспешила покинуть убежище и больше туда не вернулась. Марджери потом было очень стыдно. Она даже стала мечтать о возможности как-то объясниться с этой женщиной, хотя даже представить себе не могла, как бы ей удалось это сделать. А ведь дело было всего лишь в том, что Марджери никому не желала показать, что может поддаться минутной слабости.
Но сейчас, чувствуя себя в этой крошечной каюте, как в ловушке, она от слабости едва могла пошевелить мизинцем. Судно то взмывало вверх, то резко падало вниз. И она вместе с ним то взлетала к потолку, то чуть ли не опускалась на дно морское и понятия не имела, как ей выдержать еще четыре с половиной недели. Ей-богу, думала Марджери, великодушней было бы треснуть меня по башке и оставить валяться без чувств. Уборщик заглядывал раз в день, небрежно шлепал шваброй и поспешно исчезал. Ухаживала за ней Инид. Она приносила и уносила ведро. Она нашла нужные лекарства. Она всячески пыталась развлечь Марджери и со смехом говорила, что никогда в жизни не видела, чтобы человек был способен исторгнуть из себя столько блевотины, и это, пожалуй, даже впечатляет. Она несколько раз предлагала сыграть в карты, но от этого Марджери наотрез отказалась, и она принялась выкладывать пасьянс «Солитер». Марджери сразу стало ясно, что с правилами Инид обращается, мягко говоря, весьма вольно, хотя ей, видимо, и в голову не приходило, что она сама себя обманывает.
И все же Марджери по-прежнему воспринимала Инид как сущее проклятие; понять эту женщину было все равно что пытаться прочесть карту, держа ее вверх ногами. Инид неслась по жизни так стремительно, словно за ней постоянно кто-то гнался. Даже те вещи, самый смысл которых заключался в приятной медлительности – например, момент просыпания после крепкого ночного сна, – она как бы торопливо проглатывала. Спрыгивая с верхней койки, она восклицала: «Эх, до чего хорошо спалось! Просыпайся, Мардж! Вставай и сияй!» Инид участвовала во всех развлечениях палубного общества – от уроков вязания до скачек «на трех ногах» и деревенских танцев. Она постоянно любовалась собственным отражением в чем угодно, даже в обратной стороне ложки, и по-прежнему без умолку болтала. Она говорила, говорила, говорила, но большую часть времени Марджери была просто не в состоянии ее слушать, поскольку изо всех сил старалась удержать скачущую и кружащуюся каюту на одном месте.
– Неужели вы не любите малышей? – могла, например, спросить Инид. (Младенцы вообще были у нее темой номер один.)
И Марджери со стоном отвечала:
– Нет, Инид. Не особенно. Пожалуй, нет.
– А разве вам никогда не хочется просто подержать малыша на руках?
– Нет. Вряд ли мне этого когда-либо хотелось.
– Ой, Мардж! Какая же вы смешная!
Так ведь и о себе-то заботиться достаточно трудно, думала Марджери. А раньше она даже искренне удивлялась, как это люди при такой жизни решаются еще и детей на свет производить.
– Постучите по дереву, Мардж, но я уверена: когда-нибудь я нарожаю целую кучу ребятишек!
Еще одной характерной чертой Инид оказалась ее склонность к разнообразным суевериям.
Она считала, что всегда следует попытаться помочь человеку или просто так оказать ему добрую услугу. Во-первых, говорила она, самой потом будет приятно, а во‑вторых, никогда ведь не знаешь, когда и тебе чья-то помощь потребуется. И тут же принималась рассказывать какие-то запутанные истории о тех, с кем происходили всякие удивительные вещи (Марджери была совершенно уверена, что ничего подобного на самом деле не было и быть не могло). Так, она рассказала Марджери о том вдовце, с которым они теперь соседствовали за обеденным столом.
– Догадайтесь, Мардж, что с ним случилось?
– Не могу, Инид. Понятия не имею.
Тогда Инид с восторгом поведала ей, что этот человек познакомился на корабле с одной милой женщиной, у которой есть маленький сынок. И теперь они собираются пожениться.
И лишь о своем муже Инид почти не упоминала. Она сказала, что зовут его Перс, но из ее немногочисленных и весьма туманных намеков Марджери так и не поняла, ни куда этот «перс» уехал, ни когда он вернется. Однажды, правда, Инид случайно обмолвилась, что «пережила самое большое потрясение своей жизни», увидев какого-то лысого мужчину, «ужасно похожего на Перса», из чего Марджери заключила, что муж Инид, должно быть, намного ее старше.
– И, клянусь, этот тип меня преследовал! – прибавила Инид.
– Кто вас преследовал?
– Ну, тот лысый тип. Совсем безволосый.
– Господи, с какой стати какому-то лысому мужчине вас преследовать?
Инид не ответила и принялась рыться в сумке, откуда в итоге извлекла крошечный детский башмачок, и продолжила его вязать. Просто удивительно, подумала Марджери, как много шерсти уходит на такие вот миниатюрные вещицы, и спросила:
– А этот человек с вами не заговаривал?
– Вы что, Мардж? С чего это ему со мной заговаривать?
– Может, он вас расспрашивал насчет жука?
– Насчет жука? С чего это ему меня о каком-то жуке расспрашивать?
В общем, они ходили кругами. В ином случае вполне могла бы возникнуть и неловкая пауза, но возможность того, что Инид сумеет долго хранить молчание, была еще более маловероятной, чем возможность сразу по прибытии в Новую Каледонию отыскать золотого жука. Марджери была заключена в весьма тесное пространство с самой разговорчивой женщиной в мире. И тут лайнер в очередной раз сильно качнуло. Марджери едва успела склониться над ведром. После того разговора Инид больше не упоминала о лысом мужчине. А Марджери, вспоминая эту историю, все сильней убеждалась в том, что тот лысый тип просто пытался приударить за Инид, поскольку ее исключительно яркая внешность постоянно служила причиной непристойных поползновений со стороны чуть ли не каждого встречного мужчины.
Давно уже остался позади опасный Бискайский залив, когда «Орион» угодил в еще один страшный шторм. Марджери в ужасе проснулась от ощущения, что на нее сыплются кокосовые орехи. Оказалось, что просто сверху падают пожитки Инид. И, разумеется, Марджери тут же скрутил очередной, еще более сильный, приступ морской болезни, хотя ей казалось, что сильнее тошнить человека просто не может. Но тело ее, похоже, совершенно вышло из-под контроля и без предупреждения извергало из себя все, даже простую воду. Инид сама выстирала ночную рубашку Марджери и, буквально вломившись в прачечную, потребовала, чтобы ей выдали чистые простыни. Затем она «позаимствовала» в первом классе букет цветов, но это не помогло: запах рвоты прочно поселился в их каюте, его не мог перебить ни аромат цветов, ни даже кошмарные духи Инид.
* * *
Португалия. Испания. Гибралтарский пролив. Переночевав в Гибралтаре, «Орион» взял курс на Неаполь. Марджери так и не сказала Инид ни слова насчет увольнения «в ближайшем порту». На берег как раз устремилась сама Инид, наняв лодку. Там ею был куплен их первый арбуз. Мессинский пролив, Стромболи, Наварино. В Порт-Саиде они снова некоторое время простояли в доке, но Марджери по-прежнему никаких разговоров об увольнении не заводила. А Инид снова отправилась на берег и даже поучилась ездить на верблюде, о чем потом с удовольствием рассказывала. А еще она сказала, что все тамошние жители показывали на нее пальцем – наверняка из-за ее желтых волос. Затем «Орион» вместе с целым караваном других судов долго полз по Суэцкому каналу, за шестнадцать часов преодолев какие-то жалкие пятьдесят миль, зато, когда они вышли в Красное море, установилась великолепная погода. Инид каждый день загорала на палубе, и кожа ее вскоре приобрела оттенок поджаренного ореха. В Адене «Орион» снова встал в док, а Инид посетила местный рынок и купила себе приемник на батарейках. Вернулась она, глубоко потрясенная увиденным: запахи и нищета здесь оказались даже хуже, чем в разрушенной войной Англии, а обратно на корабль пассажирам пришлось пробиваться сквозь целое море попрошаек, умоляюще протягивавших к ним руки.
Но Марджери чувствовала, что Инид печалит нечто совсем иное. Она вдруг спросила, не знает ли Марджери, что случилось с убийцей Норманом Скиннером? Марджери не знала. В последние несколько недель ее мир съежился до размеров каюты с промокшими от пота простынями и неизбывным ведром. Она едва помнила, что и с ней самой-то происходило, а уж насчет международных событий и подавно была не в курсе. Зато я, сказала Инид, сумела все узнать. Оказывается, она раздобыла британскую газету и прочла в ней, что палач, осуществлявший казнь, плохо сделал свою работу. Он ухитрился сломать Скиннеру шею, но до конца его не убил, так что ему пришлось начинать все сначала: вешать новую веревку и так далее. «Они так гнусно все описали, – с отвращением сказала Инид, – словно это была какая-то шутка!» – и быстро провела рукой по исказившемуся лицу. А еще, прибавила она, ей стало известно, какие ужасные законы царят в Новой Каледонии. У них там, оказывается, есть гильотина, и они до сих пор отрубают людям голову! «Это неправильно! Недопустимо! – твердила она, нервно меряя шагами крошечную каюту. – Так нельзя!»
– Инид, то, что они используют гильотину, вовсе не значит, что нам нельзя туда поехать. А в Америке используют электрический стул. А у нас виселицу. Однако же все это не мешает людям путешествовать.
Еще пять дней ушло на то, чтобы добраться из Адена в Коломбо. По случаю пересечения меридиана на верхней палубе были устроены спортивные игры и маскарад. Инид прицепила себе русалочий хвост толщиной с обе ее ноги, который тяжело волочился сзади, а потом заняла первое место в соревновании «Мисс Хорошенькие Ножки» – но прежде, разумеется, хвост свой сняла, – и выиграла главный приз, украшенный логотипом судна. А Марджери все торчала в тесной каюте, поддерживая свое бренное тело подсушенными бисквитами и водой и пытаясь читать книги про жуков. При этом ей по-прежнему не давали покоя кое-какие вопросы, касавшиеся Инид и до сих пор невыясненные:
1. Инид продолжала вязать из шерсти разные крохотные вещички, годные разве что какому-нибудь эльфу или гному. А когда Марджери спросила, почему она не вяжет вещей нормального размера, она сказала, что у нее не хватает мастерства.
2. Несмотря на все бесконечные разговоры о поисках золотого жука, Инид вряд ли была по-настоящему заинтересована в том, чтобы действительно его найти. Когда Марджери принялась подробно описывать ей этого жука, она начала зевать, а потом сказала: «Трудно, наверное, будет выследить это золотое насекомое! – И тут же спросила: – Мардж, вам не кажется, что я толстею?» И потом, Марджери до сих пор так и не услышала от нее ни одного французского слова, если не считать ее дурацкого «бон шуур».
3. На ее таинственном саквояже красовались инициалы Н. К., но к Инид Притти они явно отношения не имели. Марджери, правда, видела эти инициалы лишь однажды; в следующий раз, когда ей захотелось повнимательней их разглядеть, они оказались залеплены пластырем.
4. Инид не всегда ночевала в каюте и говорила, что танцевала до утра. Впрочем, ее отсутствие имело свои плюсы: в такие ночи Марджери была избавлена от ее храпа.
5. Но сильней всего тревожило Марджери то, что Инид, похоже, была слегка сдвинута на теме убийства.
* * *
– А это для чего? – спросила она однажды, вытаскивая из гладстоновского саквояжа Марджери бутылку с этанолом.
– Это очень ядовитое вещество. Пожалуйста, поставьте бутылку на место.
Но Инид не только не поставила бутылку на место, но и принялась изучать этикетку, так близко поднеся ее к глазам, словно плохо видела.
– Но для чего вам это вещество? Как оно действует?
– Оно убивает жука.
– Убивает?
– Ну да. Вы помещаете жука в ботанизирку и добавляете туда несколько капель этанола. – От собственных слов Марджери вдруг почему-то стало не по себе. – Пожалуйста, Инид, осторожней. В этой бутылке весь мой запас этанола. А этанол – яд весьма сильный.
Инид моментально сунула бутылку обратно в саквояж, словно та прямо у нее в руках начала менять форму, и испуганно пролепетала:
– Я и не знала, что вам этого жука убить придется.
– Ну, разумеется, его придется убить. Как же иначе его потом идентифицировать?
– Ну, его же можно держать живым. Например, в спичечном коробке.
– В спичечном коробке он не выживет. И, поймите, Инид, наша цель в том, чтобы собранные образцы были мертвы. Идентифицировать живых жуков невозможно.
– Но почему? Жуку вроде бы полагается быть живым. В этом его суть.
– Да, но нам же неизвестно, к какой разновидности жесткокрылых следует отнести того или иного живого жука. Для этого его необходимо сперва умертвить, а потом идентифицировать. Ведь порой различия между жуками минимальные. Их только в микроскоп и можно разглядеть. Это могут быть, например, несколько крошечных волосков на лапках. Или, скажем, иная форма гениталий.
– Вы рассматриваете в микроскоп их пиписьки? Неужели они у них есть?
– Конечно, есть. И у всех разные. Причем мужские особи прячут их внутри тела.
– Ну, это они правильно делают, – заметила Инид и прибавила: – Тем более их надо в живых оставлять!
– Инид, вы только представьте себе: если бы все представители земной фауны, имеющиеся в Музее естественной истории, были оставлены в живых, какой там царил бы хаос! Это был бы не музей, а какой-то безумный зоопарк. Повсюду шныряли бы разнообразные твари, и люди были бы просто не в состоянии в них разобраться и решить, кто есть кто. И было бы невозможно установить, существует ли в живой природе то или иное животное или уже нет.
– Вообще-то мне в зоопарке бывать очень даже нравится. Я даже Перса как-то туда водила. Мы с ним смотрели, как шимпанзе устроили себе чайную вечеринку. А потом эти шимпы взобрались на стол и разбросали остатки еды по всей клетке. Перс так смеялся! Просто остановиться не мог. Да, это был хороший денек… – Инид вдруг как-то странно примолкла, глядя в пространство, а Марджери история с шимпанзе показалась сущим безобразием. Потом Инид вдруг спросила: – Значит, жук попросту задыхается в этой вот склянке? Когда вы туда этанола капнете? Так, да? Но скажите: ему бывает больно?
– Что?
– Ему бывает больно? Жуку? Он что-то чувствует? Ожог? Удушье?
– Думаю, нет. Этанол ведь очень быстро действует. Это самый гуманный способ убийства.
– Вот как? И это быстрее, чем повешение? – Инид прямо-таки всю передернуло, и она не сумела это скрыть. – В общем, я этого делать не буду. Я, если хотите знать, считаю, что поступать так нехорошо, неправильно!
* * *
А между тем была уже середина ноября. Они три недели провели в море, и оставалось всего две, когда Марджери, проснувшись утром, вдруг поняла, что в ее самочувствии произошли серьезные перемены. Во-первых, ей ужасно хотелось пить, и не просто смочить горло, сделав несколько глотков воды, – нет, ее терзала самая настоящая свирепая жажда, точно путника в пустыне. Инид, опять вернувшаяся очень поздно, еще спала, распластавшись на верхней койке, и Марджери, наклонившись над раковиной, стала взахлеб пить прямо из-под крана. Взять стакан она и не подумала. Во-вторых, утолив жажду, она почувствовала страшный голод. Голод набросился на нее, ударив в живот с силой товарняка, и она принялась поспешно одеваться, боясь опоздать к завтраку.
Голод – самое яркое выражение пробудившейся надежды, и Марджери в то утро ела так, словно поглощение пищи стало ее новой работой. Яйца, бекон, хлеб с маслом, бобы, сосиски и несколько чашек горячего чая. Она промокала губы салфеткой лишь для того, чтобы воткнуть вилку в очередную сосиску. И еще. И еще. Насытившись, она неровной походкой выбралась на палубу и рухнула в желтый шезлонг, чувствуя приятное тепло утреннего солнца и любуясь морем. Никогда еще она не видела такой синевы! Темно-синяя вода веером вылетала из-под носа корабля, образуя кудрявые завитки, украшенные белыми гребешками липкой пены. Эти маленькие волны, словно играя, нагоняли друг друга и сливались в более мощную невысокую волну. Вдруг целый косяк серебристых рыбок выпрыгнул из воды и пролетел по воздуху несколько метров, словно птицы небесные. А ведь там, дома, подумала Марджери, люди сейчас, одевшись потеплее, выстаивают длинные очереди за полагающимся по карточкам чаем и сахаром. Потом она слегка задремала и проснулась от ощущения, что кто-то за ней наблюдает, но, оглядевшись, никого поблизости не заметила. Ближе к полудню она разыскала Инид – та сидела возле бассейна в своем тигровом бикини, окруженная новыми друзьями, – и они вместе пошли на ланч. И снова Марджери с волчьим аппетитом набросилась на еду. То же самое было и во время чая, и во время обеда. После обеда Марджери вернулась на палубу, чтобы полюбоваться закатом, и смотрела на садившееся солнце до тех пор, пока над линией горизонта не остался лишь его тонкий сегмент; потом солнце скрылось совсем, и в небе словно взорвались сверкающие изумрудные тона[15]. Эта вспышка зеленого света длилась недолго, и, если бы Марджери собственными глазами не видела это чудо, она бы ни за что не поверила, что такое и впрямь возможно.
– О! – выдохнула она в восторге.
– Как я вас понимаю! – согласилась с ней сидевшая рядом женщина в шляпе. – Ну, разве жизнь не прекрасна?
Итак, Марджери выдержала целый месяц в обществе Инид Притти и осталась жива. Ей, правда, удалось заполнить всего несколько страничек в своем дневнике, ибо она была так больна, как не болела, кажется, никогда в жизни, зато она находилась уже почти в Южном полушарии, хотя и сама не ожидала, что окажется на это способна. И она уже видела такие вещи, о каких никогда раньше даже не слышала, каких даже представить себе не могла. Пожалуй, у нее еще и с этой ассистенткой все может сложиться.
Но, как оказалось, у Инид в рукаве был припрятан еще один сюрприз.
11. Нечто весьма подозрительное
И все-таки эта блондинка ему не нравилась. Не доверял он ей.
Дело даже не в том, что она заняла его место. Просто он всегда с первого взгляда чуял ловкачей и обманщиков. На корабле он старался все время следить за ней, и она даже порой вдруг останавливалась и оборачивалась, словно чувствуя, что кто-то ходит за ней по пятам. Но никаких улик она не оставляла – в отличие от мисс Бенсон. Мундик даже отвел для нее в своем блокноте отдельную страничку, но пока что там было записано только ее имя: Инид Притти. Он, впрочем, сильно сомневался, что это ее настоящее имя.
Несколько дней он вполне успешно прятался в своем тайном убежище. Еды у него, правда, не было никакой, но обходиться без еды он привык – в Бирме ему порой доводилось неделями жить за счет горстки риса, и не белого, а желтого, точнее, грязного, в котором так и кишел долгоносик. На «Орионе» было куда проще и в смысле питьевой воды; когда ему хотелось пить, он выползал из-под брезента и пил прямо в машинном отделении из-под крана. К сожалению, его вскоре все же обнаружили двое машинистов, и он уж было решил, что все кончено, и даже попытался сбежать, но оказалось, что даже после пяти лет свободы он все еще слишком слаб. Машинисты легко нагнали его, притащили обратно и пригрозили:
– Между прочим, за это запросто можно и в тюрьму сесть!
Не драться же с ними, подумал он, хоть и попытался нанести удар первым, только кулак его до цели не долетел. И он сразу догадался, что этот парень тоже из бывших военнопленных. После войны такое часто случалось: ему ничего не стоило понять, кто был в плену, а кто не был. И те, кто в плену не побывал, смотрели на бывших пленных сверху вниз, словно и настоящими мужчинами их не считали. И такое тоже после войны часто случалось.
Машинисты отошли в сторону, решая, как с ним поступить. Мундик слышал, как они спорили. Один предлагал немедленно его сдать. Но второй, постарше, возразил: «Нет. Я этого не сделаю. Ты только посмотри на него. Ты ведь слышал о лагерях? Знаешь, сколько там пленных погибло? Это же преступление, что их бросили! Небось решили: пусть выживают, как могут». И тогда тот, что хотел выдать Мундика, ушел, а второй подошел к нему и сказал, что все нормально, никто на него не донесет и на берег не ссадит, но он должен быть очень осторожным и все время прятаться, тогда никакой беды с ним не случится. И он протянул Мундику обе руки, словно тот был перепуганным, загнанным в угол псом.
Потом этот машинист принес ему немного еды, и Мундик попросил его принести еще мыло и бритву, чтобы побрить голову. И все это он получил, а также чистую рубашку в придачу. И кое-какие остатки с матросского камбуза. А ночью они иногда играли в карты. Но ни о чем не разговаривали. А вскоре тот машинист сказал, что у него есть на примете пустая каюта и Мундик мог бы там ночевать. И если он будет по-прежнему осторожно вести себя, то никто ни о чем так и не узнает. В общем, Мундик перебрался в эту каюту, и там была узенькая койка и столик, и он сразу выложил на этот столик свой блокнот и карту Новой Каледонии. А когда приходили уборщики, говорил, что является частным детективом, работающим под прикрытием, так что пусть они лучше помалкивают, ему лишние неприятности не нужны. И уборщики, взяв швабру на караул, говорили: «Да, сэр!», словно он, Мундик, и впрямь важная персона.
Впервые в жизни у него была своя собственная комната. Ребенком он жил вместе с матерью, и спали они на одной кровати, просто он на одной стороне, а она – на другой; впрочем, когда он стал слишком большим, мать перебралась на раскладное кресло. Иной раз в лагере, заметив кого-то из пленных, скорчившегося в уголке без движения, он говорил себе: этот человек не мертв, это просто моя мать свернулась клубком на своем кресле, и скоро наступит утро, и мать, протянув ему раскуренную сигарету, скажет: «Вставай, сынок. Вот и новый день наступил». Ему становилось легче, когда с помощью таких воспоминаний он заставлял себя отвлечься от окружающей действительности.
Проведя на корабле недели две, Мундик почувствовал, что значительно окреп. Он старался выходить из каюты только в те часы, когда это было безопасно, и понемногу собирал вещи, чтобы взять их с собой в Новую Каледонию: однажды даже украл чей-то рюкзак, а в другой раз – чье-то желтое полотенце, панаму и темные очки, но это скорее в качестве сувениров. Все это он записывал в свой блокнот. Как и то, что ел. Когда «Орион» в Адене встал в док, Мундик нанял лодку и отправился на берег вслед за той подозрительной блондинкой, уверенный, что за ней необходимо присматривать. Он видел, что блондинка прямиком направилась в отель «Ройял», да так лихо взбежала по ступенькам на крыльцо, словно была давнишней тамошней постоялицей, а потом взяла в лобби целую кипу британских газет и стала внимательно их просматривать, нервно перелистывая страницы. Казалось, она надеется обнаружить там что-то важное. Просмотрев газеты, она еще некоторое время посидела в глубокой задумчивости, но тут к ней подошел портье и спросил, не угодно ли ей пройти к выходу, и сам проводил ее на крыльцо. Затем блондинка отправилась на Аденский рынок и купила там дешевый радиоприемник, и Мундик сразу понял: ого, это уже нечто подозрительное! Но что именно происходит, он, конечно, догадаться не мог и решил просто записать все факты в свой блокнот. Но, пока он этот блокнот доставал, пока записывал, блондинке удалось весьма ловко от него ускользнуть, и он совершенно растерялся и перестал понимать, где находится. Он вдруг почувствовал себя невероятно одиноким в этом незнакомом переулке; ему казалось, что на него отовсюду смотрят тысячи глаз, а из-за занавесок на него указывают тысячи рук, и тогда он бросился бежать, но никуда убежать не смог: перед глазами у него были лица пленных из лагеря Сонгкурай и больше ничего. Он уже не мог сказать, то ли он все еще в лагере, то ли уже на свободе, пока наконец не догадался вытащить свой паспорт, хорошенько всмотреться в фотографию и сказать себе: я же теперь свободный человек! Я свободен!