Читать онлайн Мёртвое сердце бесплатно

Пролог

Меня всегда называли “примером”. Учителя обожали, соседи улыбались, мама гладила по голове и называла своим золотцем. Я был правильным, всё делал как надо. И если бы можно было выбрать момент, в который всё сломалось – я бы всё равно указал именно этот. День, когда машина перевернулась.

– Ваш сын,Эгросси Морт – просто замечательный мальчик! – улыбалась директорша, кладя перед мамой бумажку для подписи. – Учится только на «отлично», всегда готов помочь, ни разу не опоздал на урок. Вы большие молодцы, что так его воспитали!

Мама кивала, вежливо улыбаясь.

– А у вас же ещё дочка есть, да? Она скоро в первый класс, совсем уже взрослая. Эги, подожди, пожалуйста, снаружи.

Я вышел, как послушный. Меня редко просили, чаще просто говорили. Я был привычен к этому. Я привык быть удобным. Через стеклянную дверь я слышал ещё:

– Я хотела вас предупредить: с наступающего года стоимость обучения повысится на 4%. Понимаю, для вас это не проблема, просто… предупреждаю. Распишитесь, пожалуйста…

– Мам, а вы купите мне машинку на пульте?

– Конечно, сынок, ты заслужил! Ты большой молодец, мы с папой тобой очень гордимся.

Я не знал, гордятся ли они на самом деле. Но я верил. Я всегда верил словам.

– Урааа! Хочу вот эту! – я тыкал пальцем в коробку с огромными колёсами, будто настоящая.

На следующий день я выбежал во двор. Мили уже ждала.

– Привет, Мили! Смотри, мне родители машинку купили!

– Ух ты, крутая! Покажешь, как управлять?

Мы смеялись, как всегда. Она бежала рядом, пока я гонял машинку вокруг лавок. Солнце било в глаза, пыль крутилась в воздухе.

Я хотел показать трюк. Разгон, резкий поворот, дрифт… И вот – переворот. В ту же секунду что-то будто лопнуло внутри. Не просто головокружение – резкий удар, будто в сердце. В прямом смысле.

Я схватился за грудь. Всё вокруг поплыло, будто меня вытолкнули из собственного тела. Гром. Машина. Родители. Горят.

– Эги! – голос Мили был далёким. – У тебя кровь… Эги!

И всё. Очнулся на диване. Голова гудела, тело будто вату налили. Мама сидела рядом. В её голосе были беспокойство и что-то ещё. То, что я не мог тогда распознать.

– Эгросси… в порядке? Ты упал… Солнечный удар, наверное…

Мили рядом. Её пальцы касаются моей руки.

– Я… – я запнулся. – Я видел… нашу машину. Она… она горела.

– Это тебе приснилось, – быстро сказала мама. – Жара, обморок. Тебе показалось, милый.

– Ладно, мам. Как скажешь…

Но внутри меня всё ещё стоял запах горелого металла. И чувствовалось, будто сердце… не одно. Через неделю мама уезжала с папой. Сестру повезли на день рождения подружки.

– Сынок, побудешь немного один? Мультики посмотришь, хорошо?

– Хорошо.

Я улыбался. Машинка стояла у ног. Я больше не играл с ней.

Я смотрел, как они уезжают. Машина медленно скрывалась за поворотом. Я не знал тогда, что больше их не увижу.

Дом стал тише, чем обычно. Не уютно-тихо – а как будто кто-то выключил звук изнутри. Я сидел в гостиной, скрестив ноги на ковре. Передо мной – альбом, открытый на чистом листе. Карандаши лежали в хаосе, рассыпанные, как мои мысли. Я не включал телевизор. Музыки не было. Даже мультики не тянуло смотреть.

Я просто рисовал. В том видении, или в том сне, я видел всё так ясно, будто сам сидел в машине. Машинка, перевернувшись, будто провела черту: теперь всё шло в обратную сторону. На бумаге вырастала та же перевёрнутая машина – наша. Белая, с раздавленной крышей, пробитым лобовым стеклом. Колёса, нелепо вывернутые вбок. Всё пылало. Салон – тень силуэтов внутри. Огонь ел металл. Я рисовал четыре часа. Не ел. Не двигался. Даже не чувствовал, как пальцы покрываются графитовой пылью и размазывают линии. Это был не просто рисунок. Это было воспоминание, ещё не случившееся. Когда я наконец поднял голову – солнце почти ушло за горизонт. Они опаздывали. Сильно.

Я потянулся к пульту и включил телевизор, чтобы заглушить тревогу внутри. Экран вспыхнул ярким светом – и тут же я услышал:

– …трагическое происшествие произошло сегодня около 17:00 на южной трассе недалеко от развязки Селигра. Легковой автомобиль марки «Сандер» перевернулся. В результате возгорания машина взорвалась…

Я застыл. Экран показывал чёрный дым, огонь, обгоревшие металлические останки. За ограждением стояли полицейские и пожарные. Всё выглядело так же, как на моём рисунке. Только это было настоящим.

– …в машине находились мужчина и женщина. Личности пока не установлены, однако известно, что рядом с местом происшествия произошло дерзкое нападение на полицейский грузовик, перевозивший изъятые вещества высокой опасности…

Камера показала другой ракурс: чёрный броневик, на боку которого чётко виднелась огромная царапина, а рядом – краской нарисованный знак. Красный круг, перечёркнутый тремя кинжалами. Я не знал, что это значит. Но сердце сжалось, как от крика внутри.

– По предварительной версии, к нападению могут быть причастны члены организованной группировки, ранее фигурировавшей в расследованиях. Их символ – этот самый знак. Связаны ли события между собой – выясняется.

Ведущая делала вид, что держит себя в руках. Но в её голосе была тревога. Мир застыл. Только слабое жужжание чего-то в стене нарушало тишину. Мой взгляд упал на рисунок. Всё совпало до деталей. Значит, это был не сон. Не солнечный удар. Я видел это заранее.

– …мама?..

Голос сломался.

– Папа?..

Никто не ответил. В груди будто что-то дрогнуло. Сердце застучало не так, как обычно. По телу прошла волна холода, а затем – огонь, будто изнутри что-то треснуло и стало вытекать наружу. Что-то, что давно было закрыто. И теперь… просыпалось. Я не помню, сколько времени прошло. Часы будто утонули во мне, растворились. Я сидел, уставившись в экран, пока он не ослепил меня кадрами – вспышка пламени, перевёрнутая машина. Номер. Цвет. Это была она.

Словно по щелчку – тишина. Такая громкая, что звенело в ушах. Мир за окном – будто под куполом. Я больше не мог сидеть. Больше не мог думать. Руки сами потянулись к велосипеду. Колени дрожали. Но я поехал. Уже темнело. Воздух был густым, будто его можно было резать ножом. Фонари казались прожекторами ада, выхватывающими из темноты обломки, людей в форме и рёв сирен. Я доехал до ограждения, бросил велик, увидел крововавый след, пробрался сквозь высокую траву. И тогда я увидел его.

Тело. Мужчина в маске. Всё лицо в крови, рука тянется к пистолету. Он ещё жив. Тянулся за пистолетом. Я застыл. Он посмотрел на меня – будто узнал. Больной, размытый взгляд.

Я не чувствовал ни рук, ни ног. Всё происходило будто сквозь стекло. Я наклонился. Пистолет был тяжёлым. Холодным. Почти чужим. Я поднял его.

– Зачем? – хрипло выдавил я. – Зачем вы убили их?..

И тогда услышал его.

"Убей."

Я вздрогнул. Это не был мой голос. Не был мой. Но он был во мне.

– Н-нет…

"Он заслужил. Он один из них. Он виновен."

Рука задрожала. Пальцы сжались. Я пытался отпустить. Не получалось. Я словно наблюдал за собой со стороны. Пистолет поднялся. Бандит попытался что-то сказать. Его губы едва двигались. Что-то вроде "Подожди…" – но я уже не слышал.

– Э… это… – я запнулся, задыхаясь. – …за маму. За папу. За Пипу…

Выстрел. Тело дёрнулось. Кровь на траве. На моих руках. На моей футболке. Я не чувствовал пальцев. Я… просто стоял.

– Зачем… – прошептал я. – Зачем я…?

"Ты сделал правильно. Ты защитил себя."

Голос исчез, как только я выбросил оружие в сторону. Оно с глухим звуком упало в грязь. Шаг. Второй. Я подошёл к машине. Почерневший металл, копоть, запах гари. Стёкла оплавлены. Где-то внутри была моя семья.

– Мама… Папа… Пипа… – прошептал я, хрипло, почти беззвучно.

И тогда кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулся. Женщина в форме – доктор. У неё были усталые глаза. Она что-то говорила – но я её не слышал. Мир снова стал тихим. Меня осматривала медсестра – холодными руками, тёплыми глазами. Что-то шептала себе под нос, проверяя пульс, глядя в мои глаза. Спросила имя. Я не ответил. Она замолчала. Потом подошёл мужчина в форме – полицейский. В руках у него был блокнот, на лице тревога.

– Ты… – он сглотнул. – Ты нашёл того человека? Там, в траве?

Я не ответил.

– Это… ты стрелял?

Я молчал. Не потому что не знал, что сказать. Просто не слышал. Их голоса были как приглушённые звуки под водой. Бесполезные.

– Мальчик в шоке, – сказала женщина, – он… он не до конца понимает, что произошло.

И правда. Я ничего не понимал. Всё было слишком громко. Слишком ярко. Слишком пусто. Позже приехала мама Мили. Её голос я узнал даже в этом какофоническом аду. Уверенный, чуть строгий, но с надломом. Она спорила с полицейскими, махала руками, что-то объясняла. Говорила, что заберёт меня. Что присмотрит. Что всё будет под контролем.

– Он просто ребёнок. Ему нужны люди, а не стены. Не камеры.

Не знаю, как, но она их убедила. Мили стояла позади, сжимая в руках плюшевого пса. Её лицо было в слезах, но она старалась не показывать. Подошла ко мне, тихо взяла за руку. Я не отдёрнул. Просто… позволил. Мы ехали домой в полной тишине. Снаружи машины проплывали как миражи. Мили держала меня за руку. Я почти не чувствовал этого. Наконец – остановка. Дом. Всё такое же – и в то же время уже никогда не будет таким же.

Я зашёл внутрь. Вымотан. Мама Мили что-то говорила – про ванну, про еду. Я кивнул, пошёл в ванную. Закрыл дверь. Остался один.

Умыться. Обычное действие. Просто ополоснуть лицо. Просто встретиться с отражением. Я поднял голову. И замер. Это был не я. В зеркале – кто-то другой. Мальчишка, но не тот, кого я знал. Волосы – больше не светлые. Они стали тёмными, с едва уловимым пепельным налётом, будто обуглены огнём. А глаза… мои голубые, живые глаза… исчезли. Вместо них – пепельные, выжженные. Пустые. Без искры. Без жизни.

"Теперь ты видишь," – услышал я голос. Уже знакомый. Хриплый. Холодный.

– Кто ты? – прошептал я.

Отражение чуть склонило голову. Как будто оно… изучало меня.

"Я – ты. Тот, кто не боится. Кто не забудет. Кто заставит платить."

– Нет… Я… Я не хочу больше…

"Ты уже начал. Помни, как это было. Ты направил пистолет. Ты нажал на спуск. А теперь ты хочешь отступить?"

Я сжал кулаки. Лицо дрожало. Сердце билось, но я чувствовал… холод.

– Я не… убийца…

"Ты – мстительный. И ты знаешь, что это не конец. Они всё ещё там. Где-то. Живые. Смеются. Празднуют. Ты позволишь?"

Молчание.

"Они должны ответить. За всё. За них. За тебя."

Я прижался к раковине. Всё внутри разрывалось. Один голос – кричал, звал назад. Другой – шептал: «вперёд».

– Нет… – выдохнул я. – Я… Эгросси…

"Нет," – произнёс отражение. – "Ты – Эго."

Утро.

Солнце пробивается сквозь жалюзи. Его полосы – как решётка. Я не спал. Глаза закрывались, тело просило отдыха, но внутри – треск, как будто всё здание моей личности рушится, кирпич за кирпичом. Я просто сидел в кровати, уставившись в пол. Дверь тихо скрипнула.

– Эги… – голос Мили, осторожный. Она заглянула в комнату, словно боялась меня потревожить.

Я поднял голову. Она улыбнулась. Неловко, неуверенно.

– Мам сказала, завтрак почти готов. Пойдёшь? Я кивнул. Без слов. Потому что если скажу хоть что-то – сорвусь. Мы прошли по коридору. В нос ударил запах еды – яичница, тосты, кофе. Приятный. Домашний. Ненавистный. Потому что это не мой дом. И это не мой завтрак. Моя семья сгорела. Моё детство – вместе с ним. За столом мама Мили что-то напевала себе под нос, словно старалась отвлечься. Она улыбнулась мне:

– Доброе утро, Эги. Как ты спал?

– Нормально, – солгал я.

Она поставила тарелку передо мной. Яичница. Хлеб. Сок. Я смотрел на еду, как на музейный экспонат. Чужой, ненужный.

– Ты можешь остаться у нас столько, сколько понадобится, – продолжила она. – Поговорим с психологом, поможем тебе… справиться.

Справиться, с чем? С пустотой? С голосом в голове? С тем, что я чувствовал облегчение, когда тот мужчина умер? Я взял вилку. Руки дрожали. Притворился, что ем. На вкус – ничего. Мили сидела напротив. Смотрела на меня, как будто пыталась заглянуть под кожу.

– Всё будет хорошо, – прошептала она.

Я поднял взгляд. Сильно. Прямо в глаза. И почти поверил ей. Но он уже шевелился внутри.

"Наивная девочка. Она не понимает. Они не понимают."

Я сжал челюсть. Схватил стакан. Сделал глоток. Сок был кислым.

– Я выйду, – бросил я и поднялся. Мама Мили что-то сказала вдогонку, но я уже не слышал. Вышел в сад. В лицо ударил холодный утренний ветер. Я сел на ступени крыльца. Уставился в небо. Тишина. Но не покой.

"Мы найдём их, Эги. Тех, кто сжёг твоих родителей. И когда найдём – ты уже не отступишь."

Я сжал кулаки. Земля под ногтями.

– Нет, я не стану убивать людей

"Они так же говорили?"

молчание. Где-то в глубине души – страх. Но поверх него – новая воля. Холодная. Чёткая. Сильная. Я не знал, кем я становлюсь. Но назад пути уже не было.

Я не сразу понял, что утро всё ещё продолжается.

Мили принесла плед, когда я сидел на крыльце. Молча накинула мне его на плечи и села рядом. Я слышал, как она дышит. Тихо. Ровно. Будто пыталась не спугнуть что-то внутри меня.

Я всё ещё не верил, что она – реальна. Что я – реальный.

– Хочешь… – она запнулась. – …хочешь, сходим в парк позже?

Я не ответил. Потому что не знал, кто из нас должен отвечать. Я – или он. Эго…Затаился. Смотрел моими глазами. Дышал моим дыханием. Но был где-то глубже. Под кожей. В венах. За зубами. И чем тише он был – тем больше я его чувствовал.

День тянулся, как разжеванная бумага. Ни звука, ни цвета, ни вкуса.

Я бродил по дому, как призрак. Комната Мили была слишком яркой. Книги, мягкие игрушки, раскраски. Всё чужое. Не для меня.

Иногда я ловил её взгляд. Тревожный. Осторожный. И слишком взрослый для её возраста. Она будто знала. Чувствовала, что что-то сломалось. Что я треснул. К вечеру я всё-таки вышел. Без спроса. Просто ушёл. Мили не остановила. Только посмотрела, как будто прощалась. Солнце садилось. Воздух был липкий, тяжёлый. Я шёл туда, где вчера всё закончилось – и началось. Место ограждено лентой. Остались следы шин, обгоревшая трава. Металлический запах ещё витал в воздухе. Ни души. Я остановился. Закрыл глаза. Вдохнул. И тогда он заговорил.

"Запоминай. Здесь началась правда."

– Что ты хочешь от меня?

"Ты и есть я. Мы не разные. Просто ты забыл."

– Забыл… что?

"Кто ты. Что ты видел. Что ты умеешь."

Я открыл глаза. На мгновение – мир стал… иначе устроен. Чёрные прожилки по земле. Пульсирующий ритм внутри бетонных плит. Воздух – будто живой. Как будто всё здесь – дышит. Шепчет.

– Что это?

"Это сила. То, что ты чувствуешь – не страх. Это пробуждение."

Я сглотнул. Сердце забилось чаще.

– Это неправильно…

"А смерть родителей была правильной?"

Горло сжалось. Я хотел закричать, но не мог.

"Ты видел всё заранее. Ты пытался предупредить. Ты не виноват. Но ты один знаешь. И ты – должен."

– Должен что?

"Найти тех, кто начал. Найти тех, кто наблюдает."

Я не понял этих слов. Но кожа покрылась мурашками.

Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Больше – это уже не просто мои сны. Не просто галлюцинации. Что-то реальное начинает приближаться. Когда я вернулся, Мили ждала меня на крыльце. В руках – тетрадка и ручка.

– Я записывала всё, что могла вспомнить… – она протянула лист. – Про того мужчину. Про новости. Про символ. Ты говорил, ты… видел это заранее. Может, если мы сложим всё вместе…

Я взял бумагу. Почерк – аккуратный, с нервными линиями. Девочка с храбростью взрослого.

– Спасибо, – выдохнул я.

Она кивнула. И тихо добавила:

– Ты не один, Эги. Что бы ты ни думал. Даже если… кто-то внутри говорит обратное.

Я опустил взгляд. Бумага дрожала в руках. Потому что в этот момент – я почувствовал: он тоже услышал её слова. И он злился.

Ночью я снова не спал. Мили лежала в другой комнате, но я слышал, как она переворачивается, как поскрипывает матрас, как она дышит. Будто пыталась не заплакать. Или не разбудить меня. Может – оба сразу. Я не знал, сколько прошло времени. Минуты текли в темноте, как чернила по воде. Голова гудела, мысли неслись – как будто внутри кто-то шептал без остановки. А потом – тишина. Не снаружи, а внутри. И в этой тишине я вдруг услышал…

…её шаги. Мили. Она тихо открыла дверь в мою комнату. В руках – старый плед. На лице – неуверенность, испуг и решимость.

– Ты… ты не спишь? – прошептала она. Я покачал головой. Без слов.

– Можно… посижу рядом?

Я хотел сказать “нет”. Не потому что не хотел – а потому что боялся, что она увидит во мне не Эги.

Но я кивнул. Она подошла и аккуратно села рядом. Закуталась в плед. Некоторое время мы просто сидели. Тишина была не неловкой – она была нужной.

– Ты помнишь, – вдруг прошептала Мили, – как мы в детстве строили дом из подушек? У нас был свой “секретный штаб”. Только наш. Там всегда было безопасно. Я слабо улыбнулся. Помнил. Конечно. Подушки, покрывала, фонарик под потолком из простыни. И её рука, протянутая сквозь складки ткани.

– Там ты сказал, что если кто-то нас обидит – ты станешь героем и всех защитишь. Даже меня.

Я чуть опустил голову.

– А теперь… похож на монстра.

Мили посмотрела на меня. Прямо. Внимательно.

– Нет. Ты хотел быть героем. Герои не боится, да? Но сейчас ты боишься. Это значит ты ещё можешь им стать.

Я не выдержал. Губы задрожали. В груди – словно что-то сломалось снова, и боль вылилась наружу.

– Я не знаю, кто я, Мили… – прошептал я. – Я слышу голос. Он говорит – мстить. Убивать. Я чувствую, как он растёт внутри. Как будто… как будто я не один. И он сильнее меня. Она взяла мою руку. Тепло её ладони – почти обожгло.

– Тогда я буду твоим якорем. Если ты тонешь – я держу. Если ты теряешься – я зову. Я вылечу тебя… я не отступлю.

Я посмотрел на неё. В глаза. Карие. Тёплые. Наполненные страхом, но и верой. Такой, которую я давно не видел. Возможно – никогда.

– Почему?.. – выдохнул я. – Почему ты так со мной, я же убийца?

– Потому что это всё, что у тебя осталось. Я – твой друг. И если ты исчезнешь, если ты исчезнешь в себе – ты останешься там совсем один.

И в этот момент Эго зашевелился. Злобно. Он понимал, что она может помешать.

"Она не понимает твою боль"

"Она хочет остановить тебя"

В груди – что-то дрогнуло. Не холод. Не страх. А будто… капля тепла на раскалённом металле. Она не спасла меня. Но дала отсрочку. Пауза. Между тем, кем я был – и кем могу стать.

Мы так и заснули рядом. Я в первый раз за всё это время не чувствовал себя пустым. Просто тишина. Плечо рядом. Дыхание. Мили. Утро встретило нас сиреневым светом. Я открыл глаза – и она уже смотрела на меня.

– Эги… – тихо.

– Да?..

– Когда ты будешь готов… мы найдём их. Вместе.

Я не ответил сразу. Потому что теперь знал: если я пойду – она пойдёт со мной. И это пугало даже сильнее, чем голос внутри.

Школа встретила Эги тишиной. Но не той, что успокаивает, а той, что щекочет затылок, будто перед бурей. Он шёл по коридору, будто по льду. Все взгляды – скользили. Кто-то опускал глаза, кто-то шептался. Он больше не был просто одноклассником. Он был историей. Тем самым мальчиком. Тем, кто убил.

– Видел его глаза? – шептал кто-то за спиной.

– Его же посадить за решётку должны были. —

– Говорят, у него кровь на руках…

– Да он псих, сто процентов. Бедная Мили, дружила с таким.

И чем дальше – тем тише становилось вокруг. Он ещё не сел за парту, а уже ощущал, что стены смотрят. Что парты дышат. Что каждый его шаг будто оставляет грязный след. Эги молчал. Смотрел в пол. Но внутри – кричал Эго.

"Глупо. Ты снова молчишь."

"Посмотри на них. Эти насмешки, эти взгляды – ты хочешь это терпеть?"

"Хочешь быть куском мяса, на который показывают пальцем?"

"Или хочешь, чтобы заткнулись?"

Он снова пришёл. Громче, чем раньше. Точнее. Злее. Рядом. Внутри. Под кожей.

– О, он даже не здоровается! – выкрикнул кто-то в классе.

– Эй, Эгросси, а ты как родителей поджаривал? На медленном огне или сразу фаерболом? – Смех. Один, второй. Потом весь класс. Эги вздрогнул, руки сжались под партой, ногти впились в ладонь.

"Покажи им. Покажи, что ты не слаб."

– Заткнись… – выдохнул он, склонив голову.

"Нет. Ты. Заткнись. Я – это ты, Эги. Просто честнее."

Он вернулся домой поздно. Весь день прошёл как в тумане.

Мама Мили встретила его взглядом, полным тревоги, но ничего не сказала. Она пыталась. Но слова соскальзывали с Эги, как вода с камня. Он закрылся в комнате. Положил голову на колени. Сидел. Слушал дождь за окном.

"Ты должен стать сильнее Эги. Иначе они разорвут тебя. Размажут. Сотрут. Я могу помочь. Только разреши."

– Я не хочу быть монстром.

"А они уже сделали тебя им."

Прошло несколько недель. Насмешки стали тише, но не исчезли.

Они стали привычкой – как звонок, как смена учителя. Шёпот. Смех. Переглядывания. Слова: «убийца», «псих», «чудовище» – Стали его тенями. Эги привык… Но тело – нет. Разум – трещал. А Эго – ждал. И вот в один день…

– Эй, да он опять сидит, как овощ, – прошипел кто-то сзади,

– Слышь, Эгросси, а покажи, как ты того мужика убил. В замедленной съёмке! Смех. Смех, как плеть. Смех, как иглы в уши. И он обернулся. Резко. Парень, что смеялся – Вейрон. Староста, любимец учителей. Он подошёл ближе, ткнул пальцем в грудь:

– Что, слова забыл, псих?

Удар. Резкий. Кулак в лицо. Вейрон упал на пол, завыл. Класс замолчал. Учитель вскочил. Крики. Паника. А Эги… просто стоял. С кулаком, дрожащим от гнева и страха.

"Вот. Так. Теперь они почувствуют. Теперь – запомнят."

Позже. Сумерки. Крыльцо. Сидели на ступеньках.

– Он первый начал… – тихо сказал Эги, глядя вниз. – Я… Я не хотел, правда…

– Я знаю, – сказала Мили, рядом.

Она держала его руку. Крепко. Как якорь.

– Иногда ты должен защищать себя, Эги. Ты не плохой. Я видела, как ты уже это делал. Помнишь?

Он взглянул на неё.

В глазах – что-то дрогнуло.

– Я?.. Когда?

– Помнишь… тот день у старого сарая? Мне было тогда восемь.

Мальчишки подрезали мне косу и смеялись. Ты не дал им уйти. Ты сам плакал… но стоял между мной и ими. Тишина. Ветер. Эги вспомнил. Обрывками. Образы. Кровь на кулаке. Косички Мили. Плач.

– Ты защитил меня. Тогда. И сейчас ты защитил себя. Ты не монстр.

На следующий день всё было иначе. Тот, кого он ударил – Вейрон – пришёл не один. Три парня. Один больше другого. Они ждали у двери. Смотрели. Без слов. Эги понял сразу. Он хотел уйти. Но уже было поздно. Один из них схватил его за капюшон, другой толкнул. Третий ударил. Сначала в живот. Потом по лицу. Эго заговорил.

"Слабак. Не смог показать силу. Я же говорил. Ты ничего без меня."

Удары были глухими. Как удары по пустой бочке. Тело Эги опустилось к полу. В глазах плыло. Они снова смеялись.

Коридор звенел от топота кроссовок, сдавленных смешков и подначек. Эги встал, с опущенной головой, а перед ним – тот самый «герой класса». Любимец учителей, вечно ухмыляющийся подонок, который считал себя выше остальных. Сегодня он снова не смог удержаться.

– Гляньте, это ж тот, кто убил! – с фальшивым испугом крикнул он. – Убийца! Может, нам всем гроб заказать?

Смех. Сдавленные смешки, обострённые страхом. Эги стоял и молчал. Пальцы в кулаках дрожали.

"Снова молчишь? Вот и в этом твоя слабость," – шипел внутри Эго.

"Покажи им. Пусть узнают, кто ты есть на самом деле."

– Твоя мамочка сгорела, потому что не хотела с тобой жить, урод! – выплюнул мальчишка, шагнув ближе.

Эги поднимает голову. И в его глазах нет ни слёз, ни страха. Только пустота. Один удар – резкий, с хрустом. Второй – по лицу. Тот падает. Крики.

Кто-то вскрикивает «Что он делает?!»

Но Эги уже не слышит. Он на коленях, навис над ним. Руки словно действуют сами. Пальцы врезаются в глазницы. Хруст. Визг. Он орёт, захлёбывается собственной болью. Эги давит сильнее, рычит, как зверь.

"Вот. Вот он ты настоящий," – голос Эго становится сладким и тёплым. "Молодец, Эги."

Кровь бьёт фонтаном. Кто-то кричит. Кто-то сбегает. Учителя в шоке, не решаются подойти. Он вырывает один глаз, затем второй. Они остаются в его трясущихся ладонях…Тишина. Только визг раненого. А потом крик:

– Что ты сделал с моим сыном?! – это мать. Женщина врывается в класс, бросается к изуродованному телу.

– Он не дышит, он убил его! Этот псих его убил! Где были учителя?! Где были вы все?! – орёт она в истерике, держась за голову.

Эги стоит, не двигается. Глаза широко раскрыты. Пальцы сжаты в кулаки. На них кровь, слизь, остатки тканей.

"Ты не слабый, Эги. Ты сильный. Ты живой. Сильные не прощают."

– Ты не человек… ты чудовище… – всхлипывает отец жертвы. Он не может смотреть на сына.

Появляется полиция. Его хватают, скручивают. Он не сопротивляется. Его взгляд – пустой.

– Он… напал на меня первым… – только и говорит Эги, почти шёпотом.

"Они будут ненавидеть тебя теперь. Все. Даже она."

"Нет… Мили…только не Мили…"

"Нет. Она уйдет. И ты останешься один. И теперь я – всё, что у тебя есть."

Сирена. Красный свет отражается от окон школы. Мелькают лица – испуганные, равнодушные, в масках. Эги сидел на асфальте, склонив голову. Руки в наручниках, на запястьях – кровь. Его ведут, но он не сопротивляется. Ни словом, ни взглядом. Он – пустой. Как стекло.

– Это он? – спросил один из полицейских.

– Да, задержали с поличным. Он не отрицал, – сказал охранник. – Он… вырвал ему глаза.

Полицейские переглянулись. Один из них тихо выдохнул:

– Господи, ему ведь только четырнадцать…

Мили бежала. Сквозь толпу. Сквозь учителей. Сквозь оцепление. Она увидела его.

– Эги! Эги, стой! – закричала она.

Полицейские попытались удержать её, но один жестом позволил: «пусть скажет». Она подбежала к нему, глаза налиты слезами.

– Это… не ты, да? Это не ты был… – шептала она, дрожащими пальцами дотрагиваясь до его щеки. Он не отвечал. Только смотрел на неё. Из глаз капали – не слёзы, а страх.

– Ты не чудовище. Ты просто… ты просто сорвался… ты хотел, чтобы они остановились, да?..

– …я не хотел его убивать, – прошептал он. – Я не хотел, Мили…

Она кивнула.

– Я знаю.

И обняла его, несмотря на кровь на его куртке, на взгляды.

– Всё будет хорошо, – выдохнула она, но сама в это не верила.

– Нет, Эмилия! – резко сказала её мать, стоя перед сотрудниками опеки. – Я не пущу тебя к нему. Он опасен. Он убил ребёнка!

– Но это был не он! Это… это всё из-за тех мальчиков, они его довели! Он не злой!

– Он убил! Варварски! Как псих! И если бы не охрана – он бы и тебя мог убить!

Мили сжала кулаки.

– Вы не понимаете. Я знаю его. Я знаю, что он не чудовище. Он просто… сломался. Ему больно.

– Тем более! Именно такие – самые страшные. Хватит. Мы уезжаем. Я уже связалась с приютом. Его переведут под контроль. Ты никогда больше не будешь под одной крышей с ним. Я не позволю.

Прощание было коротким. Она пришла ночью. Сквозь ограду центра, где временно держали Эги. В окно.

– Мне нельзя было приходить… но я не могла уйти, не сказав…

Он поднял глаза. За стеклом – только тусклый свет.

Мили прижала ладонь к стеклу.

Он приложил свою с другой стороны.

– Ты не один, понял?.. Даже если всё будут говорить обратное – я знаю, кто ты.

Он хотел что-то сказать, но не смог. И тогда она добавила:

– Ты не монстр. Ты – человек, которого все бросили. Но не я. Не навсегда.

Потом она ушла. И он остался один…

– Теперь ты один. Теперь всё будет по-другому. Теперь – моя очередь, Эги. Добро пожаловать в новый мир.

Голос Эго в его голове был уже не шёпотом. Он стал громче. Яснее.

Эги отвернулся от окна и сел в угол. Сжав колени к груди, он прошептал:

– Пожалуйста… заткнись уже…

На следующий день.

– Выводим. К судье. Да, тот самый.

Полицейский держал папку с делом. На обложке пятно крови, стёртое, но ещё видимое. Стук в дверь.

– Готовь его.

Дежурный открыл дверь. Эги сидел на стуле, опустив взгляд. Тихий. Смирный.

– Вставай. Руки.

Один из них протянул наручники, тяжёлые, стальные, с отметиной «гос. собственность». Они щёлкнули… почти. Почти. Небольшой кусок пластика от обломанной расчески оказался между звеньями. Щёлчок прозвучал, но замок не до конца сработал. Никто не заметил. Всё шло по плану. Или… нет. Это не был план Эги. Это был план другого.

– М-да… четырнадцать лет… и уже глаза выдавливает.

– Да он псих. Жаль парня. Хотя нет – таких лучше сразу в изоляцию.

– Да, если бы не возраст, его бы давно по полной…

Слова офицеров врезались в уши. Эги шагал между ними, понурив голову. Каждое слово – как гвоздь в череп. Он больше не хотел слышать. Ни их. Ни себя. Он почти остановился – и в этот момент раздалось внутри:

– БЕГИ. Сейчас. Или тебя больше не будет.

– Эго?..

– Не зови меня. ДЕЙСТВУЙ.

Дверь открылась. Один из полицейских повернулся к другому – и Эги сорвался. Удар. Плечом в бок. Второй не успел среагировать. Тяжёлые ботинки забили тревогу по плитке. Сирена, голоса. Эги мчался по коридору, петляя, как зверёныш в капкане.

– Стоять! СТОЯТЬ!

– На выход перекрытие! Он побежал! ЖИВО!

Он вырвался. На улицу. Мокрый асфальт, огни машин. Трещины в заборах. Он нырнул между мусорными баками и ушёл в темноту. Было холодно. Ноги сбились в кровь. Он бежал… пока не увидел старое, заброшенное здание. Кирпичи вывалены, окна пустые. Внутри – запах гнили и мокрой пыли. Тишина. Только дыхание. Он рухнул. Поднял руки. Наручники гремели, ещё не до конца сомкнутые. Он нашёл выступ – металлический угол. Острый. Ржавый.

– Это безумие…

– ТЫ – уже в безумии. Сделай это.

– Я не хочу…

– Ты уже убил. Ты уже выбрал.

Удар. Металл врезался в металл.

Снова. И снова. Рука онемела. Кожа содралась. Он зажал зубы, кровь потекла по локтю. Последний удар – и щелчок. Замок сдался. Он скинул наручники. Он стоял один. В темноте. Снаружи слышался вой сирен. Они искали его. Он шагнул к лестнице. Но остановился.

– Я должен вернуться. Мне нужно… сдаться. Они… они помогут…

– Помогут? Как помогли тогда? Как помогли твоим родителям? Как помогли тебе, когда он плевал тебе в лицо? Когда ВСЕ они молчали? Они не заслуживают твоей правды. У нас есть цель. У нас есть враг. И пока мы не свободны – мы не отомстим.

Эги стоял, сжимая разбитые руки. Его лицо было пустым.

– Но… я же… всё равно… человек…

– Нет.

Теперь ты – сила. Тебя больше никто не тронет. Никогда..

Он поднялся. Крыша была мокрой, скользкой.

Края покрыты ржавыми перилами, где-то уже сломанными. Ветер хлестал, как будто хотел сдуть этого худого мальчика, стоящего под дождём. Мальчика с руками, прижатыми к ушам.

– Заткнись… Уходи… Ты – не я…

Но Эго не утихал.

– Ты слаб. Ты ничтожен. Я защитил тебя. Я спас тебя. А ты хочешь выбросить это? Ради чего? Ради прощения?! Эги опустился на колени. Дождь стучал по волосам, пропитывал одежду насквозь. Он трясся. Он больше не плакал – слёзы не имели значения под этим небом. Он снова поднялся. Шаг к краю. Руки всё ещё закрывали уши.

– Ты не настоящий… Ты… голос… это просто… Я сам…

– Я – лучшее из тебя. Всё, что ты прятал. Всё, чего ты боялся. Я это ты. И ты это я.

– Заткнись. Пожалуйста… Заткнись…

Гром. Освещает небо. И вдруг – тень напротив. Эги замер. Перед ним, в нескольких метрах, стоял он. Тот же силуэт. Те же глаза. Только… глубже. Эго больше не был только голосом. Он стоял перед ним. Эги отшатнулся.

– Эго?..Ты не настоящий…Ты… ты просто… боль…

Эго шёл к нему. Медленно. Шаг за шагом. Эги пятился. До самого края.

– Ты… не должен быть здесь…Я… не хочу умирать…

Тишина. Эго остановился. Лицо спокойное. Почти ласковое. Губы шевельнулись, но звука не было. Отнял руки от ушей. И тогда Эго тихо сказал:

– Так не мешай.

И толкнул… Полёт длился вечность. Мир исчез. Звук исчез. Даже мысли замерли. А потом – удар. Тело упало в пепел. Мокрый, чёрный пепел у подножия сгоревшего здания. Он больше не двигался. Сердце… больше не билось. Капли дождя падали на лицо. Пепел прилипал к коже, к губам. Волосы пропитались сажей. Всё было серым. Мир стал чёрно-белым. Время шло.

И вдруг – лёгкое движение пальца. – плечо дрогнуло. Он встал. Медленно, как восставший из могилы. На лице не было страха. Не было боли. Не было Эги. Только пустота. Глаза смотрели в точку. Вовнутрь. Глубоко. И он произнёс, едва слышно, почти хрипло:

– Я сделаю всё сам.

Глава 1. Мили

Я проснулась под тёплым пледом. В окно заглядывало солнце, будто тихо шептало: "Сегодня будет хороший день."

Мама уже звенела посудой на кухне. Улыбка у неё была такая… спокойная. Словно она тоже старалась. Ради меня.

– Ну что, как первая неделя? – спросила она, наливая мне чай.

– Нормально, – пожала я плечами, пряча улыбку.

Она кивнула и больше не спрашивала. Просто сидела напротив, будто хотела сказать: «Ты в безопасности. Я рядом».

Но внутри я знала – это не тот дом, не тот город, и не та я.

Частичка меня осталась там, среди огня, слёз и криков. С ним. С Эги. Школа была яркой. Оранжевые стены, солнечные классы, много зелени. Дети улыбались. Никто не смотрел на меня с жалостью. Они просто принимали – такой, какая есть. Сара, Мика, Томас – мы сидели вместе, ели в столовой, рисовали на переменах, устраивали мини-танцы в раздевалке. С ними было весело. С ними я смеялась. По-настоящему. Но каждый вечер, возвращаясь домой, я снова становилась тише. Словно внутри меня кто-то выключал свет, оставляя только одну лампу – над блокнотом. Вчера я написала ему письмо.

"Привет, Эги.

Ты не знаешь, где я теперь. Но я в порядке. Мне нравится школа. У меня появились друзья. Они милые. Скоро мне исполнится 13. Странно, правда? Ты всегда говорил, что день рождения – это как Новый год только личный. Знаешь, я оставлю письмо под подушкой. Вдруг ты всё-таки его найдёшь.

Мили."

Я закрыла блокнот. Бумага пахла мятой и чернилами. Положила под подушку. Так глупо, наверное. Но вдруг?..

Сегодня с утра в школу я пришла в пышной юбке. Сара закричала:

– С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, МИЛИ!

Они окружили меня шариками, кто-то сунул в руки открытку, кто-то дал браслет, связанный из цветных резинок. Это был мой день. Тёплый, звонкий. Без боли. Но… иногда я ловила себя на том, что ищу его взгляд среди лиц. Конечно, его не было. Я знала это. Но всё равно искала.

Дверь в квартиру отворилась с привычным скрипом, и в нос тут же ударил запах ванили и корицы. Я сняла кеды и прошептала:

– Мам, я дома…

– С днём рождения, малышка! – её голос вылетел из кухни радостным облачком.

Я шагнула внутрь и остановилась. На столе в гостиной стоял небольшой, кривоватый, но такой домашний торт. Сверху – клубника, мармеладные сердечки и цифры "13", чуть наклонённые, как будто смущались, что уже такие большие.

Мама обняла меня сзади, уткнулась носом в макушку:

– Ты уже взрослая, представляешь?

Я улыбнулась, рассмеялась, но в груди всё же что-то дрогнуло. Я кивнула.

– Спасибо, мам…

Позже пришли Сара, Мика и Томас. Они ввалились в прихожую с коробками, шутками и смехом. Мама принесла лимонад в кувшине, мы сидели на полу, крутили музыку на мамином телефоне, ели торт, дурачились. Сара даже сделала мне корону из фольги. В какой-то момент мама выключила свет, оставив гореть только свечи на торте.

– Загадай желание, Мили, – сказала она, снимая на видео.

Они все замерли. Я закрыла глаза. Внутри меня родилось это так легко, так естественно, словно было всегда:

"Поскорее увидеться с Эги."

Я подула. Свечи затрепетали, погасли. Друзья закричали, хлопая в ладоши. Мама смеялась, обнимая меня за плечи. А я… я просто надеялась, что кто-то услышал. Прошло несколько дней. Школа текла своим чередом – уроки, прогулки, звонкий смех на переменах. Мои друзья стали почти как семья. Томас начал делиться со мной конфетами без просьбы, Сара принесла мне свой браслет "на удачу", а Мика рассказала секрет, который, по её словам, доверяла только мне.

Но по вечерам, когда я оставалась одна, я снова писала письма.

Хранила их под подушкой. Иногда мне казалось, что они теплеют, как будто кто-то касается их.

Утро. Школа. Солнечный свет бил в глаза. Площадка шумела от голосов, перекатывалась от смеха к бегу и обратно. Сара жевала жвачку и рисовала палкой круги в пыли. Мика гонялась за воробьём. Томас лежал на качелях, раскачиваясь медленно, как маятник.

– Слушай, Мили… – сказала Сара, прищурившись. – А чего вы переехали? Вроде ж почти конец учебного года.

– Из-за мамы, – не задумываясь ответила я. – По работе. Ей предложили место тут.

Это была правдой. Или частью её. Остальная часть жила внутри меня и не хотела выходить наружу.

– А ты скучаешь по тому городу? – теперь Томас, не переставая качаться.

Я замолчала. Ветер дотронулся до щёк. Словно кто-то нежно шепнул.

– Да, – кивнула я. – Скучаю.

Они переглянулись, но никто не стал шутить. Я опустилась на лавку, глядя в серый бетон под ногами.

– У меня там был… очень хороший друг, – сказала я, улыбаясь краешком губ. – Мы жили по соседству. Каждое утро он бросал мне под дверь камешек, когда шёл в школу. И если я его находила – это значило, что день будет хороший. А если не находила – он оставлял мне рисунок на асфальте. Мелом. Только для меня. Маленькое солнышко и надпись "Вперёд, Мили!"

Сара прыснула.

– Серьёзно? Он что, был в тебя влюблён?

Я пожала плечами, улыбаясь уже шире.

– Может… но мы никогда об этом не говорили. Мы просто были вместе. Всё время.

Однажды летом мы решили построить "базу" под старым деревом во дворе. Втащили туда одеяла, фонарики, даже принесли пакет с печеньем. И всё это ради того, чтобы сидеть там до ночи и рассказывать друг другу страшилки. Хотя я тогда притворялась, что мне не страшно – а он знал, что страшно, и держал меня за руку всё время. Я посмотрела на них – они слушали. Внимательно. Без перебиваний.

– Я скучаю по нему, – сказала я тихо. – Но мне здесь тоже хорошо. Правда.

Мика положила голову мне на плечо. Томас спрыгнул с качелей и кивнул:

– А мы теперь твои хорошие друзья.

Сара обняла меня сзади, небрежно, но искренне.

– Не знаю, кто он там был, но если что – мы тебя точно не отпустим.

Я рассмеялась. И где-то внутри стало теплее. Поздний вечер. Легкий дождик шепчет по подоконнику.

Комната Мили – уютный, теплый уголок, залитый мягким светом настольной лампы. На кровати – разбросанные тетради, открытки и карандаши. На коленях у неё – блокнот. Она улыбается, когда начинает писать.

"Привет, Эги.

Я всё ещё скучаю. Это не прошло. Но знаешь, мне тут стало чуть легче. Я завела друзей. Они – хорошие. Не как ты, конечно, ты был… ты был особенным. Но с ними весело. Мы ходим в библиотеку вместе, иногда остаёмся после уроков, просто болтаем. Сара смешная, Томас вечно спорит со всеми, а Мика… он очень добрый.

Иногда, когда я смеюсь, я ловлю себя на мысли: «А вот бы ты был рядом». Но потом думаю – ты всё равно бы хмыкнул и отвернулся, делая вид, что не слушаешь. А потом всё равно бы защитил, если бы кто-то меня обидел. Я это знала. И мне этого очень не хватает.

Недавно был мой день рождение. Мне исполнилось тринадцать. Я загадала желание – встретиться с тобой. Просто увидеть тебя. Хоть на миг. Я часто представляю, как ты вдруг стоишь за дверью. Говоришь: “Ой, Мили, ты подросла” и протягиваешь мне какую-то безвкусную шоколадку. И всё снова становится по-настоящему. Если бы ты знал, как я тебя жду."

Она аккуратно закрывает блокнот, гладит обложку пальцами. Потом встает, идёт к кровати и кладёт под подушку – туда, где хранятся все несказанные слова. Через пару дней. Вечер. Кухня. Пар от кружки какао, запах чего-то сладкого в духовке. Мама Мили улыбается, снимая фартук.

– Угадай, что? Меня повысили! Теперь я буду заниматься важными проектами в центре.

– Правда?! – глаза Мили загорелись. – Мама, это… это же здорово!

Она бросается к ней, крепко обнимает. Мама, смеясь, гладит её по волосам.

– Я очень тобой горжусь, Мили. Ты отлично справляешься, даже в новом городе.

– Ну, я стараюсь.

Мама делает театральную паузу и улыбается ещё шире:

– И если ты закончишь учебный год на отлично… Я куплю тебе телефон. С камерой и интернетом.

Мили застывает. В её голове мелькает мысль, как вспышка света во тьме: «Я смогу ему написать. Позвонить. Найти его…»

– Серьёзно?.. – шепчет она.

– Серьёзнее некуда.

И вдруг Мили обнимает её ещё крепче. В груди разливается тепло. Впервые за долгое время она чувствует – у неё есть будущее, и оно может снова соединиться с тем, что было по-настоящему важным.

Следующи день. Шум в классе был рассеянным: кто-то щёлкал ручкой, кто-то тихо переговаривался, а кто-то рисовал. Мили сидела у окна, склонившись над листом. Её движения были осторожны, словно она не просто рисовала – а оживляла. На бумаге появлялся котёнок: круглая мордочка, большие уши и мягкая, взлохмаченная шерсть. Серый, почти серебристый – как лёгкий туман на рассвете.

– Это кто? – прошептала Мики, её соседка по парте. Маленькая, с стрижкой под каре. Черные волосы, зеленые глаза. Она приглядывалась к рисунку с искренним восхищением. Мили подняла глаза и чуть улыбнулась.

– Это Блик. Мой будущий котёнок. Я его так назвала – из-за глаз. У него будут светлые, как вспышка. И он будет знать, когда мне грустно. Будет ложиться рядом и мурчать, пока всё не станет хорошо.

– У тебя уже есть кот? – удивилась Мики.

– Нет, но будет надеюсь. Когда-нибудь, – ответила Мили и снова вернулась к рисунку.

В этот момент по классу раздался голос учителя:

– Ребята. Хочу услышать от каждого: кем вы хотите стать, когда вырастете. Не "не знаю", не "как получится", а вот прям по-честному. Начнём с последнего ряда!

Мили подняла голову. Когда очередь дошла до неё, она на секунду замялась, потом собрала волосы за ухо и сказала:

– Я хочу стать… либо врачом, либо психологом.

Кто-то хихикнул, но она не обратила внимания.

– Я просто… очень хочу помогать людям. Когда им плохо. Когда они боятся, теряются. Хочу для них, чтобы рядом был кто-то, кто скажет: "Я тебя вижу. Я рядом. Ты не один".

Учитель одобрительно кивнул, Мики прошептала «круто», а Мили в этот момент смотрела в окно. За стеклом падали редкие снежинки. И одна из них, казалось, точно повторяла форму её рисунка – как будто сама зима знала, что зовут его Блик.

Когда Мили открыла дверь квартиры, её сразу окутал аромат жареной курицы с розмарином и чего-то сладкого – может быть, пирог. Она сбросила ботинки, повесила шарф на крючок и заглянула в прихожую.

– Мили! – донёсся мамин голос из кухни. – Иди сюда! Не проходи мимо, у нас гость.

Мили прошла в кухню и на мгновение замерла. За столом сидел мужчина, высокий, в светлой рубашке, с чуть растрёпанными волосами и мягким, чуть грустным взглядом. Он сразу встал, когда увидел её.

– Привет, Мили, – сказал он спокойно. – Ты, наверное, меня не помнишь. Я Флок.

Мама с улыбкой подошла к ней и обняла.

– Мы с ним раньше были знакомы. Очень давно. Потом каждый жил своей жизнью… А теперь вот, встретились.

Мили немного неловко кивнула, но напряжение быстро ушло. В голосе Флока не было ни фальши, ни чуждости – он говорил просто, без нажима. Они сели за стол. На нём уже стояли тарелки, запотевший кувшин с морсом и та самая курица с розмарином.

– Как в школе? – спросила мама, наполняя стакан.

– Хорошо. Мы сегодня говорили, кем хотим стать. Я сказала, что хочу быть врачом. Или психологом, – Мили усмехнулась и покосилась на Флока. – А ещё… нарисовала кое-что.

Она потянулась к рюкзаку, достала тетрадку и развернула её прямо на столе. На сероватом листе сияли янтарные глаза котёнка.

– Это Блик. Он мой… будущий кот. Ну, надеюсь. Я его придумала. Уже несколько дней рисую его в разных позах. Вот сегодня он сидит, как будто ждёт, когда я приду домой.

Флок посмотрел на рисунок. Молча. Только уголки губ чуть дрогнули, и он кивнул.

– Красивый. И глаза у него добрые. Похоже, он действительно знает, как тебе помочь, если что.

Мили улыбнулась – и мама тоже. Впервые за долгое время ужин прошёл так… спокойно. Не торопливо. Не через усталость.

Просто – семья. Или, может, нечто новое, но уже родное.

После ужина Флоку пора было уходить. Они с мамой проводили его до лифта, болтая вполголоса, пока тот натягивал куртку. Мили стояла в дверях, опершись на косяк, и наблюдала, как мама легко, по-доброму улыбается – так, как давно не улыбалась никому после ухода папы. Флок на прощание подмигнул Мили и сказал:

– Береги Блика. А может, он скоро и правда появится.

Она усмехнулась:

– Хотелось бы.

Ночь накрыла город. Мили спала, свернувшись калачиком под тёплым пледом, под щелчки часов и едва слышное гудение трубы отопления. А на кухне, тихо, как будто прячась от самой тишины, мама открыла входную дверь. В руках у Флока был небольшой плетёный переносной ящик. Внутри – серый пушистый комочек, с торчащими ушками и огромными янтарными глазами.

– Он даже не пищал в дороге, – шепнул Флок. – Как будто знал, куда едет.

Они оба заглянули в ящик – и котёнок поднял на них глаза. Мама улыбнулась и осторожно взяла его на руки.

– Прямо как на рисунке… – прошептала она. – Это точно он.

Тихо, почти неслышно, они прошли в комнату Мили. На прикроватной тумбочке лежала та самая тетрадь с Бликом. Мама опустила котёнка на кровать, к ногам дочери. Он замер на секунду, затем осторожно свернулся клубком рядом с ней и замурлыкал. Утро было залито мягким солнечным светом.

Мили проснулась от лёгкого, едва заметного прикосновения к щеке. Она прищурилась – и увидела… Блик. Сначала она не поверила – просто замерла, не дыша. Потом резко села, глаза распахнулись, а рот сам растянулся в счастливую, тёплую улыбку.

– Блик?.. – прошептала она.

Котёнок мяукнул, мягко ткнулся в её ладонь – и запрыгнул ей на грудь, замурлыкав громче.

– Это… это ты? Настоящий?..

Мили сорвалась с кровати, выбежала в кухню, где мама уже наливала себе кофе.

– МАМА! Он… он тут! Блик у меня на кровати! Он САМ пришёл?! Как?! – её глаза светились.

Мама рассмеялась и обняла дочь:

– Похоже, мечты всё-таки сбываются. Особенно у тех, кто светится изнутри, как ты. Блик бодро запрыгнул на подоконник, напугав голубя, который тут же вспорхнул и улетел прочь.

Позже в гости пришла Сара. Девчонки прыснули от смеха – Мили валялась на ковре, Сара сидела рядом и чесала котёнку пузико.

– Он как маленький ураган! – фыркнула Сара, когда Блик в очередной раз попытался укусить её за палец, а потом нырнул под подушку. – Как ты вообще тут живёшь с этим монстром?

– Да это он так играет, – Мили взяла Блика на руки, прижала к груди, и котёнок тут же замурлыкал. – Он просто любопытный. Сара улыбнулась и, прищурившись, сказала:

– А ты теперь как настоящая кошачья мама. Тебе бы ещё костюм ветеринара.

– Ха-ха, может и куплю на Хэллоуин! – засмеялась Мили.

Они бегали по комнате, играли с клубком ниток, потом строили для Блика «крепость» из подушек и книжек. А когда устали, просто легли на пол, а Блик устроился между ними, уткнувшись мордочкой в мягкий плед. Солнечный свет лениво тёк по полу. Было тихо и по-домашнему тепло. Позже вечером. Мили сидела у окна. За стеклом сгущались сумерки, фонари жёлтыми пятнами светились на пустой улице. На коленях – блокнот с цветной обложкой, на страницах – уже третье письмо. Всё ещё неотправленное.

“Привет, Эги.

Сегодня был весёлый день. Ко мне пришла Сара, и мы весь день играли с Бликом. Он такой смешной, как будто всё время улыбается. Представляешь? Он точно такой, как я нарисовала! Прям как из снов.

Мне здесь хорошо. Но иногда я представляю, что ты тоже рядом. Что мы втроём гуляем, и Блик гоняется за листьями, а ты смеёшься, как и всегда

Я скучаю, Эги. Очень. Но я стараюсь быть сильной. Думаю, ты бы тоже так сделал.

Я пока не знаю, увидимся ли мы скоро. Но если вдруг это письмо когда-нибудь найдёт тебя – знай, я всё помню. И я всё жду."

Она аккуратно сложила блокнот и положила под подушку. Молча посмотрела на Блика, спящего клубочком у её ног, и с мягкой улыбкой выключила свет.

Утро выдалось хрустящим и светлым. Мили проснулась от лёгкого тычка в щёку – Блик осторожно ступал по её подушке, мяукнув, требовательно и лениво одновременно. Девочка рассмеялась, перекатилась на бок и потянулась.

– Сейчас, сейчас, голодный зверь, – шепнула она и поплелась на кухню в носках.

Она открыла баночку с влажным кормом, аккуратно положила в тарелочку, посмотрела, как Блик вцепился в еду, мурлыча всем телом. Сегодняшний день начинался как надо. По дороге в школу она ощущала лёгкость в груди. Впервые за долгое время ей не хотелось убегать от настоящего – оно было тёплым, с Бликом, мамой, и даже с появлением Флока. В классе её встретили привычным шумом и лёгкой суетой. На уроках она то и дело ловила себя на мысли, что улыбается – просто так. После занятий, в школьном дворе, когда дети потихоньку расходились, Мили заметила женщину у ворот. Та стояла спокойно, будто не торопясь, в чёрном пальто до колена, в тонкой коричневой водолазке, а поверх – строгий, почти деловой вид. Очки с тёмными линзами, ровная осанка. Женщина поймала взгляд Мили и пошла прямо к ней.

– Эмилия Вивант, да? – голос был ровный, но уверенный, почти нейтральный.

– Эм… да. А вы?.. – Мили нахмурилась, сжимая лямку рюкзака.

– Сабрина Чердж. Детектив. У меня есть пара вопросов. Не волнуйся, ты не в беде.

Мили почувствовала, как что-то невидимое дрогнуло в груди. Лёгкая тревога.

– Хорошо, – тихо ответила она.

Сабрина кивнула в сторону машины, припаркованной у обочины. Чёрный автомобиль, затонированные стёкла, мотор уже тихо гудел. Водитель внутри даже не смотрел в их сторону.

– Можно на пару минут? Мы просто поговорим. Там спокойнее.

Мили кивнула, на секунду задержав дыхание, и шагнула вслед за женщиной. Дверца автомобиля мягко закрылась. Внутри было тихо, слишком тихо. Салон пах кожей и чем-то ещё – чуть терпким, как влажная бумага. Мили села на мягкое сиденье, непроизвольно сжав руки в замок на коленях. Сабрина села напротив, открыв тонкую папку, положенную на планшет с зажимами. Водитель даже не шелохнулся.

– Можем начать? – сухо, без тени угрозы. Но и без тепла.

Мили кивнула.

– Знаешь ли ты… кого-то по имени Эгросси Морт?

Сердце тут же отозвалось толчком. Имя ударило, как игла в вену. Холодом.

– …Да, – прошептала она, – я его знала.

Сабрина откинулась чуть назад, кивнула.

– Насколько близко?

– Я была его подругой… лучшей. С самого детства. – Мили пыталась говорить чётко, но голос дрожал. – Мы были очень близки… до… всего.

Пауза. Сабрина записала что-то.

– Что ты знаешь о нём в последнее время?

Мили вдохнула поглубже, не сводя взгляда с собственных коленей.

– Родители… погибли. Машина. Потом… в школе… умер одноклассник. Я… я знаю, что все думают, будто это он, но вы не понимаете, он…

– Неинтересно, – чётко перебила Сабрина, не повышая голоса. – Я здесь, не чтобы слышать оправдания. Мне нужны только факты.

Мили сглотнула, злясь на себя за слёзы, что подступили к глазам.

– Было ли у вас какое-то место? – продолжила Сабрина. – Где вы могли встречаться, если что-то случалось.

Мили молчала. Затем сжала кулаки и подняла взгляд.

– Я скажу… но сначала – вы ответите на мой вопрос.

Сабрина задержала дыхание, глядя ей прямо в глаза через тёмные линзы.

– Это конфиденциально. Но… хорошо. Один вопрос.

Мили выдохнула.

– Заброшенный склад. С мебелью. Рядом с парком. Никто туда не ходит, только мы знали про него.

Сабрина тут же занесла это в папку.

– Какой вопрос?

Мили колебалась. Мысли путались, столько всего хотелось узнать. Но в итоге она выдохнула:

– Почему вы вообще спрашиваете за него? Разве он не… под присмотром полиции?

Пауза. Сабрина медленно подняла взгляд.

– Нет. Он сбежал. И недавно был замечен при попытке подделать документы. Его ищут. И не только мы.

Мили замерла. На секунду перестала дышать.

– Я…

– Больше я ничего сказать не могу, – чётко прервала Сабрина. —

Перед тем как Мили вылезла из машины, Сабрина вдруг снова заговорила, уже мягче, почти по-человечески:

– Подожди.

Мили обернулась.

– Он… что-то говорил тебе? До того как исчез? Странные слова, мысли, что-то, что выбивалось из обычного?

– Он всегда был… не как все, – осторожно сказала Мили. – Но… в последние дни… он стал… другим. Молчаливым. Смотрел мимо меня. Будто уже знал что-то, чего не знала даже я.

– Он упоминал кого-то? Имена, угрозы, какие-то "они", "мы", "он"?

Мили чуть подумала.

– Он говорил… что «это был не я». Я тогда не поняла… спросила, кто он. Он сказал, что он приходит, когда что-то угрожает. Я думала, это просто… образно.

Сабрина ничего не ответила, только тихо щёлкнула ручкой и сделала пометку.

– Ещё что-то? – бросила почти машинально, но в её взгляде промелькнул интерес.

Мили на секунду закусила губу.

– В ту ночь, когда всё случилось… он просил меня простить. Даже не объяснил. Просто… «прости».

Сабрина посмотрела на неё дольше обычного. Потом закрыла папку.

– Всё. Этого достаточно.

…Мили вышла из машины с лёгкой дрожью в коленях. Воздух снаружи показался холоднее, чем был. Дверь чёрного автомобиля мягко захлопнулась за её спиной, оставив с собой напряжённую тишину. Сабрина исчезла почти беззвучно, будто её и не было.

Мили стояла на тротуаре, словно врастая в асфальт. И вдруг – слова Эги всплыли из памяти, резко и отчётливо.

«Я не контролирую его, он… он опасен, прости меня, если я что-то натворю…».

Тогда она не восприняла это. Думала, что он напуган, как и она.

Но теперь, с вопросами Сабрины и этим её холодным взглядом… всё снова обрушилось. Сердце болезненно толкнуло рёбра.

Дома.

Она открыла дверь ключом, вошла тихо. Мама Мили была на кухне – по звуку шипящего масла, значит, что-то жарила.

– Ты рано, милая! – крикнула она с кухни.

– Да, день лёгкий был, – ответила Мили рассеянно, проходя мимо в гостиную.

Телевизор работал вполсилы, новости. Мили почти машинально бросила взгляд – и замерла.

"…разыскивается подросток, возможно, опасен. Был замечен в районе восточного пригорода. Особые приметы: чёрные пепельные волосы, серые глаза, худая фигура. В последний раз был одет в…"

На экране мелькнула фотография. Сначала Мили не поверила. Это был он. Эги. Но… нет. Что-то не так. Чёрные, как сажа, волосы. Глаза, цвета пепла – чужие. Не его.

«Это не он…» – прошептала Мили.

Или он… но другой?

Лицо выглядело жёстче. Пустее. Будто то, что жило внутри – ушло. Или, наоборот, – проснулось?

– Что ты сказала? – крикнула мама с кухни.

– Ничего! Просто телевизор!

Она села медленно, как будто боялась, что земля под ней провалится. Новости шли дальше, но Мили не слышала. Перед глазами было только одно – это лицо.

И одна мысль:

Что с ним случилось?

Глава 2. Псих

Железная дверь с лязгом захлопнулась, отдав эхом по бетонным стенам. Звук задвигаемого засовa словно подчеркивал – выхода нет, только вперёд. Эго провёл рукой по волосам, тяжело выдохнул и со злостью ударил кулаком по железной стойке.

– Ты тупой или притворяешься, Оли?! – рявкнул он, поворачиваясь на напарника. – Как можно было спалиться на такой глупости?!

Парень в серой толстовке, сутулясь, попытался оправдаться:

– Я… Я думал, если я скажу, что это мой дядя женился на тёте из Румынии, и теперь у меня фамилия с четырьмя «ш», – он заткнулся, заметив, как Эго тяжело моргает. – Ну это… типа экзотично…

Эго выдохнул сквозь зубы и отвернулся.

– Ты, блядь, экзотичный. – Он махнул рукой, как от комара. – Заткнись просто. Я не хочу знать, как работает твой мозг. Если он вообще работает.

Оли хотел вставить что-то ещё, но поймал взгляд Эго – и замолчал, сглотнув. Эго прошёл по складу, обходя груды сломанной мебели и пыльных ящиков, подошёл к девушке, присевшей у разложенных бумаг и карт.

– Силия. – Он присел на корточки рядом. – Нет никого на примете? Кто может подделать документы качественно? Нам нужен кто-то надёжный. Без этого мы дальше не двинемся.

Силия не сразу ответила. Прядь её коротких, окрашенных в тёмно-бордовый, почти чёрный цвет волос, свисала на глаза. Она задумчиво жевала кончик ручки, листая блокнот.

– Может быть, есть один… – медленно сказала она. – Но он странный. Он просит оплату не деньгами. Говорит, ему нужны "воспоминания".

– Что? – Эго вскинул брови.

– Он… типа, псих. Но его работа чистая. Без швов. Даже у копов вопросов не возникает.

Эго выпрямился, глядя в потолок, словно там мог найти ответ.

– Воспоминания, говоришь…

– Если хочешь, я договорюсь. Но это будет стоить.

– Нам всё уже стоит, – устало бросил он. – Ладно, попробуй выйти с ним на связь.

Он ещё раз взглянул на Оли, всё ещё стоящего в углу, притихшего и явно мучительно пересматривающего свой жизненный путь.

– И если этот придурок ещё раз откроет рот, пока не спросили – я сам ему фамилию сменю. На «Молчун».

Силия вернулась через пару часов. Лицо её было задумчивым, но удовлетворённым.

– Он согласился. Сказал, придти в подвал под моргом на 12-й улице. Вход через заднюю дверь, в полночь. Без оружия. Только трое.

Оли сглотнул:

– В подвал под моргом?.. А это… безопасно?

Эго даже не обернулся.

– Безопасность, это не про нас.

Они готовились молча. Каждый был на взводе, но никто не хотел этого показывать. Оли вдруг стал рыться в одном из ящиков, и через несколько минут вытащил старую, мято-потрёпанную папку.

– Эй, ребят… – позвал он, приподнимая лист. – Это твои документы. Настоящие, вроде как. Тут написано… Эгросси Морт… У тебя, типа, сегодня день рождения. Пятнадцать .

Эго резко обернулся. На секунду он просто смотрел на Оли, потом медленно подошёл.

– Не у меня. – сказал глухо, но с угрозой в голосе. – И запомни: никогда больше не называй меня Эгросси. Я – Эго. Точка.

Он выхватил папку, скомкал её и засунул во внутренний карман куртки. Глаза его горели странным, холодным светом.

– Пошли. Время.

Ночь была липкой и тяжёлой. На улице почти не было фонарей. Они добрались до 12-й улицы, где мёртвые окна старого морга глядели на них, как пустые глазницы черепа. Запах йода и сырости был здесь всегда. Силия первой заметила ржавую дверь в полу, спрятанную за мусорными баками. Они переглянулись.

Оли поморщился:

– Это и есть "вход"?

– Похоже на то, – кивнула Силия.

Эго молча подошёл первым. Постучал трижды. Пауза. Дверь медленно скрипнула. За ней стоял худощавый, высокий человек. Его лицо было бледным, почти мертвенным, а глаза – чересчур живыми. Подвал встретил их гнилым, тяжёлым запахом сырости и формалина. Потолок был низким, трубы текли, по полу местами пробегали лужицы неясной жидкости. Где-то в глубине мерцал тусклый, жёлтый свет лампы.

– Проходите, проходите, не стесняйтесь! – раздалось неожиданно бодро, но с надрывом, будто старое радио захрипело.

Из тени выступил тот самый худой мужчина. Он был в белом халате, перепачканном чем-то бурым, и выглядел скорее как сбежавший патологоанатом, чем как подделыватель документов. Он улыбался так, будто пытался порвать кожу на лице. Смех его был рваным, хриплым, ненастоящим.

– Сегодня вы – мои гости. Сегодня я… творю!

Он театрально развёл руками и поклонился. Позади него стоял парень. Почти их ровесник. Худощавый, с тёмными волосами, молчаливый. На нём был тёмный комбинезон без опознавательных знаков. Он не смотрел ни на кого, только ждал.

– Это Смоти, – кивнул мужик. – Мой… ассистент. Помощник. Воплощение эффективности! Никогда не спорит. Никогда не задаёт глупых вопросов.

Он хлопнул в ладоши, и Смоти плавно пошёл в сторону шкафа, доставая оттуда кипу бланков и какие-то штампы.

– Итак, – мужчина обернулся к ним, шевеля пальцами, будто дирижируя. – Что нам нужно? Паспорт? Вид на жительство? Возможно, сертификат о смерти? – он рассмеялся снова. – Не волнуйтесь, шучу… пока.

Эго усмехнулся, бросив взгляд на Оли:

– Гляди и учись. Вон парень – ровесник твой, а уже молчит как профи.

Оли фыркнул, но промолчал.

– Смоти, будь добр: неси красный штамп, пару чистых форм – третий ящик, нижняя полка, ты знаешь. – Мужик говорил будто сам с собой, подергиваясь при каждом слове.

Парень молча выполнил всё, как сказано. Без взгляда. Без звука. Как тень.

– Вот это я понимаю – надёжность. Никаких истерик, никаких "а можно я домой?". Вот бы таких клонов делать… – пробормотал подделыватель и кивнул, усаживаясь за дряхлый стол. Он уже начал заполнять документы, его руки двигались быстро, почти механически.

– А вы пока располагайтесь. Тут уютно… если игнорировать кровь на полу.

Силия скривилась, Оли поправил капюшон. Эго просто стоял и наблюдал за Смоти. В этих глазах было что-то знакомое. Что-то пугающее. Эго подошёл ближе к столу, поставив руки на край, заглядывая через плечо безумному подделывателю.

– Нам нужны всё. Паспорта. Медкарты. Права. Всё, что может пригодиться. На каждого. Фотки, отпечатки, подписи – чтоб ни одна собака не докопалась.

Мужик кивнул, продолжая шептать себе под нос формулы, имена, закорючки. Через пару секунд поднял брови:

– А этому, – Эго кивнул в сторону Оли, – сделай справку о временной недееспособности. Или как там… ну, чтоб если чё натупит, бумажка прикроет.

– Я ВСЁ СЛЫШУ! – взвизгнул Оли из угла, где рассматривал инструменты Смоти.

Эго даже не обернулся.

– Вот. Видишь, подходит ему. У него даже голос недееспособный.

Силия усмехнулась:

– Вы два идиота. Только ты – главный, а он по замене.

Она прыснула, прикрывая рот ладонью.

Мужик довольно хрюкнул, бормоча что-то вроде "атмосфера рабочая, это радует" и снова уткнулся в бумаги.

– Сколько ждать? – спросил Эго.

– Часик на каждого. У меня всё тут отлажено, как у немецкого стоматолога, – он ткнул в стену, где действительно висели какие-то хирургические инструменты и три портретика с подписями "лучшие лица 2009". Пока тот строчил, Смоти молча работал. Его движения были чёткими, почти ритуальными. Он подносил печати, фотографии, аккуратно вкладывал бумагу в принтер. Ни одного слова.

– Эй, парень, – подался вперёд Оли, – ты вообще разговариваешь? Или тебя только по Bluetooth подключают?

Молчание. Силия щёлкнула пальцами перед его лицом:

– Ау, Смоти? Ты человек или робот?

Он даже не моргнул. Эго внимательно посмотрел ему в лицо.

«Молчаливый взгляд Смоти ничего не выражает.»

Оли потрясённо закивал:

– Он… как будто выключенный, но всё делает.

Мужик поднял голову, не переставая писать:

– Бесполезно. Этот парень не говорит. Никогда. Слово в слово – никогда. Я даже не уверен, что у него есть голосовые связки. Но это, знаете ли, и к лучшему. Меньше слов – меньше ошибок.

Он хлопнул ладонью по паспорту и с гордостью поднял его:

– Один готов. Кто первый на фотосессию?

Эго молча указал на Оли.

– Он. Его физиономия – как раз то, что надо, чтоб натренироваться.

Оли застонал, но подчинился. Смоти протянул ему черную ткань и пальцем указал на белый фон в углу. Пошёл следующий акт этой странной, почти цирковой подготовки к большой игре. Время спустя… Подвальное помещение будто стало уютнее – или ребята просто привыкли. Силия нашла какой-то потрёпанный томик Паланика и увлечённо читала его, сидя на перевёрнутом ящике. Оли копался в старых радиодеталях, возясь с паяльником, как будто дома. Эго молча сидел на краю стола, наблюдая за Смоти – тот за всё время не сказал ни слова, но собрал поддельные документы лучше любого государственного учреждения.

– Всё готово, птенчики. – голос того самого психа разрезал тишину, как ржавое лезвие. Он разложил папки на столе. – Три новеньких имени, три новых жизни. Хотите – даже школьные дипломы могу сделать. За доплату, ха-ха!

Каждому он вручил по конверту. Бумаги были почти идеальны, даже запах имели официальный.

– Ну что, остался только… – он наклонил голову, словно рептилия, – вопрос оплаты.

Оли вздрогнул:

– А… эм… чем?

Тот медленно вытянул из ящика металлический футляр. Щёлк. И изнутри – три стеклянных шприца с густой тёмной жидкостью и странным металлическим шипом.

– Оплата воспоминаниями. – усмехнулся, скаля зубы. – Вы не ослышались.

Эго напрягся.

– Что это значит?

– Один шприц – один человек. Я ввожу это в вену – смесь. Наркоз, но особенный. Он отключает тело… но открывает разум. Ваш мозг начинает судорожно рыться в архивах, вытаскивая самое сильное воспоминание вашей жизни. Всё: запахи, прикосновения, боль, радость. И всё это я потом… – он провёл пальцем по ампуле с кровью, – могу вколоть себе. И почувствовать всё, что чувствовали вы. Весь спектр. Моя коллекция – как вино: одни бодрят, другие уничтожают.

Он показал заспиртованную витрину в углу – десятки пробирок с этикетками вроде "экстаз", "ужас", "взлёт", "смерть матери", "первая любовь", "полное одиночество".

– Это… жутко, – прошептала Силия.

– Это вкусно. – Он лизнул губу.

Подошёл к Оли:

– Ты первый.

– Что, правда? А может, с девушки начнём?

– Садись.

Он вколол препарат. Оли судорожно вдохнул и завалился назад, будто тело обмякло. Глаза закатились. Через минуту лицо его начало передёргивать от… наслаждения. Он задрожал, весь покраснел, губы изогнулись в блаженной судороге.

– Мммммммммм, – простонал он, лёжа как в оргазмической агонии.

– Ахахахах! – Псих заорал, хлопая в ладоши. – Я так и знал! Самое сильное – это оргазм! О, сладкий ты мой подростковый пик! Хахахаха! Надо подписать: “Мгновенная смерть под одеялом”.

Он вытянул шприц, выдавил каплю и понюхал.

– Бомба. Этому будет цена. Я запомню, Оли. Ты сегодня внёс вклад в мою лабораторию чувств.

Оли очнулся и с трудом поднялся:

– …это было… мерзко…

– Зато честно.

Силия уже сидела на месте. Шприц. Укол. Обмякшее тело.

На её лице – ни гримасы боли, ни страха. Лишь… лёгкая, почти неестественная улыбка.

– Она… чувствует тепло, – шепнул Эго.

– Любовь. – сказал мужик, чуть опуская голос. – Полное принятие. Наверное, мать. Или кто-то… кто её действительно любил. Интересный вкус. Нежный. Я… даже завидую немного.

Силия очнулась, её глаза были мокрыми.

– …я забыла, каково это.

– Ну… теперь у меня копия, если вдруг захочешь снова ощутить, – он подмигнул и хрюкнул.

Все взгляды обратились на Эго.

– Ну что, парень. Остался ты.

Эго подошёл ближе. Его взгляд стал холодным.

– Потом. Я хочу знать, что ты почувствуешь, когда вколешь моё. Вот тогда поговорим об оплате.

Мужик чуть приподнял брови:

– Амбициозно. Люблю дерзких.

Он поднёс последний шприц к лампе, как будто собирался отлить бокал редкого вина. Он сел молча. Ни слова. Только пристальный взгляд, застывший, как лёд в чьём-то последнем стакане. Силия и Оли отступили назад – и не из вежливости. Они почувствовали: в этом человеке живёт что-то… иное. Что-то, что не должно было выжить.

– Ну что, – прохрипел мужик, – готов? Надеюсь, ты не разочаруешь меня, мой особенный.

Эго молча протянул руку. Уголок губ дёрнулся. Он сам не понимал – это был вызов… или прощание.

Щелчок. Укол. Вена приняла тёмную жидкость, и мир исчез.

Внутри…

Тьма. Глухая, вязкая, как нефть. А потом – холод. Такой, что вырывает дыхание. Он как будто падал… или поднимался? Пространства не было, только всепоглощающее чёрное ничто. А потом – вспышка. Боль. Рёбра лопаются. Лёгкие захлёбываются в собственной крови. Всё горит, всё пищит. Скелет выворачивает наизнанку, а сердце… умирает. Оно не стучит. Оно останавливается. Грудная клетка давит, как бетон. Пальцы дрожат, зубы хрустят. Глаза открыты – и они смотрят на себя со стороны. Вот он, Эго. Мёртвый. Рот полуоткрыт. А внутри… внутри – тишина. И вдруг – вспышка номер два. Где-то внутри – треск. Как будто чья-то рука взломала кости изнутри. И вдох. Воздух режет горло, как нож. Он родился. Но не как младенец – как монстр. Сознание вернулось с криком, с рёвом, с невыносимым ощущением: “Я больше не человек.” Всё чужое. Всё слишком острое. Эмоции – кислотой. Воспоминания – как иглы под ногти. Он встал. Дышал. Но это был не он. Это был Эго.

Снаружи…

Его тело дрожало. Глаза закатились. Изо рта – пена. Вены пульсировали под кожей, будто живые змеи. Он выл. Сдавленно. Беззвучно. Как будто душа рвалась изнутри. Мужик отпрянул, облизнул губы, замер в предвкушении.

– Чёрт возьми… Это… это ДЖЕКПОТ! – прохрипел он. – Ты… ты испытывал смерть! Настоящую! Не метафору, не депрессию… СМЕРТЬ, мать его!

Он схватил ампулу, поднял к свету:

– Никто. Никогда. ЭТОГО. Не переживал. Чёрт, я… я должен это вколоть. Я должен почувствовать, как ты умирал… и возродился.

Он смеялся, как наркоман в ломке, мотаясь по комнате, сжимая шприц как реликвию.

– Это… это не просто вкус. Это преображение.

Силия отступила к стене.

– Он умирает? – прошептала она.

– Он… не умирает. Он возвращается. – пробормотал Оли, побелев.

– Что с ним происходит?! – Силия вцепилась в руку друга.

– Это не флешбек… это… он там. Он внутри своей смерти.

Эго резко дёрнулся. Его тело согнулось дугой, как при эпилепсии. Он начал бредить.

– Не трогай меня… не прикасайся… я слышу… слышу, как всё горит… Они смотрят… я САМ ВИЖУ СЕБЯ… ЭГО здесь… он смотрит… смотрит на меня… изнутри…

Он застонал и выпал с кресла. Громкий удар. Кровь из затылка. Мужик визжал:

– ДА! Вот оно! Боль, грани, пик человеческого существования! ЭТО МОЙ ШАНС! Это не просто опыт – это чистый наркотик смерти.

Силия почти плакала:

– Нам нельзя было это делать…

– Он не просто сломанный, – прошептал Оли. – Он… прожил свою смерть.

…Тьма смолкла. Пульс исчез.

И в этой тишине, на миг, словно через рваную плёнку сна, появился он. Эги. Маленький, дрожащий, чужой в этой бездне. Его голос – крохотный, как шёпот под водой:

– Ма…ма… Па…па… Пи…па…

Голос срывается. Исчезает. И резко – вдох. Возвращение в тело.

Эго резко сел. Лёгкие жадно глотали воздух, как утопленник, вынырнувший из бездны. Он захрипел, схватился за грудь, тело сотрясалось.

Силия и Оли тут же бросились к нему:

– Эго! Ты с нами?! Ты в порядке?!

– Живой?! Эй! Смотри на меня, смотри на меня!

Эго с трудом фокусирует взгляд. Веки тяжёлые. В голове всё ещё гудит смерть. Он сплёвывает кровь, дышит, как зверь.

– Да… – выдавливает он. – Да. Всё… всё нормально.

Он переводит взгляд на мужика. Тот наблюдает с маниакальной улыбкой.

– Мы в расчёте? – хрипло спрашивает Эго.

Мужик усмехается, не задумываясь.

– Конечно. Да. Даже больше. Ты… ты изменил мои представления о возможном. Ты – подарок, мальчик. Чистый ад в форме человека.

Оли наклоняется к Силии, прошептав:

– Психи. Он, и его помощник. Ты видела? Даже не дёрнулся. Смотрел, как будто ему кино показывают.

Силия не отводит взгляда от мужика. Голос у неё холодный, уверенный:

– Пора уходить. Пока мы ещё можем.

Но мужик уже не слышал. Он трясущимися пальцами достал шприц. Тот самый. С наполнением того, что было внутри Эго. Он облизал губы. Как перед поцелуем. Или… приговором.

– Я должен. Мне надо знать. Что ты увидел. Я должен… прожить это… тоже.

Укол. Жидкость ушла в вену.

Через пару секунд – началось.

Мышцы вздрогнули. Глаза закатились. Он расхохотался – истерично, не в попад. Потом зашатался и упал на спину, тело выгнуло, как дугу.

– Хах… хахха… АААА… ААААААХХХ! ВОТ ОНО! ВОТ!!!… Кха… кхаа—…

Задыхался. Пена изо рта. Тело сотрясалось. Бьётся, как в припадке. Ещё минута – и он не двигается. Падает тишина. Он мертв. Силия отводит взгляд. Оли стоит в ступоре. Эго тяжело поднимается. Смотрит на тело. И просто говорит:

– …Не всем дано родиться дважды.

Эго молча подошёл к телу. Присел, будто осматривает раненого. Пальцы уверенно коснулись шеи – тишина. Он приложил ладонь к груди. Сердце не билось. Он ничего не сказал. Лишь чуть склонил голову, будто выражая странное уважение… или печаль. Затем положил руку на собственную грудь. Ждал. Секунда. Другая. Ничего. Ни одного удара. Он поднялся. Глаза были мутными, как у человека, вернувшегося из глубины бездна. Словно под толщей воды – всё глухо, но ясно. Он повернулся к остальным.

– У него сердце не бьётся, – сказал без эмоций.

Оли моргнул, прижав ладонь к губам. Силия отвернулась, будто её стошнило.

Эго спокойно обернулся к телу. Потом – к Смоти, всё ещё стоящему в тени. Большой, молчаливый, будто статуя.

– Что с ним делать будем? – бросил Эго.

Оли фыркнул:

– Да брось его. С такими приколами, может, он тоже такой же псих, как тот. Не жалко.

Силия холодно посмотрела:

– Просто оставим его? Здесь? В этой подземке?

Эго пожал плечами. Медленно пошёл к Смоти. Встал перед ним. Их взгляды встретились.

Он был выше Эго. Мощнее. Но в этот момент – будто подчинённый.

Эго спросил:

– Пойдёшь с нами?

Наступила тишина. Никто не мешал. Даже капли в трубах перестали звучать. Смоти молчал. Но его взгляд – уверенный, ровный, спокойный – говорил всё.

«Молчаливый взгляд Смоти выражает согласие.»

Эго кивнул:

– Смоти теперь с нами. Он часть банды.

– А теперь уходим. Время уже половина четвёртого. Место скоро кишеть будет копами или теми, кто похуже.

Он бросил последний взгляд на мёртвое тело. Никто не простился. Никто не сожалел. Они ушли, и только флуоресцентные лампы продолжали мерцать над холодным телом того, кто не смог пережить смерть чужого сердца. Ночь. Влажный воздух. Подвал позади. Трое идут по пустой улице. Смоти сзади, немного в стороне, будто растворяясь в темноте. Он не шумит, не шаркает ногами, не издает ни звука. Но чувствуется. Его молчание давит.

– Честно, он меня немного напрягает, – шепчет Силия, кивая назад.

– Он напрягает всё живое, – бурчит Оли, оглядываясь.

Они проходят мимо автобусной остановки. Силия тормозит и подходит ближе к доске с объявлениями. Склонившись, она замечает один из приклеенных листков и медленно срывает его с доски. Бумага немного отсырела.

– Эй… ребят? – произносит она тихо, показывая листок. – Узнаёте?

На бумаге – чёткое, немного зернистое фото. Группа молодых людей. Внизу – крупные буквы:

«РАЗЫСКИВАЮТСЯ. Особо опасны.»

Эго смотрит, затем резко разворачивается к Оли, который уже и сам прочёл, и сжался, как от удара.

– Это. Из-за. Тебя. – выговаривает Эго медленно, как выстрелами.

– Зато я там… красавчик. Ну, правда! – Оли пытается улыбнуться, делая жест, будто в рамку берёт своё лицо. – Чёлка легла, прям как надо.

– Щас я твою чёлку выровняю твоими же костяшками, – резко бросает Эго и делает шаг вперёд.

Оли отшатывается, смеётся нервно.

– Ладно-ладно, всё, понял. Не смешно. Ну, чуть-чуть.

Силия качает головой и сминает бумагу.

– Надо валить на базу. Быстрее. Люди скоро начнут вставать.

Заброшенный склад мебели. Привычное убежище. Гулкое эхо и запах пыли. Они входят внутрь. Сквозь окна начинают пробиваться первые бледные полосы рассвета. Эго первым заходит, осматривается, привычно задвигает металлическую дверь. Смоти – последним. Останавливается у входа, будто проверяет пространство.

– Дом, милый дом, – бормочет Оли, садясь на какой-то разваленный диван. – Лучше, чем подвал, где психы умирают с пеной у рта.

– Лучше, – коротко подтверждает Эго, подходя к окну и приоткрывая жалюзи, – но теперь нас ищут.

Он поворачивается к Смоти. – И у нас прибавление.

Смоти стоит всё в той же позе. Как статуя. Молчаливый. Его взгляд скользит по комнате, ни на чём не задерживаясь. Силия тихо говорит, уже усаживаясь рядом с Оли:

– Ты уверен, что он… ну… свой?

Эго смотрит на Смоти, тот – в ответ. Никаких эмоций.

«Молчаливый взгляд Смоти ничего не выражает»

– Он никому не скажет, – усмехнувшись говорит Эго

Оли морщит нос:

– А может, он просто не понял, куда попал?

– Не важно, – Эго поворачивается к ним. – Теперь он часть команды. А мы теперь в розыске. Так что спать, в полглаза, оружие рядом, и никаких лишних огней.

Глава 3. Крыша

Раннее утро. Их убежище. Тишина перед бурей. Я проснулся первым. Тревога уже поджигала мне грудь изнутри, как бывает перед чем-то важным, или необратимым. Пока остальные ещё спали, я чертил схему. Чёрным – вход, красным – точки охраны, синим – мы. Скоро проснулись и остальные. Один за другим.

– Подходим к делу, – сказал я, раскладывая бумаги на столе. – Ради чего мы, собственно, и возились с этими липовыми документами.

Они окружили меня. Все были ещё полусонные, но слушали.

– План такой. Нам необходимо как можно больше информации об Ииске Ноберсоне и его сделках. Не деньги, только информация.

Я показал схему, провёл пальцем по маршруту.

После обсуждения плана. Комната опустела. Оли что-то пробормотал насчёт “пожрать наконец по-человечески” и уволок Смоти с собой. Силия задержалась на секунду, потом бросила:

– Всё будет готово. К ночи вернусь.

Я кивнул. Пауза. А потом – тишина. Позднее. За день до дела. Часов в девять. На улице уже темно, но не до конца. Горячий воздух висит в воздухе, будто город сам не может выдохнуть. Я поднялся на крышу, не по делу. Просто хотелось… воздуха. Меньше стен, меньше лиц. Меньше себя. Сел у самого края. Ни бутылки, ничего. Только я и шум улицы, будто из другого мира. В такие моменты я ненавижу, как тянет назад. Голоса, взрывы, машины, крики. Всё это уже случилось, а внутри будто продолжает.

– Можно? – раздалось сзади.

Я обернулся. Силия. В тени, с обычным своим лицом: спокойным и будто немного уставшим от всего мира. Я только кивнул.

Она села рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Между нами осталась пустота. Та, что не тянет разрывать. И не давит.

– Верёвка закреплена. Удержит четверых, если что, – тихо сказала она.

– Спасибо, – так же тихо ответил я.

Пару минут мы молчали. Город жил своей жизнью внизу. Кто-то смеялся, где-то хлопнула дверь машины, и ветер принёс запах уличной еды.

– Ты когда в последний раз просто сидел? – вдруг спросила она.

Я пожал плечами.

– До того, как начал отвечать за других, наверное.

Силия чуть усмехнулась, но без насмешки.

– Ответственный, значит?

– Без этого нас бы уже не было.

Она посмотрела на меня. Я это почувствовал боковым зрением, но не обернулся.

– А ты не боишься, Эго?

Я замолчал. Вопрос был не глупый. Просто… не тот, к которому я был готов.

– Боюсь. Только не за себя. За вас. За то, что я снова всех втяну. Что кто-то не вернётся. Что опять будет… как тогда.

– Но всё равно идёшь.

Я повернул к ней голову.

– Потому что если не я, то кто?

Она смотрела прямо. В глаза. Не в душу – просто… по-человечески.

– Иногда… – сказала Силия, – иногда ты кажешься мне не человеком, а машиной. Холодной и стальной.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

Я усмехнулся. А потом, впервые за весь день посмотрел прямо на неё. Не как на члена команды. Не как на ресурс. Просто – на человека, рядом с которым я почему-то чувствовал себя настоящим.

– А ты, Силия? Ты боишься?

– Постоянно, – честно ответила она. – Но я знаю, за кем иду. И знаю, что если вдруг не вернусь – ты не забудешь.

Слова были простыми. Но от них что-то внутри осело. Тихо. Мягко.

Я снова посмотрел вперёд.

– Завтра не ошибаемся.

– Не ошибаемся, – повторила она.

Она не сразу заговорила вновь. Смотрела на тёмные силуэты крыш, на разбитый рекламный щит, что маячил через улицу. Потом тихо спросила:

– Значит… ты уже терял кого-то. На деле.

Я не ответил сразу. Не потому что не хотел – просто… не знал, с чего начать.

– Был один, – сказал наконец. – Относительно недавно. Первое дело. Неофициальное. Даже не банда – так, я и он. Я был старше. Мне дали наводку, нужно было сорвать сделку у одних ублюдков. Показать, что район – под нами. Простая задача. Почти учебная.

Пауза. Я провёл ладонью по бетону под собой, будто это поможет вытянуть нужные слова.

– Я взял с собой парня. Его звали Реджи. Реальное имя – не помню. Только это прозвище. У него были дурацкие волосы – выкрашены в синий, только с одной стороны. Всегда носил цепочку с каким-то жетоном, как будто солдат. Ему было лет тринадцать. Горели глаза. Он смотрел на меня, как на героя. Понимаешь?

– Да, – прошептала Силия.

– Я сказал ему держаться на прикрытии. “Ты только сиди и смотри, понял?” – сказал я. Он кивал, как пёс, которому кинули кость. А потом… в какой-то момент я отвернулся. Секунда. Он решил, что может помочь. Что станет нужным. Что я оценю. Молчание. Только глухой гул с улиц.

– Он выбежал из-за контейнера. Без оружия. Кричал что-то. Я… не успел. Пуля, одна. В шею. Он упал на колени и начал задыхаться. А я стоял, чёрт возьми. Стоял. Как будто оторвали часть меня и сказали: смотри, как она умирает.

Силия не перебивала. Просто слушала.

– После я долго не спал. Не потому что боялся. А потому что в голове остались его глаза. Он смотрел на меня, пока умирал. Не с ненавистью. Не с упрёком. А с верой. Понимаешь? Он всё ещё верил, что я вытащу его. Что я не дам умереть.

– И ты не смог, – тихо сказала она.

– Да.

Долгая пауза. Ветер гнал по крыше обрывки пыли и запах раскалённого асфальта.

– С тех пор я всегда продумываю отход. Проверяю каждую улицу. Каждого, кого беру. И если кто-то умирает – это уже не из-за наивности. Это потому что мы не боги.

Силия опустила взгляд. Что-то в ней стало тише.

– Ты помнишь его?

– Каждую ночь перед делом.

– Как напоминание?

– Как якорь. Чтобы не забыть, чем это может кончиться.

Она кивнула. Медленно. Уважительно.

Потом встала. Отряхнула ладони.

– Завтра всё будет иначе. Никто не умрёт.

– Об этом и молюсь, – пробормотал я.

Реджи. Тот, кто верил в меня больше, чем я сам. Силия всё ещё сидела рядом, но теперь ближе. Я чувствовал её тепло сквозь тонкую ткань. Она не задавала больше вопросов, просто молчала. А я вдруг… достал из внутреннего кармана маленький потёртый жетон.

Ничего особенного. Круглая пластина из металла, местами потемневшая. На ней был выбит номер – стёршийся, почти неразличимый. И маленький треугольник в центре, криво вырезанный, будто ножом.

– Это его? – спросила Силия, почти шёпотом.

Я кивнул.

– Реджи носил это как армейский жетон. Говорил, что когда-нибудь у нас будет настоящая структура, как у профи. Он верил, что станет “первым бойцом” банды. Я не стал отговаривать. Просто улыбнулся. А после… забрал это у него. Когда вытаскивал тело. С тех пор он всегда со мной.

Я сжал жетон в ладони.

– Погибшие товарищи не уходят. Они остаются. Как тень на спине, как голос внутри. И если ты о них не помнишь – ты их убил дважды.

Силия кивнула, немного отвернувшись. Видимо, тоже вспоминала кого-то. Может, себя. Некоторое время мы сидели молча.

– Слушай… – вдруг подала она голос. – То воспоминание. То, что убило того психа в подвале. Что ты ему показал?

Я замер. Посмотрел на неё. Слишком долгое молчание – и она уже поняла. Но всё равно ждала слов.

– Я пока не готов об этом говорить, – тихо сказал я. – Не сейчас.

Она не настаивала. Лишь кивнула, как будто приняла это как есть.

– Хорошо. Когда будешь готов – скажешь. Не ради любопытства. Ради тебя.

Я ничего не ответил. Только положил жетон обратно в карман. И ещё долго смотрел в темноту, будто там – все те, кто уже никогда не вернётся, даже Эги…

– Так, а вы тут чё, тайное собрание без меня устроили? – раздался голос позади, и я даже не обернулся – знал, кто это. Только хмыкнул. Оли подошёл, запыхавшийся, с банкой газировки в руке.

– А я смотрю, вас нет, думаю, либо снова кто-то кого-то убивает, либо романтика.

Он плюхнулся рядом, между нами, не спрашивая, можно ли. Просто как всегда, влез без стука, но именно это в нём и было… правильным. Своим.

– Не мешаю, да? – добавил он, отпив.

Силия усмехнулась:

– Только если ты не начнёшь рассказывать свою историю с грустным концом. У нас тут вечер драм.

Оли фыркнул:

– Да у меня все истории – с идиотским концом. Например, как я однажды спрятался в мусорном баке, чтобы не попасться копам. А там – два енота. Реальных. Один из них откусил мне шнурок. С тех пор доверяю только кошкам.

Я ухмыльнулся.

– Глубоко, философски, – кивнул я.

– Да, зато жив остался, – пожал плечами он. – А ещё, между прочим, нашёл в том баке кольцо с бриллиантом. Наверное, чьё-то обручальное. Подарил его какой-то девчонке потом. Через неделю она ушла к официанту. Вот так и живу.

Мы посмеялись. Не громко, но искренне. Потом настала тишина. Та, что не тяготит. Та, в которой все свои.

– Слушай, Эго, – сказал Оли, глядя в небо. – А ты не думал… ну, что мы, может, всё делаем зря?

– Думаю каждый день, – честно ответил я.

– Но всё равно продолжаешь?

Я посмотрел на него, потом на Силию. Она тоже ждала ответа.

– Потому что, если мы не дойдём до конца, всё, что мы уже сделали, – было напрасно. Потому что кто-то должен дойти.

Они замолчали. Силия потянулась, опёрлась спиной о стену и прошептала:

– Всё же мы странная команда.

– Да, – сказал Оли. – Но именно поэтому, настоящая.

– Ладно… Раз уж у нас тут вечер признаний. Хотите, расскажу, как я впервые поняла, что могу быть опасной?

Мы с Оли переглянулись. Я кивнул, молча.

– Мне было двенадцать. Один урод приставал к девочке во дворе. Вроде взрослый, знакомый её родителей. Все отвернулись. Я не смогла. Подошла… и всадила ему вилку в бедро. Просто за то, что он ухмылялся, гладя её по плечу. Помню кровь, крики, полиция… Меня тогда хотели в детдом. Но девочка рассказала правду. Её семья уехала, а я осталась. С тех пор знала: либо ты, либо тебе. Третьего не бывает.

Она закончила без пафоса. Просто – сказала. И замолкла.

Оли выдохнул:

– Ух. Ну теперь мне точно не хочется вспоминать свой позор.

– Но ты всё равно вспомнишь, – подала голос Силия с кривой усмешкой.

– Ладно, – махнул рукой он. – Уговорили. Моя первая кража. Мне было десять, и я украл… пирог. У старушки на рынке. Меня поймали. Но не сдали, а… накормили. Она сказала: “Крадёшь – значит, голоден. Ешь нормально, а потом иди, найди, кем хочешь стать”. Я так и не понял, кем я стал, фальшивым техником? Взломщиком? Придурком? Но до сих пор помню тот пирог. Вишнёвый. С корицей.

Я улыбнулся. Эти двое умели. Не разжалобить, не продавить – а создать тепло.

Они замолчали. И потом, почти синхронно, уставились на меня.

– Ну? – сказала Силия.

– Давай, твоя очередь, – добавил Оли. – Мы выложили карты. Даже с вилкой и пирогом.

Я покачал головой:

– Нет.

– Почему? – тихо спросила Силия.

– Потому что, если я это достану из головы… оно вылезет. Целиком. Не сейчас.

Они замерли. Не стали давить. Но не отвернулись.

– Ладно, – кивнул Оли. – Тогда просто знай, мы рядом. Когда решишь, что хочешь вытащить это, скажи. Мы будем. Не судим, не трогаем. Просто… рядом.

Я не ответил. Просто слегка кивнул. Потому что внутри сжимало. Слишком многое ещё не сказано. Но… впервые не страшно, что это скажешь.

– Ладно, – я усмехнулся, глядя на них. – Вот сделаем так: если Оли сейчас расскажет ещё одну глупую и дурацкую историю, от которой будет стыдно даже мне, то я расскажу. По-настоящему.

Силия тут же повернулась к нему:

– Давай, Оли. Не подведи.

– Что, прям любую? – напрягся он, но я уже кивнул.

– Но чтоб была максимально тупая.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу.

– Окей… Было мне лет, может, тринадцать. Ходил я за одной девчонкой из школы, старше меня. Красавица. Она гуляла с “крутыми”, а я – такой весь наивный романтик, решил сделать сюрприз. Принёс ей огромного плюшевого мишку… и залез к ней в сад. Вечером. А у неё, оказывается, брат псих, и пёс не менее. Меня укусили. Четырежды. Потом я три часа прятался в кустах, потому что боялся, что она увидит меня с соплями и кровью. Ушёл домой в слезах, без медведя. Мишку она так и не нашла. А брат до сих пор думает, что по двору какой-то маньяк лазил.

Силия засмеялась, закрыв лицо ладонью.

– О боже…

Я тоже хмыкнул. Он исполнил.

– Ну что, держи слово, – сказал он, теперь серьёзно.

Я помолчал. Посмотрел на небо. Глубоко вдохнул.

– Хорошо. Слушайте.

Они замерли.

– То, что я тогда показал психу… ту картинку, ту правду, – начал я, медленно, аккуратно подбирая слова, – это не просто воспоминание. Это… рождение. Моё рождение. Настоящее.

– Что ты имеешь в виду? – прошептала Силия.

Я не сразу ответил. Говорить было трудно. Горло будто сжималось изнутри.

– Я появился… не в роддоме. Не в детстве. Я родился на полу возле заброшенного здания. В темноте. Среди обломков. С криком, не потому что мне было больно, а потому что я впервые понял, что жив. До этого я был кем-то другим. Кем-то… сломленным. Но в ту ночь, умер он. И родился я.

Молчание. Даже ветер стал как-то тише.

– Один? – спросил Оли, не дыша.

Я медленно кивнул.

– Всегда был один. Пока не появились вы.

Силия ничего не сказала, только посмотрела. В её взгляде не было жалости. Только уважение. И то самое тепло, которое почти невозможно подделать.

Оли протянул мне банку колы, что стояла рядом.

– За тех, кто воскрес. И за тех, кто теперь рядом.

Я взял. Стукнул банкой по его. Потом – по банке Силии.

– За них.

Мы сидели на крыше, втроём. Город внизу жил своей жизнью. Но тут, наверху, в эту ночь, случилось кое-что гораздо важнее, чем ограбление.

Случилась семья.

– Никогда не думал, что буду вот так сидеть, – пробормотал я, вытянув ноги и откинув голову назад. – Просто… с кем-то. Без оружия, без задачи. Без паранойи.

Силия подтянула к себе колени, обняла их. Волосы слегка блестели в свете неоновых вывесок снизу.

– Странно, да? Что когда тебе просто тепло рядом с кем-то – это пугает больше, чем выстрел.

– Потому что это реальность, – буркнул Оли. – А не просто инстинкты. Война, кровь, ты реагируешь, не думаешь. А когда тепло… ты начинаешь думать.

Я посмотрел на него, немного удивлённый.

– Ни фига ты философ.

– Не, это я у одной девчонки подслушал. Думал, пригодится. Вот, вроде подошло.

Мы рассмеялись. Все трое. Силия, уставившись куда-то вдаль, вдруг заговорила:

– У меня была сестра. Младшая. Три года разницы. Она всегда носила за мной хвостом. Я сердилась, конечно. А потом однажды… её не стало. Болезнь. Быстрая, как выстрел.

Оли сразу замолчал. Я тоже. Но она продолжила спокойно, как будто давно пережила.

– Я долго винила себя. Мол, надо было уделять ей больше времени. Быть рядом. Играть с ней, когда просила. А потом поняла – я жива. Значит, могу стать лучше. Ради неё.

Она повернулась к нам.

– Вот и вы. Такие же. У вас внутри столько боли… но вы живы. А это значит, вы ещё можете что-то изменить.

Я долго молчал.

– Ты сильная, Силия, – выдавил я наконец. – Спасибо, что не молчишь.

– А ты… – она посмотрела мне в глаза, – не такой, как пытаешься казаться. И это не слабость.

– Ой, сейчас начнётся, – фыркнул Оли. – У вас тут чуть ли не роман.

Мы дружно кинули в него крышками от банок.

– А вот теперь точно роман, – сказал он, вытирая плечо. – Так обычно в книгах бывает.

– Тебе бы книги писать, – усмехнулся я. – Или хотя бы продавать их.

– Если всё пойдёт плохо, займусь этим. Буду стоять перед столом с табличкой “пережил Эго – переживу и тебя”.

Мы опять рассмеялись. А потом просто сидели. Молчали. Не от неловкости – от спокойствия. Впервые за долгое время у меня не дрожали пальцы.

– А Смоти… – начал Оли, будто невзначай. – Он вроде свой, но вечно как будто в своей темноте варится. Вас это не бесит?

Я вздохнул, опираясь локтями на колени.

– Он просто другой. У него в голове не мысли – лабиринты. Иногда сам не знает, чего хочет. Но я ему верю. Он никогда не подведёт, даже если будет молчать до последнего.

Силия тихо кивнула:

– Мне кажется, он боится быть понятым. Или боится, что если кто-то его поймёт – разочаруется.

– Точно, – сказал я. – Он будто прячется не от мира, а от самого себя.

– И это его мрачность? – переспросил Оли. – Ну типа стиль? Или броня?

– Броня, – ответил я. – Очень старая. И, похоже, тяжёлая.

Силия склонила голову:

– Знаешь, Эго… ты его держишь на плаву. И он это знает. Но он никогда не скажет.

Я посмотрел в небо.

– Мы все что-то не говорим, да?

Оли кивнул, поднимая взгляд туда же:

– Но, может, вот такие вечера и нужны, чтобы хоть немного сказать. Хоть что-то. Хоть кому-то.

На мгновение повисло молчание.

– Вы думаете, он выдержит? – спросила Силия. – Завтрашнее дело. Всё это?

– Он не сломается. – Я сказал твёрдо. – Но может стать ещё тише. А это опаснее.

– Тогда надо быть рядом, – тихо сказала она.

Я посмотрел на неё. Потом на Оли. И в тот момент понял: какая бы тьма ни ждала, эти двое будут рядом. И Смоти. Пусть даже молча, пусть даже с отведённым взглядом, но будет.

– Было бы круто, – вдруг сказала Силия, потягиваясь. – Если бы у нас тут были подушки и пледы.

– Ага, – подхватил я. – Прям как на крыше пентхауса. Только вместо шампанского – чай из бутылки.

– Оли, сбегаешь за пледами? – Силия повернулась к нему с невинной улыбкой.

– Чё? Почему сразу я? – он наигранно возмутился. – Я шо, курьер? У меня спина, между прочим… и вообще, ночь, холодно, страшно…

Он закатил глаза и театрально поднялся.

– Ну вот так всегда. Один – мозг банды. Вторая – душа. А я, значит, доставка текстиля. Ладно-ладно, не умирайте без меня.

Он ушёл, а мы остались вдвоём. На крыше снова стало тихо. Только лёгкий ветер трепал волосы.

Я повернулся к Силии.

– Ты серьёзно хочешь, чтобы мы тут все уснули? Прямо на крыше?

Она посмотрела на меня, спокойно, с какой-то необычной нежностью.

– Завтра может стать тяжело. Я не знаю, что пойдёт не так, но… пусть сегодня будет по-настоящему.

– Хочешь как будто последний раз? – я сказал чуть тише.

– Нет, – покачала головой. – Хочу, чтобы завтра, если будет страшно, я вспомнила, как сегодня было спокойно.

Я кивнул. И почему-то внутри стало теплее. Не потому что пледы. А потому что кто-то хочет помнить тебя не в бою. А в тишине. В покое. Просто рядом.

Мы замолчали. Ветер зашуршал обломками листвы, где-то внизу залаяли собаки. И тут из-за люка снова показалась взлохмаченная голова Оли.

– Твою ж… как вы тут сидите?! – пробурчал он, протискиваясь обратно, заваленный подушками, пледами и каким-то древним матрасом, который явно видел войну и свадьбу одной тёти. – Я пока это всё тащил, встретил таракана размером с мою уверенность. А потом чуть не навернулся с лестницы. Цените мою жертву!

Он драматично опустился рядом и сбросил на нас ворох мягких вещей. Подушка прилетела мне прямо в лицо.

– Готово! Пятизвёздочная крыша. Дальше только с мини-баром.

– Спасибо, герой, – Силия хихикнула, расстилая один из пледов. – Мы теперь живём здесь.

– Ну… если мы уж все тут, – Оли развалился, глядя на небо, – тогда официально: добро пожаловать на ночную вахту крыши "Невроз", палата первая.

– "Невроз", это твоя палата, – я буркнул, подминая под себя угол пледа.

– Зато уютно, – он показал язык. – И с хорошей компанией.

Мы рассмеялись. Тот редкий момент, когда всё не рухнуло. Когда просто можно быть. Ни масок, ни планов, ни боли. Только крыша, пледы и чужое дыхание рядом.

Мы устроились в тихом треугольнике – каждый на своей подушке, с пледом до подбородка. Тишина растянулась, почти уютная… почти. И тут Оли, уставившись в звёздное небо, пробормотал:

– Знаете… однажды я поцеловал кактус.

– Что? – хором выдали мы с Силией.

– Ну не специально! – он повернулся на бок, глядя на нас как на идиотов. – Было темно, я был подростком и влюблён. Хотел потренироваться. Думал, это плюшевая игрушка. У мамы на подоконнике стояла такая, маленькая, пушистая… вроде мило.

Силия начала тихо смеяться, а я прикрыл лицо ладонью.

– Итог: губы в шипах, душа в стыде, а кактус пережил это лучше всех нас. С тех пор, ни одной мягкой игрушке не доверяю.

– Боже, Оли, – выдохнула Силия, – у тебя с каждым рассказом всё хуже.

– Не хуже, – он поднял палец, – богаче! Это опыт! Сформировавший личность, между прочим. Вот теперь я умею целовать правильно… ну, если вы понимаете о чём я.

– Я очень надеюсь, что больше ты не тренировался на флоре, – пробормотал я.

Силия рассмеялась, а Оли закрыл глаза и театрально закинул руки за голову:

– Один раз – случайность. Два – фетиш. Я остановился вовремя.

Я тихо усмехнулся. Всё-таки здорово, что они здесь. Просто… есть. Иногда тишину нужно не нарушать, а просто делить. Вдвоём. Или втроём. Пледы стали нашими укрытиями от мыслей, тревог и предстоящего дня. Мы улеглись ближе друг к другу – плечо к плечу, спина к спине. Силия свернулась калачиком, уткнувшись в край пледа, едва заметно касаясь моей руки. Оли, раскинувшись как кот, что-то тихо бормотал – кажется, пытался досказать очередную байку, но сон победил его раньше финала. Я ещё немного смотрел в небо. Никаких звёзд – только мягкий свет уличных фонарей, отражающийся в облаках. В груди было спокойно. Ненадолго. Не из-за плана. Не из-за риска. Просто потому что я чувствовал, мы всё ещё рядом. Пока что. Пусть эта ночь будет нашей передышкой. Я закрыл глаза. И позволил себе уснуть.

Глава 4. Крах

Мы заходим в здание.

Силия не теряет ни секунды – уверенно направляется к залу, где уже собирается толпа. Её шаги решительны, как будто она давно выучила маршрут. Ни взгляда в сторону, ни колебания. Просто идёт – будто у неё здесь своя роль, и она играет её в совершенстве.

Я и Оли держимся ближе к стенам, будто тени.

Проходим мимо камер, точно зная, где каждая. Их мы уже изучили заранее. Оли останавливается у служебной двери, я киваю. Заходим. Комната охраны – небольшая, пахнет дешёвым кофе и потными пиджаками. Старик-охранник зевает, потирая глаза, даже не замечает, как Оли оказывается у него за спиной.

– Тихо, – говорю почти шёпотом.

Через пару секунд тот уже лежит на полу, тихо постанывая. Без крови, без шума. Я присаживаюсь у мониторов, быстро отключаю поток с камер. Чёрный экран – как пауза в фильме перед выстрелом.

– Всё, – киваю ему. – Путь чист.

Мы направляемся к чёрному входу. Дверь скрипит, но только чуть – мы её смазали заранее. Оли выходит наружу, чтобы потом впустить Смоти. Силия скрывалась в тени за тяжёлыми кулисами. Полумрак вокруг неё давал почти идеальное укрытие, а звук в зале заглушал её тихое дыхание. Она прижалась к стене, стараясь не издавать ни звука, чтобы остаться незамеченной. Перед ней – сцена, а рядом, в центре внимания, стоял Ииск Ноберсон. Он разговаривал с несколькими мужчинами и женщинами – "большими шишками", которые решали сегодня свои вопросы именно здесь. Голоса были приглушены, но Силия прислушивалась, ловя каждое слово.

– …долговые обязательства надо закрыть до конца квартала, – говорил Ноберсон ровным голосом, чуть наклоняясь к собеседнику. – Иначе проект сорвётся. Мы не можем позволить себе такой провал.

– Твои гарантии? – спросил один из мужчин, глубокий голос с оттенком угрозы.

– У меня есть люди в нужных местах, – ответил Ииск, ухмыляясь. – Но мне нужна поддержка и от вас. Время – главный ресурс.

Силия записывала каждую фразу, каждая деталь была на вес золота. Эта информация могла перевернуть ход игры.

Она чуть сдвинулась, чтобы лучше расслышать, и тут за спиной тихо зашуршал шёлк – напоминание о том, что любая ошибка может стоить ей всего. Внутри всё сжалось: с одной стороны – страх быть пойманной, с другой – холодное понимание, зачем она здесь.

Эта ночь – ключ. И если мы не возьмём её под контроль, всё рухнет. Она быстро проверила рацию, готовая передать сигнал Эго и Оли. Оли и Смоти стояли у двери личного кабинета Ноберсона. Смоти, чуть напряжённый, осматривал коридор, внимательно следя за любыми движениями охраны и сотрудников. Его глаза были остры, как у хищника – он понимал, что любой шум может сорвать всю операцию. Оли тихо проверил замок – опыт подсказывал, что здесь будут не просто документы. С помощью тонких инструментов он быстро открыл дверь, и они вошли внутрь. Кабинет был роскошным, но с налётом старой роскоши: тяжёлый дубовый стол, кресло с затёртой кожей, стены украшали картины в тяжёлых рамах. Свет лампы создавал тёплый, но напряжённый полумрак. Смоти устроился у двери, глаза не сходили с коридора. Оли же подошёл к столу, не спеша исследуя каждый предмет. Его внимание привлекла одна из картин на стене – слегка смещённая. Он аккуратно отодвинул её в сторону и обнаружил небольшой сейф, вмонтированный в стену. Оли вздохнул и приступил к взлому. Внутри – пачка толстых связок денег. Купюры были аккуратно сложены, словно кто-то готовился к большому обмену. Пока Оли осматривал дальше, взгляд упал на конверт, лежащий на столе…

Силия продолжала наблюдать за Ииском, вслушиваясь в каждый его вздох и движение, когда вдруг кто-то из волонтёров тихо окликнул её с другой стороны кулис.

– Эй, ты! – позвали шёпотом.

Она мгновенно отвернулась, скрывая лицо за тенью, чтобы не выдать себя. В этот момент её взгляд резко дернулся – там, где ещё секунду назад стоял Ииск Ноберсон, – никого не было. Он исчез, словно растворился в воздухе. Силия не теряла ни секунды: мгновенно взяла в руки рацию и передала короткий, напряжённый сигнал.

– Ииск пропал. Позиция – чиста. Возможно направляется к вам.

Смоти, стоящий у дверей кабинета, услышал передачу. Он услышал лёгкие шаги, которые приближались по коридору. Дал Оли тихий знак – поднял руку сжатым кулаком, затем резко опустил.

Оли мгновенно схватил письмо с конверта и кинул его в карман.

– Время уходить, – прошептал он.

Они бесшумно покинули кабинет, растворяясь в тенях коридора, пока шум и движение вокруг становились всё интенсивнее. Эго тихо спустился в подвал, где находился архив. Здесь пахло сырой бумагой, пылью и временем. Свет мигал, тусклые лампы неохотно освещали длинные ряды металлических шкафов и полок, уставленных папками. Всё казалось мёртвым, замершим, как будто эти документы помнили преступления, которые никогда не станут достоянием общественности. Он шёл медленно, следуя метке, что заранее получил – третий шкаф слева, нижняя полка, под папками с маркировкой "логистика". Эго опустился на колени, убрал верхние тома и нащупал то, что искал. Потёртая папка без подписи, замотанная тонкой красной лентой.

Он открыл её – и сразу понял, что это не просто "внутренние бумаги". Это… чёрт возьми, это бухгалтерия войны.

Внутри лежали десятки распечаток: переводы на анонимные счета, подписи, составленные от руки, но без указания фамилий. Коды, номера, суммы – каждая строка была словно выстрел.

Платёж: 3,500,000 – Контракт №9421 – “Груз – ночь – без свидетелей.”

Перевод: 720,000 – Заказ на “нейтрализацию фигуры С.”

Договор: Подпись – “G.O.” / Печать отсутствует.

Некоторые страницы были исписаны странными пометками на полях – резкими, нервными.

"Проверить связи через юг. Следить за П."

"Если сорвётся – замести. Деньги вернутся через третьи руки."

Эго почувствовал, как в груди сжалось. Это был не просто компромат – это было сердце всей тени, управляющей городом. Здесь были имена, которых официально не существовало. Здесь был механизм, способный сжечь дотла всё. Он аккуратно перебирал бумаги, выискивая знакомые инициалы или знаки, когда вдруг услышал глухой щелчок где-то в вентиляции. Замер, шум стих. Но что-то в воздухе изменилось. Он быстро спрятал папку за куртку, и выпрямился, готовый к следующему шагу. Он только собрал нужные бумаги и собирался уходить, как за спиной раздался щелчок замка. Кто-то вошёл.Эго резко обернулся. В дверном проёме стоял охранник – крупный, с бритым затылком и фонариком в руке. Они встретились глазами.

– Эй! Ты кто такой? – охранник уже тянулся к рации.

Эго не стал медлить.

Одно движение – он подался вперёд, скользнул к охраннику и нанёс быстрый, выверенный удар локтем под челюсть, затем коленом – в рёбра. Охранник рухнул, как мешок. Фонарь выкатился из руки и покатился по полу, заливая архив тусклым холодным светом. На полу у тела охранника – рация. Эго наклонился, и в этот момент она зашипела:

– Бета-4, приём. Как обстановка внизу?

Пауза. Ответа не последовало.

– Бета-4? Ответь. Ты на связи?

Секунда молчания. Затем голос стал напряжённым:

– Отправляю к тебе замену. Держись на позиции.

– Чёрт. – Резко бросил Эго.

Он скользнул в дальний проход архива, ведущий к аварийному выходу. В каждом его движении была чёткая решимость – он уже не просто действовал по плану. Он импровизировал, и делал это так, будто у него в крови был метроном. Свет гас – он двигался наощупь. Где-то за спиной уже звучали тяжёлые шаги. Папка билась о рёбра при каждом движении. В ней – правда, за которую могли убить. Но сейчас – главное уйти.

– Эй, ты! – оклик прозвучал резко, почти как выстрел. Женщина в форменной жилетке, одна из старших волонтёров, быстро подошла к Силии за кулисами. Силия обернулась, сдерживая дыхание.

– Почему не помогаешь? У нас аврал, грузят подарочные пакеты, а ты тут стоишь, будто смотришь спектакль.

– Простите, – быстро ответила она с выученной улыбкой. – Меня направили сюда с другим заданием. Я… я из списка вечерней смены. Зовут меня… Алина Морец.

– Морец?.. – женщина нахмурилась и достала планшет со списком.

Силия наблюдала, как её пальцы скользят по экрану. Сердце билось в ушах.

– Нет тут такой. Кто тебя направил?

– Эм… координатор с нижнего уровня. Я могу…

– Подожди здесь. Сейчас я уточню у охраны. – Женщина уже поворачивалась, рука потянулась к рации.

– Нет. Не сейчас.

Силия резко рванула вбок, сдвинув ящик, стоявший у стены, и метнулась в сторону ближайшего выхода.

– Эй! Стоять! – донёсся крик за спиной, затем зашуршали шаги и задребезжали металлические стойки с декорациями.

Она бежала, лавируя между коробками, ширмами и людьми, которые не успевали понять, что происходит. В её ушах был только гул. Ноги несли её сами, будто не тело, а инстинкт вёл вперёд.

Где-то сзади уже звали охрану. Если я не выберусь – всё. Меня сольют, как пустую бумажку. Она свернула в узкий проход между сценой и технической зоной, сердце колотилось в горле, в голове шумело, но она не остановилась.

Оли и Смоти шли быстро, стараясь не выглядеть подозрительно. Они уже почти добрались до поворота, где можно было слиться с толпой, когда за их спинами раздался резкий голос:

– Что вы делаете у моего кабинета?

Они обернулись.

Ииск Ноберсон стоял в коридоре, не один – с ним было двое телохранителей. Дверь его кабинета была распахнута настежь. Он сразу всё понял.

– Стоять! – рявкнул он, лицо его перекосилось от ярости. – Охрана!

Оли резко толкнул Смоти вперёд:

– Бежим! Быстро!

Они сорвались с места. Позади раздались шаги, крики, рации зашипели. Ситуация превратилась в хаос за секунды.

В это же время в наушнике Силии раздался голос Эго:

– Кто-то на хвосте?

Но прежде чем она успела ответить, в эфир вломились все сразу:

– Меня спалили, – выдохнула Силия, тяжело дыша на бегу.

– Он нас видел, – бросил Оли. – Он видел нас.

Рация дрожала от звуков, казалось, все кричали одновременно. Эго затаился в тени у выхода из архива. Его голос прозвучал спокойно, как ледяной ток в разогретой крови:

– Действуем по плану. Уход через крышу. Живыми – и с тем, что взяли.

– Принято, – ответили почти одновременно.

Эго рванул первым, через боковой служебный коридор, прокладывая себе путь вверх. В его руке была папка. Он бежал не просто с информацией – он бежал с будущим.

Силия:

Туфли скользят по гладкому полу. Силия вылетает из-за кулис, как призрак, срываясь с места, вбегает в узкий служебный коридор.

Позади крики, всполошённые охранники, кто-то выкрикивает:

– Девчонка в чёрной рубашке! Хватайте её!

Она не отвечает. Только дышит – резко, порывисто. Её сердце бьётся в висках. На лестнице она хватается за перила, перепрыгивая по две ступени вверх. Лампочки моргают, пространство дышит тревогой. Каждый шаг отдаётся болью в ногах, но она не останавливается. Слева – аварийный выход. Выход на технический балкон. За ним – лестница на крышу. Почти… почти…

Оли:

Он вылетает в коридор, уворачиваясь от работников и случайных гостей. Оли – не боец, но бегает, как профессионал. Суета вокруг работает ему на руку. Смоти отстал на повороте, сдерживая охранника, но Оли знает: тот найдёт способ выкрутиться. Он сворачивает в служебный блок, забегает в технический лифт. Двери медленные, но он уже лихорадочно жмёт на кнопку «верх».

Двери закрываются в тот момент, когда к ним бросается один из охранников.

– Давай… давай… быстрее…

Лифт ползёт, как черепаха. Оли дрожит, держась за поручень одной рукой – в другой всё ещё зажато письмо из кабинета.

На крыше он вылетает из шахты первым. Воздух бьёт в лицо. Он слышит, как кто-то кричит позади, но уже не важно.

Смоти:

Он отстал специально. Остановился у пожарного щита. Когда охранник выскочил из-за угла, Смоти уже держал в руках тяжёлый металлический ключ.

Один точный удар – и тот рухнул. Смоти тяжело выдохнул, проверил рацию.

– тишина*

Бегом – влево, по служебной зоне. Петлял между трубами, прыгнул через ящик. Адреналин в крови. Один раз его чуть не схватили – он развернулся, будто не заметил, и нырнул под платформу сцены.

Вентиляция. Маленький лаз. Тесно, жарко. Вдруг – решётка, выход наружу. Склонился, подтянулся, вылез. Перед ним – лестница. Ведёт на крышу.

Эго:

Он пробирается по аварийной лестнице, ведомой лишь слабым светом аварийных ламп. На плече – папка с информацией, она хрустит при каждом шаге. Его лицо спокойное, почти отрешённое. Глаза – острые, как ножи. Внезапно – фигура впереди. Второй охранник. Эго не думает. Прыжок, удар, перехват. Оружие вырывается из рук противника, падает на бетон. Эго не убивает. Только вырубает. Быстро и Чисто. Он выходит на крышу последним.

И вот они все – четверо, на холодной гудящей крыше. Где-то внизу по периметру уже звучат сирены. Город дышит ночным ветром. За спиной хаос. Впереди – только канат.

Эго смотрит на всех, на секунду встречаясь взглядом с каждым.

– Прыгаем. К точке сбора.

– Принято.

И они исчезают – в ночь.

Силия бросилась на Оли, вцепилась в его плечо, толкнула – тот упал на колени вместе с ней.

– Получилось…мы живы! – выдохнула она.

Выстрел. Пуля пронеслась, точно как змея, и вонзилась ей прямо в висок. Тело дёрнулось, потеряло опору и осело в руках Оли. Он не сразу понял – просто замер, удерживая её, всё ещё чувствуя тепло, всё ещё веря, что это ошибка. На крыше один из телохранителей Ииска опустил винтовку. Всё произошло слишком быстро. Ииск подошёл к нему, не глядя даже на то, что тот сделал.

– Ты стрелял по моему приказу?

– Я… нет, но они убегали—

– Я тебя спрашивал, – холодно спросил Ииск, – давал ли я приказ?

– …нет, сэр.

Он только сжал челюсти, проглотив вспышку ярости. Уже хотел уйти, как подбежал связной.

– Господин Ноберсон… В архиве. Один охранник – в отключке. Папка пропала. Та самая с информацией о сделках.

Ииск замирает. Плечи напрягаются. Его лицо вытягивается.

– Пропала?

– Подтверждено.

Он резко разворачивается, ударяет кулаком по вентиляционному кожуху – тот вгибается с грохотом.

– Суки… – выдыхает он сквозь зубы. – Ладно… Ладно…

Он уже начинает отдавать приказы, как подбегает ещё один человек, запыхавшийся, с испуганными глазами.

– Господин… ещё одно. Из кабинета. Вскрыли сейф.

– Что?

– Деньги – всё забрали. И… и… было письмо. От Грид Обджестиф.

Ииск коротко фыркнул:

– Письмо мне наплевать. Главное – вернуть папку и деньги.

Он смотрит вокруг с возросшей яростью.

– ВСЁ ОБЫСКАТЬ!!!

– Канализацию, крышу, туннели, грёбаные подземелья!

– ЗАДЕЙСТВУЙТЕ ВСЮ СЕТЬ!

– Я ХОЧУ ЗНАТЬ, ГДЕ ОНИ БЫЛИ, КУДА ПОШЛИ И ЧЕМ ДЫШАТ!

Он смотрит на телохранителя, который стрелял.

– А ты…

– Ты только что убил мою наживку.

Тот опускает голову. Ииск оборачивается к остальным.

– Они ушли. Но они теперь в бегах с моей головой в руках. Я найду их. Всех троих. И вырву по куску.

Команда ворвалась в своё убежище – заброшенный склад на окраине. Внутри было полумрачно, запах пыли и металла, но здесь их никто не потревожит. Оли аккуратно положил тело Силии на старый, потёртый, зеленый диван. Эго подошёл ближе, опустился на колени рядом и нежно коснулся её лица.

– Прости меня, Силия… – прошептал он, сжимая в руке её любимый браслет. Он осторожно снял его с её запястья и положил в карман своей куртки, будто забирая с собой частичку её. Оли опустился на колени с другой стороны.

– Ты была с нами до конца, – тихо сказал он, голос дрожал. – Мы не забудем тебя.

Эго поднялся и повернулся к Оли.

– Что удалось найти? Что ты забрал из кабинета? – с тяжестью в горле произнес он.

Оли вытащил из внутреннего кармана сложенный конверт.

– Вот письмо. Я не успел прочитать его целиком – Силия передала мне, что ситуация опасна, и нужно уходить.

Оли развернул и начал читать вслух:

"Мы сворачиваем деятельность. За нами идёт серьёзный хвост. Чтобы избежать полного уничтожения, решено временно скрыться во Франции. Все операции приостанавливаются до дальнейших распоряжений."

Слова висели в воздухе.

– Франция? – прошептал Эго. – Значит, они уходят. Надолго.

– Это даёт нам время и возможность – добавил Оли, – но и предупреждает, что они не сдадутся без боя.

Эго сжал кулаки.

– Нам нужно подготовиться. Им предстоит переезд, а у нас – последний шанс действовать.

Эго медленно поднял взгляд на Оли.

– Франция… Как мы туда доберёмся? Это ведь не просто переезд, это бегство.

Оли усмехнулся, но без весёлости, скорее горько, тяжело.

– Я украл у Ииска деньги из сейфа. Большую сумму. Не думай, что я рад этому… Просто понимал – без них мы не сможем выжить.

Эго тяжело вздохнул и упрекнул, но не с упрёком друга, а с сожалением.

– Нам нужна была информация, не деньги. Но… деньги действительно пригодятся, чтобы дойти до цели.

Оли кивнул, не отводя взгляда.

– Считай, что это наша последняя страховка. Я разделил деньги на троих – чтобы у каждого был запас. Но… всё это не вернёт нам Силию.

Эго на секунду замолчал, потом сказал тихо:

– Её смерть напоминает нам, что это не игра. Каждый шаг – на вес золота.

Смоти стоял рядом, молча кивнул, ощущая ту же тяжесть. Молчаливый взгляд Смоти выражает грусть. В полумраке склада каждый из них оставался один наедине с собственными мыслями, несмотря на присутствие друг друга.

Эго сидел на стуле, глядя в пустоту, его пальцы невольно сжимали и разжимали браслет Силии, который он спрятал в карман. Внутри была тяжесть – не только из-за утраты, но и из-за чувства вины.

"Она погибла из-за меня. Я мог защитить её… но не сделал этого."

Оли стоял у стены, руки опирались на холодный бетон. Его взгляд был пустым, но голос в голове не умолкал.

"Деньги – это не всё. Ничто не компенсирует потерю. А я утащил их с собой, вместо того чтобы сохранить её."

Смоти стоял в углу, сжав кулаки. В душе бушевала боль и злость, но он сдерживался.

Тишину внезапно разорвал шум снаружи. Слышались шаги – быстрые, тяжёлые, приближающиеся. Их рации зашипели.

– Внимание! Патруль Ииска приближается! – Крикнул Оли.

Эго резко поднялся.

– Всё, время ушло. Они здесь. Нужно уходить – сейчас.

Оли бросил взгляд на тело Силии. Его губы сжались, глаза полны слёз.

– Мы не сможем забрать её с собой. Нам придётся оставить.

– Нет выбора, – холодно ответил Эго. – Если останемся – умрём все.

Смоти уже направлялся к выходу. Они рванули к выходу, скрываясь в тенях. Позади них склад заполнили звуки шагов и голоса, но команда уже растворилась в ночи, унося с собой боль и решимость.

Команда устроилась в небольшом заброшенном помещении. Полумрак и тишина давили на плечи – словно сама комната разделяла их горе. Эго сел на пол, аккуратно разложил перед собой папку с документами. Его пальцы перебирали страницы, глаза внимательно сканировали строки.

– Смотрите сюда, – сказал он, указывая на одну из страниц. – Здесь упоминается крупная сделка… в Париже. Это – следующий шаг их плана.

Оли склонился над бумагами.

– Значит, нам туда. В Париж.

Эго кивнул.

– Да. Нужно добраться туда как можно быстрее. Силия купишь билеты? – голос его сжался от боли. – Забыл…Нам придётся покупать их самим, онлайн.

Оли достал телефон, начал просматривать варианты рейсов.

– Вот ближайший рейс, через несколько часов. Билеты можно купить прямо сейчас. Эго тяжело вздохнул.

– Тогда не теряем время. Нужно подготовиться и уехать.

Тяжесть утраты ещё висела в воздухе, но теперь в них горела искра решимости.

– За Силию, – прошептал Эго.

Оли молча кивнул, набирая данные для покупки.

В салоне царила мёртвая тишина. Ни одного слова. Только мерный шум турбин и случайные объявления пилота, к которым никто из них не прислушивался. Эго сидел у иллюминатора, уставившись в тёмную синеву ночного неба, откуда уже не было видно огней родного города. Его пальцы машинально теребили край рукава куртки – того самого, что был в крови. Он не менял его специально.

Рядом, сидел Оли. Он молчал. То и дело поглядывал на Смоти, но тот, как обычно, сидел с прямой спиной, руки сложены на коленях, взгляд упёрт в переднее кресло. Статуя. Молчаливая и пугающая в своей тишине.

– Помнишь, как она орала, когда нам дали задание пробраться в мэрию? – вдруг тихо сказал Оли, почти в шёпот. – «Я же в платье, идиоты! Если спалят – я в этом и помру».

Он усмехнулся, но в этой усмешке было столько боли, что стало невыносимо.

– И ведь почти так и вышло…

Эго не ответил. Он всё ещё смотрел в окно. В его глазах отражалась тень, прячущаяся за спокойной маской. Тень, которую он всегда старался удерживать внутри.

– Мы могли её вытащить… – добавил Оли. – Я был рядом. Если бы я просто…

– Замолчи, – глухо сказал Эго, не поворачиваясь.

– Но…

– Я сказал – заткнись.

Он вцепился пальцами в подлокотник. Костяшки побелели. Он сжимал их так сильно, будто пытался задавить свою злость, свою вину, своё бессилие. Оли отвёл взгляд. Смоти чуть повернул голову, но так и не проронил ни слова. Пять часов в воздухе. Пять часов с грузом на плечах, от которого не убежишь. Даже на высоте десяти тысяч метров.

Париж встретил их тишиной.

Не той романтичной, что рисуют на открытках, а глухой, давящей, чужой. Они стояли у выхода из аэропорта, ветер шевелил края их одежд. Свет фонарей отсвечивал на мокром асфальте. Эго молча протянул руку:

– Дай письмо.

Оли достал его из внутреннего кармана, помятый, но целый. Протянул. Эго выхватил его, развернул, пробежал глазами – и вдруг замер. Потом снова прочитал, ещё раз и ещё. Лицо его перекосило.

– Ты издеваешься?! – рявкнул он, резко повернувшись к Оли. – Ты вообще смотришь, ЧТО читаешь?!

– Ч-что? – Оли отшатнулся. – Там же было написано, что…

– Дата, придурок! – Эго потряс письмом перед его лицом. – Дата, Оли!

Он ткнул в уголок бумаги. – Три года назад! Мы здесь. Сейчас. А это – всё. Уже было! Это просто старое письмо!

– Я… Я не заметил. Мы спешили, я не успел нормально прочитать, и—

– Да ты, блядь, вообще что-то читаешь хоть когда-нибудь? – Эго шагнул ближе. – Из-за тебя мы сейчас в другом конце континента, а информации – ноль! Мы оставили… Силию. Ради этой… херни!

Оли побледнел. Сжал кулаки.

– Не надо… не смей на меня всё вешать. Я делал что мог. Мы выжили. Мы—

Хлоп!

Эго ударил его. Резко, хлёстко. Прямо в скулу. Оли пошатнулся, но не упал.

– Ты балласт, ясно?! – прошипел Эго. – Я пожалел, что взял тебя в эту команду. Ты всё тянешь вниз. Всё портишь. Всё усложняешь.

Он повернулся. Сжал зубы.

– Отстань от меня. Просто… не мешай.

Оли стоял, сжав зубы, глаза налились болью и злобой. Он не ответил. Просто отвернулся, будто что-то внутри него надломилось. Рядом Смоти, как и всегда, не проронил ни слова. Молчание снова сгустилось между ними. Но теперь оно было другим. Оно было тяжёлым. Разделяющим.

– …можно ещё вернуться, – вдруг тихо сказал Оли.

Эго резко обернулся.

Он до сих пор кипел, но голос Оли прозвучал слишком… спокойно.

– Вернуться? – скривился Эго. – И что?

– Ну… если это всё зря… Если письмо старое. Мы можем…

– Нет. – Эго перебил. – Мы не можем вернуться.

Он подошёл ближе, уставился на него ледяным взглядом.

– Знаешь почему?

Потому что ты украл деньги у Ииска. Ты даже не спросил. Не подумал. Просто потянул лапы и стащил. Оли отвёл взгляд.

– Ему плевать на эту папку. И на письмо. Ему нужны его деньги. А теперь, благодаря тебе, у нас на хвосте его люди.

Эго вздохнул, провёл рукой по лицу. Письмо в пальцах затрепетало.

– Всё дело накрылось. Всё, Оли. Если бы ты просто…прочитал чёртову дату, – закончил он сам, устало.

Он сел прямо на бордюр у стоянки такси, ссутулившись.

– У нас только одна зацепка осталась. Эта папка. Планы сделки.

– Мы могли… – он усмехнулся криво, – мы могли вообще не улетать.

Оли молча стоял рядом. Смоти неподвижно смотрел куда-то в сторону, будто ничего не происходило. Молчание снова воцарилось между ними. Но теперь оно казалось окончательным.

– Я… – Оли наконец подал голос. – Я думал, что… Если всё рухнет, у нас хотя бы будут деньги. Я хотел помочь…

Эго медленно поднял на него взгляд. В глазах – не гнев. Презрение.

– Ты думал?..

Ты думать начал только после того, как Силия умерла?

Он встал, шагнул к Оли почти в упор.

– Ты не прочитал дату. Ты притащил устаревшее письмо. Ты украл деньги, хотя я ясно сказал – нам нужна только информация.

Ты всегда всё портишь, Оли.

– Эго… – попытался вставить тот.

– Заткнись. Ты помнишь, где я тебя нашёл?Ты был никем. Крыса с улицы. Я тебя вытащил. Я дал тебе имя, дом, семью. И ты всё время обламывался. Я всё это списывал на неопытность. На нервы. На страх.

Эго покачал головой.

– А теперь ты просто для меня ошибка.

Он сделал шаг назад.

– Больше не попадайся мне на глаза.

– …Эго… – голос Оли дрогнул.

Эго не ответил. Он повернулся к Смоти.

– Ты с ним? – коротко.

Смоти молча посмотрел сначала на Оли. Потом – на Эго.

Без слов шагнул за Эго. Оли остался стоять, не зная, куда идти.

Эго шёл по тёмному переулку, не разбирая дороги. Холодный воздух Парижа обжигал лёгкие, но он почти не замечал этого. В голове всё ещё звучал её голос, прерывающийся смех, тёплое «ты дурак» в те вечера, когда она его поддевала.

– Однажды… – сказал он, не оборачиваясь. – Она пришла в укрытие в платье, потому что мы забыли предупредить, что будет беготня по крышам. Он хмыкнул, но в этом звуке не было радости. – И всё равно забралась выше всех. Ещё и нас подгоняла.

Молчаливый взгляд Смоти выражал легкую тревогу. Его шаги были ровными, тяжёлыми.

– А ещё…когда она в первый раз держала пистолет. Руки дрожали, но она всё равно выстрелила, – Эго чуть замедлил шаг. – Она всегда делала то, чего боялась. Всегда шла до конца.

Смоти так и не произнёс ни слова. Но Эго знал – он слышит.

Они шли дальше, и каждый шаг отдавался в груди глухим ударом. Силия осталась там, в темноте. Но её место в их памяти горело ярче любого фонаря на этой улице.

Эго и Смоти уже почти уходят.

Оли, несмотря на обиду, кричит:

– Мы ещё встретимся!

Эго даже не оборачиваясь, холодно ответил.

– Жду с нетерпением.

Небольшая пауза, и тихо, почти шёпотом.

– Я достоин большего… Я тебе докажу, Эгросси.

Глава 5. Подруга

Такси мягко остановилось у обочины.

– Спасибо, – я вежливо кивнула водителю, беря сумку. Он только махнул рукой и укатил прочь, оставив меня одну на пустой улице.

Сделала несколько шагов – и застыла. Справа, за ржавой сеткой, стояла старая детская площадка. Когда-то здесь мы с Эги гоняли мяч до темноты, смеялись, придумывали дурацкие правила. Теперь краска на качелях облупилась, цепи скрипели от ветра, а песок забило сухими листьями. Я коснулась холодной трубы качелей. На мгновение всё вернулось: босоногий Эги, взъерошенные волосы, смех, который до сих пор живёт где-то глубоко в моей памяти. Хотелось улыбнуться… но вместо этого я вздохнула и пошла дальше. Дом, в котором он жил, встретил меня пустотой. Окна заколочены, на дверях выцветшие печати и жёлтые ленты, потемневшие от времени. Внутри пахло пылью и чем-то затхлым. Я медленно прошла по коридору, стараясь не наступать на осколки. Когда-то здесь пахло выпечкой, и Эги вечно просил добавку. В гостиной мебель накрыта выцветшими простынями. Под слоем грязи на полу лежала детская машинка без колеса. Я подняла её, смахнула пыль. В голове сразу зазвучал тот самый стук колёс по полу и голос мамы Эги: “тебе приснилось”. Я положила машинку на место, не хотела забирать её отсюда. На кухне пусто. Лишь в углу, под коробкой, лежала тетрадь с рисунками. Я пролистала кривые человечки, машинки, дома… и между страниц засохший клевер. Я осторожно взяла его в ладонь, и сердце неприятно сжалось. В его комнате всё застыло. На стене выцветший плакат баскетбольной команды, на подоконнике кружка, внутри которой за годы осела толстая пыль. Я подошла к окну и отдёрнула штору. В комнату ворвался холодный воздух. Город был всё тот же, серый и тихий… но какой-то чужой. Мой взгляд снова поймал отражение в зеркале. Светло-русые волосы падали на плечи, глаза – карие, но чуть усталые. Лицо… взрослое. Не девочка с площадки. И я поняла, что детство не просто прошло. Оно исчезло.

Я уже собиралась идти дальше, когда услышала:

– Мили?.. Это ты, что ли?

Я обернулась. У калитки стояла пожилая женщина в потёртом пальто и вязаном шарфе. Её лицо показалось мне знакомым, и только через пару секунд я узнала – тётя Валя, соседка Эги. Вечно ругала нас за шум, а потом всё равно угощала пирожками.

– Тётя Валя… – я невольно улыбнулась. – Вы… совсем не изменились.

– Ну да, конечно, – она хмыкнула. – Зато ты изменилась, девочка… выросла. Сколько лет прошло-то…

Мы помолчали. Я заметила, как её взгляд скользнул к заколоченным окнам.

– После того, как он пропал… – она тяжело вздохнула. Дети сюда перестали ходить. Даже мимо дома обходят. Родители рассказывали им всякое… мол, если будешь плохо себя вести, тебя тоже заберут. А мы ведь думали его найдут, вернётся…

– Но… не вернулся, – тихо сказала я.

Тётя Валя покачала головой.

– Нет. И чем дальше, тем меньше про него говорили. Город у нас не маленький, знаешь, тут либо помнят вечно, либо стирают из памяти. Этот дом теперь как… напоминание. И никому оно не нужно.

Она посмотрела на меня внимательнее.

– Ты ведь поэтому приехала?

Я не нашла, что ответить. Просто кивнула.

– Тогда… будь осторожна, – сказала она, понизив голос. – Говорят, в последнее время тут опять кто-то стал интересоваться этим домом. И это явно не полиция.

Мы попрощались, и я пошла дальше. Но слова тёти Вали застряли в голове. И было чувство, словно кто-то смотрит. Не просто взгляд прохожего… что-то настойчивое, липкое. Я свернула за угол, где когда-то мы с Эги устраивали «секретную базу» – обычный сарай, в который мы прятали найденные на улице «сокровища». Сарай давно рухнул, доски сгнили, но в памяти он остался целым, с надписью «Вход только для нас» на кривой табличке. Дальше пустырь, по которому мы гоняли на велосипедах. Помню, как Эги однажды съехал с крутого склона и вылетел через руль, но всё равно хохотал, ободрав колени. И всё это время ощущение… не уходило. Будто где-то за спиной тянется тонкая невидимая ниточка взгляда. Я пыталась убедить себя, что это просто воспоминания делают меня нервной. Но каждый раз, когда я оглядывалась, улица была пуста.

Я подошла к детской площадке со стороны, где когда-то стояли скамейки для родителей. Краска облупилась, доски треснули. На одной из них мы сидели в свой последний летний вечер вместе. Эги тогда сказал: «Если потеряешься, я всё равно тебя найду». Я тогда не поняла, насколько важными станут эти слова. Сердце сжалось. Я подняла взгляд на небо. Было тихо… слишком тихо.

Я уже собиралась повернуть к парку, когда в кармане зазвонил телефон. На экране – «Флок».

– Алло? – я постаралась, чтобы голос звучал спокойно.

– Мили, – в трубке его голос был напряжённым. – Ты добралась? Всё в порядке?

– Да, всё хорошо, – я ответила мягко. – Можешь не переживать. Просто… гуляю.

– Гуляешь, – он повторил это слово так, будто не поверил ни на секунду. – Я надеюсь, ты не шляешься по заброшкам?

Я усмехнулась, но промолчала.

– Мили… серьёзно. Я знаю тебя. Если видишь старое здание – держись подальше, ладно?

– Ладно, – солгала я.

– Не хочу потом тебя откапывать из какой-нибудь рухнувшей стены.

Я пообещала, что буду осторожна, и мы попрощались. Убрала телефон в карман и сделала пару шагов, когда мысль ударила меня, как током. Склад. Тот самый заброшенный мебельный склад, куда мы с Эги тайком пробирались, чтобы прятаться от дождя или просто валяться на старых диванах. После его исчезновения я там не была… Но почему-то сейчас мне казалось, что именно туда нужно пойти. Я замерла на тротуаре, глядя в пустоту. Чужой взгляд, что будто преследовал меня весь день, вдруг перестал казаться выдумкой. Может, это знак? Или просто паранойя? Я свернула в переулок, где асфальт давно потрескался, а стены домов были расписаны граффити. Воздух здесь был тяжелее, пахнул ржавчиной и сыростью. Чем ближе я подходила к складу, тем громче в груди стучало сердце. Здание дышало пылью.

Тяжёлая дверь со скрипом поддалась, выпуская в лицо Мили запах старины, забвения и чего-то чуть более тревожного – как будто воздух внутри давно не шевелился, и всё, что здесь было забыто, предпочитало оставаться забытым. Свет пробивался узкими полосами сквозь щели в зашторенных окнах. Он ложился на громоздкие силуэты сломанных диванов, разобранных стеллажей и перекошенных шкафов, будто на тела мертвецов – недвижимые, скрюченные, покрытые вековой пылью. Мили прошла внутрь осторожно, шаг за шагом, будто могла потревожить что-то спящее.

Она не знала, что именно ищет. Просто… чувствовала, что должна быть здесь. Сердце глухо стучало в груди, как будто подсказывало: "Он был тут. Когда-то."

Пыль танцевала в воздухе. На полу – следы. Протёртые дорожки между мусором и осколками дерева, будто кто-то спешил. Споткнувшись о ножку старого стула, Мили машинально уставилась на брошенный диван в углу. Что-то было странно. Обивка на подлокотнике вдавлена, словно в неё упал человек… или кто-то сидел, сжавшись, как зверёк. Рядом, на полу, – скомканный кусок чего-то серого. Как обломок ветоши или грязный пакет. Она уже хотела пройти мимо – но взгляд зацепился. Странный цвет. Мили присела на корточки. Осторожно поддела свёрток пальцами и подняла. Он был тяжёлый. Развернула. Пыль облепила поверхность, словно он лежал здесь вечность.

Она провела рукой. Пальцы дрогнули.

– …Эги?

Перед ней – потрёпанные документы. Удостоверение личности. Фото в углу. Чёрно-белое, как будто выцвело.

Но это был он. Его имя. Его лицо. Немного младше.

И это место – оно всё дышало его отсутствием.

Мили прижала бумаги к груди. Всё внутри сжалось. В голове крутилась мысль:

"Зачем он был здесь? Почему так спешно ушёл? Это плохой знак. Очень плохой."

– Он бросил это специально? Или не успел?.. – прошептала она.

И тогда звук.

Тихий. Почти неразличимый. Щелчок. Мили резко обернулась, всматриваясь в полумрак. Скрип где-то сверху. Металлический.

Глаза постепенно привыкали к тени. Лестница вела на второй уровень мезонин под потолком. Платформа для хранения тяжёлой мебели. И там – между проржавевшими перилами – силуэт.

Высокая фигура, почти сливающаяся с тенью. Женщина. Руки на поручнях. Только отблеск сигареты выдавал её. Красный, тлеющий свет.

Он мигнул – и исчез. Она уронила сигарету. Специально.

– Это не его, – сказала она негромко. Голос обволакивал, как дым – хрипловатый, обволакивающий, женский, с хищной мягкостью.

Мили вздрогнула.

– Кто вы?

Пауза.

– А кто ты, чтобы искать Эгроссия?

Мили напряглась. Прижала документы сильнее.

– Он мой друг. Он пропал. Я… я хочу помочь ему.

Женщина усмехнулась.

– И всё ещё называешь его другом? После всего, что он сделал?

– Я знаю, каким он был. Каким он может быть.

Скрип металла – фигура наклонилась чуть ближе, но не вышла на свет.

– Звучит как вера. Почти религиозная.

Мили прищурилась. В голове всплывало… что-то. Этот голос. Тень.

И имя.

– …Сабрина?

Фигура на втором этаже замерла.

– Узнала. Умница. Значит, не зря всё же помнишь.

Мили слабо улыбнулась, неуверенно:

– Вы… тогда, в детстве… вы искали его. Подходили ко мне. Я помню.

– Маленькая, с растрёпанными косичками и упрямым взглядом. Ты не побоялась заговорить со мной. Даже тогда.

– Я не забыла.

– Вижу. Не забыла и его.

Мили подняла голову:

– Если вы тоже его ищете… может, мы могли бы… ну, искать его вместе?

Молчание. Долгое.

Затем – хриплый выдох, похожий на смешок.

– Я не командная.

– Работать можно по-разному, – осторожно сказала Мили. – Для кого-то это просто задание. Для кого-то что-то личное.

Сабрина наклонилась сильнее. Её лицо оставалось в тени, но голос стал чуть жёстче:

– Это личное. Гораздо больше, чем ты думаешь. Если ты найдёшь его раньше меня, дай знать. Иначе… он может исчезнуть навсегда. Не от рук врагов. От моих.

И с этими словами она отступила. Сигарета вновь вспыхнула – на короткое мгновение – и исчезла.

Потом – шаги. Лёгкие, но уверенные. Она ушла. Мили осталась одна. Документы дрожали в её руках. В груди клубилось тревожное чувство – будто она прошла невидимую границу. И теперь назад уже не будет. Миди отправилась домой. На следующее утро. Солнце пробивалось сквозь тонкие облака, размазываясь по фасадам старых домов мягким золотом. Воздух был свежий, и на улицах пахло жареными зернами, свежей выпечкой и только-только проснувшимся городом. Мили держала в руке пластиковый стаканчик с капучино. Пальцы обнимали его крепко – не от холода, а просто так, из привычки. Иногда она чувствовала, что если отпустит хоть что-то, всё внутри тоже рассыплется. Но снаружи была тишина. И спокойствие. Она давно научилась сохранять лицо. На противоположной стороне улицы в её сторону махала Глория. Яркая, как всегда. В свободной блузке цвета персика, с очками в руках, которые она всё равно не надевала, и с вечной полуулыбкой, будто знала что-то, чего ты не знаешь. Или знала всех, кто кого бросил, кто с кем переспал и кто вышел замуж не по любви.

– Милочка, ты как статуя, – проговорила Глория, подходя и заключая её в лёгкие объятия. – Ну и ну. Не верю, что ты снова здесь. Как будто привидение прошлого на кофе пришло.

– Спасибо, что назвала меня привидением, – улыбнулась Мили. – Приятно видеть, что у тебя с вежливостью всё по-прежнему.

– Это моё обаяние, детка. Садимся?

Кафешка была маленькой, почти незаметной, те самые места, которые остаются в городе, даже когда люди исчезают из твоей жизни. Они сели за столик у окна, из которого открывался вид на проспект. Прохожие проходили туда-сюда, у каждого – свои заботы, свои поводы спешить или тормозить.

Глория сделала заказ первой – латте с карамелью и миндальным сиропом. Мили просто кивнула официанту – ей хватало уже своего кофе, а компания сама по себе была достаточной приправой ко всему.

– Слушай, – начала Глория, наклоняясь вперёд, – я знаю, ты только приехала, и, может, тебе пока не до светских разговоров… но, блин, у меня язык чешется.

Мили подняла одну бровь, поднося стакан ко рту. Она уже знала этот тон. Это был тот момент, когда надо либо оборвать разговор, либо позволить ему течь. Она выбрала второе.

– Ничего страшного, – ответила она. – Давай, распускай слухи. Мне даже интересно, что я упустила, пока отсутствовала.

Глория довольно улыбнулась.

– О, ты даже не представляешь! Тут столько всего… Стелла с Кирой снова дружат, хотя после той истории с Кэлом я думала, что поубивают друг друга. Кстати, ты помнишь Кэла?

– Высокий, вечный парень с «чё ты делаешь в пятницу» взглядом?

– Он самый! Так вот, Кэл встречался с Стеллой, потом с Кирой, потом снова с Стеллой – типичный кринж, как бы ты сказала, – Глория хихикнула. – И всё это на фоне премьеры того дурацкого фильма. Кстати… – она вытянула шею, глядя в окно, – как раз об этом. Смотри.

Мили медленно повернулась в сторону, куда указывала Глория. На рекламном щите у кинотеатра рядом с кофейней сияло название фильма крупными золотыми буквами:

«Ближе к огню»

И под ним – лицо, знакомое до отвращения.

Маргарет Амор.

Мили чуть наклонилась к столику, откинула прядь волос за ухо и подняла взгляд на Глорию.

– Повтори ещё раз… – тихо переспросила она, хотя услышала всё отчётливо.

Глория тут же оживилась:

– Я говорю, ты видела? У Маргарет Амор премьера! Новый фильм, она там главная звезда. Афиши по всему городу, даже у кинотеатра на углу – громадная такая, с её лицом. Не узнать! – она хихикнула, отхлебнула из стакана и, глядя поверх ободка, добавила: – Эффектная, надо признать. Мне прям интересно стало, что там за кино такое…

Мили почувствовала, как её мышцы невольно напряглись. Имя прозвучало, как глухой удар по стеклу. Звук, от которого внутри что-то дрогнуло и отозвалось раздражением, плотно спутавшимся с неожиданной, колючей памятью.

– Опять она, – сказала Мили сдавленно, и её голос вышел ниже, чем обычно.

Глория заметила перемену, прищурилась:

– О, погоди… ты что, её знаешь? – в её голосе мелькнула уже знакомая нотка, когда она предвкушала интересную сплетню.

Мили посмотрела в сторону, словно отгоняя что-то лишнее от себя. Она вздохнула, пожала плечами.

– К сожалению, да. Мы учились в одной школе.

– Серьёзно? – у Глории глаза округлились. – Ты не шутишь?

– Хотелось бы, – усмехнулась Мили, но не весело. – Она перевелась чуть позже меня. И сразу стала звездой, её будто с распростёртыми объятиями встречали. Все хотели с ней дружить, все вокруг неё вились… А я? Я будто стала пыльной страницей на фоне её глянцевой обложки.

– Подожди, – перебила Глория, наклонившись ближе. – Так она была… типа мисс популярность?

– Ага. Хвастливая, высокомерная, наглая. Считала себя лучше всех. Любила бросать колкости, особенно в мой адрес. Как будто ей мешало само моё присутствие.

– И что… ты ей отвечала? – осторожно спросила Глория.

Мили отвернулась на секунду, потом повернулась обратно.

– Нет. Я ей злом на зло не отвечала. Никогда. Зачем? Ей это было нужно. Она подпитывалась чужими реакциями. А я… просто старалась быть собой. Но, наверное, именно это её и бесило.

– Знаешь, – медленно начала Глория, – ты говоришь, будто смирилась. Но я вижу, что ты злишься. В глубине. Не на неё, на то, как это всё было. На то, что пришлось с этим справляться одной.

Мили промолчала. Несколько секунд за столиком висела тишина, нарушаемая только лёгким гулом кафе и звоном посуды со стороны барной стойки.

– Она кого-то у тебя увела? – вдруг спросила Глория, почти шёпотом, будто боясь задеть что-то острое.

Мили чуть заметно кивнула.

– У подруги ,у Сары, не у меня. Был парень, Том. Она его обожала. А потом появилась Маргарет. Всего за пару недель – и всё. Он был рядом с ней, как пёсик. Мы с Микой, второй подругой, пытались Сару поддержать, но это было… бессильно. Маргарет умела играть на людях. И на эмоциях тоже.

Глория выдохнула:

– Вот стерва… Прости.

Мили улыбнулась искоса, с благодарностью:

– Ничего. Ты права.

– И это всё? Или была ещё капля в чашу терпения?

Мили замерла на секунду. Потом её голос стал тише, почти интимным:

– Она меня публично унизила. Сделала это, как говорят, «случайно», но все мы знали, что это не так. Во время одного школьного праздника. Меня выбрали выступать на сцене и я тогда писала стихи и должна была прочесть свой текст. И вот прямо перед выходом на сцену… кто-то пролил воду на мой текст. Только на мой. Точно и прицельно. А потом из зала кто-то засмеялся, когда я запиналась, пытаясь вспомнить строки. Угадай, кто?

– Не может быть… – Глория прикрыла рот ладонью. – И учителя?

– Все списали на волнение. А она потом ещё и подошла: «Ну что ж, бывает. Не всем дано выступать перед публикой».

– Вот же… – Глория покачала головой. – Слушай, теперь я понимаю, почему у тебя внутри при её имени всё сжимается. И честно – я бы не смогла быть такой сдержанной, как ты.

Мили опустила взгляд, провела пальцем по ободку чашки.

– А я… просто пыталась быть лучше. Не для кого-то. Для себя. Я не хочу быть похожей на неё. Даже сейчас. Даже когда всё уже давно в прошлом. Хотя, как видишь, оно всё равно не совсем ушло.

Глория молча кивала. В её взгляде было искреннее сочувствие, без фальши. Она понимала, не всё можно забыть, особенно то, что прожито внутри, не на публике.

– Но теперь ты здесь, – мягко сказала она. – И она просто афиша в твоём городе, а не реальность рядом. Ты не обязана её бояться, знаешь? Даже вспоминать.

Мили снова улыбнулась. На этот раз теплее. Она не чувствовала, что всё забыто. Но рядом с Глорией, с этим разговором, стало легче. Будто из неё вынули кусок ржавого металла, который столько лет ношен в груди.

– Ну а ты как, Глория? – Мили приподняла бровь и чуть улыбнулась. – Что у тебя нового? Работаешь ещё в той адвокатской конторе?

Глория тут же выпрямилась, как будто ждала этого вопроса всё утро. Она даже поставила чашку на стол, как будто предстояло что-то важное, требующее обеих рук.

– О, ну ты с кем говоришь, конечно есть что рассказать, – заговорила она с воодушевлением, словно включили внутренний микрофон. – В «Роуз & Мортон» я уже не работаю, уволилась пару месяцев назад. Представляешь, у них началась какая-то жёсткая реструктуризация, начали резать ставки, всех обзванивать, и всё такое. Мне оставили выбор – или меньше часов и зарплата ниже, или досвидос. Ну, я выбрала досвидос. Гордо, как настоящая ведьма, хлопнула дверью. Почти.

Мили усмехнулась, глядя, как лицо Глории светится от собственной истории.

– А сейчас? – осторожно уточнила она, чтобы не сбить настрой.

– Сейчас в «Лестере», это агентство по недвижимости. На удивление, не скучно! У нас был случай – мужик, представь, с медведем на заднем дворе. Настоящий! Показывает он мне участок, а оттуда выходит медведь. Мы в шоке, клиент в шоке, я, как профессионал, делаю вид, что так и надо. Типа: «А вот это у нас бонус – ближе к природе». А у самой внутри паника.

– Ты серьёзно? – Мили не сдержала улыбку. – Ты живёшь сериалом.

– Я и есть сериал. Сезон второй, эпизод пятый, – засмеялась Глория. – Кстати! Я почти съехалась с Тимом. Ты его помнишь? С теми курчавыми волосами, который всё время спорил с официантами.

– Да-да, – кивнула Мили. – Он ещё постоянно доказывал, что его паста не аль денте, а «сырая».

– Вот! Всё такой же. Но, слушай, он стал… не знаю, мягче, что ли. Или это я стала терпимее. Иногда мне кажется, я просто устала воевать. – Она пожала плечами. – Но он заботливый, и с ним спокойно. Думаем взять собаку.

– Это серьёзно.

– Угу. Правда, мы не сошлись во вкусах. Я хочу лабрадора, он – шарпея. Я сказала, что жить с морщинистым псом я не готова, меня и так по утрам своё отражение в зеркале пугает.

Обе рассмеялись.

– А ты? – Глория сделала паузу и посмотрела на подругу чуть внимательнее. – Ты ведь давно одна… или всё-таки?

Мили сделала глоток кофе, будто бы это могла быть броня.

– Всё как раньше, – спокойно ответила она. – Пока одна.

– Ясно… – Глория кивнула, неуверенно прикусив губу. – Слушай, я понимаю, это не моё дело, но… Ты правда одна? Просто я иногда вспоминаю, как вы с…

Мили подняла взгляд, и Глория тут же замолчала. Наступила тишина – не давящая, но слегка смущённая.

– Всё в прошлом, – коротко сказала Мили. – Я переехала не просто так, ты ведь знаешь.

– Да, извини, – виновато кивнула Глория. – Я просто скучала. Не по сплетням даже. По нашим разговорам. Ты всегда умела поставить меня на место, но при этом не обидеть.

– Я постараюсь вспомнить, как это делается, – слабо улыбнулась Мили.

Они сделали глотки из чашек почти одновременно, будто под одну сцену.

– Ты сильно изменилась, – вдруг сказала Глория, не глядя. – Стала спокойнее. Или… как будто холоднее, но в хорошем смысле. Типа – тебя теперь не пробить просто так.

– Может, просто стала собой, – спокойно ответила Мили.

– Или наконец нашла, кем быть? – предположила Глория, качнув головой. – Мне это знакомо.

На секунду обе задумались. Рядом заиграла лёгкая музыка, какой-то джаз, неузнаваемый, но вписывающийся в фон. Люди за соседним столиком заказывали десерт. Официантка прошла мимо с тёплым запахом карамели и кофе.

– Я рада, что ты здесь, – искренне сказала Глория. – Без тебя как будто половины города не было. Ну или половины моих историй точно.

– Значит, теперь у тебя будет, с кем их делить.

– Ну вот и всё, – выдохнула Глория, опрокидывая остатки кофе в рот. – Знаешь, я так рада, что ты снова здесь. У меня такое чувство, будто мы сто лет не виделись. Ты… не изменилась.

Мили улыбнулась, глядя на неё поверх чашки.

– А ты, похоже, соскучилась по сплетням.

– Кто бы говорил! – фыркнула Глория. – Но честно, теперь хоть будет с кем вечером сбежать в кафешку и обсуждать всех подряд, как раньше. Мили кивнула, сдерживая смутную тень чего-то, что не хотела вытаскивать наружу. В этом городе всё выглядело знакомо, но чувствовалось по-новому. И Глория, такая болтливая, шумная, искренняя – как будто мост между прошлым и настоящим, такой хрупкий, но пока держит.

– Как ты думаешь, – вдруг сказала Мили, – всё ещё возможно начать заново?

Глория на секунду задумалась, затем пожала плечами:

– А почему нет? У тебя, как минимум, уже есть подруга. С остальным тоже справимся. Главное – не теряй самоиронию. И не пугайся, если я внезапно начну тебе названивать ночами.

Они обе рассмеялись. За окном кафе начал моросить мелкий дождь, тот самый, от которого не спрячешься под зонтом, но который приятно щекочет лицо. Мили отвела взгляд к стеклу и выдохнула. Было хорошо. Спокойно. Почти по-настоящему.

Глава 6. Маргарет

– Она опять опоздала, – бросает кто-то из осветителей.

– Это Маргарет, – вторит другой, – у неё график по фазам луны.

Я делаю вид, что не слышу, проходя мимо. На мне шикарное платье, волосы завязаны в пучок, в руках стакан с кофе, который остыл ещё на парковке. В студии холодно, как в морозилке, где хранят надежды второстепенных актёров.

– Где она была? – негромко, но явно в раздражении, спрашивает режиссёр. – Кто-нибудь знает?

Суфлёр пожимает плечами, помощница поджимает губы. Все переглядываются, но в глаза не смотрят.

– В гримёрке, – тихо говорит ассистентка по костюмам, будто сдаёт меня.

– Где? – режиссёр вскидывает голову. – Полчаса назад она была в гримёрке. Мы уже один дубль сняли с её дублёршей!

Я подхожу к ним со сдержанной улыбкой, будто не слышала ни слова.

– Доброе утро, – говорю. – Машина заглохла.

– Какая машина? – режиссёр смотрит на меня с прищуром. – Ты приехала с водителем.

– Тогда, возможно, заглох он, – отвечаю спокойно и протягиваю стакан ассистентке. – подогрей.

Она берёт его неуверенно, и я прохожу мимо, прямиком в кресло гримёра.

– Ну что, звезда вернулась, – говорит Клара, уже готовя спонжи. – Ты знаешь, что дублёрша почти расплакалась?

– Надеюсь, не от счастья.

– От холода. Ты должна была выйти в кадре в одном платье, а сцена под дождём. У нас не было времени греть её сердце.

Я не отвечаю. Грим, это единственное место, где я молчу. Клара не ждёт от меня благодарности, а я не жду от неё сочувствия. Мы нашли друг друга в равнодушии.

– Где костюм? – спрашиваю, когда она заканчивает.

– В четвёртом трейлере. И пожалуйста, Маргарет, постарайся не драться сегодня с Джереми. Он нервный, у него гастрит.

– Джереми стоит научиться играть не только в рекламе шампуня.

Из соседнего зала доносится кашель и возглас:

– Кто тронул свет?! Мне сбили весь ключ! Господи, я просил одно – не трогайте прожектор на «тринадцатой»!

– Кино, – шепчет Клара, закатывая глаза. – Божественный хаос.

На площадке как в улье. Люди с наушниками, камеры на рельсах, хриплые переговоры в рации, кто-то кричит: «Где дым?!», другой «Костюм порвался!». Я встаю, оглядываю суету и иду в сторону трейлера.

– Маргарет! – зовёт кто-то из помощников. – Вас ждут на площадке через семь минут. Режиссёр нервничает.

– Тогда пускай начнёт без меня, он так хорошо справился с дублёршей.

По пути я прохожу мимо Джереми. Он сидит на деревянном ящике и курит, прикрывшись пледом.

– Я тебя ненавижу, – говорит он беззлобно.

– Ты говоришь это перед каждой сценой.

– Потому что ты ведёшь себя как…

– …как актриса, Томас. Просто как актриса. Привыкай.

Он усмехается, затягивается и машет мне на прощание. Я вхожу в гримёрку, закрываю за собой дверь. Тишина. Первая за всё утро. Переодеваюсь и выхожу на сцену.

– Камера, мотор…

– Маргарет, шаг влево – ты перекрываешь фонарь!

– Джереми, держи глаза открытыми, ты что, умираешь или любишь, определись!

Студия ревела голосами, щёлкала техниками, пищала рациями. Свет жарил в лицо, а воздух был с привкусом озона, как перед грозой. Я стояла в тонком платье до колен, мокром от бутафорского дождя, и должна была изображать трагедию века.

– Тихо на площадке! Звук – пошёл!

Джереми встал напротив, с лицом уставшего щенка, у которого отняли игрушку. Мы начали.

– Ты не понимаешь! – кричал он, шагнув ко мне. – Я не мог иначе!

– Ты мог! – отвечала я, делая паузу. – Ты всегда мог! Но ты выбрал слабость!

Слёзы, голос, пафос, всё по заказу. Я знала, где нажать на интонацию, когда отвести взгляд, как поставить руку. В этом и был мой талант: не играть эмоцию, а управлять ею, как выключателем.

– Снято! – режиссёр хлопнул в ладони. – Молодцы. Третий дубль, пойдёт.

Кто-то аплодировал, кто-то потирал лоб. Томас сел на ящик, отдышался. Я стояла на месте, слегка подрагивая от холода.

– Маргарет, – сказал режиссёр уже мягче. – Это было… убедительно.

– Не благодарите. Я живу этим.

Он что-то пробормотал про обед и пошёл к монитору. Я надела халат поверх платья, шагнула с площадки, чувствуя, как на мне до сих пор дрожит искусственный дождь.

– Эй, ты куда? – спросила ассистентка. – Костюм не сдавай, там ещё планировали один проход с камеры Б.

– Скажи им, что камера Б – уже всё увидела.

Я шла прочь от суеты. Не в трейлер. Не к остальным. Просто внутрь здания. Там, где тишина, где можно дышать без чужих взглядов, без глупых реплик Томаса и без Клары, шепчущей, что у меня лезет ресница. Я знала эту студию давно. Когда-то снималась здесь в рекламе. Тогда была зелёной, наивной. Сейчас – взрослая, обкатанная. И, к слову, по-прежнему здесь. А вот где те, кто был рядом тогда? Никто не знает. Потому что выживают не лучшие, выживают те, кто умеет молчать в нужный момент и говорить в нужный дубль. Я вошла в одну из гримёрок – старых, полуразобранных. Там пахло пылью, поблекшей косметикой и временем. Зеркало у стены было треснуто в углу. Свет над ним мигал. Идеальное место для перезагрузки. Я встала перед ним. Сняла халат который был поверх платья. Положила его на стул. Придвинулась ближе.

– Ты была прекрасна, – сказала я своему отражению. – Ты одна держала весь кадр.

Я провела пальцами по щеке, где ещё не до конца смылся грим.

– Джереми опять провалился. А ты – как всегда: сила, страсть, власть.

Я наклонилась ближе.

– Если бы мир был честен – ты бы уже была на всех афишах. Не эти куклы с идеальными губами и пустыми глазами. Ты женщина. Самая настоящая. И они это видят, они все это видят. Я чуть улыбнулась, не надменно, нет. Просто… удовлетворённо. Моё отражение улыбнулось в ответ.

– И всё же… – прошептала я. – Иногда мне кажется, что ты слишком хороша для всего этого.

Звук снаружи был глухим, далёким – будто съёмка происходила в другом мире. Здесь было тихо. Тихо настолько, что я впервые за утро почувствовала, как ровно бьётся сердце. Как напряжение спадает с плеч. Как мне больше не нужно быть Маргарет перед всеми, только перед собой. И в этой тишине я задержалась чуть дольше, чем планировала. Я ещё немного постояла у зеркала. Мигнувшая лампа над головой коротко вспыхнула – и снова погасла. В отражении мелькнула я, усталая и торжествующая, как будто только что вышла с вручения награды самой себе. И вдруг где-то за стеной раздалось глухое "бах". Потом ещё одно. Быстро. С коротким эхом. Я замерла.

– Что это было? Может, реквизитный склад? Или платформу с камерой уронили?

Ещё один глухой хлопок. На этот раз он был ближе.

Я вышла из гримёрки и прижала ладонь к стене, словно могла уловить вибрации. В коридоре было пусто. Свет в потолке мигал, один из светильников тихо потрескивал.

Бах. Бах. Бах.

На этот раз чётче. Резче. Не хлопки. Не техника. Выстрелы. Я узнала этот звук. Однажды была на площадке, где снимали боевик. Так стреляли холостыми. Только… Здесь не было съёмки. Не должно быть. Никто не предупреждал. Любопытство пересилило. Я двинулась вперёд – медленно, будто по подиуму, только с холодом в позвоночнике. За поворотом был коридор, ведущий к старой декорационной зоне – там хранили сценические реквизиты, иногда снимали малые сцены. Я подошла ближе, ступая по линолеуму, который хрустел под каблуками. Там, дальше, за полуоткрытой дверью, слышались шаги. Кто-то бегал. Кричал. И… Ещё один выстрел. Крик. Резкий. Мужской. А потом – звук тела, падающего на пол.

Я остановилась.

И вдруг из-за угла вышел человек. Он шёл, тяжело дыша, с окровавленной рукой. Не актёр. Не постановка. Реальный, запыхавшийся, будто после погони. Его куртка была рваная, на щеке порез. Он шатался. Он не видел меня. Он упал лицом вниз в метре от меня. И не шевельнулся.

Я застыла. Грудь сжалась. Мысли как сорвавшиеся плёнки. Я смотрела на его спину. На лужу, которая расползалась под телом.

На пистолет, выскользнувший из его пальцев. Это не кино. Это… происходит. Настоящее. Живое. Смерть.

Шаги. Где-то за поворотом – ещё шаги. Тяжёлые. Уверенные. Я не ждала. Развернулась и побежала.

Платье цеплялось за ноги, каблуки стучали, как молотки по гробу. Сердце в ушах, в горле, в руках. Коридоры сливались в туннель. Всё было не так, как должно быть на съёмочной площадке. Ни криков «стоп!», ни рации, ни организованного хаоса. Только страх, который налипал к коже, как масло. Я вернулась обратно. Туда, где была. Где зеркало. Где было тихо. Гримёрка. Дверь. Я влетела внутрь, закрыла её, не на замок, его не было, просто прижалась спиной, задыхаясь. В комнате темнело свет всё ещё мигал, под потолком потрескивала лампа. Я споткнулась о кресло, встала на ноги, отдёрнула его и нырнула под стол у стены. Там было пыльно. Тесно. Я свернулась, как ребёнок. Руки дрожали. Впервые за долгое время – настоящие, не сыгранные.

Я не кричала. Только дышала. Глубоко. Шёпотом. Вдыхай. Выдыхай.

Губы шевелились:

– Это не со мной. Это не на самом деле. Это… просто съёмка. Просто… просто…

Но я знала. Это не кино. Сначала я услышала шаги. Тяжёлые, быстрые, приближающиеся к двери. Не один человек – несколько. Голоса. Приглушённые, но резкие. Мужские.

– Слева чисто! – прорычал кто-то.

– Не расслабляйся, – ответил другой, низкий и холодный.

Дверная ручка дёрнулась. Я втянула голову глубже под стол, прижалась щекой к холодному металлу ножки. Дверь распахнулась так резко, что она ударилась о стену. В помещение вошёл высокий мужчина в чёрном пальто, за ним – другой, ниже, но с автоматом в руках. Я увидела только их ноги и края одежды.

И почти сразу очередь выстрелов из коридора. Стёкла в шкафу задребезжали.

– Держу! – рявкнул низкий, выглянув за дверной косяк и открыв ответный огонь.

Тот, что в пальто, достал пистолет, двинулся к проёму и тоже выстрелил – быстро, без лишних движений. Пахнуло гарью и порохом. Я зажала уши ладонями, но звуки били всё равно.

– Двоих сняли, ещё двое у лестницы, – сообщил автоматчик.

– Прижми их, – коротко бросил мужчина в пальто.

Они стреляли недолго. Сухо. Чётко. И вдруг – тишина. Лишь гул в ушах и далёкое эхо.

– Всё чисто, – сказал кто-то из-за двери.

– Закрой восточный проход. И проверь, чтобы никого из этих крыс не осталось, – приказал он спокойным, почти ленивым тоном.

– Принято.

В помещение зашёл ещё один – тоже в чёрном, с перевязанным предплечьем.

– Мистер Морт, – обратился он, – нашли одного из людей Ииска. Живой. Что делать?

"Морт? Звучало… как фамилия или кличка. Я не понимала."

– Взять. Мне нужна информация, – ответил пальто, даже не оборачиваясь.

Они говорили быстро, словно репетировали эти команды тысячу раз. Я сидела под столом, боясь, что любой шорох выдаст меня.

Автоматчик оглянулся по сторонам, и его взгляд зацепился за моё укрытие.

– Мистер Морт, – сказал он, кивнув в мою сторону, – а что с ней делать? Пришить или как?

Я замерла. Казалось, сердце стукнуло так громко, что его услышат.

Мужчина в пальто, тот самый «Морт», медленно повернул голову. Его лицо я не видела – только тёмные очки, блеснувшие в свете лампы, и бледную кожу вокруг.

– Нет, – произнёс он тихо, но так, что захотелось вжаться в пол. – Пускай живёт. Она никому не расскажет.

Он сделал пару шагов, остановился прямо возле стола и присел на корточки. Я увидела перчатки из тонкой кожи и темно-серебристые пряди волос, почти чёрные, зачёсанные назад.

Медленно опустил очки, и я ощутила его взгляд. Холодный, как утренний лёд.

– Правда ведь? – спросил он.

– Д-да… – выдавила я, чувствуя, как пересохло горло.

Он вернул очки на место, выпрямился.

– Вот и отлично, – бросил он, будто речь шла о чём-то незначительном.

В дверях появился ещё один из его людей:

– Нам пора. Одного из Иисковых взяли, как вы и приказали.

– Уходим, – коротко ответил Морт.

Они вышли так же быстро, как пришли. Остался только запах пороха и лёгкое дрожание пола от удаляющихся шагов. Через несколько минут в коридоре раздались другие голоса, громче, тревожнее. Люди того Ииска о котором они говорили.

– Здесь кто-то есть? – крикнул один, заглянув в помещение.

Я всё ещё сидела под столом, сжимая колени.

– Мисс, вы в порядке?

– Я… я не видела никого… – пробормотала я, делая вид, что открываю глаза только сейчас. – Сидела тут, закрыла уши… было страшно…

– Всё хорошо, мисс, – сказал один из них, подавая руку. – Пойдёмте, проводим вас к скорой, она уже здесь.

Я встала, чувствуя, как ноги дрожат. На улице мне дали горячий чай, кто-то пытался улыбнуться и сказать, что всё под контролем. Меня усадили в фургон скорой помощи. Внутри было тепло, пахло лекарствами и чем-то сладким —, наверное, от чая, который сунули в руки. Медсестра, молодая, с усталыми глазами, всё время повторяла:

– Сделайте пару глотков, мисс, вам нужно успокоиться.

Я кивала, хотя глотать почти не могла, горло будто сжали чьи-то пальцы. Снаружи хлопали двери, переговаривались мужчины в форме людей Ииска. У них были серьёзные, но добрые лица. Такие, какими снимают героев в дешёвых рекламных роликах: «мы всегда вас защитим». Они бросали на меня взгляды, в которых, как мне казалось, сквозила жалость. «Бедная девушка, напугали». Я лишь кивала им в ответ, играла роль, которая была мне привычна. Внутри же всё клокотало. Перед глазами всё ещё стоял он.

Чёрное пальто, которое будто поглощало свет. Чёрные очки, за которыми не видно глаз. Перчатки – аккуратные, словно сшитые по мерке. И темно-серебристые, почти черные пепельные волосы, гладко зачёсанные назад. Лицо бледное, но не болезненное – просто холодное, лишённое лишних эмоций. И тот взгляд, когда он опустил очки. Не долгий, не испепеляющий… но от него хотелось дышать тише. «Она никому не расскажет» – эти слова крутились в голове. Сказано не вопросом, а утверждением. И, кажется, он был уверен, что я действительно промолчу. А я и правда… промолчу. Даже если бы хотела рассказать, то кому? И что? Что какой-то мужчина с оружием и своими людьми зашёл в мою гримёрку во время перестрелки и… отпустил? Я сделала глоток чая. Он был обжигающим, но это хотя бы отвлекло от дрожи в руках.

Снаружи кто-то крикнул:

– Погнали! Машины ждут!

Люди Ииска быстро расселись по своим фургонам. Один заглянул в салон:

– Всё в порядке, мисс? Довезём вас домой, если хотите.

Я кивнула. В этот момент мне было всё равно, лишь бы не оставаться на площадке. Лишь бы не слышать ещё раз те сухие, короткие выстрелы. Я отвела взгляд в окно, и пока фургон тронулся, где-то в глубине меня сидела странная мысль:

Мы ещё встретимся.

Дом встретил её тишиной. Только за скрипом входной двери донёсся лёгкий топот – и уже через секунду к ней бросился младший брат.

– Марго! – вцепился в неё с неожиданной силой. – Я думал, с тобой что-то случилось!

Она едва не потеряла равновесие – не от его силы, а от того, с какой искренней паникой прозвучал его голос. Словно он действительно поверил, что она могла… не вернуться.

– Всё в порядке, – только и прошептала она, проводя рукой по его макушке. – Я жива.

– Почему ты не писала?! Я тебе звонил! Десять раз! – он отступил на шаг, глядя на неё снизу вверх, будто ища на лице подтверждение, что это правда она, а не её призрак.

– Телефон остался в трейлере… – соврала. На самом деле она просто не хотела слышать никого.

В следующую секунду в коридор вышла мать – строгая, подтянутая, с поджатыми губами и влажными от слёз глазами. За ней – запах варёного мяса и лаванды, знакомый с детства.

– Господи, Маргарет… – Она обняла её, как обнимают не дочь, а испуганную куклу, тряпичную, хрупкую. – Мы так испугались. Почему ты никогда не звонишь первой? Почему мы всегда должны узнавать от других, что с тобой что-то стряслось?

Маргарет ничего не ответила. Глаза матери искрились не только тревогой, но и чем-то иным – осуждением? Горечью? Упрёком?

– Всё обошлось, – тихо повторила она, уже чувствуя, как от этого дома на плечи садится тяжесть. Всё здесь пахло прошлым детством, контролем, вечной тревогой и слишком многими словами.

– Всё обошлось? – вмешался отец, который только что ворвался в дом, захлопнул за собой дверь, не снял куртку и даже не поздоровался. – Ты понимаешь, через что мы прошли? Я сорвался с работы. Думаешь, мне приятно узнавать, что в студии моей дочери была перестрелка? А если бы ты…

– Но я не… – попыталась вставить Маргарет.

– …а если бы ты погибла, – перебил он. – Что бы мы делали? Мы даже не знали, где ты! Ни координат, ни звонка. Тебе что, сложно просто сказать "всё нормально"?

– Пап, – вмешался брат, нахмурившись.

Отец замолчал. Он посмотрел на сына, потом на дочь. Что-то дрогнуло в его лице, но он ничего не сказал. Мать тяжело выдохнула и поспешила на кухню.

– Пойду чай сделаю, – бросила она через плечо, будто этим могла заглушить всё сказанное.

Маргарет стояла посреди коридора, словно застыла. Рядом брат сжимал её пальцы. Его тёплая ладонь немного дрожала.

– Не слушай их, – прошептал он.

Она кивнула – и, не отпуская его руки, пошла по коридору.

– Мне нужно принять ванную, – сказала уже громче. – Немного полежать. Просто… просто побыть одной.

– Конечно, – сказали родители почти одновременно.

Тепло воды обволакивало её, успокаивая и притупляя всё, что случилось за день. Тусклый свет лампы отражался на кафельных стенах, а ванная казалась укрытием – мягким коконом, в котором можно было ненадолго притвориться, что мир снаружи просто не существует. Она провела рукой по поверхности воды, будто проверяя, всё ли ещё она здесь. Пальцы скользнули по коже, поцарапанной где-то в суматохе, по покрасневшим суставам – от того, как сжимала кулаки, прячась за металлической стойкой. Она перевела дыхание, глубже погружаясь в воду. В ушах всё ещё звенело. Она закрыла глаза. Сначала вспышки. Камера. Съёмочная площадка. Голоса. Режиссёр, раздражённый, требовательный. Джереми и его вечно недовольная ухмылка. Её голос – твёрдый, отточенный, чужой. Все – чужие. А потом тишина. Перед выстрелами. Вспомнила, как в здании, у зеркала, говорила себе: "Ты лучше всех. Ты заслужила всё это. Они просто завидуют."

Щёлк. Один выстрел. Второй. Пауза. Крик. И шаги. Мужчина, с которым она столкнулась взглядом. Холодный. Цельный. Опасный.

Она резко выдохнула, и вода всплеснула, будто вздрогнув вместе с ней. Сердце застучало, будто сейчас, вот прямо в этой тёплой, безопасной воде опять раздастся выстрел.

– Хватит, – прошептала она себе. – Всё закончилось.

Но тело не верило. Нервы всё ещё были напряжены, дыхание – поверхностное. Она подтянула колени к груди, обхватила себя руками, спрятала лицо в подводных каплях.

"Он видел меня…"

Почему-то именно это не давало покоя. Тот мужчина – тот, кого называли «Мистер Морт». Он видел меня. Не как актрису. Не как уверенную, надменную Маргарет Амор. А как дрожащую, испуганную, застывшую в углу девушку. И не сказал ни слова. И, что хуже всего, я не могла вспомнить его лицо. Только глаза.

Она разжала руки, медленно откинулась назад и уставилась в потолок. Мысли закрутились вновь, и даже в тепле ванны она чувствовала, как холод постепенно пробирается обратно в тело. Было странное ощущение, словно что то пройдёт. И она произнесла шёпотом, едва слышно.

– Это наша не последняя встреча.