Читать онлайн Михаил Иванович Калинин – президент Страны Советов бесплатно

Деревня Верхняя Троица: малая родина, семейные корни, начатки образования

Начальная история родной деревни М.И. Калинина – Верхней Троицы Корчевско́го уезда Тверской губернии, несмотря на многолетние усилия местных краеведов, во многом остается до сих пор малоизвестной.

Территория Верхневолжья[6], куда относились и тверские земли, заселена была с глубокой древности, о чем говорят результаты проведенных там в разные годы археологических раскопок[7]. Славянское население, по всей видимости, выходцы из Новгородской земли, проживало здесь постоянно с XII столетия, занимаясь земледелием и скотоводством, охотой и рыболовством, ремесленничеством и торговлей. Об этом свидетельствует выявленное и изученное археологами и краеведами значительное число селищ, поселений, городищ, крепостей, городов. К примеру, в трех километрах от Верхней Троицы, на территории современной больницы им. М.И. Калинина, археологи, проводя в 1984–1987 гг. раскопки городища, выявили массу предметов, отражающих жизнь и быт его обитателей. Особый интерес представляют находки двух маленьких сланцевых иконок с изображением святых, на обороте которых были надписи древнерусскими буквами: «Орина» и «Илья».

На протяжении веков земли эти попеременно входили в состав Ростово-Суздальского, Владимирского, Смоленского, Тверского, Московского княжеств… Однако письменные упоминания о Верхней Троице[8] впервые встречаются в выписях по Кашинскому духовному правлению за 1661 г.: «Церковная земля Троица Верхняя по реке Медведице» и за 1673 г.: «Пустошь, что был монастырь Троица Верхняя… Пашни 20 четверть в поле, потому ж сена 8 копен»[9]. С периода административно-территориальных преобразований Петра Великого территория будущей Тверской губернии последовательно входила в состав Ингерманландской, Петербургской, Московской, Новгородской губерний.

В 1775 г. формируется Тверское наместничество с административным центром в Твери. В 1781 г. к уже сформированным двенадцати уездам наместничества добавился тринадцатый – Корчевской с центром в г. Ко́рчева[10], расположенном на правом (высоком) берегу Волги и по обе стороны речки Корчевки, впадающей в Волгу. Тогда это был маленький городок, где насчитывалось около 40 домов, включая «присутственные места», «питейный деревянный дом» и «соляную стойку». В нем проживало чуть более 200 постоянных жителей. По уезду же сельского населения насчитывалось более 33 тысяч. В 1796 г. император Российский Павел I упразднил должности наместников, назначив в каждой губернии губернаторов. В отношении Тверской губернии император особым указом подтвердил существование в границах и количестве уездов, имевшихся в Тверском наместничестве.

Уездный городок Корчева и в XIX в. оставался малым и неприметным на карте губернии. В 1861 г. в городе действовали несколько небольших заводов: паточный и пивоваренный, два пряничных и два кирпичных. По сведениям на 1863 г., число жителей составляло 3317 человек[11]. Насчитывалось 410 дворов, из них – 26 с каменными домами, три каменные церкви, 41 лавка, три гостиницы, два трактира, четыре постоялых двора, два училища, больница.

Великий русский писатель-сатирик М.Е. Салтыков-Щедрин едко замечал в своем романе «Современная идиллия»: «Что в Корчеве родится? Морковь? Так и та потому только уродилась, что сеяли свеклу, а посеяли бы морковь – наверняка уродился бы хрен… Такая уж здесь сторона. Кружев не плетут, ковров не ткут, поярков не валяют, сапогов не тачают, кож не дубят, мыла не варят. В Корчеве только слезы льют да зубами щелкают. Ясно, что человеку промышленному, предприимчивому ездить сюда незачем»[12].

Корчевской уезд территориально формировался за счет населенных пунктов Тверской, Кашинской и Калязинской округи. В составе 36 сел Кашинского уезда, переданных в новый уезд, оказалась и маленькая деревушка на берегу речки Медведица Верхняя Троица – бывшая домовая вотчина Тверского архиерейского дома. Тогда в ней было семь дворов, при которых было 19 семейств с общим числом жителей 57 человек[13]. Отнесена она была к 1-й Ильинской волости Корчевского уезда; в 1811 г. перешла в Стоянскую волость; в 1834 г. – в Желковскую волость; в 1850 г. – в Овсянниковское сельское общество; в 1870 г. – в Яковлевскую волость.

Общеизвестно, что история крестьянских родов восстанавливается очень и очень трудно из-за отсутствия документов и материалов, поголовной неграмотности крестьянства и, что немаловажно, отсутствия у них фамилий. История крестьянского рода Калининых просматривается благодаря архивным документам, прежде всего церковным метрическим записям, ведшимся в Никольской церкви с. Ма́тино[14]. Именно она была приходской для многих малых и средних сел и деревень ближайшей округи: сельцо Тетьково, деревни Холстово, Мостищи, Поповка, Козлово, Отрубнево, Селехово, Калицыно, Верхняя Троица, всего 251 двор (956 мужчин, 1067 женщин). Здесь же находилось и приходское кладбище.

Известно, что в Верхней Троице с незапамятных времен имелась деревянная часовня. Когда в 1846 г. в с. Матино завершилось строительство каменной церкви, то оставшийся кирпич пошел на возведение маленькой часовни в Верхней Троице. В ней располагалось несколько икон, в том числе и почитаемая в округе чудотворная Троицкая икона. Просуществовать часовне суждено было до 1925 г., когда местная власть приняла решение о ее разборке и использовании кирпича для строительства нового скотного двора (!). Судьба икон и другого культового имущества неизвестна.

Благодаря архивным розысканиям московской исследовательницы О.В. Гинзбург[15] с «кашинскими корнями» установлено, что первые письменные упоминания о дальних предках М.И. Калинина относятся к 1702–1714 гг. По некоторым семейным преданиям они появились тут, переехав из деревни Керу́за стана Большая слобода Задубровская.

Первый деревянный храм в с. Матино был построен в 1761 г. В 1846 г. на его месте выстроена каменная Никольская церковь с двумя престолами: в холодной – святителя Николая, в теплой – святых апостолов Петра и Павла. Церковь действовала примерно до 1927–1930 гг., затем была закрыта. Некоторое время в ней располагался Народный дом. Затем здание выкупил льнозавод, организовав в нем приемный пункт. В 1952–1954 гг. бывший храм был разобран на кирпич для новостроек в Кашине. Многие годы послужили людям и другие «церковные здания»: в церковном доме (вплоть до 1980-х гг.) размещались попеременно клуб, сельсовет, начальная школа, библиотека; в сторожке в разное время были пекарня, столовая… В настоящее время бывшая храмовая и кладбищенская территория представляет собой заброшенный и заросший пустырь, по которому проходит проселочная дорога… Хоть бы знак какой поставили, что здесь лежат предки.

Автор М.И. Одинцов у указателя в с. Матино Тверской области

2023

[Из архива автора]

Поклонный крест на месте снесенного храма в с. Матино Тверской области и бывшего приходского кладбища

2023

[Из архива автора]

20 августа 2019 г. на месте разрушенного приходского храма инициативной группой дома творчества «Жар-Птица» (с. Матино) установлен Поклонный Крест. Его освятил благочинный Кашинского округа протоиерей о. Димитрий Кунченко.

Надгробие Д.П. Мордухай-Болтовского (1842–1911) на кладбище в с. Матино Тверской области

2023

[Из архива автора]

Согласно свидетельствам старожилов, могила Д.П. Мордухай-Болтовского находилась в непосредственной близости от церковного здания. На ней было установлено надгробие, которое несколько лет назад было выкопано из земли. Оно единственное из всех ранее установленных на кладбище памятников сохранилось до сего времени.

В цепочке предков М.И. Калинина по мужской линии упоминаются Иван (1705–1772), Макар (1730–1774), Яков (1752–1826), Леонтий (Лев) (1783–1843), Кали́на (Калинник) (1807–1867)[16], Иван (1855–1907). В семейных преданиях, в воспоминаниях самого М.И. Калинина сохранились отрывочные сведения лишь о Калине Львовиче – дедушке Михаила Ивановича. Считается, что он был высок ростом и силен. Его большой дом располагался посередине деревни. Дед пользовался авторитетом у односельчан, а потому в течение 9–10 лет был сельским главой – старостой. Он был женат дважды, в 1823 г. и 1835 г. От первой жены – Параскевы Яковлевой из д. Овсянниковой – у него было трое сыновей и дочь. Но о них нам ничего не известно. Овдовев, Калина Львович женился вновь. Со второй женой Вассой Косьминой (1813–1865) у них было восемь детей: семь сыновей[17] и одна дочь – Акилина (1860–1861). О деде память в родне сохранялась вплоть до начала XX в. К примеру, явно не по деревенским традициям, на могилу его положили большой камень с выбитым текстом о нем, а уж на могилы его детей положили маленькие. Правда, из детей деда помнили почему-то одного старшего – Василия. Может, и потому что он был одним из трех на всю деревню грамотных жителей!

О родителях Михаила Ивановича Калинина известно следующее: отец – Иван Калиныч Калинин (1855–1907), мать – Мария Васильевна Воробьева (1857–1931), родом из д. Нику́лкино[18], что в семи километрах от Верхней Троицы. Здесь же жили ее родители и четверо братьев. Была она маленького роста, худенькая. По воспоминаниям односельчан нрава была покладистого, характера смирного, податливого. В Никольской церкви в с. Матино сохранилась запись, согласно которой под венец Мария Васильевна пошла в 18 лет, 27 января 1875 г. Молодые, Иван и Мария, жили в доме деда Калины Львовича, вместе с семьей старшего брата, которого тоже звали Иван, но, чтобы не путать с младшим братом, прибавляли – Большой. В 20 лет Иван-Малый был взят на военную службу. А спустя полгода, 7 ноября 1875 г., родился его первый ребенок – сын, которого при крещении назвали Михаил. В церковной метрической книге Иван был записан как «солдат» [19].

Родословное древо Калининых (1705–1875)

Пока муж был на военной службе, Мария Васильевна с ребенком продолжала жить в доме деда. Известно, что в детской памяти сохраняются, как правило, события какого-либо экстремального свойства. В памяти Миши Калинина их было несколько. Он помнил, как пришел отец с военной службы. Как обрадовалась мать, заплакав от счастья. Показалось поначалу, ведь он отца-то и не видал, что какой-то незнакомый мужчина появился в доме, со стриженными волосами, в сапогах, а в заплечном мешке какие-то чу́дные предметы: щетка для чистки сапог, гребенка для волос, зеркальце, платок для матери… А еще запомнилось, как в окно дома однажды постучали и сообщили, что умерла бабушка по материнской линии.

Запись в метрической книге Никольского храма с. Матино Корчевского уезда Яковлевской волости о рождении и крещении М.В. Воробьевой (Калининой)

[Из личного архива О.В. Гинзбург]

на картинке срезать левый край чтобы не было видно закладок с иностранными словами.

Запись в метрической книге Никольского храма с. Матино Корчевского уезда Яковлевской волости от 27 января 1875 г. о венчании И.К. Калинина и М.В. Воробьевой

[Из личного архива О.В. Гинзбург]

Но наиболее подробно в памяти остались воспоминания о страшном пожаре, охватившим осенью 1880 г. всю деревню. Горел и дом деда, разлетались головешки, искры и пепел, бегали родственники, пытавшиеся спасти хоть что-то… Мишу посадили подальше от пожара, в огороде, и бегавшие родственники от огня к нему приносили спасаемые вещи и обкладывали ими мальчика со всех сторон. Скоро за ними и видно его не стало. Но все равно спасено было слишком малое из ранее нажитого добра. Да и как тут спасешь, когда горела почти вся деревня, от которой и осталось-то 3–4 относительно неповрежденных дома.

Приехавшие государственные чиновники осмотрели пепелище и признали во многом виноватыми самих жителей, селившихся в течение многих десятилетий как попало и не соблюдавших никаких норм пожарной безопасности. А потому поделили деревенскую территорию на два участка, между которыми обязали провести дорогу, а новые дома по обеим сторонам отныне приказали строить на расстоянии не менее 20–24 метров между ними.

Запись в метрической книге Никольского храма с. Матино Корчевского уезда, Яковлевской волости от 7 ноября 1875 г. о крещении М.И. Калинина

[Из личного архива О.В. Гинзбург]

Получив какую-никакую «страховую премию» и присоединив имевшийся «семейный капитал», Иван-Большой через год построил новый дом, куда перетащили все то, что уцелело от пожара или было найдено на пепелище. Итог был печальный: большая крепкая семья в одночасье осталась у разбитого корыта, сохранив мизер от прежнего достатка. После этого события семья Калининых так уже и не оправится от последствий бедствия и не выбьется из нищеты.

По осени 1881 г. пришел с военной службы Иван-Малой. Решил он посвятить себя крестьянской жизни, обзавестись землей и хозяйством. Начинать пришлось с раздела скромного семейного имущества. Дом с надворными постройками остался за старшим братом.

Ивану-Малому достались хорошая, добрая лошадь со сбруей, корова да овца. Он эту лошадь из-за невозможности правильно ее содержать продал за 80 рублей. На вырученные деньги купил клячу за 10 рублей. В соседней деревне у такого же бедняка-солдата за 36 рублей купил небольшую избушку. Вид у нее был очень невзрачный: старая, какие уже перестали строить; размером 7 × 7 аршин; с низким потемневшим потолком; окна нестворчатые, чтобы открыть их надо было всю оконную раму поднимать вверх и подставлять под нее подкладку. Перевезли избушку, а это тоже деньги, и заново собрали на краю деревни, почти на самом берегу тихой и прохладной речки Медведицы. Сюда переехала вся семья: родители и сын Михаил. Чуть погодя к избе пристроили горницу, огородили тыном примыкавшую от дома до реки землю и наладили там огород. Так у семьи Калининых появилась какая-никакая собственная «усадьба». В этом доме в будущем у Ивана и Марии родилось еще семь детей, из которых четверо умерло во младенчестве. Остались в живых и дожили до взрослых лет лишь трое: сын – Семен и двое дочерей – Надежда и Параске́ва.

Дети Ивана и Марии Калининых

В 1890-х гг. в Верхней Троице насчитывалось 47 дворов. Одна треть хозяев не имела ни коров, ни лошадей. У двух третей хозяйств была либо корова, либо лошадь. Лишь отдельные семьи жили зажиточно. Среди 270 жителей деревни было всего лишь 15 грамотных мужчин. Ближайшая начальная земская школа находилась в 12 верстах, а больница – за 30 верст.

Вокруг Верхней Троицы расстилались огромные поля. Но куда взгляд ни кинешь, все помещичье: луга, выгоны, покосы, даже пруды. В Яковлевской волости, куда входила и Верхняя Троица, жили восемь помещиков и каждый из них имел земли больше, чем все крестьяне Верхней Троицы вместе взятые. Своих сенокосов у верхнетроицких мужиков почти не было, за исключением концов полос в поле и межи. Чтобы хоть как-то прокормить своих «буренышек», крестьяне арендовали у помещиков сенокосы по берегам и в пойме реки Медведицы, а то и за пять километров от деревни, за ручьем, на лесистом берегу.

Из-за того, что земли вокруг деревни были плохими, а из орудий ее обработки имелись всего лишь соха и борона, и собирали чуть больше того, что сажали, будь то картофель или овес. В хорошие-то годы вдосталь хлеба с картошкой не хватало. А уж когда бывала засуха, то и вовсе оставались без урожая. Жили впроголодь. Основная еда – картофель, овощи с огорода (капуста, огурцы, редька, свекла, лук), грибы, ягоды.

В поисках хоть каких-то средств на пропитание почти половина деревенских мужиков занимались отхожим промыслом: дранщики, печники, плотники… Ранней весной, малыми партиями, они, словно перелетные птицы, тянулись на заработки в соседние и дальние города: Кашин, Тверь, Москву, Санкт-Петербург; на заводы, а то в дворники либо в услужение к барам.

Возвращались домой к Петрову дню (29 июня) – к сенокосу. А до этого и после этого без мужиков вся домашняя и крестьянская работа ложилась на женские плечи. Они пахали, сеяли, вывозили навоз на поля, городили и чинили изгороди вокруг полей и производили всю ту работу, что нужно было сделать до сенокоса. Приедут мужики, проведут сенокос, жатву, уборку снопов в скирды. И опять начнут собираться на отхожий промысел в ближние и дальние края.

Популярен в деревне был среди остающихся мужиков и подростков еще один какой-никакой «промысел» – выжигание угля. Лесов вокруг было достаточно. На территории деревни и вокруг нее делали многочисленные ямы, куда закладывали деревья, разжигали огонь и выжигали уголь. Затем возили его в Кашин, где продавали по 15–20 копеек за куль (мешок). Это была единственная статья дохода, дававшая крестьянам возможность уплачивать деньгами подати и страховки.

Карандашный рисунок-портрет И.К. Калинина

Художник И.Л. Ушаков

1970

[Дом-музей М.И. Калинина]

По воспоминаниям односельчан, отец Михаила Калинина был необычным человеком: грамотным, умным, дельным, рассудительным, но… молчаливым, любившим уединение. На сельских сходах говорил мало, но если скажет – то скажет дельно. Он был плотником и работал на стороне, как правило, в одиночку, без артели. Он не пил и не пропивал заработка, боролся с нуждой, пытался наладить хозяйство. Ему было трудно, поскольку мешала болезнь – туберкулез.

Когда Мише Калинину пошел девятый год, отец решил учить его грамоте. Жил в Верхней Троице крестьянин-старик, отставной солдат. Жил одиноко, в большой избе, топившейся по-черному. Вот к нему в учение и определил отец Михаила. Кроме него, еще человек двадцать ходили к солдату. Родители за ученье платили рубль за зиму, да еще кормили по очереди. Солдат добросовестно отрабатывал рубли и прокорм, заставляя учеников возможно громче зубрить азбуку. Каждый, кто проходил мимо, мог убедиться в старании учителя: гул из избы доносился неимоверный. Нерадивых солдат лупил указкой куда попало.

Может быть, на этом и закончились бы Мишины «университеты», если бы не случай. Как-то летом во время купания на речке он познакомился с детьми владельцев имения Тетьково, что располагалось в двух верстах от деревни. Помещики носили фамилию звонкую – Мордухай-Болтовски́е. Родословную вели, с одной стороны, от татарских военачальников времен Золотой Орды (XII в.), с другой – от литовско-белорусских шляхтичей. В родословной книге кашинских дворян род этот упоминается с 1677 г. Судьба имения Тетьково по документам прослеживается с 1730-х гг., когда императрица Анна Иоановна подарила это сельцо в 10 дворов своему фавориту Эрнсту Бирону за какие-то заслуги. С 1781 г. и до 1850-х гг. владелицей имения была княгиня Н.Ф. Шеховская (Шаховская). В 1806 г. в нем насчитывалось 10 дворов с 72 жителями. С 1856 г. новыми хозяевами этих мест стали мелкопоместные дворяне Петр Васильевич и Глафира Петровна Мордухай-Болтовские. При них было отстроено барское имение возле села. В статистических сведениях по Тверской губернии за 1894 г. имеется следующая его характеристика: «Имение занимало 253 десятины, в том числе под лесом – 140; парк занимал 6 десятин. В центре парка находился барский дом с колоннами, поодаль две людских и хозяйственных постройки; прислуги и рабочих – около 15 человек». Главой семьи на тот момент был штатский генерал, известный инженер-железнодорожник Дмитрий Петрович. Кроме жены Марии Ивановны, имелось шестеро детишек, мал мала меньше.

Усадьба семьи Д.П. Мордухай-Болтовского Тетьково

1910

[Из открытых источников]

Семья Д.П. Мордухай-Болтовского. Слева направо: Дмитрий, Иван, Петр (стоит), Д.П. Мордухай-Болтовской, Константин, М.И. Мордухай-Болтовская (Власова), Владимир и Александр (стоит)

1897

[Из открытых источников]

То ли барчуки, пожелавшие иметь напарника-одногодка, то ли мать, посетившая барыню, упросили принять Михаила в помещичий дом. Барыня поначалу давала ему небольшие поручения по хозяйству, а потом вовсе освободила от дел и дала ему поручение: быть рядом с детьми, во всем им помогая и от всего оберегая.

Ближе к осени мальчишки упросили отца послать Михаила учиться. Дмитрий Петрович числился попечителем начальной земской школы, что находилась в с. Яковлевском, в двенадцати верстах от Верхней Троицы. Генерал устроил мальчика и одновременно взял на себя все расходы по обеспечению его «харчами, чаем с сахаром, стиркой белья и лавкой для ночлега». Здесь и стал пасмурными зимними днями учиться Михаил чтению, письму, арифметике, закону Божьему. В волостной библиотеке прочитал почти все книги. Особенно понравились «Жития святых». Кое-что для чтения давала из своих книг и учительница – Анна Алексеевна Боброва. Полюбился Мише больше других поэт Николай Алексеевич Некрасов. Читая его, каждый раз задавался вопросом: откуда он так хорошо знал долю крестьянскую?

Миша Калинин

1885

[РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 32. Д. 49. Л. 1]

Анна Алексеевна Боброва – первая учительница М.И. Калинина

[Дом-музей М.И. Калинина]

Курс обучения в школе был рассчитан на четыре года, но Михаил освоил «земскую премудрость» за два года. На экзаменах, а было это 1 мая 1889 г., даже член попечительского совета похвалил: «Головастый парень!» Домой Миша принес похвальный лист, который получил «за примерное поведение, прилежание и успехи, оказанные во время пребывания в училище»[20].

Похвальный лист, полученный Михаилом Калининым по окончании Яковлевского начального училища

1889

[ГЦМСИР. 45563/6]

Здание бывшего начального уездного училища в с. Яковлевском Тверской губернии

2023

[Из архива автора]

В советское время школьное здание в с. Яковлевское использовалось по назначению; некоторое время даже как школа-музей М.И. Калинина. Об этом свидетельствует сохранившаяся на стене табличка. Но в постсоветское время за ненадобностью закрылось и сегодня находится практически в бесхозном состоянии, превратившись в склад всякого ненужного хлама, медленно и неуклонно разрушаясь. Зарастает кустами и деревьями и территория, окружающая бывшее школьное здание.

Санкт-Петербург: «лакейский университет» в доме генерала Д.П. Мордухай-Болтовского

В начале осени 1889 г. Мордухай-Болтовские стали собираться в Петербург. Вместе с ними готовился к отъезду 14-летний Миша Калинин, которому была определена должность «мальчика для домашних услуг». Имперская столица ошеломила деревенского паренька. Огромные дома, широкие улицы, церкви, толпы разряженных людей, памятники – все это было так непохоже на тихую деревню. Пугливо сдергивал он шапку перед каждым, на ком был мундир с блестящими пуговицами, торопливо крестился на бесчисленные церкви и вообще на все дома, что были похожи на храмы. Казалось, никогда не привыкнуть к этому огромному и неуютному городу.

В Петербурге Мордухай-Болтовские жили в угловом доме, что выходил окнами на Рыночную площадь и Соляной переулок. Мишу поместили в небольшой комнатушке, где, кроме него, жили еще повар и лакей. Обязанности на нем лежали несложные – проснуться до барчуков, вычистить их обувь и одежду. Потом принести свежих булок, разбудить гимназистов Митю и Сашу, накормить их завтраком. Прибрать их комнату, погулять с барыниным пуделем.

Когда барчуки уходили в школу, а генерал отбывал на службу, у Михаила появлялись свободные минуты. Они были для него самыми счастливыми, поскольку он мог читать книги домашней библиотеки. Произведения Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Тургенева не только давали огромное наслаждение, они заставляли думать. Как-то случайно Михаил нашел на дальней полке альманах «Полярная звезда». С упоением читал о декабристах, шептал про себя запрещенные стихи Пушкина, рассматривал на обложке профили повешенных борцов против царя. Несколько позже Миша познакомился с произведениями Николая Васильевича Шелгунова. Прочитал все три тома сочинений и проникся к нему безграничным доверием. Такому писателю нельзя было не верить. Кто-кто, а выросший в деревне Калинин знал, насколько справедливы слова Шелгунова о том, что жизнь большинства крестьян страшная, что у них хлеба хватает только до нового года и что они вынуждены идти в наемные работники. Кулачество же для крестьянства – «ужасный и безжалостный пресс», «мертвая петля». Шелгунов видел выход из этого положения в крестьянской общине. Прав или не прав Шелгунов, Калинин в то время еще не мог разобрать. Утвердившись, что Шелгунову можно верить во всех вопросах, Калинин поверил ему и в вопросе о религии. Из его сочинений он узнал о тех преследованиях, которым подвергала Католическая церковь великие открытия Галилея, Коперника, Джордано Бруно, о вековечной борьбе религии и науки. Чем больше таких книг попадалось Калинину, тем больше убеждался он, что для Бога в мире просто не остается места. Михаил и сам не заметил, как это произошло, но ему стыдно вдруг стало своей прежней веры в Бога; и с тех пор он разве только, забывшись, по привычке поднимал руку, чтобы перекреститься. Произведения Шелгунова натолкнули Михаила на книги Белинского, Писарева, Чернышевского, Герцена. Особенно привлек его Герцен. «Былое и думы», «С того берега» он читал и перечитывал взахлеб.

Четыре года прослужил Михаил Калинин в доме Мордухай-Болтовского. Он понимал, что следовало сделать следующий шаг, найти свое призвание и место, теперь уже во взрослой жизни. В Санкт-Петербурге ему не раз приходилось бывать рядом с городскими заводами. Даже сами заводские ворота казались ему проходом в какой-то неведомый новый мир. И люди, которых он видел входящими и выходящими из заводских ворот, вселяли в него добрые чувства: от них веяло надежностью и мастерством, неспешностью и уверенностью. Ему захотелось стать одним из них. Пытался поспрошать знакомых: нельзя ли поступить на завод. Оказалось, нельзя: на одно свободное место десятки желающих. Генерал, к которому Михаил пришел со своей мечтой, молча выслушал, обещал помочь. Распрощались быстро, да не так быстро вошел Калинин в заводские ворота. Оформление на завод затянулось, а есть-пить надо было. Обратно к Мордухай-Болтовским гордость не позволяла проситься. После долгих мытарств устроился «кухонным мужиком» в доме баронессы Будберг. Помимо кухонной работы, баронесса возложила на него обязанность накрывать на стол, откупоривать вина, прислуживать гостям… К счастью, служба у баронессы была недолгой.

Трудовые будни: патронный и путиловский заводы

В 90-х гг. XIX столетия Россия переживала бурный промышленный подъем. Только на заводы и фабрики Санкт-Петербурга пришло свыше миллиона человек. В основном это были крестьяне из ближних и дальних мест: Тверская, Ярославская, Новгородская губернии. Жизнь этих «новых» рабочих была нелегкой. Тяжелый, изнурительный труд от зари до зари. Бесконечные штрафы снижали до минимума и без того нищенскую заработную плату. За малейшее проявление недовольства грозила тюрьма, ссылка, а то и каторга. Основная масса рабочих зарабатывала мало. Особенно тяжело приходилось молодежи и семейным. Жить приходилось в весьма стесненных обстоятельствах: в подвалах и полуподвалах, в бараках и землянках, снимая маленькие комнатки-клетушки, а то и просто угол за занавеской.

Холодным осенним утром 1893 г. Михаил, которому уже исполнилось 18 лет, в первый раз в жизни прошел через проходную казенного патронного завода в Старом арсенале. По протекции Марии Ивановны Мордухай-Болтовской он был принят учеником токаря, с зарплатой 8 рублей в месяц, в гильзовое отделение, размещавшееся на Литейном проспекте, д. 3. Проходил обучение у старого, опытного рабочего Ивана Ивановича Кулешова. Поначалу пришлось побыть «на побегушках»: принеси то, подай другое, подержи, да покрути. Михаил учился старательно, понимая, что настанет час и самостоятельной работы. Два с половиной года проработал Калинин в Старом арсенале, набираясь опыта и умений. Зарплату тратил на оплату съемного угла в старой квартире, питание, одежду[21]. Ему с трудом удавалось выкраивать несколько рублей, чтобы послать матери. Знал: там каждой копейке будут рады. Покупал газеты, с интересом их читая, особенно политические обзоры.

В апреле 1896 г. Михаил перешел на Путиловский завод. Это был действительно ЗАВОД! Ни одно другое предприятие столицы и за ее пределами не имело такой армии рабочих – 12 тысяч! В России оживленно велось железнодорожное строительство. Царское правительство готовилось к войне с Японией, а без железной дороги на Дальний Восток об этом и думать было нечего. На Путиловском делали паровозы и вагоны, прокатывали рельсы, отливали пушки. По рельсам, изготовленным путиловцами, путиловские же поезда везли отлитые путиловцами пушки. Везли из центра России к берегам Тихого океана. Делались на заводе и мирные станки, отливалась инструментальная сталь. Работы хватало, рабочих тоже. В основном на заводе работали вручную – труд тяжелый, изнурительный. Рабочий день продолжался не менее 12 часов, а подчас достигал 16 и даже 18 часов. Но в общем-то заработать тут было можно, если, конечно, сил не щадить и умение прикладывать. Вскоре Михаил в совершенстве овладел токарным делом, выполняя все более сложные задания. В пушечной мастерской, где он трудился, немного было таких смышленых работников. Отразилось это и на достатке рабочего: повысили заработную плату; приоделся, по воскресеньям ходил в крахмальной рубашке с «бабочкой». На жилье он устроился в ближней деревне Волынкино, где в основном проживали такие же, как и он, «путиловцы», да еще рабочие соседних текстильных фабрик. По вечерам он ходил во 2-е Нарвское вечернее училище для взрослых рабочих императорского Русского технического общества, где проучился три года.

Представление к приему М.И. Калинина на работу на Путиловский завод

1896

[РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 9. Д. 1. Л. 1]

В период работы на заводе он впервые столкнулся с беседами на политические темы, с протестами рабочих, стачками. Однажды нашел в кармане своей куртки листовку, в которой было написано: «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Подумалось: есть, оказывается, такой союз! Но где он, кто в него входит? Даже представил на минуту, что, может, рядом есть настоящие – не книжные – революционеры!

Действительно, в 1890-х гг. в Петербурге одновременно существовали несколько рабочих кружков, руководили ими те, кого именовали «марксисты». Чаще всего это были студенты. К примеру, в Технологическом институте А.А. Ванеев, П.К. Запорожец, С.И. Радченко, Г.М. Кржижановский, Н.К. Крупская, В.В. Старков объединились в кружок. Постоянно занимаясь политическим самообразованием, они одновременно делегировали на заводы своих представителей для проведения занятий с рабочими. В этот кружок в 1893 г., по приезде в Петербург, вступил и мало кому тогда известный Владимир Ульянов. По его предложению решено было объединить все марксистские кружки Петербурга и придать их деятельности организованный и единый характер. Так возникла нелегальная группа социал-демократов, вошедшая в историю как «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» – зачаток марксистской партии в России. Возглавил «Союз» В.И. Ульянов, он же стал и редактором изданий «Союза». Однако незадолго до поступления Калинина на Путиловский завод царская охранка по доносу провокатора бросила в тюрьму основной состав «Союза борьбы», арестовав и Ульянова.

Пушечная мастерская на Путиловской заводе

1890-е

[РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 10. Д. 365]

Путиловский завод

1890

[РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 10. Д. 348]

Организаторы и члены санкт-петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Стоят слева направо: А.Л. Малченко, П.К. Запорожец, А.А. Ванеев; сидят слева направо: В.В. Старков,

Г.М. Кржижановский, В.И. Ульянов, Ю.О. Мартов-Цедербаум

Санкт-Петербург, не ранее 14 февраля – не позднее 17 февраля 1897 г.

[РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 9]

Этот исторический снимок был сделан в Санкт-Петербурге в феврале 1897 г. в один из трех дней свободы, обретенных молодыми революционерами после 14-месячного одиночного заключения, перед ожидающей их последующей ссылкой. Сделан он в фотографии «Везенберг и Ко» на Вознесенском пр., д. 32 (дом сохранился). Вот как об этом вспоминал В.В. Старков: «Выйдя из тюрьмы, мы дружной группой так и пошли по улицам города. Идем взволнованные, возбужденные… и вдруг поравнялись с домом, на котором вывеска – “Фотография”. Через три дня нам придется расстаться. Сошлют нас в холодную, далекую Сибирь, разбросают, кого куда, по ее бескрайним студеным просторам. И в эту самую минуту сама собой родилась мысль: сфотографироваться перед разлукой, сохранить на память карточки, так тогда говорили… И вот каждый получил такую фотографию».

Действительно, судьбы молодых революционеров оказались очень разными. У кого-то жизнь была яркой, но короткой! Кому-то посчастливилось прожить долго и пережить вместе с Россией революции и войны, ужасы и тяготы военно-революционной поры. Кто-то остался верен идеям революционного переустройства мира, кто-то в них разочаровался… Но, безусловно, все они, запечатленные на фото, как и сама фотография, стали частью российской/советской истории.

Михаил внимательно присматривался к товарищам по цеху, наивно надеясь встретить среди них участников «Союза борьбы». Но… безуспешно, пока однажды не помог случай. Как-то в обеденный перерыв он услышал громкий и горячий спор. Высокого роста блондин, работавший на токарном станке недалеко от Калинина, упорно пытался доказать что-то мастеру цеха. Спор шел о расценках. Мастер чувствовал свою неправоту и пытался поскорее свернуть неприятный для него спор. Калинин подошел, послушал и вставил реплику в защиту рабочего. Мастер не стал спорить с двумя рабочими, просто удалился, раздраженно бросив: «Два сапога – пара».

Они познакомились. Иван Кушников, так звали нового знакомого Михаила, тоже искал, но не руководителей, а людей, с кем можно было бы организовать революционную работу. Связь с «Союзом борьбы» у него была. Он установил ее весной, когда приехал из Тулы, где ему и дали явку. Михаил Калинин стал членом новой подпольной ячейки «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», т. е. фактически членом формирующейся РСДРП. В состав группы вошло человек десять из заводских молодых парней. Собирались по разным квартирам. Однажды к ним пришел красивый, сильный парень в студенческой тужурке. Фамилия его была В.А. Фоминых, а называть себя он попросил Петр Николаевич. Понятно, что это были не настоящие его фамилия и имя, а партийный псевдоним. Примерно одного возраста со своими слушателями, пропагандист поначалу смущался, краснел, запинался. Потом освоился, заговорил уверенно, со знанием дела. Рассказал о ведущей тогда среди европейской социал-демократии Германской социал-демократической партии, ее программе, принятой в 1891 г. в Эрфурте. Говорил интересно, ярко, старался излагать материал применительно к условиям России.

Кружок на многое открыл глаза Калинину. И до этого он знал, что среди тех, кто боролся против царизма, было много течений: террористы, народники, бомбисты, прокламаторщики – они все в его глазах были героями-революционерами, желавшими народу счастливой доли. Фоминых много и подробно рассказывал о популярных в то время «народниках», обращая особо внимание на их политические ошибки. А однажды притащил какую-то желтую неказистую книжечку, текст которой был напечатан на гектографе. Называлась она «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?». И предложил всем кружковцам с ней ознакомиться. На следующем заседании слушатели настойчиво допытывали руководителя-пропагандиста, кто автор и что ему известно о нем. Тот в ответ смущенно разводил руками и только и мог проговорить, что по слухам это студент Казанского университета. А через какое-то время пропагандист пропал. Как потом выяснилось – попал под арест.

Бошюра В.И. Ленина «Что такое “друзья народа”, и как они воюют против социал-демократов?»

1894

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 46. Л. 1–42]

Много позже, в одной из статей в 1925 г., вспоминая время борьбы марксистов с народниками, Калинин характеризовал статью Ленина как «великолепный памфлет», направленный против главных вождей народничества – Михайловского, Кривенко, Южакова и др. «Надо знать, – писал Калинин, – тогдашнюю обстановку и обаяние названных лиц на интеллигентскую среду, учащуюся молодежь и т. д., чтобы понять, какую смелость и, до известной степени, дерзость проявил В.И. Ленин в брошюре о “друзьях народа”»[22].

Своими знаниями, энергией, задором Калинин резко выделялся среди товарищей. Не случайно поэтому вскоре он стал играть в кружке главенствующую роль. И кружок нередко называли «кружком Калинина». Кружковцы собирались по квартирам своих членов, когда с пропагандистом, когда самостоятельно. Читали и обсуждали статьи и книги, советовались по разным вопросам, связанным с работой. Нередко среди кружковцев заходили споры о религии, ведь большинство рабочих на заводе верили в Бога. Поддерживая религиозные настроения рабочих, заводское начальство решило построить для них церковь, но… за их счет. Каждому было предложено «добровольно» отчислить один процент заработка в фонд строительства. Это сообщение в кружке Калинина вызвало целую бурю. Калинин предложил не платить взноса. Легко сказать – не платить! Ясно было, что за отказ от уплаты взноса может грозить увольнение. И все же после горячих дебатов приняли решение: не платить. Это воспринималось как первое практическое дело кружка. Пусть небольшое, но демонстративное, которое привлечет всеобщее внимание. Выступление кружковцев действительно привлекло внимание администрации. Начальство бесновалось, но для того, чтобы уволить непокорных рабочих, предлога не нашлось. Зато крупными буквами в личной карточке Калинина и других было записано: «На храм жертвовать не желает».

Представление к приему на работу М.И. Калинина на Путиловский завод с отметкой администрации: «На храм жертвовать не желает»

1898

[РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 9. Д. 1. Л. 4]

Окрыленный первым успехом, кружок продолжал работу. Как-то в качестве руководителя пришел студент И.Н. Леонтьев («Захар Иванович»). Но не успел он перезнакомиться со слушателями, как пришлось уступить место «Елене Петровне». Под этим именем работала с кружковцами фельдшерица Юлия Алексеевна Попова – красивая, жизнерадостная девушка с длинной темно-русой косой. Большой интерес вызвало сообщение пропагандиста о состоявшемся в марте 1898 г. в Минске I съезде Российской социал-демократической рабочей партии. Елена Петровна рассказала, что в «Союзе борьбы» все большее влияние захватывают «экономисты». Достав газету «Рабочая мысль» – орган «экономистов», – зачитала из передовицы: «Борьба за экономическое положение, борьба с капиталом на почве ежедневных насущных интересов и стачки как средство этой борьбы – вот девиз рабочего движения». Кружковцам экономический крен явно не понравился. В один голос они заявляли: «Одной копеечной борьбой судьбы не решишь. Рабочим нужна своя политическая партия».

В качестве первого опыта своей политической борьбы решено было провести маевку, посвященную празднованию 1 Мая 1898 г. Кружковцы калининской группы буквально наводнили заводы, где сами работали или где были их сторонники, листовками «Союза борьбы». В них призывы: созыв парламента на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, 8-часовой рабочий день, политические свободы, свержение самодержавия. Всполошилось, забегало по цехам начальство. Накануне Первомая на заводах появились удивительно похожие друг на друга типы. Вроде и возраст у всех разный и одежда разная, а повадки схожие. Шпики! В этих условиях сбор большой группы людей никак не мог остаться незамеченным, а потому маевку за городом пришлось отменить.

Реванш за неудачу удалось взять через несколько месяцев. Как на многих крупных заводах, на Путиловском сигнал к началу работы подавался гудком. Первый – долгий – предупреждал, что в распоряжении рабочих осталось еще десять минут. Второй – прерывистый – будто кричал: «Штраф! Штраф! Штраф!». Он так и назывался штрафным. После него особые цеховые кружки, куда рабочие складывали свои номерные жетоны, убирали и ставили одну общую. Всякий, кто опускал в нее свой жетон, знал: сегодня будет работать бесплатно.

Все шло заведенным порядком, к которому вроде бы все привыкли. Но вот в один из субботних сентябрьских дней штрафной гудок прозвучал не через десять, а через пять минут после первого. Сотни недовольных «опоздавших» путиловцев собрались у ворот, злобно выкрикивая проклятья в адрес администрации. Вечером кружковцы обсуждали этот случай. Решили отреагировать на него и призвать рабочих к стачке. Пошли по домам, побывали в трактирах, повстречались с рабочими.

В понедельник, после первого гудка, рабочие пошли толпами. Под благовидными предлогами они не расходились по цехам, а останавливались возле ворот и заводской конторы. К штрафному гудку заводской двор был заполнен толпой рабочих. Представители администрации сновали от одной группы к другой, предлагая разойтись по рабочим местам, но их не слушали. Над толпой раздался голос Калинина:

– Стачка, товарищи! Не приступим к работе, пока штрафов не отменят!

В ответ с разных сторон одобрительно прозвучали крики: «Стачка!». Толпа не расходилась. Лишь после обеденного перерыва к рабочим вышел фабричный инспектор. Он уговаривал разойтись, обещал посодействовать. Рабочие не верили. Калинин, как бы за всех, выкрикнул:

– Если солгал, завтра остановим весь завод!

– Остановим! – поддержали бастующие.

На следующее утро еще издалека видны были толпы народа возле проходной. Люди читали объявления, расклеенные на воротах, заборах, столбах. Дирекция извещала, что штрафной гудок вновь будет подаваться через десять минут, а размер штрафов сокращается с 75 до 15 копеек. Это была пусть и маленькая, но первая победа!

В короткое время члены группы Калинина установили связи с рабочими заводов Нарвской и Московской застав. Кружок стал именоваться центральной группой, превратившись в руководящий центр для двух крупных промышленных районов Петербурга. Делалось все возможное, чтобы распространить влияние и на рабочих других районов: Васильевского острова, Выборгской стороны. По-прежнему много сил и времени отнимала борьба с экономистами. Им удалось захватить в Петербурге руководство кружками, районными организациями и общегородским центром, внося в марксистские организации разброд и шатания.

В конце 1898 г. на Путиловском объявился некто Матвей Миссуна, студент Технологического института и член «Союза борьбы», представлявший себя убежденным экономистом. Миссуне удалось довольно быстро сколотить кружок рабочих. На занятия этого кружка как-то раз пришел и Михаил Калинин. Миссуна говорил о стачках. Говорил так, будто покровительственно похлопывал по плечу несознательных трудящихся. Человек самоуверенный, он не ожидал никаких возражений:

– Борьба за копейку – вот главное. Для этого есть преотличнейшее средство. Вы уже догадались? Стачка. Разумеется, стачка. Вот, собственно, и все. Очень просто. А политика придет после… Сейчас о ней рабочему думать не нужно.

Калинин не смолчал, ответил:

– Действительно, все очень просто получается. Выпросил копейку у хозяина, проси другую. А что меняется по существу? Были эксплуататоры – и остаются. Были эксплуатируемые – и они остаются. Это ли нам надо? А? Рабочий, конечно, должен бороться за копейку. Но ограничиваться этим нельзя. Это только начало борьбы. А большая задача трудящегося человека состоит в завоевании политических прав, в уничтожении всякой эксплуатации. Вспомните Парижскую коммуну…

В публичном споре победа оказалась за Калининым. Миссуну путиловцы больше не видели. Но появлялись другие агитаторы, кто-то из них ратовал за организацию обществ взаимопомощи, кто-то за создание кооперативных обществ как пути к социализму… Однако все отвергали политические выступления и настаивали на борьбе лишь за улучшение жизни рабочих. Дискуссии в рабочей среде по животрепещущим темам были горячими.

…Шел 1899 г. Калинин с товарищами решили повторить попытку проведения маевки, которая должна была стать первой для путиловцев. Более тысячи листовок разлетелось по заводу. В день Первомая в Шереметьевском лесу собрались сотни людей. В самый разгар речи кто-то крикнул: «Полиция!». Лес оказался окруженным полицейскими. Решено было разойтись группками, сделать вид, что гуляют. На этот раз, к счастью, обошлось без арестов.

На очередном собрании кружка решили сделать следующий политический шаг – провести общезаводскую стачку. Изо всех цехов и мастерских поступали сообщения о росте недовольства притеснением администрации. Весь июнь шла кропотливая подготовка стачки. Калинин развил необычайную энергию: он устраивал сходки рабочих на разных конспиративных квартирах, распределял литературу, листовки, давал указания, как и вокруг каких вопросов агитировать, участвовал в составлении прокламации. Возник и еще один повод к выступлению – в начале июля в вагонных мастерских опять снизили зарплату, что вызвало возмущение рабочих. А тут еще несчастный случай с одним из кружковцев. Он работал на токарном станке, стоявшем близ огромного, 12-пудового маховика. Маховик был негодным, требовавшим ремонта, и мастер цеха знал об этом, да все откладывал, понимая, что тогда ведь цех пришлось бы на какой-то срок останавливать. Отскочившей от маховика деталью парня убило насмерть.

В разбрасываемой на заводе листовке, написанной Калининым, рабочие призывались к забастовке. К обеду 3 июля листовки облетели почти весь завод, и люди готовы были прекратить работу и бастовать. Но и заводская администрация, словно чувствуя что-то неладное в рабочих массах, приготовилась к отпору: по цехам вновь то тут, то там сновали шпики, появилась полиция. Пришлось временно отступить и не начинать забастовку. Одновременно Калинин своему другу Татаринову предложил незаметно исчезнуть с заводской территории и дома, где он жил, уничтожить оставшиеся нераспространенными листовки. Но полиция располагала верными сведениями и вечером заявилась в дом, что в Огородном переулке, где жил Татаринов. Вошедший пристав первым делом кинулся к печке, ковырнул пепел:

– Бумагу жгли? Листовки?

– Чай подогревали, – последовал ответ.

Полицейские чины неторопливо производили обыск, заглядывая во все углы, переворачивая и просматривая нехитрый скарб жильцов, листая стоявшие на полках книги. Один из них, подойдя к стене, на которой висел портрет Маркса, поинтересовался, не родственник ли. «Дед», – услышал в ответ.

В это время Калинин с одним из своих товарищей вошел в квартиру…

…Задержанным, и хозяевам, и гостям, предъявили обвинение в распространении антиправительственных листовок и подстрекательстве к бунту. Под конвоем всех арестованных сопроводили в полицейский участок для разбирательства. В этот же день были арестованы еще человек 60, в том числе почти все «кружковцы», и также доставлены в участок. Отсюда арестованных перевели в непохожий на тюрьму дом, что располагался на Шпалерной улице. Ранее он был знаком лишь с улицы, а теперь пришлось изучить его изнутри. Как оказалось, это был Дом предварительного заключения.

Хлопнула дверь камеры, лязгнул замок. Михаил осмотрелся: гладкие стены и пол, маленькое оконце, железная, привинченная к полу кровать, стол, табуретка. Мелькнула мысль: «Интересно, дадут ли книги? Если дадут, будет вполне сносно».

Первая в России специальная следственная «образцовая тюрьма» открылась 1 августа 1875 г. В ней располагались 317 одиночных камер, из них 32 – женские, а также 68 общих камер и карцеров. Тюрьма рассчитана была на 700 заключенных. В здании имелся тюремный лазарет. В плане тюремное здание представляло собой квадрат с двором, в середине которого бетонный восьмиугольник, разделенный на 16 прогулочных камер. Дом предварительного заключения соединялся висячим коридором со зданием Окружного суда (Шпалерная, 23). В тюрьме на Шпалерной содержались многие участники революционного движения. В камере № 193 в 1895–1897 гг. содержался В.И. Ленин. Во время Февральской революции все заключенные были освобождены восставшим народом, а здание Окружного суда было сожжено. В 1920-е гг. здесь располагалась следственная тюрьма Ленинградского управления ОГПУ. В 1932 г. на месте сожженного Окружного суда было построено здание Ленинградского ОГПУ, которое в народе называли Большим домом (Литейный пр., 4).

Дом предварительного заключения.

Санкт-Петербург. Шпалерная ул., д. 25

1870-е

[Из открытых источников]

Пока надзиратель выяснял возможность политическому Калинину пользоваться книгами тюремной библиотеки, Михаил начал втягиваться в тюремное существование. День – ночь, день – ночь… И все одно и то же. Пять шагов туда, пять обратно. Полное безделье, так тяготившее рабочего человека. 24 часа давящей тишины. Ни один звук не доносился в камеру извне, будто все надзиратели ходили по коридорам в чулках или валенках.

Однообразие тюремной жизни Калинина нарушали только постоянные вызовы на допросы. Следователь, молодой еще мужчина, с важным видом повторял одно и то же: назовите сообщников, главарей… Калинин молчал. Иногда отвечал нехотя: «Да, я убежденный социал-демократ… действовал один… виновным себя не признаю». Равнодушно слушал уговоры повиниться, раскаяться, снять грех с души, а сам краем глаза читал лежащую на столе бумагу. Перевернутые буквы читать было трудно, но можно. Буквы складывались в слова, слова – в фразы. А они сообщали: «Дознанием установлены сношения Калинина с другими обвиняемыми, а также устройство в своей квартире сходок, на которых одна из обвиняемых читала приносимые с собою нелегальные издания и давала по содержанию их объяснения. По обыску у Калинина были обнаружены сочинения тенденциозного характера…»

На счастье, вскоре пришло разрешение на получение книг. Михаил составил длинный список. Где-то в середине, чтобы не очень в глаза бросалось, вписал: «К. Маркс. Капитал, том I». В последующие дни, недели, месяцы надзиратель не успевал менять книги беспокойному сидельцу. Одна толще другой: «Обоснование народничества» Волгина, «Геология» Лайеля, курс истории… Дошла очередь и до «Капитала». С удивлением надзиратель протянул том Калинину, подумав, неужели разбогатеть решил, раз про капитал читает.