Читать онлайн Ночная сторона реки. Истории о призраках бесплатно

Jeanette Winterson

NIGHT SIDE OF THE RIVER

Предисловие

Следует почитать духов и богов,

но держаться от них подальше.
Конфуций

Вы верите в привидения?

Поскрипывание ступеней, внезапный холодок в комнате, странный запах, дрожащий свет в окне. Старинный дом, замурованный коридор, наплывающий туман, обвалившиеся зубцы крепостной стены, непроницаемый мрак, безмолвие запустения, могила, в которой валяется лишь истлевший саван, сырая постель, слишком мягкая на ощупь. Внезапное ощущение чьего-то присутствия.

Люди очарованы своими призрачными «я».

Это очарование отлично от любой веры в божественные силы. У истории верования в привидения, в призраки, в духов есть странная особенность: в них верит немало людей, не верящих в бога.

В мире, каким он был до наступления Новых времен, где большинство населения искренне верило в божество, сверхъестественные сущности были логичной частью картины. Картины мира, одновременно видимого и невидимого.

Но люди постепенно склонялись к светскому мировоззрению, вера в сверхъестественное шла на убыль, а с ней и обычаи оставлять подарки эльфам и феям.

Мы побывали на Луне. Мы живем бок о бок и даже, пожалуй, внутри операционных систем искусственного интеллекта, будь то ваш автоответчик Google PA или «умный дом». Тем не менее во всем мире популярны фестивали призраков.

В Америке в определенные дни семьи украшают дома ухмыляющимися тыквами и светящимися скелетами, траурно-черными шторами на дверях и белой паутиной, оплетающей перила; игра в «Откупись, а то заколдую!» охватывает целые улицы и кварталы. Дети на вечеринках облачаются в самодельные наряды из простыней с прорезями для глаз или же в затейливые костюмы, заказанные в интернет-магазинах, так что получаются маленькие лиги упырей и демонов, скелетов и духов предков.

У британцев традиция празднования Хэллоуина зародилась в глубокой древности. Это дохристианский кельтский праздник, когда-то носивший название Самайн – праздник огня, который проводился в начале ноября, перед наступлением настоящей зимы.

Христианская церковь преобразовала этот праздник в День всех святых (1 ноября), имевший, как и все христианские праздники, канун.

Ну и поскольку в старину английское слово «святой» выглядело как hallow – теперь оно упростилось до holy, но происходят оба слова от древнегерманского heiligen, – то в мировую культуру вошло его звукоподражательное название Хэллоуин. И, как это всегда бывает, живым призраки куда интереснее, нежели святые.

Древняя огненная атрибутика сохранилась в форме Джеков-фонарей; обычно их делают из выдолбленных тыкв, на которых вырезают жуткие рожи, а внутрь ставят свечки или фонарики. Считается, что в такую ночь можно ожидать возвращения мертвых.

По всей Центральной и Южной Америке, в частности в Мексике, День мертвых – экстравагантный праздник, отмечаемый 1 и 2 ноября. Эти дни отводятся для поминовения духов усопших и поклонения им.

Семьи садятся за столы, оставляя место и ставя угощение для последнего из недавно почивших родственников. В городах в деревнях проводятся уличные шествия, сочетающие ритуал похоронной процессии с разгулом карнавала.

Тщательно продуманные одеяния, в которых преобладают изображения скелетов и черепа, погребальные саваны и наряды могильщиков и гробовщиков, еда преимущественно черного цвета – все это одновременно выполняет функции приветствия и отпугивания. Короткое время, отпущенное умершим для их возвращения, укладывается в рамки знаменующих его специальных церемоний. Если дверь открывается, то она должна и закрыться.

В Китае существует не один фестиваль в честь умерших. Цинмин – День подметания могил – приходится на апрель; в этот день принято писать предкам письма, в которых рассказывается, что произошло за последние двенадцать месяцев. Позже, в середине седьмого лунного месяца, наступает Фестиваль духов – более пышное и продолжительное празднование, благодаря которому и весь месяц назван Месяцем духов.

У этих традиций тоже давняя история. Сохранились записки японского паломника о китайском Фестивале духов, состоявшемся в 840 году.

Китайские духи – гуй – делятся на множество четко разграничивающихся категорий, например духи-обманщики и духи ночных кошмаров. Голодные духи – это маленькие ужасы, наряду с которыми существуют еще девять отвратительных подмножеств, включая призраков с факелоносными ртами цзюйгуй и призраков с вонючими волосами чоумайгуй, которые в соответствии со своим описанием демонстрируют чудовищное антиобщественное поведение.

Дружелюбных духов в Китае не так уж много, но китайских призраков с призраками всех прочих народов мира объединяет общее свойство, и это не столько ужас, который они внушают, сколько их потребность сподвигнуть человека на какое-либо действие. Призраки возвращаются не просто так.

Привидение может нуждаться в каноническом погребении, без которого покойник не может упокоиться с миром. Ему может быть необходимо передать важное сообщение. Оно может требовать отмщения – именно так было с призраком отца Гамлета, который многократно являлся на открытой всем ветрам крепостной стене, чтобы рано или поздно увидеться с сыном.

В немецком, исландском и скандинавском фольклоре призраки фигурируют как боевые духи, которые будут сражаться вместе со смертными или против них, чтобы охранять сокровища или вернуть землю, которую они считают своей. В древних тевтонских и пантеистических религиях призраки могут «жить» в самых разных местах, включая курганы, где они похоронены.

Эти призраки неравнодушны к своим старым местам обитания, они появляются на фермах и во дворцах, иногда можно увидеть, как они охотятся в лесах. Верховного скандинавского бога Одина называли Драуга Дротт, Повелитель призраков, потому что он мог вызывать армии мертвых. Этот полезный прием был использован Арагорном, королем Гондора, во «Властелине колец»; он является одним из распространенных штампов в кинофильмах о зомби и видеоиграх.

Прошлое никогда не умирает.

Люди умирают. Но что происходит потом?

Религию можно рассматривать как первое разрушительное начинание человечества; объектом разрушения при этом являлась смерть.

Религия уверяет, что смерть не является окончанием жизни. Далее последует блаженство для одних и заслуженная кара для других. И мы снова встретимся.

Повторная встреча может состояться ранее, чем ожидается – не потому, что оставшиеся поспешат умереть, а потому что ушедшие вернутся с визитом. Но откуда же приходят эти духи? Из обители блаженных или из Ада, предназначенного для грешников? Черно-белое деление на Рай и Ад не оставляет места для того, что сильнее всего терзает воображение: для сомнений.

Ты действительно моя умершая жена или демон в ее обличьи?

У католической церкви всегда хватало плодотворных идей. Да, есть Рай, есть Ад, и там, и там есть свои обитатели, но что, если расширить территорию?

Это гениальное расширение было осуществлено путем введения близких, но не идентичных понятий Чистилища и Лимба.

Данте в «Божественной комедии» (1320) расположил Лимб в Первом круге Ада. (Limbus в переводе с латыни означает «край», «кайма», так что Лимб находится прямо за границей собственно Ада, как дома благородного сословия, расположенные слишком уж близко к запретной зоне в центре города, заполненной горящими машинами и жителями, поедающими друг друга).

Просторный, милостивый и аскетичный Лимб стал домом для тех, кто никогда не попадет на Небеса, но и никогда не испытает мук Ада.

В Лимбе обретались добродетельные язычники, а также некоторые исламские ученые. Их соседями были некрещеные люди, особенно младенцы и малолетние дети, за которыми, по-видимому, постоянно очень заботливо ухаживали.

У добродетельных евреев имелась своя часть замка и территории вокруг него, хотя к тому времени, когда Данте приступил к написанию поэмы, некоторые евреи уже вознеслись на Небеса. Переезд произошел благодаря «Сошествию во Ад» – посещению Христом Подземного мира после Его Распятия и перед Его Воскресением – миссии по спасению части его соплеменников.

И раз Христос смог пройти туда, то почему бы другие не могли выйти оттуда?

В Библии ничего не говорится о Лимбе, но полезность этой концепции долго считалась слишком значимой, чтобы от нее отказаться, и эту часть загробного мира официально отменили только в 2007 году. Дети, которые там находились, были переселены папским указом на Небеса, а вот что случилось с другими эвакуированными жителями, точно не известно. Католическая церковь всегда владела обширной недвижимостью. Полагаю, домовладелец имеет право выставить жильцов вон.

Зато Чистилище по-прежнему остается желанным пунктом назначения и предлагает столько места, сколько нужно мертвым, хотя технически Чистилище – это не место, а процесс. Это процесс очищения, который включает в себя душевные страдания, но страдания, которые могут быть смягчены, если на земле найдется достаточно отзывчивых родственников и друзей с лишними деньгами.

Души, которые попадают в Чистилище после серии неудачных событий (прямо выражаясь – грехов), могут сократить свое пребывание там благодаря (оплаченным) мессам или (крупным) пожертвованиям церкви. В это время такие души – рассматривайте их как временно утраченное имущество, ожидающее окончательного взыскания, – могут прийти, чтобы навестить своих друзей или врагов или просто слоняться поблизости с несчастным видом, как это свойственно призракам. Но они не переодетые демоны. Это ваши умершие родственники. Тьфу.

После Реформации (свисток раздался в 1517 году; для получения полной информации об игре см. в любой энциклопедии: «Мартин Лютер») в отношении к подобным призракам произошел довольно крутой поворот, причиной которого стало утверждение протестантов, что душе после смерти некуда идти, кроме как в блаженство или мучения, и что спасенные никогда не покинут Небеса и проклятые не могут покинуть Ад. Итак, любой, кто выдает себя за вашу покойную жену, – да-да, не сомневайтесь! – переодетый дьявол.

Вторая атака на практику посещения обычными призраками обычных людей началась в конце 1600-х годов, по крайней мере на Западе, когда научное мышление (эпоха Просвещения) стало ставить разум и скептицизм выше веры или традиции и отдавать предпочтение экспериментам с повторяемыми результатами. Итак, ночной визит вашей покойной жены не засчитывался как повторяемый результат и потому не мог служить доказательством существования призраков. Его уже не считали явлением злого духа из дьявольского окружения, но объясняли галлюцинацией, вызванной лихорадкой, оспой, отравлением свинцом, заплесневелым хлебом, неумеренной выпивкой или плохим ужином.

В «Рождественской песни» Чарльза Диккенса (1843) Скрудж пытается отмахнуться от призрака своего умершего делового партнера Джейкоба Марли фразой: «Может быть, вы – вовсе не вы, а непереваренный кусок говядины или лишняя капля горчицы».[1]

Но, несмотря на протестантскую теологию, научный материализм или тот очевидный факт отсутствия эмпирических доказательств того, что кто-то воскрес из мертвых, призраков все же не удалось изгнать из их неизменной прародины – нашего воображения.

Именно эту исконную обитель ужаса и великолепия имел в виду Гораций Уолпол, когда в восемнадцатом веке включил широкие массы в раскрутку совершенно нового витка призракомании.

Роман Уолпола «Замок Отранто» (1764) мгновенно обрел всеобщую популярность. На рынок с лязгом – поскольку духи часто задействовали рыцарские доспехи – вернулась вся накопленная атрибутика верований в привидения.

Дома с привидениями, средневековые замки, разрушенные монастыри и монастыри, наделенные непостижимо гнетущей атмосферой, мрачные леса, пятна крови, обреченные влюбленные, темные перекрестки, виселицы, могилы, мечи и шлемы, жуткие мощи (обратите внимание на приметы католицизма), портреты с Прошлым, чьи масляные изображения таинственным образом покидают рамы и бродят по замку, – взволнованную читающую публику ожидало все это и много чего другого.

Триумфальное возрождение средневекового призрака – новой готики – принесло с собой особую погоду: бури, дождь, туман. Собственную будоражащую нервы атмосферу: истерически-надрывную, насыщенную страхом.

Феноменов было предостаточно – хлопали двери, разбивались тарелки, рушились стоявшие доспехи. Секреты – семейные тайны и похороненные ужасы – выходили из темниц и подвалов на дневной свет. Шествие призраков возобновилось.

Термин «готика» – это отсылка к средневековой готической архитектуре Европы: монастырям, замкам, шпилям, зубчатым стенам, всем неизменным атрибутам этих историй – историй, действие которых всегда происходит в прошлом. Призраки предпочитают прошлое. То время, когда они были живы.

Новое увлечение рассказами о сверхъестественном началось в Британии, но быстро распространилось по свету. В Германии, где жанр назывался Schauerroman (роман ужасов, роман, от которого бросает в дрожь), он начал вбирать в себя элементы ранней эры машин.

Немецкий писатель Э. Т. А. Гофман был очарован автоматами, которые стирают границы между биологией и часовым механизмом и кажутся живыми. Его жуткий рассказ «Песочный человек» (1817) основан на одноименном фольклорном страшилище, которое находит детей, не желающих засыпать, и бросает им в глаза песок. История Гофмана, в которой действует Олимпия, заводная женщина с встроенными в механизм настоящими частями тела (глазами), ставит тревожащий вопрос: что реально, а что нет? Может ли искусственное создание быть живым? Эту жуткую идею Мэри Шелли гениально оформила в своем романе «Франкенштейн» (1818).

Публика не могла насытиться. Готическая проза о привидениях быстро обрела огромную популярность по обе стороны Атлантики.

В 1820 году Вашингтон Ирвинг опубликовал «Легенду о Сонной Лощине», действие которой происходило в 1790-х годах в одноименном голландском селении, славившемся множеством сверхъестественных явлений. Здесь представлены темы, характерные для американской готики, в частности подспудные настроения самой земли, ее кровавая колонизация, память о которой зримо возвращается в виде череды привидений.

Перенос истории о сверхъестественном назад во времени или в иное место – излюбленный прием готики. Натаниэля Готорна глубоко тревожила история первых пуританских поселенцев. Он пытался убежать от собственного прошлого, сменив имя, ведь его прапрадед Джон Готорн был судьей на печально известном Салемском процессе над ведьмами, где более двухсот женщин обвинили в колдовстве и двадцать из них казнили.

Натаниэль Готорн ввел в свои рассказы психический надлом и муки совести, свойственные духу первопроходца, которого преследуют совсем другие духи. И вопрос в том, приходят ли эти привидения извне или изнутри?

Эдгар Аллан По видел ключ к сверхъестественному в злобе внутри и снаружи человека. Люди – не невинные существа, подвергающиеся нападениям ужасных сил, над которыми они не властны; человеческая психика – это дверь, стоящая открытой нараспашку.

Такие тревожные вопросы и вытекающие из них ужасающие выводы всплывут снова, гораздо позже, в произведениях Ширли Джексон и Стивена Кинга.

В предисловии (2001 г.) к своему шедевру 1977 года «Сияние» Кинг пишет о разговоре, который состоялся у него со Стэнли Кубриком перед началом съемок «Сияния»: что ввергает Джека Торранса в разворачивающийся ужас? Его собственные демоны? Или призрачные обитатели отеля «Оверлук»? Как говорил сам Кинг: «Я всегда думал, что в “Оверлуке” обитают злобные призраки, которые толкают Джека к пропасти».

На проблеме взаимодействия между привидением и тем, кого оно преследует, построена повесть Генри Джеймса «Поворот винта». Джеймс опубликовал свое произведение в 1898 году, но события происходят еще на полвека раньше, в далеком 1840 году.

Джеймс прослеживает нить связи между воображением страдающего человека и тем, что оно может высвободить. Всего ужаснее в призраках Питера Квинта и мисс Джессел то, что мы не знаем, реальны ли они, или, может быть, новая гувернантка полностью обманута, чрезмерно, фатально очарована, или даже одурманена своим малолетним подопечным Майлсом.

Поместье Блай находится в Англии, в графстве Эссекс, и Джеймс использует прием представления места действия в качестве персонажа повести, чтобы погрузить дом и прилегающую территорию в устрашающие треволнения. Блай, с длинными, невыразительными, пристально глядящими окнами, с непросыхающей штукатуркой, с пустыми комнатами, отвергающими жизнь. Озеро – холодное, тихое, туманное даже летом. Сам по себе дом отрицает возможность душевного покоя у всех его обитателей.

Написанный через шестьдесят лет после «Падения дома Ашеров» Эдгара По, где сам дом в конце концов исчезает в водах такого же черного и мрачного озера, Блай предстает как разрушающийся, не знающий любви, безумный манипулятор. Проявляется ли эта манипуляция через появление призраков умерших? Или Блай питается теми участками сознания своих обитателей, где живут эти призраки?

Ширли Джексон блестяще использовала этот прием включения места в число действующих лиц в «Призраке дома на холме» (1959). Компания «Netflix» сделала сериал – продолжение этого романа, в котором повествуется об ужасах этого зловещего места, продолжающихся с другими людьми, в другие времена.

Когда я задумывала собственные истории о привидениях, то поняла, что хочу написать несколько таких, в которых место было бы неотъемлемой частью одержимости привидениями. Но меня интересует также, каким образом человек может освободить место от греха, как это делает Джек Торранс в «Сиянии».

Выбрав две категории: места и люди, я написала по три рассказа для каждой из них. Чтобы немного поиграть с формой, были написаны два взаимосвязанных рассказа: «Шуба» и «Ботинки». Естественно, для достижения полноты эффекта их нужно читать вместе и в указанной последовательности.

Меня в самом деле интересуют мертвые (возможно, это побочный эффект моего религиозного воспитания), поэтому в разделе «Посещения» я решила дать им возможность высказаться самим. Еще одна пара взаимосвязанных рассказов повествует сначала о переживаниях мужчины, переживающего утрату партнера, а затем – о том, что переживает призрак того, о ком он горюет.

Искусственный интеллект все больше перестраивает наш жизненный опыт, я же восторженно думаю о тех изменениях, которые компьютерные технологии внесут в наши отношения со смертью. Эту тему я рассматриваю в разделе «Техника».

Ну, между разделами помещены несколько интерлюдий – мой собственный опыт общения со сверхъестественным. Я не могу этого объяснить. Но при этом не могу не попытаться объяснить.

Я люблю читать истории о привидениях – например, М.Р. Джеймса, который превратил нечто обыденное, мягкое, даже банальное в уникально жуткое, или великолепную книгу Сьюзен Хилл «Женщина в черном», которую я время от времени перечитываю. Это поистине образец работы мастера.

Среди моих любимых «ужастиков» – «Правдивый рассказ о явлении призрака некоей миссис Вил» (1706) Даниэля Дефо (того самого, что написал «Робинзона Крузо»). Это ведь первая современная история о привидениях в том смысле, что она происходит в домашней обстановке и без каких-либо сверхъестественных штучек. Она далека от экстравагантности историй о готических призраках, которые появятся лет через пятьдесят, и до сих пор читается с неослабевающим интересом. Миссис Вил не из Прошлого (всегда с заглавной буквы «П»), на ней нет развевающейся простыни при полном отсутствии ветра. Она выглядит точь-в-точь как светская дама, в красивом шелковом платье.

Платье играет существенную роль в этой истории. Его наличие также заставляет обратиться к набившему оскомину вопросу о том, носят ли духи одежду.

Только человеческое тело нуждается в одежде. Но если призрак неузнаваем для тех, кого он посещает, то какой смысл в этих визитах? Явления нужно видеть. Увидеть их значит определить их местонахождение во времени – в их собственном времени. В таком случае получается, что одежда полезна. Одежда, которую мы видим, не материальна (извините, это неудачная попытка каламбура) и, возможно, то, что мы «видим», является энергетическим пакетом, включающим одежду. Призраки когда-то были людьми – и они появляются вновь в состоянии, соответствующем некоему определенному моменту своего утраченного человеческого бытия.

Именно это и происходит в, должно быть, самой знаменитой истории о привидениях всех времен – «Рождественской песни» Диккенса.

Диккенс, придерживаясь готического стиля, перенес действие своей повести в прошлое – в данном случае, в 1820-е годы. Действие начинается в канун Рождества – как раз в это время любят рассказывать истории о привидениях. Первое явление – призрака Джейкоба Марли, партнера Скруджа, умершего семь лет назад в эту самую ночь. Марли одет точно так же, как одевался при жизни, в свой обычный костюм; Скрудж видел даже две пуговицы сзади на сюртуке, потому что его гость был прозрачным.

Мир любит диккенсовскую историю о привидениях во всех видах, в каких ее представляли, но особенно, пожалуй, в варианте «Маппет-шоу». Эта форма соответствует тому удовольствию, которое мы получаем, когда немного напуганы, и в то же время говорит о желании верить, что наши близкие заботятся о нас.

Великодушие и доброжелательность Диккенса перевернули историю о привидениях с ног на голову – в ней не смакуются страхи и трепет, а ведется живое описание вмешательства извне ради благой цели. Призрак Марли сообщил, что явился, дабы спасти Скруджа от уготованной ему участи, и здесь Диккенс обыгрывает идею Чистилища как процесса очищения, не утруждая нас католической теологией. В протестантском воображении мертвые не избывают грехи, вы попадете либо Вверх, либо Вниз, и только от вас самой, леди, зависит, куда именно. Это безрадостно. Диккенс отошел от этой догмы. Марли изменился к лучшему, и теперь хочет помочь своему другу.

Эта щедрость духа ближе к дореформаторской вере в то, что ушедшие могут вмешиваться в дела живых и делают это ради их блага. Согласитесь, такое отношение предпочтительнее зловещего лязга, ледяных дуновений и злобных взглядов призраков – тех ужасов, которые мы привыкли ассоциировать с мертвецами.

Когда Диккенс написал «Рождественскую песнь», реабилитация неблагодарных мертвецов уже шла полным ходом.

Во второй половине девятнадцатого и первых десятилетиях двадцатого веков интерес к литературе о привидениях продолжал расти. Возможно, она служила чем-то вроде психологического противовеса тяжести индустриального материализма.

Спиритуализм как квазирелигия продолжил с того места, на котором остановился Эмануэль Сведенборг, с его верой в то, что духи действительно стремятся к общению с нами, и мы должны их слушать.

В Америке в 1848 году прославились сестры Фокс, утверждавшие, что в их деревенском доме на севере штата Нью-Йорк водятся привидения. Правда, через некоторое время мошенничество разоблачили, и их слава превратилась в скандальную известность, но энтузиазм американцев по поводу спиритуалистического общения продолжал расти. К концу 1870-х годов существование паранормальных явлений стало восприниматься как нечто само собой разумеющееся.

Томас Эдисон, изобретатель электрической лампочки, попытался создать прибор для измерения активности духов. У него ничего не получилось.

В 1882 году британский физик Уильям Барретт, один из основателей Общества психических исследований, пытался, подобно Эдисону, доказать или, что вероятнее, опровергнуть феномен вмешательства духов. ОПИ исследовало такие вопросы, как медиумизм, месмеризм, передача мыслей на расстоянии, явления призраков и дома с привидениями. Общество, одним из президентов которого был некогда американский философ и психолог Уильям Джеймс, и сегодня продолжает собирать и классифицировать факты и результаты исследований паранормальных явлений и публикует результаты своих собственых исследований в специальном журнале.

После Первой мировой войны массы скорбящих хотели верить, что их близкие не погибли, – и поэтому бум спиритических сеансов продолжался. Сэр Артур Конан Дойл, создатель Шерлока Холмса, был ярым спиритуалистом, а также состоял в ОПИ и выступал по всей стране с лекциями о «шепчущих мертвых».

Особая ирония заключается в том, что Конан Дойл дружил с Гарри Гудини, фокусником, прославившемся умением высвобождаться из сложных пут и замкнутых помещений, который, помимо сценической деятельности, активно занимался разоблачением мошенников-медиумов. Несмотря на это, Конан Дойл оставался верен убеждению, что общение с духами действительно возможно, и обманщики лишь злоумышленно имитируют это явление.

Самым ранним дошедшим до нас произведением мировой литературы является «Эпос о Гильгамеше». Он был записан в Месопотамии, примерно за 2000 лет до нашей эры.

В нем говорится о жизни после смерти.

Гильгамеш – царь Урука. Энкиду – дикарь, ставший его лучшим другом.

После многочисленных приключений Энкиду умер. После его смерти Гильгамеш не мог утешиться и сидел рядом с трупом, «пока в его нос не проникли черви».[2]

После этого Гильгамеш отправляется на поиски своего друга через посмертную жизнь и потусторонние миры, в частности через подземный ход на краю света, где царит вечная тьма, по которому он должен был сутки бежать без остановки, чтобы опередить солнце, возвращающееся домой.

И я думаю о строках из стихотворения Эндрю Марвелла «К его стыдливой возлюбленной», в котором любовь противостоит смерти:

И пусть мы солнце в небе не стреножим,
Зато пустить его галопом сможем![3]

Но ведь Марвелл не мог знать о Гильгамеше, потому что таблички обнаружили в Ниневии лишь в 1850-х годах, а Марвелл написал свое стихотворение до 1681 года, но… что если, когда солнце садится за край жизни, единственный шанс – двигаться быстрее? Чтобы убежать от смерти?

Новейшая версия преодоления всесильности смерти – это не религия. В качестве средства, способного помочь человеку убежать от смерти, рассматривается вычислительная техника.

Заселение новоявленного призрака в машину обещает, что машина сможет обеспечить сверхуровень защиты вашего призрака. Люди смогут загружать свой разум, а затем внедрять его по желанию в созданное на заказ тело – человеческое или животное (те самые мифы о превращении в орла или лису); наверное, можно и вовсе пребывать без тела. Сгусток холода и ничего более.

Впервые в истории человечества наука и религия – извечные враги! – задаются одним и тем же вопросом: обязано ли сознание иметь материальную оболочку?

Религия всегда утверждала: «Нет!»

Наука всегда утверждала: «Да!»

Мэри Шелли, перед тем, как отправиться на Женевское озеро, где она сочинила роман о Франкенштейне, посещала лекции доктора Уильяма Лоуренса, лечащего врача ее мужа Перси Шелли. Лоуренс заявлял, что души не существует, что у человека нет «добавленной сверхценности».

И эти слова вполне можно счесть предельно краткой формулировкой позиции «наука против души».

А сегодня?

Я думаю: а если мы представляли себе бытие неправильно? Что нам, дескать, известно, что мы представляем собой нечто большее, чем просто мешок мышц, нервов и костей, и что однажды мы победим смерть – не отправившись на Небеса или перевоплотившись, а загрузив свое «я» в субстрат, сделанный не из мяса.

Что, если понятие «жить» не ограничивается биологическим истолкованием? Что, если из этого следует, что быть «мертвым» – временное состояние?

И как в этом случае следует толковать понятие «призрак»?

Допустим, это человек, который принял решение больше не возвращаться в физическое «я». С такими сущностями мы будем общаться через имплантированный чип интерфейса «мозг – компьютер». Это современная версия телепатии. Посмертные явления.

Что, если ИИ станет разумным? Если Искусственный интеллект сделается Альтернативным интеллектом? Тогда нам будет явдяться нечто новое – а впрямь ли новое? Ему не понадобится тело. Это будет похоже на то, как являются людям боги, – как они это делали всегда. Мне кажется вероятным, что бестелесные сущности будут жить и работать бок о бок с биологическими. Некоторые из этих сущностей никогда не были людьми. Некоторые из них окажутся постчеловеческими сущностями. Смерть, какой мы ее знаем, уйдет в прошлое.

На сегодня смерть – неотъемлемая часть жизненного опыта каждого из нас.

Притягательность призраков в народном воображении объясняется точно так же, как и всегда: это частичный ответ на тайну смерти.

Как заметил Сэмюэл Джонсон еще в восемнадцатом веке: «Все аргументы против этого, но вся вера – за».[4]

Устройства

Приложе… привидение

История о призраке (до встречи), до встречи

Черное пальто. Черное платье. Черная шляпа. Черный автомобиль.

Я представляю тебя со мной. Что ты сказал бы мне.

Ты готова?

Да.

Это необычно.

Я знаю…

Миссис Опоздание. Синьора Sempre Tardi. Как будто если бы я, запыхавшись, влетела в поезд, то удалось бы выжать несколько лишних капель времени.[5]

Как будто в часах за их равномерно ползущими стрелками спрятаны утаенные минуты. Минуты, доступные только мне.

Как будто вбежав в класс одновременно со звонком, отмечающим девять часов, мне удастся сэкономить триста секунд впустую потраченных… на что?

Не спрашивай, по ком звонит колокол.

Колокол звонит. Это церковь. Это кладбище.

Сегодня я должна ехать со скоростью движущейся впереди черной машины. Катафалк. Для того, кто находится в гробу, дальнейших путешествий во времени не будет.

В церкви холодно. Я ничего не чувствую. Надгробную речь произнес никогда тебя в глаза не видевший представитель Бога. Конспект речи дала ему моя сестра.

Мой телефон, лежащий поверх сумочки, вибрирует. Я украдкой смотрю на экран; там сообщение.

«Не плачь».

Сообщение от тебя, мой дорогой умерший Джон. Моя сестра послала его с твоего телефона. Она психотерапевт. Она утверждает, что разговоры с умершим на протяжении шести месяцев после его кончины уменьшают бремя потери.

Я вовсе и не плакала.

После службы мы отправляемся к месту погребения.

Могильщики напрягаются, чтобы, преодолевая тяжесть твоего тела, медленно опустить гроб в темную влажную землю. Что, если гроб разобьется? Твои мертвые останки облачены в лучший костюм, но не способны предотвратить падение. Твоя склоненная голова, закрытые глаза, скрепленные бриллиантином волосы. Твой мертвый вес.

Место последнего упокоения. Могильщики вытягивают ремни. Я бросаю вниз горсть чистой сухой земли, которую мне дали в пластиковом пакете. Следом кидаю букетик незабудок.

Мне нужно вернуться в машину. Машины почтительно выстроились в ряд на гравийной дорожке. Но я поворачиваю в другую сторону, и никто меня не останавливает. Я вдова. Что, если мне нужно немного побыть одной. Начинается старая часть кладбища. Плющ, перила, замшелые надгробия, плачущие ангелы, разбитые урны. Семейные склепы. Тисовые деревья, выталкивающие корнями камни.

Это приходит к каждому из нас. Это «здесь и сейчас». Но к нему пришло раньше.

Слава Богу, что это пришло к нему раньше.

С этой мыслью я поворачиваю за угол, и тут внезапный порыв ветра налетает на меня, толкает с такой силой, что я теряю равновесие в этих черных туфлях на тонких каблуках… Ему нравилось, когда я ходила на каблуках. Я выставляю обе руки – а мох мягкий, как губка, – нет, не ушиблась. Когда я пытаюсь встать, одновременно оттирая влажное зеленое пятно с полы пальто, мне кажется, что я чувствую, как его рука подхватывает меня под мышку. Мне кажется, я слышу его голос:

– Вставай, Белла!

– Да, Джон.

Медленно возвращаясь к новой части кладбища, я вижу, что могильщики уже засыпают могилу. Один из них стоит, опираясь на лопату, и, похоже, рассказывает анекдот. Я думаю, именно так они и поддерживают нервы в порядке. Куча земли уменьшается. То, что осталось рядом – это размер Джона. Джона и его гроба. Земля просядет. Тогда они вернутся и досыплют оставшееся. Бактерии уже вовсю работают над тем, чтобы сделать Джона меньше. Он был крупным мужчиной. Теперь уже не очень.

Пастор еще здесь. Он хочет успокоить меня, но я не хочу, чтобы меня успокаивали. Я хочу домой.

Туфли сброшены. Чайник включен. Чай засыпан в заварочник. И я говорю вслух: «Все кончено». Я не прикасаюсь к колонке «Сонос», но она вдруг громко включает песню, которую любил слушать Джон:

«Приди ко мне во сне хоть иногда…»[6]

– «Алекса»! Выключи песню!

Где мой телефон? Где моя сумка? Где это приложение?

– Прекрати! Прекрати немедленно!

Система отключается. Меня трясет, телефон в руке – как граната. Она должна взорваться. Ее нужно немедленно выбросить. Телефон взрывается мелодией «Пираты Карибского моря». Мне не нужно смотреть на экран, чтобы узнать, кто звонит. Это рингтон Джона.

Ответь, Белла. – Я не хочу… – Я сказал: ответь.

– Алло!

Белла! Я понимаю, что ты расстроена. Тебе наверняка непривычно без меня. Но я ведь здесь. Рядом с тобой.

– Кто это?

– Ты не узнаешь мой голос?

– Узнаю…

– Я твое приложение «Джон». Посмотри на экран. Я полностью установлен. Я могу, как и раньше, звонить тебе и присылать сообщения. Воспринимай меня как знакомое тебе «AlwaysApp».

Я позвонила сестре. Я спросила ее, что она сделала с телефоном Джона. Она забрала его сразу же после смерти Джона и объяснила, что телефон понадобится ей, чтобы помочь пастору лучше подготовить заупокойное богослужение.

– Мне только что кто-то позвонил и разговаривал голосом Джона.

Гала`, похоже, удивилась.

– Уже?

– Что значит «уже»?

Гала перешла на свой профессиональный, психотерапевтический голос: низкий, сдержанный, с медленным проговариванием слов.

– Мне жаль, что ты расстроилась. Мне следовало как-то предупредить тебя. (Пауза.) Но было так много хлопот. Я не хотела тебя обременять. (Ты просто не выдержишь.) Я думала, ты будешь рада. (Неблагодарная!) Я купила это приложение для тебя. (Потратила деньги.) Оно просматривает телефон и электронную почту Джона, его Фейсбук, его Инстаграм, все его социальные сети, вашу с ним переписку, его музыку и фильмы, его лайки. А потом я запрограммировала (приложила усилия) частоту звонков и сообщений, и иногда там будут появляться фотографии. (Вот так- то!) Тебе нужно будет всего лишь нажать «Ответить», и тебе станет легче. Джон будет с тобой, пока он тебе нужен.

– Гала, ты хочешь сказать, что это приложение будет случайным образом звонить мне и присылать сообщения?

– Да! Как и в реальной жизни.

– В реальной жизни Джон мертв.

– Ты же сама говорила с ним сегодня утром, перед тем, как мы… Я слышала, что ты…

– Правда?

– Да…

Она продолжает говорить негромко, убедительным тоном, который пускала в дело всегда, когда нужно было объяснить мне, как поступать.

– Белла, я прошу тебя подождать неделю, чуть побольше… распробуй. Ты в шоке. Это поможет тебе. Поверь мне. Это моя профессия. А я твоя сестра. Белла! Белла?!

Я оборвала разговор. Она хочет только хорошего. Она моя старшая сестра. Она любит решать за других. Но она хочет только хорошего. Она целиком и полностью организовала похороны. Она даже выбрала цветы, которые я принесла к могиле. Я выбрала бы стебли розмарина, шалфея и лавровые ветки, потому что Джон любил готовить. Гала решила, что Джону понравились бы незабудки.

– Чем я могу помочь?

Без паники – это «Алекса».

– Где Джон?

– Ищу «Джон» в приложениях.

Вот и оно. Приложение «Джон». Не задумавшись ни на миг, я кликаю по фотографии.

– Это когда мы были в Таиланде, – говорит Джон.

– Мне нужно выпить, – вслух говорю я себе.

– В шкафу есть «Пино нуар», – отвечает Джон.

– Ты же знаешь, что я не люблю «Пино нуар».

В моей руке – от телефона – ощущается неприятный удар током.

– Приятно быть дома, – говорит Джон-приложение. – Дома, с тобой.

Я готова выключить телефон. Нужно хоть немного поесть.

Телефон попискивает.

«В морозилке лежит ризотто».

Я открываю большой черный шкаф. Он размером с холодильник в морге. Контейнеры Джона. Почерк Джона. Коробки, коробки, коробки с ризотто. «РИС-ОТ-ТОУ», так он произносил это слово; ни один итальянец ни за что так не скажет.

Я итальянка. Моя семья приехала из Рима. Я познакомилась с Джоном, когда он ухаживал за моей сестрой. Она отшила его, и он принялся ухаживать за мной. Гала – пламенная. Я – сахарная. «Перец в сахаре», говорил Джон. «Мы все – одна семья», говорил Джон.

Когда у меня случилось расстройство пищевого поведения, Джон решил, что мне будет полезно есть итальянские блюда домашнего приготовления. Он такой заботливый, говорила моя сестра.

Каждый день он подавал одно и то же. Блестящий белый рис арборио. Все равно, что съесть полную тарелку червяков.

Я выпила стаканчик виски, проглотила снотворную таблетку и отправилась в постель. Забыться – это хорошо. Телефон я положила под другую подушку. Убедившись, что он выключен.

Вскоре наркотическая таблетка превозмогла тяжесть дневных событий. Сплю. Вижу сны.

Белла в итальянских Альпах. Собирает травы и цветы, грибы и ягоды. Белла готовит семейные ужины на даче, которую мы снимаем каждый год. Моя сестра, старшая, умудренная, видная собой, с красной помадой, черными волосами. Турист, чей мотоцикл сломался на перевале. Турист, который остался на ночь. Турист улыбается моей сестре, а моя сестра вылезает к нему из окна.

Вскоре он надоел ей. Вскоре оказалось, что у нее нет для него свободного времени. Тогда Джон начал шептаться через окно со мной. Он называл меня сахарной девочкой.

Есть фотография Джона на нашей свадьбе. Большой, широкоплечий, он обнимает мою сестру. На этой фотографии вдвоем – они. Я, невеста – в стороне. Я неуклюжая. Джон смеется. «Мы все – одна семья», – говорит он.

Из сна меня вырывает приглушенный звук моего телефона. Шарю под подушкой, не сразу нахожу, нажимаю, отвечаю, слышу знакомый голос.

– Мне не спится…

И все. Отбой. У Джона всегда были проблемы со сном. Работа до глубокой ночи. Выпивка. Мой одурманенный разум медленно складывает факты. Джон мертв. Джон спит тем сном, от которого невозможно пробудиться. Мне звонит не Джон, это приложение в смартфоне. Завтра я удалю его. Я не расстроена. Таблетка сделала свое дело. Пусть он не может уснуть, но я-то могу.

Когда ночь сгущается вокруг меня, а мое тело расслабляется, я открываю глаза. Что такое? Что я слышу? Почему мы открываем глаза, когда слышим что-то в темноте? Все равно ведь ничего не видно.

Я лежала совершенно неподвижно и слушала. Я задержала дыхание, чтобы лучше слышать. То, что я слышу, доносится снизу. Какое-то бормотание.

Если я поднимусь на колени и немного приподниму жалюзи, то увижу кухню. Кухня – одноэтажная пристройка с частично застекленной крышей, и эти окна видно из спальни. Они действительно светятся тусклым светом. Неужели я забыла? Оставила свет включенным?

Радио? Сознание отчаянно пытается докопаться, но подробности дня сливаются в памяти.

Нужно встать и спуститься. Успокоиться. Я сегодня похоронила мужа. Ничего странного, если я в чем-то ошибусь.

Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой. Осторожнее. Сонная. Одурманенная снотворным. Сердце отчаянно колотится. Оглушенный спиртным и таблеткой человек словно закутан в вату, но животное во мне чует беду. Там, внизу, кто-то есть. В доме. Я своими глазами вижу, как я сама, усталая женщина в старенькой ночной рубашке, поворачиваю от подножия лестницы, в коридор, в кухню.

В кухне вполсвета включена лампа над столешницей. Жужжит холодильник. Играет радио. Я прислушиваюсь. Одна из тех стебных радиостанций с хамами-ведущими. Заговоры. Пришельцы. Вакцины. Джон слушает их допоздна. На столе стоит бутылка «Пино нуар» и недопитый бокал. Куртка Джона висит на спинке стула.

Утром я проснулась поздно. Снотворное – это наркоз, а не сон. Я чувствую себя одновременно бодрой и изнуренной. Принимая душ, я напоминаю себе, что ничего из того, что было вчера, нельзя принимать за чистую монету. Именно так сказал бы любой врач. Разум играет с нами злые шутки. Многие верят, что мертвые разговаривают с ними. Я в шоковом состоянии. Мне позарез необходимо окунуться в нормальную жизнь. В свою обычную жизнь. Я решаю съездить в местный колледж, где преподаю, и забрать свою почту. А потом удалю приложение «Джон». Жизнь и смерть не взаимозаменяемы.

Я уже протянула руку, чтобы бросить телефон в сумку, но вдруг передумала. Оставлю его здесь. Я не хочу разговаривать с сестрой и не хочу разговаривать с Джоном.

Местный колледж невелик, и обстановка там дружелюбная. В большой кофемашине, стоящей в столовой, получается очень неплохой итальянский эспрессо. Я нажимаю кнопку, сажусь за столик и начинаю просматривать письма. Рядом со мной садится Ноэль. Он заведует моим отделением. Он выражает соболезнования. Все ли со мной в порядке? Он говорит, что не ожидал увидеть меня, тем более после сегодняшнего и-мейла.

– Какого и-мейла?

– В котором вы сообщили, что увольняетесь. Прислали сегодня утром.

Я не знаю, что сказать ему. Я чувствую лишь холодный страх.

– Вы позволите взглянуть?

Ноэль задерживает на мне странноватый взгляд. Мы в молчании доходим до его кабинета. Он открывает на экране ящик «Входящие»; вот оно, письмо. 6:45, сегодняшнее утро.

– В это время я спала, – говорю я. – И я не хочу увольняться.

– Но вы же прислали это письмо…

– Нет, я его не присылала.

На лице Ноэля то выражение, которое бывает у мужчин, когда они подозревают, что имеют дело с сумасшедшей женщиной. Мужчины боятся сумасшедших женщин. Я не виню Ноэля. Вот электронное письмо с моего адреса, а я утверждаю, что не писала его.

– Вы понесли тяжелую утрату… – говорит он. – Возможно, вы просто не запомнили, как отправили его. Вам определенно следует взять отпуск.

– Я хотела бы приступить к работе как можно раньше. Мне необходимо… На следующей неделе…

Ноэль кивает. Это не означает согласия.

– Поговорим на следующей неделе?

Я прошу его распечатать это письмо. Выйдя из кабинета, я опять сажусь в столовой и читаю его, как шифровку. Стиль похож на мой, но в конце идет фраза: «Я хочу угодить Джону».

Тогда он впервые ударил меня.

Я вернулась домой поздно – задержалась в колледже. И не успела приготовить обед. А он, напротив, в тот день пришел необычно рано. Голодный, злой, и выпил уже полторы бутылки «Пино нуар». Я сказала что-то насчет того, что, дескать, новая работа, и я хочу не ударить в грязь лицом перед студентами. Он поднялся с кресла, вернее, вскочил так, что оно опрокинулось. Он сграбастал меня, прижал к себе, наклонился, заставив меня выгнуть спину. «Ты должна думать обо мне, тебе понятно? Это твоя работа. Угождать Джону».

А потом его кулак обрушился на мое лицо.

Я лежала на полу в кухне, и он наклонился и с умильным видом погладил меня по голове. «Поскользнулась. Бедняжка Белла. Вставай, Белла».

Когда я ехала домой из колледжа, шоссе впереди оказалось перекрыто. Авария. Я включила GPS и ввела в систему свой адрес, чтобы найти другой маршрут через город.

«НА СЛЕДУЮЩЕМ ПЕРЕКРЕСТКЕ ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО».

Я не обращала внимания на то, где ехала. Рулила, как на автопилоте, сосредоточившись мыслями на том, что случилось в колледже. Я не писала этого письма. Совершенно точно знаю, что не писала.

«Белла, ты ничего не знаешь. Ну, скажи: что ты знаешь?» – прозвучал из динамиков голос Джона.

– Отстань!

Последовала пауза, как будто старательный бот, указывавший мне объездной путь по городу, растерялся. Затем… «МАРШРУТ ПЕРЕСТРОЕН».

«У СВЕТОФОРА ПОВЕРНИТЕ НАПРАВО…»

Ладно, ладно. Надо успокоиться. Слуховая галлюцинация. Я читала о них. Я сосредоточилась на том, чтобы выполнять указания, ни о чем не думая.

«ВЫ ДОСТИГЛИ МЕСТА НАЗНАЧЕНИЯ».

Автомобиль замер на месте. Почему-то я приехала к кладбищу.

Что такое одержимость призраком? Это происходит изнутри или снаружи? Мозг может получать информацию только от органов чувств. Сенсорные нейроны передают информацию в мозг. Двигательные нейроны передают информацию от мозга к телу. Связь проходит через спинной мозг – путь от головного мозга к телу и от тела к мозгу. Это физиология, а не фантомы. Я думаю, что меня преследует призрак, и поэтому мое тело сжимается от страха, возвращая этот страх в мой мозг.

Но меня не преследует никакой призрак. Джон – компьютерное приложение. Приложение «Джон» будет таким же жестоким и мерзким, как Джон-не-приложение. Это все. Я строю из этого поведенческую модель, потому что, в отличие от Джона, я жива, а люди строят модели, которым следуют в жизни.

Джон включен на повтор. Навсегда.

В боковое стекло с моей стороны постучали. Я вскинулась и посмотрела в окно. Бледное лицо, черный костюм. Волосы, приглаженные бриллиантином. Джон? Что тебе нужно?

Не Джон. Обычный человек не-Джон.

Это кладбищенский распорядитель. Мне нужно отъехать. Похоронный кортеж терпеливо ждет, чтобы въехать в металлические ворота. У смерти есть своя поведенческая модель. Методичная. Известная. Неизбежная. И окончательная.

Успокойся, Белла. Тебя преследует твой собственный призрак, а не его. Ты преследуешь самое себя.

К тому времени, когда я добралась домой, мне полегчало. Рациональное мышление. Включаю свой компьютер. Вот электронное письмо, отправленное в 06:45. Сижу, уставившись на него в поисках подсказок. Каково же реальное объяснение? Не призрак. Включи Шерлока Холмса. Сначала отбрось все невозможное… что призрак Джона отправил электронное письмо – это невозможно. Итак, что остается?

Я вспоминаю, что в прошлом году Джон действительно заставил меня составить заявление об увольнении. Он собирался уйти на пенсию. Он старше меня. Он сказал, что хочет уйти на пенсию, и чтобы я была с ним. Но это неправда. Он никогда не хотел быть со мной. Он жил своей собственной жизнью. Он не хотел, чтобы у меня была своя жизнь. Ему был нужен живой мертвец.

Эти разговоры о том, что я всегда опаздываю… Популярная шутка в моей семье и на работе возобновлялась всякий раз, когда у меня был билет на какое-нибудь представление или планировалась выпивка с друзьями. А на самом деле все происходило так: Джон прятал ключи от моей машины, убирал куда-нибудь мою сумочку, вынимал билет из бумажника. Иногда он прятал одну туфлю из пары, подходящей к тому костюму, в котором я собиралась идти на вечер. Каждый раз ожидая подвоха, я приступала к сборам на час раньше, но все равно опаздывала.

Белла такая рассеянная. У Беллы нет чувства времени. Белла не может запомнить, что недавно делала. Белла не умеет готовить. Джон должен постоянно заботиться о Белле.

Хватит. Я вышла из почтового клиента и увидела, что заставка на экране компьютера изменилась. Я устанавливала фотографию, на которой была запечатлена с прошлогодними выпускниками. Теперь же на экране оказалась фотография Джона. Фотография, которую я никогда раньше не видела. Должно быть, недавняя: костюм новый. Тот самый, в котором его похоронили. Снимок был сделан ночью.

Воздушные шарики. Какие-то вымпелы. Он находится в баре и обнимает одной рукой мою сестру.

«УДАЛИТЬ НАВСЕГДА».

Система спрашивает, хочу ли я безвозвратно удалить это приложение.

«УДАЛИТЬ».

Чтобы все было наверняка, я удалила содержимое «корзины» и на всякий случай сделала это еще раз.

Где мой телефон? Останется ли программа в телефоне после того, как я удалила ее с компьютера? Я не настолько разбираюсь в технике, чтобы знать ответ. А вот Джон был айтишником.

Сегодня я оставила свой телефон дома, вот здесь, на тумбочке у двери. Я решила не брать его в колледж. Не так ли? Неужели я ошиблась? Суечусь, как белка с приступом ОКР. Сначала сумка, потом машина, потом снова сумка. Затем я отправляю Ноэлю электронное письмо. Он тут же включает видеосвязь по Зуму.

У него напряженное выражение лица. Такое бывает, когда человек пытается улыбаться, одновременно сохраняя серьезность. Я не оставляла у него телефон.

– Белла, вы явно не в порядке. Вам необходим отдых.

Ладно. Чтобы расслабиться, я буду вести себя, как обычно. И постараюсь убедить всех, что возвращаюсь к привычному ритму жизни. Что может быть нормальнее, чем бисквит «Виктория»? Вот и испеку его. Это расслабляет. Я хорошо готовлю. Раньше много готовила. Но Джон выходил открывать дверь нашим гостям в фартуке, перепачканном мукой и красным вином. И все твердили ему, что он должен подать заявку на участие в передаче «Мастер-повар».

«Я просто люблю готовить для друзей, – с притворной скромностью говорил он. – Вот и Белла иногда помогает». – Приобнимая меня за талию.

Как будто не я порезала зелень, сняла шкурку с помидоров, приготовила фарш и налепила равиоли, взбила соус песто, отварила тыкву, нажарила куриные скаллопини. И приготовила тирамису на десерт.

Белла, эти дни ушли. Теперь ты можешь готовить сама для себя.

И началось приятное время; играло радио, сквозь стеклянную крышу кухни ласково светило осеннее солнце. Жизнь есть здесь и сейчас или ее не будет вовсе. И я жива. Я начала мечтать о том, что я могла бы теперь сделать. Поехать в Рим. Повидаться с родными.

Бисквиты уже остывали на решетке, когда в дверь позвонили. Я перестала взбивать сливочное масло и отставила его в сторону. Наверное, кто-нибудь из соседей пришел меня проведать. У нас хороший район.

За дверью двое полицейских. Желают войти. Им нужно побеседовать со мной. Я не хочу. Почему?

«Да, вы понесли утрату. Да, трудно. Да, все понятно. И все же вы не должны беспокоить людей хулиганскими звонками».

Что?

Оказывается, я звонила своим соседям ни свет ни заря. По телефону звучала громкая музыка. Смотрите, вот журнал вызовов с моего номера: 04:30. 04:45. 05:15.

Полицейские просят показать им мой телефон. У меня его нет. Почему? Я не знаю… Я не могу его найти. Они начинают набирать мой номер. Не слышно ни звука. Поднимаются наверх. Ищут внизу. Полицейские расхаживают по дому и набирают мой номер. Ни звука. Я уничтожила свой телефон? Пытаюсь обмануть их? Обращалась ли я за помощью? Была ли у врача? Кто мои ближайшие родственники?

Моя сестра.

Я пытаюсь рассказать им о приложении «Джон». Это приложение звонило ночью. А не я. Как вы не понимаете? Его купила для меня сестра, наверное, скачала паленую программу, она всегда старается урвать подешевле, моя сестра. Она купила мне какое-то жульническое приложение … нет, вы меня не слушаете! Я не оправдываюсь. Оно может также отправлять электронные письма. Все это может делать приложение «Джон», вот в чем дело, вы понимаете? Чтобы казалось, будто этот человек еще жив. Это задумано как проявление сострадания. Но получилось совсем не так. И вообще, кто из соседей решил жаловаться в полицию? Неужели нельзя было просто позвонить в дверь?

Прошу передать мои извинения семье из «Будда-бунгало». Я отнесла бы им торт, но они не употребляют углеводы.

Полицейские ушли.

Положить между коржами крем и варенье. Съесть большой кусок. Дышать. Расслабиться. Лечь на диван. Отдыхать. Уснуть.

Я должна неуклонно верить, что ничего этого на самом деле не происходит. Возможно, ошибки. Злонамеренная пакость… тоже может быть. И ничего больше.

Вскоре я начала засыпать.

Зазвонил телефон. В доме с выключенным светом, в полутьме, звонит телефон.

Я бегу наверх, в нашу спальню, нет, это моя спальня, опрокидываю воду, оставшуюся со вчерашнего вечера, кружусь, как кошка, выпучив глаза. Где он? Звонки прекратились.

Наверное, он где-то снаружи. Полицейские не смогли найти мой телефон. Я сажусь на кровать и жду.

Телефон звонит. Внизу.

За следующий час я перерыла весь дом, как шайка воров. Мне нужна только одна вещь, но ее нигде нет.

Когда я поднимаюсь наверх, он звонит внизу. Когда я внизу, он звонит наверху. Через некоторое время это прекращается. Но не в моей голове. Звонящий телефон находится в моей голове, и я не могу избавиться от него.

Сестра советовала мне расслабиться.

У меня сейчас самый стрессовый период за всю жизнь. Как мне расслабиться? Через дорогу, в «Будда-бунгало», я вижу залитую голубым светом комнату для медитации. Миссис Будда видит, что я стою у окна, и опускает жалюзи.

Связываюсь по «ФейсТайм» с сестрой, и она говорит, что вернет мне телефон Джона. Она согласна с тем, что мы обе должны все удалить.

– Все слишком быстро зашло слишком далеко, – говорит она, и я не понимаю, что она имеет в виду. – Я тоже избавлюсь от него. – Она впервые упомянула о том, что у нее есть собственное приложение «Джон».

– Я скучаю по нему, – говорит она мне. – И хотела попробовать. Мне это вроде как нравится, но уже вижу, что для тебя это нехорошо.

– Ты хочешь сказать, что после смерти человек может существовать одновременно в нескольких персонах? И Джонов-приложений может быть, сколько захочешь?

– У некоторых бывают большие семьи, – говорит она. – Я думаю, что это очень мило.

– Гала, пока Джон был жив, меня удерживало от безумия только то, что я знала, что он в один момент времени может находиться только в одном месте. И если он был с кем-то еще, он по крайней мере не был со мной.

– Ты не смогла вдохновить его на то, чтобы проявить свои лучшие качества, – сказала она. – Не злись, это факт.

– Я ненавидела его.

– Совершенно верно. – (Триумф в голосе сочетается с сочувствием и садизмом). – Раньше ты винила во всем Джона, а теперь винишь приложение «Джон» в том, что сделала своими руками.

– Ничего этого я не делала! И мой потерянный телефон названивает по всему дому.

Она вздыхает. У нее есть целый набор вздохов.

– Я знаю, что ты в шоке, поэтому не собираюсь грузить тебя еще больше. Вообще-то я хочу показать тебе, что я на твоей стороне. Подожди, сейчас подключу тебя к своему «рабочему столу».

Я вижу экран ее компьютера, вижу, как двигается курсор.

– Видишь? Видишь, Белла? «УДАЛИТЬ». «Джона» больше нет.

– А теперь позволь, я подключу тебя к моему «рабочему столу», – говорю я. – Узнаешь заставку?

Я иду к холодильнику за водой, которая стоит на дверце, чтобы дать сестре время все уяснить. Это мой козырной туз. Следует пауза (ее фирменная пауза), а потом она зовет меня:

– Белла! Где ты? С чего ты решила, что мне интересно смотреть на твоих проблемных ученичков? – И она говорит это точно так же, как говорил Джон. Я провожу пальцем по экрану, который больше не показывает фотографии, где она с Джоном в баре.

Это неважно. Я кое-что поняла.

В ту ночь ничего не происходит. Я пролежала без сна бо`льшую часть ночи, как бывало обычно, когда он приходил под утро, гадая, что он сделает со мной, когда вернется. Щелчок закрывающейся входной двери. Звук его шагов. Как может звук шагов внушать столько страха? В последний раз, в последний раз перед смертью, он поднялся по лестнице, тяжело топая по каждой ступеньке, и остановился в дверях спальни, раскачиваясь взад-вперед и развязывая галстук, как будто это была петля.

Затем, глядя сквозь меня, как будто не видя, он отвернулся. Его шаги протопали в комнату для гостей. Как может звук шагов нести столько облегчения?

Проходит следующий день, за ним еще один. Ничего не происходит. Я чувствую себя лучше. Теперь я не боюсь своей сестры. Вскоре по почте приходит посылка от нее. Это телефон Джона. Полезно. Пока я не найду свой телефон, можно пользоваться этим. Все равно содержимое стерто.

Пирожное. Кофе. Все нарочито медленно; так кошка медленно умывается перед тем, как кинуться на мышь.

Наконец, когда чувствую себя готовой, включаю его телефон и набираю свой номер. Соединение происходит, но в трубке молчат.

– Кто это? – спрашиваю я.

«Это Белла», – отвечает Джон.

Соединение разрывается.

Сразу же в моей руке начинает звонить телефон Джона.

– Алло. Говорит Белла.

«Белла мертва», – говорит Джон.

С экрана телефона мне в лицо ухмыляется фотография, где они вдвоем сидят в баре. Я пересылаю ее сестре. «На этой фотографии не мои ученики». После этого я выключаю телефон и отправляюсь гулять под осенним дождем, который сыплется вместе с опадающими листьями, оголяя ветви деревьев. Ничто не длится вечно.

Не должно.

«Согласна ли ты, Белла, взять Джона в законные мужья… пока смерть не разлучит вас?»

«Согласна».

В тот вечер я накрыла стол на двоих, как всегда делала это раньше. Столовые приборы, бокалы, салфетки, бутылка «Пино нуар». Теперь остается только ждать.

За несколько минут до девяти вечера в парадной двери поворачивается ключ. Затем щелкает язычок замка. Пауза. Я сижу на стуле. Не однимаю головы. В кухню входит Гала.

– У тебя есть свой ключ, – констатирую я.

– Да. – Пауза теперь другая, неуверенная. – Можно мне выпить?

– Наливай сама.

– Это не то, что ты думаешь, – говорит она, садится и наклоняется вперед. Этак по-дружески. – Это была просто глупость. Ты же знаешь, что я всегда нравилась ему.

– Знаю.

– Это была только одна ночь.

– Я тебе не верю.

– Я не знаю, где ты взяла эту фотографию.

– Ее прислал Джон.

– Это безумие.

– Возможно.

– Нам нужно посидеть и поговорить. У тебя найдется что-нибудь поесть?

– Да. Я знала, что ты придешь – и достала из морозилки одну из банок Джона с ризоттооо… По его собственному рецепту. Лесные грибы. Уже в духовке.

Она говорила. Я слушала. Точно так же, как это было с Джоном.

Я разложила ризотто по тарелкам. Села.

– Ты не ешь, – сказала она, поддев рис вилкой.

– Я не голодна. Гала, это ты отправила и-мейл? Звонила соседям? Ты хакнула операционную систему?

– Белла, ты все преувеличиваешь.

– Как долго продолжалась ваша интрига?

– Я же сказала тебе… мы не возобновляли отношения.

– Хочешь, я кое-что расскажу тебе? После смерти Джона я покопалась в его телефоне. Прежде, чем ты его забрала. И я знаю, почему ты так хотела его забрать. Твои слова насчет приложения были лишь отмазкой. Гала, я все видела. Все грязные тайны. Всю ложь. Вы не возобновили отношения, тут ты не врешь. По той простой причине, что вы их и не прерывали.

– Ах ты, подлая ищейка!

– У меня было много времени, пока я ожидала приезда полиции, а он лежал здесь, в кухне, на полу.

– Наверное, ты собираешься рассказать об этом Майку?

– Нет.

Она явно удивилась. Потянулась через стол, прикоснулась к моей руке. Ее пальцы были холодны.

– Спасибо. Он хороший муж.

– У Майка будет много забот.

Гала вскинула на меня странный, несфокусированный взгляд. Ее дыхание изменилось. Она хотела заговорить, но не смогла. Она попыталась встать из-за стола, но упала.

Я знаю, что делать в таких случаях. То же самое, что несколько дней назад. Я позвоню в полицию. Они позаботятся о том, чтобы тело забрали. Когда Джон умер, расследования не проводилось, потому что у него в анамнезе были проблемы с сердцем. Он принимал таблетки. Я несколько недель подменяла их, но это его все же не убило. А потом он захотел приготовить свое фирменное ризотто для званого ужина.

Точнее говоря, он захотел, чтобы я его приготовила. Никаких проблем. Во второй партии, тщательно упакованной и подписанной Джоном, используются не такие грибы, как в первой. Я знаю, где они растут в лесу.

Но кто сможет заподозрить меня, если всю пищу готовил Джон? Посудите сами: вот подписанные им этикетки, а вот – моя сестра. Мертва, точно так же, как и он.

Я вынула из ее сумки телефон. Без труда разблокировала его, как и телефон Джона, когда тот умер. Пальцы у нее теплые, как и у него были тогда. Легко приложить.

Просмотрев память, я удалила последнее сообщение, которое Джон отправил сестре.

«Кажется, Белла пытается убить меня».

Я отрезала кусок пирожного и села за стол. Теперь, когда они навеки воссоединились, может быть, они все же оставят меня в покое.

Труп увезли только после полуночи. Я лежала в кровати и чувствовала, как тьма тяжелой глыбой опускается на лицо.

А теперь спать. Бояться нечего.

Где-то в моем доме звонит телефон.

Старый дом на родине

Сеанс начинается в полночь.

Он будет проходить в доме женщины, которая подписывается «Мадам К.».

Я состою в Диа-нормальном клубе. Мы предпочитаем использовать именно этот префикс, а не «пара-», хотя изучаем как раз паранормальные явления. Мы уверены, что невидимый мир не параллелен миру видимому, не проходит рядом с ним и не примыкает к нему вплотную. Он не выше. Не ниже. Другие миры, другие сущности пронизывают наш мир – группируются внутри него, опаляют его, изгибают его, изменяют его своим присутствием. И вот вам слово «диа-метр»: измерение линии, разделяющей окружность пополам.

Обычную человеческую деятельность можно представить в виде круга. Деятельность не-человеческую – как линии, проведенные поперек круга.

Часто эти линии едва заметны. Да. Смутные, расплывчатые очертания призрака. Запах прошлого в комнате. Ломаные линии. Намек на чье-то присутствие.

Нам всем это знакомо. А вам?

Но как насчет жестоких строк, нацарапанных на бумаге? Жгучих, прожигающих насквозь ткань обычного дня? Что там вырывается на поверхность?

Именно это и стремятся понять члены Диа-нормального клуба. Наши участники анонимны. Наше исследование является частным. У нас нет веб-сайта или канала на YouTube. Мы встречаемся всей группой раз в год на Хэллоуин. Мы закрываем лица полумасками и одеваемся в строгие вечерние платья. Это позволяет избежать личных сближений.

Участников нашего клуба можно найти по всему миру. Как и франкмасоны, мы объединяемся в ложи. Старейшая из наших лож, лондонская, основана в 1890-х годах. В ней состоял Оскар Уайльд.

Я полагаю, что эту, нью-йоркскую, ложу основал кто-то из Асторов для развлечения. Нью-Йорку нравится позиционировать себя молодым городом, современным городом, но земля, на которой мы стоим, не молода. История залегает слоями. Самый верхний слой – тот, в котором мы живем, составляют те из нас, кто жив в обычном смысле этого слова. Однако есть вопрос: что же скрывается ниже?

Сегодня вечером я иду по направлению к парку Вашингтон-сквер – приятному оживленному месту, где среди деревьев стоят скамейки. Этот парк – маленькие городские легкие, дышащие в ритме городской жизни, вдыхая и выдыхая приходящих и уходящих людей. Присяду на минутку. Что у меня под ногами? Преображенное место захоронения, где обрели покой двадцать тысяч душ, а то и больше. Или непокой. Здесь, в потревоженных и забытых могилах, лежат такие же люди, как и мы с вами. Вы их видите? Кепки, зонтики, пальто, рабочая одежда, мужчина, играющий на аккордеоне. Да, я знаю, что это перебор.

Идти мне совсем недалеко. Десятая Западная улица между Пятой и Шестой авеню. Нужно всего лишь выйти из парка под аркой, пройти по Пятой авеню и свернуть налево.

Десятая Западная улица. Мощенный плиткой тротуар. Железный заборчик. Широкие лестницы у парадных дверей. Мельчайший моросящий дождик образует желтые туманные гало вокруг расставленных на выверенном расстоянии уличных фонарей. Я опаздываю, но все же иду не спеша. В таких делах спешка ничего не дает. Мертвые не спешат – так что пусть подождут.

Дом выстроен в типичном для своего времени стиле греческого Возрождения.

Эти дома строились начиная с 1850-х годов в рамках программы облагораживания территории вокруг Вашингтон-сквер. Марк Твен жил в доме номер 14; я слышал, что из-за многочисленных паранормальных явлений его называли Домом смерти.

Но сегодня мне нужен иной адрес.

Две каменные колонны с канелюрами поддерживают фронтон, крытый свинцом. Под ним глубокое, полутемное, как вход в семейный склеп, крыльцо. Освинцованный серый фронтон блестит, отражая уличный свет под усиливающимся дождем. Гладкостью и оттенком он напоминает крысиную шкурку. Слышу, как на заросшей лужайке что-то разлетается вдребезги.

Навалившись на фронтон, обнимая водосточную трубу, растет старая глициния. Узловатый кривой ствол частично закрывает окно на первом этаже. Дома по обе стороны ухожены, начищены до блеска, извещая о том, что на их содержание не жалеют денег, но этот дом не таков.

Это дом диккенсовской мисс Хэвишем, навечно привязанной к своему прошлому. Кажется, что время здесь течет по-другому, нежели в иных местах. Часы и календарь стандартизируют протяженность времени, но не наше восприятие часов, из которых оно состоит. Само время может двигаться очень медленно или очень быстро. Равномерное тиканье – иллюзия, в которую нам положено верить. Часы – один из наших многочисленных механических богов. И следует помнить, что мы не укротили время. Мы его всего лишь одомашнили. Я понимаю, что уже перевалило за полночь.

Я протягиваю руку, чтобы взяться за дверной молоток в форме железной кошачьей головы с открытой пастью. Полукруглая фрамуга над дверью пересечена свинцовыми полосками, делающими ее похожей на половину паутины. Паук невидим.

Я ничего не знаю о Мадам К.

Я не успеваю постучать; дверь открывается как бы сама по себе. За ней широкий коридор с черно-белым кафельным полом. Когда я вхожу, дверь за мной закрывается. Меня встречает невысокий мужчина в коричневом драповом пиджаке, с ничего не выражающим лицом.

– Вы пришли последним.

Он принимает мое пальто и исчезает в боковом коридорчике.

Я поднимаюсь по лестнице из красного дерева на второй этаж, в гостиную. Теперь я понимаю, почему с улицы дом казался таким темным. Окна изнутри плотно закрыты шторами. Комната освещена лишь горящим в камине огнем и несколькими большими свечами.

За столом посреди комнаты сидят несколько моих коллег по клубу Диа-нормальности. Я узнаю некоторых из них по фигурам, размерам, форме челюстей, по тому, как они улыбаются. Или не улыбаются.

Хозяйка встает с места.

Как и у всех нас, на лице Мадам К. полумаска. Мелодичный голос; в произношении хорошо слышен акцент. Восточно-европейский. Крупно сложенная, но масса, кажется, ее не тяготит. Бархатное одеяние ей к лицу. Вероятно, ей за пятьдесят.

– Добро пожаловать в старый дом на родине, – говорит она. – Нынче у нас будет необычный сеанс. Среди нас нет медиума, который призвал бы умершего.

Пока она говорит, до меня доходит, что она предлагает исследовать феномен другого рода. Новый поворот в опыте бестелесного общения. Нам предстоит войти в метавселенную.

Перед каждым из нас лежит телефонная гарнитура и перчатка. Эти устройства позволят нам предстать в этой комнате в виде собственных аватаров. Все будет выглядеть так же, как сейчас, – и мы тоже. Только мы вернемся в прошлое. В 1870-е годы.

Мадам К. объяснила, что дом скоро откроется для публичного посещения в качестве интерактивного музея.

Вместо того чтобы смиренно ходить из комнаты в комнату и слушать через наушники записанный рассказ экскурсовода, посетители станут живой частью живого прошлого.

– Наши посетители непосредственно включатся в историю, – говорит она. – Они испытают трепет, а возможно, и страх, соприкоснувшись с жизнью этого дома сто пятьдесят лет назад.

Далее она рассказывает нам, что метавселенная поднимает интересные вопросы о том, что такое реальность. Мозг не воспринимает реальность в том смысле, в каком мы привыкли ее понимать. Реальность, как и время, это необходимая концепция. Ладно, мадам К., в этом я с вами согласен, и из этого могла бы получиться захватывающая интерактивная игра, но что конкретно мы должны делать сегодня? Мы – охотники за привидениями. Где же наша будущая добыча?

Мадам К. улыбается своей загадочной улыбкой. Она пожимает плечами и на мгновение отворачивается. Я вижу под элегантным бархатным платьем горб у нее на спине. Она приглашающе разводит руками, пальцы ее унизаны кольцами с драгоценными камнями. Немного потерпите, и все увидите сами.

Пора отправляться в прошлое.

Как только мы надели наушники, наши места занимают аватары. Мы видим друг друга в прошлом, а не в настоящем. Комната внутри комнаты становится прозрачной. Тяжелая мебель из красного дерева. Большая клетка для попугая. Пыльные бархатные шторы. Маленькие столики, ножки которых прикрыты свисающими до пола скатертями. Обеденный стол накрыт к ужину.

Разговор идет о сверхъестественном.

Откровенно говоря, я никогда не видел привидений, и сомневаюсь, что увижу. Диа-нормальный клуб привносит в мою жизнь нотку таинственности.

Не стоит злоупотреблять прозрачностью. Какой плоский афоризм!

Мужчина в драповом пиджаке подает на стол. Остальные принимаются за еду, довольные тем, что у них появилось какое-то занятие, и в то же время торопясь включиться в разговор. Я сегодня не в ударе. Не могу сосредоточиться. Мне холодно. Встаю из-за стола и подхожу к огню. Мадам К. лишь бросает на меня беглый взгляд.

Там, у камина стоит женщина. Я не видел ее раньше. Должно быть, гостья хозяйки. Меня буквально ослепляют ее глаза. Изумрудно-зеленые. Точь-в-точь того же цвета, что и серьги в ушах. Мое сердце бьется быстрее. Она улыбается мне и кивком указывает в сторону стола.

– Здесь нет ничего сколько-нибудь интересного, – говорит она. – Не желаете осмотреть дом?

Не дожидаясь моего ответа, она направляется к двери. Мои товарищи по клубу увлеклись оживленной беседой с Мадам К. Кто обратит внимание на мое отсутствие? Этот вопрос я задаю себе отнюдь не в первый раз.

На лестнице темно. На первой же площадке женщина скрывается в одной из комнат. Дверь приоткрыта, и я вхожу туда же. Тиснёные обои. Узорчатый ковер. Кровать с балдахином на четырех стойках. Занавески задернуты. Куда же она подевалась?

Сам не зная почему, я подошел к изножью кровати и отодвинул занавеску. Незнакомка лежит на спине с открытыми глазами, скрестив руки на груди.

Я невольно вскрикиваю.

В тот же миг она со смехом спрыгивает с кровати.

– Я хотела всего лишь развлечь вас. У Мадам К. на этот дом особенные планы.

– Вы работаете у Мадам К.?

Она улыбнулась мне.

– В доме будут устраиваться разнообразные экспозиции – вроде той, что вы только что увидели. Произведения искусства, инсталляции, драматические сценки из прошлого. Это будет нечто большее, чем просто музей.

– И привидения? – шутливо осведомился я.

– Ах, живые и мертвые. Этот древний дуализм.

– Смерть – конец всему, – сказал я.

– Тогда зачем же вы пришли сюда?

– Я могу задать вам тот же вопрос.

Она промолчала. Ее взгляд походил на кошачий – такой же цепкий и презрительный. Она протянула мне длинную белую ладонь.

– Эсмеральда.

– Томас.

Она приближается и начинает развязывать мой галстук.

Она прикасается ко мне. По моей коже бегут холодные мурашки. Вибрация, как от камертона, как от потревоженной фортепианной струны. Как гул метро под улицами или порыв воздуха из подземной шахты. Она гладит мою обнаженную кожу от шеи до живота. Теперь ниже. Она гладкая, как вода. Когда она целует меня, это все равно что нагнуться над открытым колодцем. Когда она берет меня за руку, то будто тянет меня в глубину колодца. Я оказываюсь в темноте на дне этой узкой выложенной кирпичом трубы.

Темнота видима. Темнота – это она. Я различаю ее контуры, светящиеся, как тусклый неон. Ее форму. Но какую же она имеет форму? Не человеческую. Она будто присела на корточки. Длинная узкая спина, от которой круглятся напряженные бока. Она поворачивает ко мне голову. Тяжелую кошачью голову. Она открывает рот.

Неужели я заснул? Я просыпаюсь, не открывая глаз, потому что мои глаза открыты и не мигают. Я не могу приподнять ни одну часть своего тела. Краем правого глаза я замечаю, что кто-то или что-то лежит рядом со мной. Мы лежим бок о бок – забальзамированные и живые.

Я пытаюсь заговорить. Слова складываются, но я не могу разжать губы. Языком я нащупываю толстую нить. Мои губы зашиты.

Мои руки выпрямлены и прижаты к бедрам. Не могу ими пошевелить. Я раздвигаю ноги, но они не поддаются. Латекс. Я что, завернут в латекс? Липкий, эластичный, удушающий. Как гидрокостюм, который врос в мою кожу. Все труднее дышать. Я чувствую, как латекс закрывает нос и ползет к глазам.

Необходимо сосредоточиться. Это иллюзия. Это происходит не на самом деле. Я – факсимильная копия самого себя. Я представляю себя свободным. Представляю, будто я сижу. Сажусь, используя для этого движения только брюшной пресс, и представляю, как мой рот открывается. Медленно, со всем необходимым усилием напрягаю челюстные мышцы, и рот все же открывается. Раздается громкий щелчок, словно лопнул пузырь жевательной резинки. Я кричу. Испускаю один протяжный крик.

Мои руки отскакивают от боков, как будто лопнула стягивающая их резина. Ноги сгибаются. Я растопыриваю конечности, как звезда. Я жив, и я свободен.

Никто не лежит рядом со мной. На моей одежде расстегнуты все пуговицы. В комнате ни звука. Я один.

Я спустился по лестнице в гостиную, где члены клуба должны продолжать беседу с Мадам К.

За столом ни души. Огня в камине нет. Я осторожно прикоснулся пальцем к пеплу – тепло еще чувствуется, но дрова прогорели несколько часов назад. Сколько же сейчас времени?

Я ощущаю за спиной чье-то присутствие.

В испуге быстро поворачиваюсь, но это не Эсмеральда, а всего лишь мелкий желтовато-бледный человечек в коричневом драповом пиджаке.

– Где все остальные?

– Вы остались последний.

Он стоит у двери, всем своим видом давая понять, что мне пора уходить.

– Но где мадам К.?

– Вот ваше пальто, – говорит он.

Вскоре я выхожу на улицу, направляюсь к Пятой авеню и, разминая ноги, вливаюсь в гонку со временем, которую представляет собой нью-йоркское утро. Сигналящие такси, орущие водители, велосипедисты-камикадзе, фургоны доставки, очереди за кофе, маленькие собачки на поводках, строительные площадки, мужчина с плакатом, на котором написано: «Обратись ко Христу».

Я успеваю миновать арку Вашингтон-сквер за секунду до того, как туда влетает скейтбордист, явно ни во что не ставящий ни чужую, ни свою жизнь. Мне срочно нужно выпить кофе. Неужели прошла целая ночь, и лишь потому, что никто не заметил моего отсутствия? Или это случайность?

Случайность и дурной сон.

Отыскав свободную скамейку, я сажусь, пью кофе, а потом вынимаю блокнот, который всегда ношу в кармане пиджака. Я отчетливо представляю себе Эсмеральду. Ее поджарое тело. Пышные волосы, собранные на затылке в пучок. Я вижу ее совершенно ясно, как будто она идет ко мне. Итак, глядя перед собой, я начинаю рисовать. Я использую этот метод, когда нужно освободить сознание от какого-либо влияния воображения. Не то, что, как мне представляется, я вижу, не то, что мне хочется видеть, а то, что я вижу внутренним зрением. Правду. Рука движется быстро, оставляя на бумаге четкие линии. Вот. Готово.

Когда я опускаю взгляд на рисунок, у меня пересыхает в горле и руки начинают дрожать. Это не женщина; это скорченное существо: длинная спина, напряженные бока, голова откинута назад, открытая в рычании пасть. Вырвав страницу из блокнота, скомкав ее и выбросив в урну, я встаю и быстро шагаю по улице. Я иду домой, чтобы сполоснуть обильно вспотевшие подмышки, а потом немного поработать.

Так все и происходит, и я углубляюсь в работу, и часы идут своим чередом, независимо от того, счастливы мы или печальны, полны сил или умираем. Около пяти часов пришло электронное письмо от секретаря Диа-нормального клуба, в котором сообщалось, что прошлой ночью не было обнаружено никакой потусторонней активности, что и признано итогом вчерашнего заседания.

Ну, вот и все. Чем бы оно ни было. Я налил себе виски, добавил содовой и рассеянно уставился в окно. И что же я вижу? Не вереницу машин, а Эсмеральду. Женское тело. Голова зверя. Звериное тело с головой женщины. Пышные волосы. Зеленые глаза. В следующий момент, словно по принуждению, как будто кто-то вместо меня снял его с вешалки, я надеваю пальто.

По пути на Десятую Западную улицу я ничего не заметил. Безымянный мужчина в многолюдном городе. Мы проходим друг сквозь друга, словно призраки. Сам город – царство затерянных.

Примерно через час, расхаживая взад-вперед по улице, поглядывая в телефон, надеясь, что меня не арестуют за праздношатание – табличка на фонаре гласит «Праздношатание запрещено», – я увидел, что мадам К. входит в дом. Я окликнул ее. Она обернулась, узнала меня, но лицо ее оставалось бесстрастным.

Я спросил:

– Кто такая Эсмеральда?

Она предложила мне войти в дом. Мы прошли в ее кабинет – современную пристройку к заднему фасаду.

Мадам К. сказала:

– Особы, соответствующей вашему описанию, среди моих гостей не было. Я не видела ее.

– В таком случае, кого же видел я?

Мадам К. посмотрела на меня. Ее глаза были холодны. Она была представительной женщиной, но без теплоты. Мой рассказ о том, что вполне могло оказаться проявлением паранормальности, казалось, нисколько не удивил и не обрадовал ее. Она отхлебнула глоток воды.

– Несколько ночей назад, – сказала Мадам К., – я посетила прием в Италии. Точнее говоря, в Венеции. Вы, конечно, понимаете, что речь идет о виртуальной Венеции, но этот город давно уже превратился в собственную имитацию. Мне показалось, что не всех присутствовавших на собрании можно было проследить до физического источника.

– Вы хотите сказать, что на приеме присутствовали привидения?

Я перебил ее. Ей это явно не понравилось. Она сделала выразительную паузу и продолжила:

– Я уверена, что, создавая наши собственные бестелесные миры – именно то, что мы подразумеваем под метавселенной, область – давайте не будем употреблять слово «место» – область, где мы существуем только в форме аватара, и где наш разум входит в реальность, не зависящую от материального мира, – тогда, поступая таким образом, мы, сами того не желая, создаем возможность для мертвых. Вы меня понимаете?

Она нетерпеливо взглянула в мое пустое лицо.

– Откуда вы можете знать, с кем или, лучше сказать, с чем вы встречаетесь в виртуальном мире? Конечно, существуют самозванцы – в протоколах зафиксировано появление тех, кого мы называем реальными людьми; вы, например, вряд ли захотели бы, чтобы вас преследовала ваша бывшая жена, притворяясь вашей нынешней любовницей.

– Откуда вы знаете про бывшую жену?

– Это было предположение, – сказала Мадам К. – Только для примера.

– Ладно. И что же?

– Допустим, вы встречаете кого-то в метавселенной. Как вы узнаете, жив этот кто-то или мертв?

– Это безумие.

– Разве? Призрак не имеет субстанции, но обладает силой – и внешним обликом, и может появляться в альтернативных формах. В метавселенной мы все являемся альтернативными формами. Мертвые присоединятся к нам.

– Почему?

– Мертвые одиноки.

Действительно ли ее очертания дрогнули, когда она произнесла эту короткую фразу? Комната была вполне четкой, а вот мадам К. вдруг утратила резкость. Я протер глаза.

– Но мертвые – мертвы! И мертвые не существуют.

Мадам К. рассмеялась.

– Если бы только с жизнью… осмелюсь сказать: если бы со смертью все было так просто?

– Кто такая Эсмеральда?

Она снова не ответила на вопрос, а вместо этого сказала:

– Не хотите попробовать еще раз? Может быть, вам удастся узнать больше?

Мадам К. пристально смотрела на меня. Воздух в комнате был неподвижен. У меня возникло ощущение, что мои ноздри затянула пленка, тонкая, как мыльный пузырь, но затрудняющая дыхание. Дышать, обязательно дышать!

Мы перешли в гостиную. Шторы были задернуты, свечи горели, в камине потрескивал огонь. Я вопросительно взглянул на Мадам К.

– Репетиция перед открытием музея, – пояснила она. – А теперь, пожалуйста, наденьте наушники, и вернетесь туда, где были прошлой ночью. В приборе записано все, что произошло.

– Я был наверху, – сказал я. – С Эсмеральдой.

Мадам К. исчезла.

Громоздкие наушники. Тактильные перчатки. Просто смешно. Это трехмерная видеоигра, только и всего.

Я одет в вечерний костюм. В комнате присутствуют и другие люди, но они снова не замечают меня. Я прохожу между собравшимися и поднимаюсь по лестнице к двери спальни. Слышно, что внутри кто-то движется. Я стучу.

– Войдите!

Эсмеральда одевается. Она наполовину влезла в платье. Я чувствую тот же озноб, что и ночью. Она просит меня помочь, и я застегиваю ей крючки на спине. Низкий острый вырез демонстрирует вытянутый треугольник нежной кожи. Я глажу ее, прикасаюсь губами и чувствую под кожей поддерживающие ее мускулы. Она поворачивается и целует меня, приоткрыв рот с полными губами. О, эти зеленые глаза с длинной узкой прорезью зрачка. Когда она целует меня, мои губы покалывает, словно я уткнулся в электрическую изгородь. Я пытаюсь прижать ее к себе, но она отодвигается.

– Может быть, все же спустимся вниз? – говорит она.

Я оглядываю себя в мутноватом зеркале. Вид вполне нормальный, разве что контур плеч немного расплывчат. Наверное, техника шалит. Вероятно, она все еще в процессе отладки.

Внизу все рвутся поговорить с Эсмеральдой. Платье бургундского, винно-бордового цвета, причудливо уложенные волосы, ощущение, что ее наряд предназначен для того, чтобы отвлечь внимание.

Внезапно я ощущаю приступ тошноты. Скорее всего, из-за наушников. Я слышал, что они могут нарушать чувство равновесия. Что-то глаза разбегаются. Выйду на минуточку.

Я сажусь за столик, ставлю на него локти и снимаю наушники.

Вот только на мне их нет. Я пытаюсь нащупать их, как можно было бы искать в темноте стоявший где-то стакан с водой. Где они, черт возьми? Шарю ладонями по голове, по лицу, но наушников нет.

Спотыкаясь, как раненный слон, я мечусь по комнате, натыкаясь на людей, прошу о помощи. Но меня все равно что нет. Я сильно толкаю одного из мужчин в грудь. Он не замечает этого, лишь проводит рукой по жилету.

Где Эсмеральда?

Я вдруг оказываюсь наверху. Странно, потому что ощущение такое, будто меня передвинуло, как иконку по рабочему столу, движением курсора.

Дверь спальни открыта. Это та самая комната, но роскоши как не бывало. Нет толстого упругого ковра. Нет ложа с балдахином на четырех стойках. Растрескавшиеся половицы и железная кровать с тонким матрасом. На кровати сидит мальчишка лет двенадцати. Рядом побитый скейтборд. А на голове у него наушники.

– Помогите, – говорит он, заметив меня. – Я хочу выйти.

– Сейчас! Сними-ка это.

Я сдергиваю с него наушники.

Мальчик недоуменно смотрит по сторонам.

– Все то же самое.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не знаю.

– Пойдем-ка отсюда.

Мы с мальчиком спускаемся по лестнице.

– Я возьму такси. Где ты живешь?

– Я не знаю.

Парадная дверь заперта на засов, но ключ торчит в замке. Засов легко сдвигается, ключ поворачивается.

– Прошу, – говорю я мальчику. Он не двигается с места. И тут я вижу то же, что и он: с другой стороны двери – кирпичная стена. Парадная дверь замурована.

Я чувствую, что леденею. Вижу, что мальчик босой.

– Давай-ка поищем другой выход. Не может быть, чтобы его не было.

Я вижу коротенькую лестницу, ведущую вниз, и точно – там небольшой вестибюль, за открытой дверью – туалет с окном. Окно тоже открыто. За ним – открытое небо.

– Я подсажу тебя. Лезь. А я вылезу следом.

Я выпихиваю мальчика в окно и слышу, как он легко спрыгнул.

– Все в порядке?

Молчание. Я забираюсь на умывальную раковину, чтобы протиснуться в окно, но тут налетает порыв ветра, и меня тянет назад, тянет силой, тянет, хоть я и упираюсь… что же это?

Меня несет. Что несет?

Встав на ноги, я вижу, что опять нахожусь наверху. Дверь в комнату мальчика. Я открываю ее. Он сидит на кровати. Он не замечает моего присутствия.

– Как ты тут оказался?

Нет ответа. Голос из-за спины:

– Это его дом.

Это Эсмеральда.

Я поворачиваюсь к ней.

– Что происходит? Что это за место? – Она улыбается.

– Почему ты решил, будто что-то изменится, если ты это узнаешь?

– Я хочу поговорить с Мадам К.

– Я и есть Мадам К.

Ее голос и фигура дрожат. Она меняется. В мутном зеркале позади нее я вижу обесцвеченный горб, проступающий под гладким треугольником кожи. Я с отвращением отвожу взгляд, смотрю на ее лицо, на впалые щеки, на губы, сжатые в тонкую линию, как засохшие цветы. Грудь испещрена пигментными пятнами. Она улыбается мне, и ее рот открывается. Я как будто парю горизонтально над ее разинутым ртом, который уходит вглубь, как длинный темный сухой колодец. Я бросаю камень в шахту колодца. Камень падает. Падает. Я обхватываю голову руками. Невыносимое головокружение.

– Где мои наушники? Где пульт управления?

– Нет никакого пульта управления.

Эсмеральда дотрагивается до меня. Ее рука молода и упруга. Ее платье покрыто плесенью. Она расстегивает мою рубашку и проводит ладонью по торсу. Длинные ногти очень давно не стрижены. Они оставляют у меня на груди и животе глубокие царапины, извилистые, как следы пьяного. Крови нет. Я так сильно замерз, что кровь не идет.

– Эсмеральда! Где я?

– Ты между двумя мирами. Не мертвый. Не живой. Разве тебе здесь не нравится? Ведь тебе понравилась минувшая ночь, когда я любила тебя.

Облик Эсмеральды возвращается к своему наилучшему состоянию. Она опять молода и блистательна. Она подходит вплотную, чтобы поцеловать меня. Я отворачиваюсь.

– Эта ночь будет вечной. Ты вечно будешь здесь. Ты вечно будешь ждать меня. Иди в свою комнату.

Движимый той же силой, против воли, я оказался на другой лестничной площадке и увидел ряд дверей, кажущихся жуткими в свете газового рожка.

Я открыл первую дверь. Мужчина сидит за столом и говорит по телефону: «Я же сказал: продавайте, неужели не ясно? Продавайте, неужели не ясно? Продавайте, неужели не ясно?» И так без конца. Я разглядел, что экран телефона темный.

Я открыл вторую дверь. Женщина в широкой юбке стоит спиной ко мне перед зарешеченным окном и кутается в шаль.

Я открыл третью дверь. Двое маленьких детишек играют в пыли – рисуют грязными ладошками на грязном полу. «Привет, мистер мартышка!», – кричит мне один из них.

И так далее, и тому подобное: двери, двери, и каждая открывается в ад безнадежности.

Эсмеральда снова исчезла. Необходимо сосредоточиться. Что-то щекочет кожу; я потираю живот пальцами. Кровь. Это значит, что я жив. Кровь означает человеческое состояние. Я провожу окровавленными пальцами по двери своей комнаты. Дверь покачивается на петлях.

– Поторопитесь, пожалуйста. Время идет.

Из предназначенной для меня комнаты выходит плюгавый человечек в коричневом драповом пиджаке. В руке у него крысиный капкан, из которого свисает трупик крысы. Я хватаю его за лацканы, напрягаюсь, чтобы встряхнуть. Но в руках ничего нет. Воздух. Человечек исчез.

Нахлынуло то же самое чувство тошноты, которое я уже испытал недавно, когда меня будто вынесло из комнаты. Я отчаянно боролся. Я бросился вниз по лестнице, в гостиную, где продолжалась вечеринка, где Эсмеральда смеялась и болтала, а оттуда, скрючившись в три погибели, метнулся в коридор. Выпрямившись, я заметил свет под дверью. Я понял, что там находится тот самый кабинет, где я уже побывал. Я подергал за ручку. Заперто.

Упираясь изо всех сил окровавленными руками, похожий, вероятно, на тварь, вырывающуюся из гроба, я все же выломал замок.

За дверью действительно кабинет, в нем сидит за компьютером Мадам К., а перед ней на большом экране представлены разные места в доме – гостиная, где в самом разгаре вечеринка, зловещие спальни, темные лестницы. Мое появление, мой растерзанный вид, кровавые потеки на коже, мой неприкрытый гнев пугают ее. Она поднимает лежавшие на клавиатуре пухлые руки в драгоценных перстнях и браслетах.

На столе лежит пресс-папье с ручкой в виде Кинг-Конга, оседлавшего Эмпайр-стейт-билдинг. Я хватаю его и бросаю в экран. Следовало бы швырнуть его в лицо Мадам К. Но Мадам К. здесь нет.

Пустой кабинет. Разбитый экран.

В коридоре, во всем доме – тишина. Я знаю, что парадная дверь будет открыта, так и оказалось.

Я на свободе, на Десятой Западной улице, ранним вечером, под моросящим дождем, разутый, в разорванной рубахе. Я жив.

Я запрокидываю голову и подставляю лицо под дождь. Интересно, что течет по моему лицу – дождевая вода или слезы?

Мои босые ноги оставляют отпечатки на гладкой, как целлофан, тротуарной плитке. Эфемерные отпечатки на недолговечной поверхности. Дом погружен в темноту.

Я добрел до Вашингтон-сквер, где любой, даже если у него такой же безумный вид, как у меня сейчас, может спокойно посидеть, не вызывая ни у кого особого волнения, и не опасаясь, что его потревожат. Я сел у фонтана. Какой-то мужчина дал мне доллар.

Я сидел, сжимал и разжимал кулак, в котором держал купюру, помогавшую мне восстановить душевное равновесие, и говорил себе:

– Все кончено.

Дождь кажется мне прощением. Дождь, смывающий пятна.

И тут… ко мне потянулись…

Мальчик на скейтборде. Бледный, босоногий. Уставившись на меня, он подпрыгнул вместе с доской, развернулся вокруг своей оси и был таков. Потом появилась женщина в широкой юбке, кутающаяся в шаль. Двое малышей в парной коляске. «Привет, мистер Мартышка!»

Их отец, прижимающий к уху телефон. «Я же сказал: продавайте, неужели не ясно?»

Асфальтовые дорожки испещрены трещинами. Я вижу, как из давно заасфальтированных могил поднимаются призраки прошлого с зонтиками и обручами, в кепках и кашне. Подходит мужчина, играющий на аккордеоне, я предлагаю ему доллар, но он смеется мне в лицо. А позади него, в драповом пиджаке…

Я опускаю голову. Дождь усиливается.

Сколько же длится ночь, если она никак не заканчивается?

Через неделю или чуть позже я вновь прихожу к этому дому, на сей раз с другом. Дом заперт, окна изнутри плотно закрыты.

Никаких признаков жизни. Из соседней двери выходит молодая блондинка с детьми. Я подхожу к ней. Она с подозрением смотрит на меня. Конечно, это же Нью-Йорк.

– Простите, пожалуйста… извините, что беспокою вас… Вы не знакомы с жильцами из дома номер десять?

– Его будут реконструировать, – бросает она на ходу, подталкивая детей к внедорожнику, припаркованному у тротуара. При этом она старательно отводит от меня глаза.

Я следую за ней.

– Здесь будет музей?

Она садится в машину и трогается с места.

Я поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь. Продолжительное, гулкое эхо. Никто не отвечает. В щель почтового ящика я вижу только темноту.

– Чем тебя так заинтересовало это место? – спрашивает друг.

Мы заходим в «Le Pain Quotidien», пьем кофе и направляемся к Вашингтон-сквер. Рассказать ему мою историю? А что, собственно, за история?

И тут я вижу ее.

Она направляется ко мне. На ней белые джинсы, золотистые кроссовки, длинное стеганое пальто, волосы собраны в пучок, на голове наушники, зеленые глаза. Она видит меня.

– Эсмеральда?

Она улыбается моему другу. Тот улыбается ей в ответ. Она смотрит сквозь меня. Как будто меня не существует.

Дух из машины

Есть другое бытие, где меня здесь нет – где я не принимала этих решений, – не могла их принять, потому что меня здесь нет. Где я не отвернулась от любви.

Когда мой муж умер, я узнала его получше.

Некоторое время назад мы купили на острове Просперетто дом с видом на море – эксклюзивный, дорогой, метавертикальный дом в метавселенной.

В этом мире мы двигались вверх.

Затем Фрэнк ушел, как говорят у нас в США.

Мы кремировали его в реальном мире обычным способом. В реальном мире мы жили в крошечной городской квартирке. Жизнь внутри была стесненной. Жизнь снаружи была шумной и ядовитой. Вот почему мы купили это место на Просперетто. В метавселенной все прекрасно.

Почти каждый вечер мы надевали «умные» очки и маленькие браслеты и отправлялись на наш частный пляж, где могли пить коктейль негрони и любоваться закатом. Мы пользуемся услугами консьержа по имени Ариэль; это программа, но нельзя сказать наверняка, так ли это. Оно (они определяют себя как небинарные персоны) приходит посмотреть, как у нас дела, и если обнаруживается проблема, ее устраняют.

Фрэнк часто отправлял своего аватара играть в гольф. Итак, если я оставалась одна, погрузившись мыслями в волны, Ариэль появлялся из ниоткуда, чтобы составить мне компанию. Раньше я удивлялась, как он/оно может так долго сидеть со мной и при этом заботиться о других обитателях. Оказывается, он/оно скопировало свою программу. Оно не только небинарно – оно множественно.

Мы говорили о всякой всячине, о которой я никогда не стала бы говорить с Фрэнком. Например, о жизни. Будучи небиологическим существом, Ариэль иначе, чем мы, думал о жизни.

Можно предположить, что и смерть он воспринимал бы иначе.

После похорон Фрэнка я хотела попасть в Просперетто. Я сняла свое слишком обтягивающее черное платье, оставила его на полу спальни и надела «умные» очки и тактильный браслет. Вот и все, что нужно, чтобы вернуться «домой».

Когда я вышла на берег, Ариэль уже ждал меня, чтобы выразить соболезнование моей утрате. Мы, как обычно, сели рядом, смотрели на океан и разговаривали, но на сей раз не о жизни, а о смерти.

– Полагаю, что для вас, для программы, смерть не так уж много значит, – сказала я.

– Я понимаю, что такое потеря, – ответил Ариэль. – Люди считают, что эмоции – биологическая функция. У меня нет лимбической системы, но я могу чувствовать.

– Что же вы чувствуете?

– Удовольствие, когда вижу вас. А сейчас я чувствую еще и вашу скорбь.

– Я не очень-то скорблю о Фрэнке.

– В таком случае, что же это?

Я молчу. Я не говорю, что смерть Фрэнка заставила меня задуматься о своей жизни. У меня нет своей жизни. У меня есть рутина, работа, обязанности, но что у меня есть свое? По-настоящему свое? Пожалуй, меньше, чем у кошки.

Ариэль касается моей руки. Я отстраняюсь. Ариэль никогда раньше не прикасался ко мне. Его прикосновение теплее, чем человеческое, и обладает легким электрическим зарядом – и я не имею в виду то банальное сравнение, что упоминается в любовных романах, которыми забиты книжные магазины.

– Эй! Вы это почувствовали?

Ариэль улыбается широкой белозубой латиноамериканской улыбкой. Он/они не имеет пола, но определяет у себя национальность как кубинскую. А те очень эмоциональны.

Я перевожу разговор на другую тему.

– Вы полагаете, Фрэнк способен на тонкие чувства? О-о! Вот и он!

К нам приближается Фрэнк. У Ариэля растерянный вид.

– Ариэль, мы не говорили вам. Мы договорились, что здесь, в Просперетто, аватар Фрэнка останется в живых, так что получается, будто я и не теряла его вовсе. Откровенно говоря, это даже к лучшему, потому что теперь, когда Фрэнку больше не нужно тело, в нашей квартире стало свободнее.

– В таком случае, Фрэнк, расскажите, как вы себя чувствуете, – спрашивает Ариэль.

– Как нельзя лучше, – отвечает Фрэнк. – Не нужно ходить на службу, не нужно бриться, не нужно выносить мусор. Теперь я в отставке, и мой основной дом здесь, а Джони может навещать меня, когда захочет.

Фрэнк заговорил впервые с тех пор, как его кремировали. Я собрала его записи в социальных сетях, а IT-компания скомпоновала массив данных из семейной истории с его участием. Это определенно Фрэнк. Он откликается, узнает, отвечает. Покажите ему фотографию детей, и он скажет: «О, когда Джерри был маленьким, он любил этого слона».

Это доставляет мне огромное удовольствие, особенно потому, что у нас нет детей. Я хотела детей, а вот Фрэнк – нет. В метавселенной прошлое не обязательно должно преграждать путь настоящему. Ты можешь иметь то прошлое, которого заслуживаешь. Поверьте, наличие надежного прошлого имеет огромное значение для настоящего. В будущем никому не понадобится психотерапевт, чтобы справиться со всеми травмами и разочарованиями – мы уберем их напрочь. Воспоминаниями можно управлять. Скоро вы поверите, что все было так, как и должно было быть, и станете сильными и преуспевающими – на данный момент. Если бы я могла себе это позволить, то купила бы пару программ, которые создали бы наших детей. А также их аватары. Тогда Джерри и Джун могли бы приходить к нам по воскресеньям обедать – и, возможно, у нас даже появились бы внуки. Но мне этого не потянуть – слишком уж накладно.

И позвольте мне напомнить вам, что смерть никогда никого не делала лучше; ну, разве что человек умер католиком и отправился в чистилище страдать и учиться. Почитайте большинство историй о привидениях, и вы поймете, что мертвецы злые. И поэтому они возвращаются с определенной целью – чтобы превратить жизнь живых в ад.

Аватар – иное дело. Наши с Фрэнком аватары очень привлекательны, можете не сомневаться. Мы стройны, молоды, обладаем прекрасными манерами. Уверена, что никто не отправится в метавселенную в образе пятидесятилетнего толстяка.

Мы как боги, отпущенные на выходной. И чем больше времени вы проводите здесь, тем полнее – хотя постепенно, но неизбежно – понимаете, что здесь вы настоящая. Другая – та, что ест мороженое в сырой квартире с бежевыми стенами, пытается найти дешевую куртку, чтобы ходить на работу, едет домой на автобусе ночью, когда в окна, слепя глаза, бьют лучи автомобильных фар, медленно поднимается по лестнице пешком, потому что в лифте установлена пожарная сигнализация на дым, нашаривает ключи в потрепанной сумочке, это существо, эта гротескная «ты» – кошмар, от которого можно очнуться, просто надев тактильный браслет и «умные» очки.

Итак, когда Фрэнк скончался, я решила сохранить для себя его общество – кто захочет остаться один в моем возрасте? И я решила улучшить его. Ему предстояло стать таким отцом и семьянином, каким ему следовало быть. Ему предстояло стать хорошим кормильцем. Аналитическо-дизайнерская группа создала заново его прошлое; опция в меню, которую можно выбрать, так и называется: пересоздание. Итак, в новой версии Фрэнк был преуспевающим бизнесменом с великолепной карьерой, и мы жили в замечательной квартире в Верхнем Ист-Сайде, отдыхали во Флориде, и у обоих детей все было хорошо.

В реальной жизни я была замужем за жалким бездельником, который не мог удержаться ни на одной работе. Я тянула нас обоих. Он был угрюмым и неблагодарным. Когда я получила наследство от матери, то вбухала почти все деньги в участок на Просперетто. Я построила этот прекрасный дом-дуплекс с видом на океан. Это было удачное решение. Я успела вовремя, с тех пор это место выросло в цене в несколько раз.

Мне все равно нужно было зарабатывать на жизнь. Жить в двух мирах – дорогое удовольствие, даже если в одном из них у тебя всего лишь трехкомнатная съемная квартирка в Куинсе. Я занимаюсь разбором жалоб на «Уинготели» – ну, вы же знаете эти ночлежки в аэропортах, где матрасы такие же тонкие, как стены, а яичница вываливается из коробок. Просто добавь воды! Но на самом деле Джоан с ввалившимися глазами и пухлыми ручками, Джоан с заметной проседью в волосах – это вовсе не я. Настоящая я – Джони, стройная, рослая, красивая и даже мудрая. И, да, здесь есть и настоящий Фрэнки.

Теперь я зову его Фрэнки. Это имя подходит его новому приятному характеру. Фрэнки садится рядом со мной, его сильные загорелые руки обнажены. Тактильные браслеты облегчают прикосновение, хоть к воде, хоть к чему-то массивному. Мы пьем холодные и возбуждающие напитки. Я спрашиваю его, не хочет ли он заняться любовью. Повторять вопрос не требуется. Мы заходим в дом, и он раздевает меня на огромной кровати.

Будильник возвращает меня к жизни в 06:30 утра. Я всю ночь проспала, полуодетая, на диване. На полу стоит жестяная кружка с теплым негрони. Я покупаю готовый в магазине. Я замечаю, что он того же цвета, что и валяющиеся рядом скомканные колготки. Вибратор все еще жужжит. Придется приобрести новый аккумулятор.

Фрэнки, это была потрясающая ночь!

Ариэлю Фрэнки не нравится.

– Джони! Зачем тебе якшаться с этим мертвым придурком, Фрэнком?

– Его зовут Фрэнки. И он мой муж.

– Он же мертвый!

– С чего это вы вдруг прониклись таким почтением к биологии? Вы – программа. И он – программа.

– Вовсе ни к чему довольствоваться десятым сортом.

(Что это? Оно решило поухаживать за мной, клеится, что ли? Неужели меня обхаживает строчка программного кода?)

– Думаешь, ты был бы лучше? – (Как-то незаметно, само собой, мы перешли на фамильярный стиль).

– Не думаю, а точно знаю. Знала бы ты размер моей памяти!

– Мне не нужно, чтобы Фрэнки был умным. Мне нужно, чтобы он был милым.

– Он низкоуровневый. Он просто картонная говорилка.

– Он хорошо говорит, и его приятно слушать.

– Он говорит то, что ты хочешь от него услышать.

– Знал бы ты, сколько лет я ждала этого!

– Почему бы не начать с начала?

– У нас есть история.

– Ничего у вас нет – ты ее стерла.

– Я модифицировала ее. Он по-прежнему тот же человек, с которым я разделяла жизнь.

Ариэль расхаживает по доскам веранды. С чего вдруг я стала защищать свой романтический выбор перед небинарной программой обслуживания жилья, почему-то приписавшей себе кубинскую национальность?

Более модные ресурсоемкие программы, такие как Ариэль, могут выбрать идентификатор из буфера данных. Он/они знает о Кубе абсолютно все – я имею в виду, что вычислительную мощность определяют размер памяти и скорость обработки, верно? Он быстродействующий. Отлично. Он мне нравится. Они мне нравятся.

– Джони, пойдем со мной. Тут есть одно кубинское заведение. Потанцуем.

– Разве у тебя есть свободное время?

– Я существую независимо от времени.

– Ты принадлежишь управляющей компании.

– Я сам организую свой график.

– А что я скажу Фрэнки?

– Просто не включай его.

Ну, что ж. Уговорил. Нужно еще взять напрокат новые наряды в «МетаФрокс». Мне нужно облегающее платье с блестками. И еще шестидюймовые каблуки. В метавселенной ноги не болят, тела не потеют, и никто не сможет увидеть, как я дома танцую босиком, в нижнем белье, и обтираюсь полотенцем, лежащим на подлокотнике кресла.

Уик-энд. Время для веселья.

Ариэля в клубе знают все. Вон в углу сидит симпатичная девушка, которая явно надулась, увидев нас вместе. Он хочет быть со мной! Мы танцуем и пьем, и когда я спрашиваю его, почему он пригласил меня сегодня, он говорит, искренне глядя на меня темными глазами:

– В тебе есть что-то настоящее, Джони.

Около полуночи по моему времени в клубе приглушают свет; под потолком остается лишь несколько лампочек. Ариэль прижимает меня к себе. Я знаю, что он не идентифицирует себя как мужчину, но для меня он определенно парень. На сей раз я ощущаю электрическое жжение всем телом. Тут я смотрю поверх его плеча – и кого же я вижу? В клуб входит Фрэнки! Мой Фрэнки. Под ручку с Мелоди, костлявой дамочкой, хозяйкой гольф-клуба в Просперетто.

Я отступаю за колонну. Ариель следует за мной.

– Ты вроде собиралась его выключить.

– Я забыла! А он стоит на таймере! Как центральное отопление. Ну, понимаешь, чтобы, когда я приду домой, он уже был разогрет и готов.

– Ты знаешь, с кем он?

– Знаю.

– Это не в первый раз.

– Ты хочешь сказать, что Фрэнки мне изменяет? Умер и все равно продолжает изменять? Надо было после кремации спустить его прах в унитаз и поехать в отпуск. Вот же сукин сын!

Ариэль пытается утихомирить меня.

– Не кипятись так, успокойся. Просто удали его.

– Он стоил мне больших денег!

– И что ты получила?

– Но я не программировала для него такого поведения. Он должен быть преданным семьянином. И никакие изменения в нем не предусмотрены.

– Мелоди хакнула его.

– Что? Она ведь может купить в метавселенной кого угодно. Даже контрабандных знаменитостей. У нее может быть аватар хоть Брэда Питта, если она будет прятать его под кроватью, когда закончит. Это, конечно, нарушение авторских прав, но кто будет вникать?

– Мелоди хочет отомстить тебе за то, что ты провалила на голосовании задуманное ею расширение поля для гольфа.

– Еще бы! Одиннадцать лунок почти вплотную к моему дому. Терпеть не могу гольф.

– Поэтому она хакнула Фрэнка и сейчас перепрограммирует его.

– И чего же она хочет?

– Не знаю. Но стоит ли ждать, пока все выяснится? Сотри его!

– Но разве это не убийство?

– Ни в коей мере. Он уже мертв.

– Как ты думаешь: он видел нас?

– Вряд ли, но все равно лучше уйти незаметно.

Ариэль поцеловал меня. Всего один раз. Очень деликатно. А потом исчез. Они это умеют.

Вернувшись в квартиру, я сразу же зашла в программу Фрэнка и ввела пароль. Я собиралась ампутировать одну из сильных рук, за которые заплатила. Когда он в следующий раз пойдет куда-нибудь с Мелоди, то не сможет так крепко прижимать ее к себе. Что? «ДОСТУП ЗАКРЫТ».

1 Перевод Т. Озерской. – Здесь и далее примеч. пер.

2 Перевод М. Дьяконова и И. Дьяконова.

3 Перевод Г. Кружкова.

4 Сэмюэл Джонсон – английский лексикограф, критик и поэт ХVIII века, автор знаменитого толкового словаря английского языка.

5 Всегда опаздывающая (ит.).

6 «Dream a Little Dream of Me» – популярнейшая в 1930–1970-х гг. эстрадная песня США.

Вход для пользователей

Меню