Ада, или Отрада

Вымучил себя «Адой, или Отрадой» Набокова, потому что сто лет приноравливался к этому снаряду и вот сейчас решился. Печальный момент в том, что будто оказался пока для него недостаточно хорош, а второй шанс такому испытанию вряд ли дам. При чтении много вспоминал о том, как любил Набокова во времена старшей школы и учёбы в университете, но и любил-то с другими, более сюжетными и понятными историями, лишь сдобренными привычной мизантропией и ощущением интеллектуального превосходства писателя. С «Адой» всё иначе: возможно, потому что роман поздний, но здесь автор удваивает ставки буквально во всём. Его альтернативная история практически не имеет сюжета, а весь текст скорее посвящён бесконечным полунамёкам на то, как хорош Набоков в загадывании ребусов (большинство из которых без комментариев разгадать сложно): он играет с аллитерациями, искажает словообразование, тасует топонимику, жонглирует английской фонетикой и делает роман до предела экспериментальным. Мотивы, прекрасно заданные в «Волшебнике» или «Камере обскура», доведённые до абсолюта в «Лолите», здесь искажены такими зловредными гримасами, что полюбить текст у меня не вышло ни на одном из этапов. Каждая часть — новая тарелка манной каши, которую не доесть нельзя, но которую ты никогда и не любил, к финалу протянувшейся на век запретной любовной истории становится ясно, что все эти муки — сплошь тлен. Хотелось бы найти в тексте какие-то якоря для дальнейших поисков, но вся книга — штиль в безветренную, словоохотливую погоду.

Однако наш главный герой успешно справляется с созданием своего пространства из того самого прошлого, в котором успешно существует всю свою жизнь. В этом романе Набоков гениален тем, как он сильно погружает тебя в голову персонажа и ты уже не замечаешь, как начинаешь на все смотреть его глазами и реагировать его эмоциями. Приходится одёргивать себя, когда собственное объективное мнение размывается и смешивается с его суждениями. Сложно на протяжении чтения абстрагироваться от его восприятия мира, ибо оно очень сильно искажено. Автор при этом выдерживает тонкую грань, где показана действительная реальность, а где реальность Вана, но за внешней мерзостью происходящего очень сложно ее уловить. Когда я села за книгу знакомые говорили, что она мне не понравится, так как она бессюжетная, а я больше человек содержания, чем формы. Хотя именно сюжет помог понять, что тут вообще описано и происходит, ибо вначале ты буквально продираешься через пласты текста и отбиваешься от все больше возникающих вопросов. Главный герой несомненно займет место в личном топе мерзотных персонажей и я не могу почувствовать к нему жалости, даже понимая, какие факторы привели к произошедшему. Он для меня - застывший в своих психотравмах и весь мир вокруг него такой же, за исключением моментов, когда Ван оказывается перед отцом - тут мы наблюдаем человеческое, а именно - ребенка (это скорее регресс личности, чем прогресс, за что Набокову похлопаю отдельно). Очень много пластов в тексте, даже начинаешь уставать от этого. Я уверена, что и половины в нем не увидела, но перечитывать вновь и погружаться в это липкое и вязнущее не хочется. Хеппи энд для героя в конце меня не порадовал, хотелось катарсиса или злобной сатиры уж на худой конец.

Я прям в приятном шоке от книги. Как ювелирно Набоков описывает отношения, сколько изящных эпитетов подобрано в описании страсти и т.п. Книга создана для любителей цитат. В начале книга отталкивала тем, что влюбленные очень юны, да и инцестом попахивало,но потом они выросли. Стало очень интересно во, что перерастет такая непреодолимая тяга

Пожалуй, не самая лучшая книга для знакомства с автором. Я даже считаю, что предлагать эту книгу является наказанием, а не дельным советом. Набоков настолько отличается от не то, что русского писателя. Он отличается даже если брать всю мировую литературу. И для неподготовленного читателя “Ада, или Отрада” станет тем самым мечом Артура, который вытащить способны лишь немногие (извини, король, не только ты достоин).И я этот меч не вытащил. Но попытался. В этой семейной хронике Набоков словно показывает читателю, а на что способен писатель в принципе? Он может выбирать темп повествования, способен смешивать его из главы в главу, может играть метафорами, exercice dans le jeu ironique des mots. Oh oui, jeux de mots! А дальше вбрасывать колкие остроты, “впихивать” критику критиков, изголяться над коллегами по письму, страдать и любить. И показать страсти. Много запретной страсти.Ох, сколько тут радости для филолога, литературоведа!В этом легко считывается Пруст, мы различаем словно вкрапления Пушкина и Чехова, но сколько там Джойса! И тьмы его, и тьмы, и тьмы…История огромной, но противоестественной любви брата и сестры, словно теряется в этом романе-игрушке. Игрушке для человека весьма начитанного, знающего французский, английский, и очень хорошо русский. А ещё даже лучше “имперский”, ведь писатель жил в дореволюционной России и другого языка не знал. Правда, и этим начитанным людям пришлось не просто, ибо искать отсылки и аллюзий та ещё задачка, а как страдали переводчики! Воистину, переводить “Аду, или Отраду” не меньший подвиг, чем “Евгения Онегина” на angliskii. Если не больший. Какое же интересное получило воплощение русская литература, благодаря тому, что Владимир оказался в Америке!Хватая за рукоятку меч, я понимаю, что он даже ни на миллиметр не шелохнется. Ибо читать такой труд в метро явно не самая лучшая моя мысль, но оправдаюсь, по другому никак. Дома мало времени, чтобы почитать да и утром голова не так хорошо работает. Считывать и искать то, что спрятал Набоков в тексте точно лучше дома. В спокойной обстановке и, желательно, с переводчиком. Да, комментарии и приложения помогают разобраться в истории инцеста, неразделённой любви, времени и пространства, альтернативной истории. Без них было бы совсем худо, однако. Я настаиваю, что изучать “Аду” надо самому, как это делал Ван на протяжении всей своей жизни. Но чтобы это сделать, нужно подготовиться. Не быть мне Артуром. Ибо я не смог погрузиться в эту книгу. Я отдаю должное Владимиру. Этот сноб (мои слова не безосновательны, так как писатель например, ненавидел массовую культуру и очень любил себя, а это ли не черта настоящего сноба?) определенно знал, что говорить и как писать. Он мастерски играет с читателем. “Подмигивает ему”, как удачно было замечено в разборе редакторов и переводчиков этого романа, вместе с ним смеётся, грустит и думает.Похоть, так ещё и между несовершеннолетними, братом и сестрами, пусть и прикрытая изящными словесами и необычными конструкциями, приемы ради приемов, резкая смена повествования - сбивали, отталкивали, иногда могло даже наскучить. Не читал “Лолиту”, но уже чувствую некую незримую связь этих произведений.Вполне может быть, мне надо стать постарше и тогда уже браться за меч. Но что-то мне подсказывает, что он так и останется в камне. В общем, к “Улиссу” я точно когда-нибудь вернусь. Und es braucht keine Erklärung, oder?

не доросла...Что я делаю? Пишу рецензию на книгу, которую не дочитала? Пишу рецензию на книгу великого писателя Владимира Набокова, любимую книгу очаровательной и умной Полины Парс, которую я ... не осилила? Что же я делаю, если не расписываюсь в собственной дремучести? Но ведь я смогу ее прочитать? Смогу, конечно, смогу. Ложечку за папу, ложечку за маму, строчечку за Набокова, абзац за Полину, страничку назло мужу - а то сказал, что я не могу осилить интеллектуального автора. Так и читаем. Шаг, остановка, другой, остановка, до сумасшествия Аквы добрались мы ...ловко? Да как бы не так! Совсем не ловко, а с постоянной пробуксовкой. Тварь я дрожащая или не дочитывать право имею? Вопреки всем авторитетам... Тут ведь, понимаете, не моё, витиевато, громоздко, эротично. А мне другого хочется! Простого и более чистого, что ли, целомудренного. Открыла параллельно Антон Чехов - Степь , и "Степь" победила. Я отложила в сторону книгу Набокова, и даже напишу вам, на каком моменте. И это даже будет вариант простого предложения, не растянутого на широкий абзац, а просто...Сказав ей, что ему шестнадцать и что он распутник, хотя он был четырнадцатилетним девственником, наш отчаянный гуляка все же не избежал конфуза, когда, подбадривая свою неопытность, лишь запачкал коврик у входа тем, что она с радостью помогла бы ему внести внутрьСтраница 43, это где-то в начале, а я ужо накушамшись...

Уж кому невозможно предъявить обвинение в желании понравиться, так это Набокову. Не тот характер, не те убеждения. И уважать его жизненную позицию я могу хотя бы потому, что далеко не у всех хватает ума, не говоря уже о смелости, подвергать сомнению то, что повсеместно считается непреложным. В те времена, когда были написаны и «Лолита», и «Ада», общественность проповедовала такую линию поведения, в которой лицемерие и ханжество стояли едва ли не на первом месте. Нельзя говорить о вещах сомнительной нравственности, а вот делать их – каждому не запретишь, а не каждому тем более. Надо признать, что докса с тех пор радикально не изменилась, мораль и духовность являются предметом неистовых камланий и священной коровой социальной жизни, а пересмотр общественных устоев – занятие априори неблагодарное, потому что нет ничего более живучего, чем догмы. Несмотря на то, что тема неудобная и невыгодная, Набоков в своем творчестве возвращается к ней снова и снова. Посредством своих книг он дает возможность поразмыслить – нужны ли стандарты поведения, заданные без объяснения их внутренней логики? Не сомневаюсь, что и без меня найдется множество читателей, которые увидят в «Аде» поэтику слога, бесчисленные аллюзии и аллитерации, искусно нанизанные на нить фабулы, и прочая. Перед соблазном соригинальничать не устояли даже переводчики и критики. Достаточно отметить любопытную игру слов с leg, ляга, лядвии, которые превратились в лягвии в переводе Ильина. Also, there was an article titled Taking Nabokov Clitorally (instead of Literally, of course). A proficient reader can do justice to this suggestive wordplay. Тем не менее, в выражении средства художественной выразительности ключевым является слово средства. Целью же может быть лишь идея, только она имеет смысл. И суматошная беготня моего внутреннего пони по герменевтическим кругам окрест романа привела сразу к нескольким выводам. Наблюдая за долгими отношениями Вана и Ады, очень хочется найти morale для этой l’amore. Но, если приглядеться, именно о любви и для любви тут ничего нет. И роман – все-таки не об прокрустовой привязанности одного человека к другому… и даже не о сексуальности и не об инцесте. Набоков пишет прежде всего о человеческой жизни и о тех скобках, которыми она строго ограничена. Это рождение и смерть, а кроме них – предрассудки, предубеждения, превратные суждения, узкие понятия, давление общественного мнения, привычность к легкости бытия и неумение занять свой ум или соотнести требования природы с требованиями разума. Пожалуй, немало сказано о самовоспитании. И, конечно, автор сделал открытой для обсуждения тему: не находится ли в рамках природной нормы то, что считается сексуальными аберрациями и девиациями? Кроме того, «Ада» – это то зеркало, в котором отразился сам Набоков. Его любовь к энтомологии, к кроссвордам, к шахматам, к двойникам и двойственности. И его юношеские чувства, и его зрелые рефлексии. Он был не только открыт и откровенен, но и – опять же! – отважен, сознательно соглашаясь на неизбежное преломление и искажение своего призрачного автопортрета в читательском восприятии. И это ощущение чего-то личного усугубляется тем, что произведение, отсвечивая разнообразными гранями, всякий раз предоставляет читателю совершенно мужской взгляд на жизнь, который никогда не встречается с женским. Несмотря на название, роман вовсе не про Аду, а про Вана. Автор делает акцент на главном герое, отчаянно воспевает его маскулинность, перечисляет физические достоинства, заостряет внимание на чувственных проблемах, переживаниях, сомнениях, изучает ход мыслей. Так что во всех ракурсах, деталях, оттенках можно изучить, как тяжело живется юноше на пике гиперсексуальности, как сложно сохранять присутствие духа, не попользовав время от времени пассивного гея или хорошенькую служанку, как органично из этого образа жизни потом проистекает необходимость регулярного посещения борделей и как неизбежно наступает пора философствований по мере приближения импотенции. Вашу мать, я плакалъ. Что же до героини, то в этом мужском романе она – всего лишь убогая статистка… пусть даже чуть загадочная, со своими тараканами и метаниями. Тем самым «Ада» на свой манер перепевает «Лолиту», снова представляя на суд публики образ ребенка, порой капризного и непоследовательного, незрелого в вопросах взаимоотношений полов. Дальнейшая линия поведения героини местами довольно невнятна, нелогична и не имеет под собой четкой психологической подоплеки. Примерно так же отвратительно выписана Каренина у Толстого: ‘сама не знаю, зачем я это сделала, наверное, я просто истеричка'. Можно сказать, что гендерный вопрос автором был провален с треском, и словесная эквилибристика – это своеобразная компенсация за неудачу. Ну не «все пропало, все пропало», но зрелище удручающее. Помимо прочего, поначалу вызывает отторжение странное претенциозное эстетство, свойственное героям, – порой кажется, это то единственное, во что смогло трансформироваться полученное ими образование. Эрудированность как пассивное потребление чужих идей, поверхностная и жалкая в своей самонадеянности. У Вана она впоследствии переросла-таки в умеренные философствования, а у Ады… ну, как было уже сказано, роман вовсе не о ней. Ведь даже Набоков в своих попытках ломки стереотипов не столь уж радикален. Иначе методу установления женской невинности без телесного обследования мог бы быть противопоставлен столь же деликатный метод установления мужской невинности как адекватный ответ на возможный поворот рыночного спроса и на потребительские ожидания потенциально существующих групп. Кроме того, вопреки высказанным в заключительной части книги опасениям, городок Лолита из штата Техас не был переименован. Что лишний раз доказывает, что в этом инертном мире изменения происходят не так уж часто.

После второго прочтения книга понравилась гораздо больше, чем после первого, хотя после первого тоже понравилась, иначе не взялся бы перечитывать. Немного раздражают главные герои романа (Ада и Ван), мужская половина которых напоминает о всегда немного раздражавшего меня автора, который впрочем раздражает, но тем не менее нравится, иначе давно бы уже перестал его читать и, тогда, до "Ады" бы уже и не добрался бы. Главная героиня, странным образом видится мне попеременно представительницей двух типов женщин (хотел привести примеры, но не буду так как, во первых, они вряд ли они будут поняты, а во вторых, боюсь будут звучать пошловато).

Осень в Эдеме.. Две планеты : Терра и Антитерра ( мистический отблеск утраченной России, куда по мнению иных поэтов-безумцев, после смерти попадают души - словно большие,неземные бабочки, книги Набокова и вправду вернулись в Россию)
Мерцание медленно падающей и пёстрой листвы, больше похожей на нездешних мотыльков, мимикрирующих под фиговые листочки, порою нежно приникающих к обнажённым телам главных героев, вся радуга любви которых, окрашена в тона и символы цветов и мотыльков ( вид на земную и "грешную" любовь, глазами ангелов) ибо что есть человек, как не куколка ангела?
Роман начинается с геральдического семейного древа, больше похожего на метафизический гибрид древа познания -жизни.
Имя главной героини, почти совпадает с именем " Адам", которого и символизирует главный герой Ван ( эхо прустовского " Свана" , чёрный лебедь а-ля Вронский..)
Имя " Ада" - это второе женское имя после Евы упоминаемое в Библии, и относится оно к " ветви" Каина- земледельца, которого, отчасти и символизирует главный герой; кроме того, " Ада" - имя дочери Байрона ( отсылка к слухам о его порочных связях с сестрой)
Имя " Адам" переводится как " алая земля" , имена матерей главных героев : " Аква" и " Марина".
Этот роман похож на волшебные витражи из снов литературы всех веков, с мотыльковыми бликами " Сна смешного человека" Достоевского и " Улисса", " Офелии" Шекспира, " Алисы в стране чудес" и " Демона" Лермонтова..
Демон Вин ( отец героя) в театре заключает пари с неким князем "N" о том, что соблазнит Марину,- играющей в странной пьесе, объединившей " Онегина" " Золушку" и " Каренину"- т.е. аллюзия на " Фауста", пари Мефистофеля с Богом, где творца в данном случае замещает Nabokov..
Однажды Ада, на полях рукописи данной хроники ( Ада, дочь Марины, до странности напоминает не по годам умную дочку Цветаевой, с похожим именем " Ариадна", также ведущей свой дневник, и также называющую мать " Мариной") в 1965 году - быть может в тот самый год , день и час, когда об Аде и её заметках на полях писал Набоков- обмолвилась о том, что быть может не стоит возвращаться ( намёк на перевоплощение, обыгрываемое в романе в символике бабочек) в этот замаранный мир ( символика сотканности самой ткани романа из образов мировой литературы, теснящих и отражающих друг друга, подобно многим истинам нашего замаранного перевоплощениями и фатальными орбитами вечного возвращения мира) который и существовал то быть может в чьём- то творческом сне..т.е. догадка-прозрение персонажа книги о её творце, а это значит, что отношения брата и сестры ( брата, с инициалами Набокова, брата, отец которого был Демон Вин ( Ворон, Вронский) а с зеркальной цитаты " Карениной" и начинается данный роман, в котором быть может впервые в истории искусства, персонаж служил автору неким " аватаром" , в котором он желал и телесно и духовно слиться и обнять своё творение ( пантеизм искусства !) - т.е. последняя, экзистенциальная ступень творческой саморефлексии..) были воплощением метафизического единства Адама и Евы ( жена и муж - едина плоть)
Но в книге есть ещё и третий, самый мистический и трагический персонаж - Люсетта ( Лилит-Лолита-Золушка т.е. пепел грешной любви, с мерцающим в нём образом Феникса-жар-птицы..
Цветаева ( или Мандельштам ?) однажды высказала мысль, что в идеале, читатель должен стать соавтором стихов поэта, подхватывая почти невесомые образы и заполняя пробелы между ними нечто родственным в душе..
Набокову в высшей степени удалось создать такое произведение искусства, в котором есть прямой диалог между автором и читателем.
Малейшее разветвление романа, каждый его образ, словно соединил в себе Рай и Ад, искусство и жизнь, и лишь от читателя , в руках у которого находится зорная нить Ариадны ( нить чистой красоты) зависит то, куда именно он направит свой путь, и выйдет ли он вообще из этого творческого лабиринта..

Прививка от соблазна произнести: "Я - самая большая ваша поклонница!", была получена в ранней юности с "Мизери" Стивена Кинга. Там эту фразу повторяет монструозная медсестра, кромсая, морально и физически, попавшего к ней в лапы писателя. Не случись прочесть роман, начапа бы ею отзыв об " Аде", потому что трепетную нежность к Набокову питаю с девятнадцати, когда впервые прочла "Лолиту". Потом какое-то время читала по кругу - от начала к концу и снова с начала. И еще много-чего у писателя перечитала: от горько-отчаянной "Камеры обскура" и непонятой в первый раз "Защиты Лужина" к оде русской словесности "Дару" и лекциям по литературе, русской и зарубежной.

Потому, остерегшись от эмоциональных излияний в адрес Сирина, без ложной скромности скажу, что предмет знаю отменно. А потому, игровое задание прочесть поздний его роман восприняла, как подарок для себя - еще бы, наслаждаться благоуханной набоковской прозой, до которой в противном случае дошли бы руки или нет, бог весть. Поясню, почему могли не дойти. Роман написан по-английски и авторского перевода, в отличии от "Лолиты", не имеет. А читать Набокова, переведенного на русский кем-то еще - в этом все-таки изрядная доля лотереи. Забегая вперед, переведено удачно, неодобрение набоковедов кажется мне преувеличенным. Итак, что есть "Ада"? Эротическая утопия, воскрешающая "Россию, которую мы потеряли" в декорациях, столь любезных ценителям шедевра "Как упоительны в России вечера", но с действием перенесенным в некую условную Антитерру - параллельный мир, отличный от нашего географически и исторически, с некоторыми несерьезными отклонениями от генеральной линии развития, обусловленными, в первую очередь, географией. Мир геополитически поделен не привычным для нас образом, но с доминирующей в восточном полушарии Британской Империей, а в западном Эстотией - конгломератом России и Североамериканских Штатов. Есть еще Татария и ее союзник Китай, противостоящие английскому миру в перманентной Крымской войне. Название Эстотия отсылает в первую очередь не к Эстонии, но к эстетике, иначе - эстетической составляющей человеческой натуры, отличающей в кьеркегоровом смысле обывателя от человека, преодолевшего первую ступень личностного роста. Эстоты, большей частью, хороши собой, более умны и лучше чувствуют прекрасное, чем... Чем кто? Ну, наверно, чем татары или китайцы. Впрочем, с поправкой на ветер. Не все, а лишь привилегированная часть, благополучие которой зиждется на полукрепостном положении большей части народонаселения. Но есть ли нам дело до плебса? Правильно, нет. В фокусе нашего внимания белая кость, голубая кровь и соль земли эстотской. Образ жизни, забавы, занятия, образовательные цензы которой максимально приближены к представлению о дореволюционной жизни, где "гимназистки румяные от мороза чуть пьяные", "и вальсы Шуберта, и хруст французской булки". Что ты несешь, окстись, это все вульгарнейшая пошлость, а Набоков эталон безупречного вкуса. А я разве спорю? Набоков - это: "Из комнаты в сени свеча переходит и меркнет. Плывет отпечаток в глазах. Пока отражений своих не находит беззвездная ночь в темно-синих ветвях. Пора. Мы уходим. Еще молодые. Со списком еще не приснившихся снов. С последним, чуть зримым мерцаньем России на фосфорных рифмах последних стихов".
Три дюжины слов, а щемяще-нежная потерянная Россия воочию перед тобой, Никто как он не умел этого. Так зачем же теперь лаешь любимого писателя? Затем, что "здесь" любовь, шампанское, закаты, переулки и пресловутый хруст французской булки. Владимир Владимирович, словно бы, задался с этим романом целью наваять шедевр, который переплюнул бы "Лолиту" в рейтинге читательских преференций. Нимфетка? Будьте-пожалте, даже еще и годом моложе. Потерянный рай Гумбертова детства в принадлежащем отцу отеле на французской Ривьере? Тут будет лучше - поместье Ардис: комары, горящий амбар, салфеточная икра, "ах, лето красное, забавы и прогулки". Получите-распишитесь. Запретная страсть? Да сколько угодно во всех мало-мальски пригодных, а то и вовсе непригодных для того местах ("Дорогой, меняя обстановку нашего дома, я хотела бы тебя попросить оставить некоторые вещи в память любовных безумств: кушетку, банкетку, рояль, и... люстру. Ах, Жорж был такой затейник"). Когда вкус отказывает Тельцу, это тотально. Инцест? Его есть у меня, и не какой-нибудь условно-приемлемый: кузен-кузина; нет, уж пусть родные брат и сестричка, а для надежности сунем к ним в койку еще одну нимфетку, растленную сестрой. Поймите, я не обвиняю Набокова в аморальности, он был гений и виртуозный конькобежец с врожденным умением пронестись по ледяной кромке, не сорвавшись в болото китча и порнографии. Только вот, дело в том, что какой бы ни была причина, по которой писатель опускает факел несомого им божественного огня: прикурить или духовку зажечь, результат всегда один - пламя начинает чадить. И можно сколько угодно говорить о постмодерне, пародии на семейную сагу и шедевры мировой литературы; об аллюзиях к к Прусту до Джойсу; можно даже наслаждаться богатством трехъязычных аллитераций. Все это не наполнит пустышку смыслом. И клубничка, собранная с земляничных полян площадью в пол-Европы не перевесит одного белого носочка Лолиты на тех весах, где слышишь: "Ты был взвешен, измерен и признан... ну, ты сам понимаешь"