Читать онлайн Санг Лаякта: в объятьях проклятого бесплатно

Глава 1. Добро пожаловать на Бали

Рассвет ворвался в спальню не светом, а звуком. Шторы блэкаут плотно закрывали панорамное окно, не позволяя свету вторгнуться в мое жилище раньше времени. Но от звонкого щебетания прогуливающихся мимо моего бунгало балиек и пронзительного чириканья тропических пернатых спастись не удалось. Впрочем, я все равно проснулась до будильника – слишком рано для отпуска, но идеально для того ритма, что въелся в плоть за годы фриланса. Да, я была из тех редких удаленщиков, кто любит работать по утрам, а не ночами.

«Ночь существует для сна, отдыха и мечтаний», – так говорила моя бабушка.

Нет, она не умерла. Жива и здравствует. Просто перестала упоминать об этом. Однажды бабуля решила резко изменить свою жизнь. Собрала вещи и укатила из родного Роттердама в Японию к молодому любовнику. Они познакомились на Октоберфесте в Мюнхене, и вот результат. Я даже думала переехать к ней на время. Хотела поступить на информационную безопасность. Говорят, в Токийском университете один из лучших факультетов.

Так вот, начав отношения с молодым японцем, бабуля перестала спать ночами, но ее заветы еще в детстве въелись в мою голову.

Время здесь, на Бали, текло по иным законам – медово-тягучее и влажное, но мой внутренний хронометр все еще тикал в такт привычке и немецким дедлайнам, которые выставляли мои мюнхенские заказчики.

Пять утра. Самое время для тишины и кода.

Тишина, однако, была относительной. Дом, моя временная бамбуковая крепость, дышал. За тонкими стенами шелестела листва – не шепотом, а насыщенным, густым шорохом огромных тропических листьев, трущихся друг о друга. Цикады выписывали свою бесконечную, трещащую симфонию, а где-то вдалеке, из гущи зелени, доносился тот самый, уже знакомый, дразняще-скрипучий крик: «Ток-кей! Ток-кей!»

Геккон. Ночной страж.

Я улыбнулась в полумрак. Удивительно, как быстро эти звуки стали фоном моего существования, как зелень за каждым окном, пробивающаяся сквозь щели, как сам воздух – теплый, влажный, сладковато-пряный от цветов и гниющей листвы – перестал быть экзотикой, а стал просто… воздухом. Моим воздухом. На эту неделю.

Позавчера я отправила финальные правки берлинскому клиенту. Вчера весь день провела в битве с коварными багами в приложении для медитации. Ирония не ускользнула от меня: пока я латала цифровую гавань для чужого спокойствия, мое собственное трещало по швам от напряжения. Экран ноутбука, синева бассейна на вилле, снова экран… Замкнутый круг, окрашенный в тропические тона, но все тот же круг.

В Индонезии я провела уже около трех недель. На Бали прилетела семь дней назад, не без грусти покинув гостеприимную Паттайю. Пока что я решила немного попутешествовать, повидать мир, прежде чем поступать в университет, строить карьеру и создавать семью. Мне всего двадцать один год. Вся жизнь впереди.

Однако деньги тоже нужны, поэтому фриланс – мое все. К счастью, еще со средней школы я начала увлекаться разработкой, которая теперь спасала меня от безденежья.

Я сидела на кровати, погруженная в размышления. Взгляд мазнул по ноутбуку. Нет, не сегодня. Затем я перевела глаза на аккуратно сложенный алый сарафан, который я купила несколько лет назад, но еще ни разу не надела. Слишком короткий для города, но для тропического острова – самое то.

Прозвучал громкий «пилиньк» – кто-то уже написывал мне в мессенджеры.

Резко, почти с вызовом, я откинула легкую простыню и подскочила на ноги.

Хватит!

Отпуск.

Это слово прозвучало в голове как заклинание. Пора увидеть что-то большее, чем пиксели и отражение неба в хлорированной воде. Пора вырваться из цифровой паутины в настоящие джунгли.

Через два часа я, словно алый тропический цветок, припарковала арендованный байк на обочине и отправилась на завтрак.

Кафешка у дороги. Та самая, с пестрыми мозаичными столиками, которые, кажется, собраны из осколков ракушек и старой керамики, и с гроздьями молодых кокосов, тугих и зеленых, свисающих прямо над головой. Я выбрала столик в тени, под огромным листом чуждого мне – европейской девушке – дерева.

Девочка-официантка, лет восемнадцати, с изящной татуировкой змеи, извивающейся от плеча к локтю, принесла мой заказ: чашку густого, почти черного балийского кофе, пахнущего землей и дымом, фруктовую нарезку и смузи-бол – взрывное месиво из спелого манго, кокосового молока и чиа. Ее движения были плавными, как у самой змеи на ее коже.

Я пригубила кофе, ощущая его горьковатую силу, и вдруг поймала себя на мысли: я – кадр из того самого вдохновляющего тревел-ролика. Легкое коротенькое платье, практичный рюкзак с ноутбуком внутри – все же наготове, мало ли. Волосы, собранные в небрежную косу, из которой уже выбивались темно-русые и слегка порыжевшие от солнца пряди. Свобода. Приключение. Как будто вся жизнь только начинается здесь и сейчас, за этим мозаичным столиком под банановой пальмой.

«Покажи мне магию, Бали», – подумала я, глядя на карту, открытую в офлайн-приложении на смартфоне.

Среди зеленого массива красовался значок – маленький, едва заметный крестик в глубине острова, далеко от натоптанных туристических троп. Развалины древнего храма. Водопад, спрятанный в сердце джунглей. Ни в одном путеводителе, ни в одном топе «must-see» о нем не было ни слова. Только в блоге той девушки с бесстрашными глазами и ветром в волосах, на которую я наткнулась совершенно случайно еще в Паттайе. Она писала: «Самое магическое место на Бали. Там время замирает». Магическое.

Это слово запало мне в душу, как заноза. Оно жгло изнутри. Магия против кода. Настоящее против виртуального.

Значит, мне туда.

Это было не решение, а зов. Запретный фрукт, висящий на самой дальней ветке древа познания этого острова.

Байк урчал подо мной послушным железным конем. Первые километры – знакомый асфальт, запах выхлопов и пыли. Потом асфальт сменился ухабистой гравийкой, заставлявшей вилку амортизаторов стонать. А затем и гравий исчез, растворившись в пыльной, узкой тропе, вьющейся меж рисовых террас.

Я проезжала мимо них, этих изумрудных ступеней, уходящих в небо, залитых водой, в которой отражались белые облака и черные спины уток. Мимо зарослей бананов с огромными гроздьями плодов, обернутых в синие полиэтиленовые мешки, словно в странные коконы. Местные дети, босоногие и счастливые, махали мне руками, их смех звенел в воздухе чистым серебром. Я махала в ответ, чувствуя себя первооткрывательницей, пока… пока навигатор на моем телефоне не замер. Синий курсор уперся в пустоту, а потом экран погас совсем.

Потерян сигнал GPS.

Холодок пробежал по спине. Я остановилась посреди дороги-тропы. Солнце стояло уже высоко, воздух звенел от жары и цикад.

Без помощи не разберусь.

Джунгли смыкались впереди, зеленые, непроницаемые, дышащие влажным зноем. Сперва я подумала вернуться. Но трусливая мысль живо улетучилась, а на ее место явилось решение отыскать ближайший населенный пункт. Байк зарычал под моим напором, ветер ударил в лицо, когда я сорвалась с места в поисках цивилизации.

Деревня возникла неожиданно, как мираж. Горстка хижин под соломенными крышами, затерянных среди буйной растительности. Она казалась вырезанной не то из прошлого века, не то из какого-то вневременного сна. Местные сидели у порогов на корточках, неспешно наблюдая за миром. Мужчины, с зубами, красными от бетеля, что-то жевали, их лица были непроницаемы. Женщины, в ярких саронгах, с сосредоточенным видом раскладывали перед домами маленькие квадратные корзиночки из пальмовых листьев – подношения богам и духам, наполненные рисовыми зернышками, цветами франжипани и крошечными печеньями. Запах благовоний висел в воздухе сладковатой дымкой.

Я заглушила байк и подкатила к группе старушек, сидевших под тенистым навесом. Их темные, сморщенные лица были похожи на доброжелательные маски из старого дерева.

– Храм? —спросила я на родном голландском, показывая на карту, где был мой крестик. Потом, спохватившись, перешла на английский: – Водопад? Это место… – Я ткнула пальцем в предполагаемое место в джунглях. – Я хочу попасть сюда. Можете помочь?

Они переглянулись. Глаза их, темные и блестящие, как у птиц, встретились в безмолвном диалоге.

Одна, самая старшая, с седыми волосами, собранными в тугой узел, медленно подняла руку. Ее палец, узловатый, как корень, указал не на карту, а на узкую, почти незаметную тропинку, уходящую в самую гущу зелени за деревней. Я присмотрелась, затем повернулась к старушке и чуть нахмурилась, уточняя, туда ли мне идти. Женщина что-то сказала на балийском – быстрый поток звуков, где я уловила только "Pura"(храм). Но ее улыбка… Она была широкой, беззубой и невероятно доброй. Она освещала все ее лицо, превращая морщины в лучи солнца. Это была не просто улыбка, это было разрешение. Благословение на вход в нечто важное, тайное.

– Terima kasih! Спасибо! – я заулыбалась в ответ, облегчение и предвкушение смешались во мне.

Уже собиралась заводить байк, как движение в тени хижины привлекло мое внимание. К нам вышел старик. Он двигался бесшумно, как тень. Босой, в простых штанах и поношенной рубахе. Его кожа была похожа на темный, иссушенный солнцем пергамент, испещренный глубокими морщинами. Но больше всего меня поразили глаза. Молочные. Совершенно непрозрачные, затянутые белесой пленкой. Слепые? Но он смотрел прямо на меня. Или сквозь меня? Он поднял руку, и его палец – такой же узловатый, как у старухи, но дрожащий – нацелился на меня, как стрела. Предупреждающий жест.

– Jangan, nona… – его голос был сухим шелестом опавших листьев. – Sang Layakta.

Мороз пробежал по коже под тонкой тканью платья.

– Санг… что? – переспросила я, наклоняясь, стараясь расслышать. – Sang Layakta? Что это?

Он не ответил сразу. Его молочные глаза, казалось, впивались в меня, сканируя что-то за гранью видимого. Время замедлилось. Смех старушек исчез, растворившись в напряженной тишине. Даже цикады будто притихли на мгновение. Воздух стал гуще, тяжелее.

– Sang Layakta, – повторил он, и его голос упал до шепота, едва слышного над шумом листвы. – Lelaki jaring. Jaring hidup. Смерть… – произнес он на английском с акцентом, затем сделал паузу, будто подбирая слово, – …мягкая. Страх… сеть…

Я сглотнула комок, внезапно образовавшийся в горле.

Сеть? Смерть мягкая?

Бессмыслица. Суеверие старого слепого человека. Но почему тогда по спине бегут мурашки? Почему пальцы похолодели?

– Простите… я не понимаю… – пролепетала я, растерявшись окончательно.

Но старик уже отвернулся. Беззвучно, как призрак, он растворился в глубокой тени под навесом хижины, будто его и не было вовсе. Как будто сама тень породила его и поглотила обратно. Старушки засмеялись снова, но теперь их смех показался мне нервным, натянутым. Одна из них энергично замахала мне рукой, якобы говоря: «Езжай, езжай уже, девушка! Не обращай внимания!».

Ладони вспотели, но я запрыгнула на байк и, сжав руль посильнее, прибавила скорости, устремляясь в гущу тропического леса.

Совсем недолго я ехала достаточно свободно, не переживая, что могу зацепиться за разросшие кусты или ветви деревьев. Вскоре тропа сузилась до предела. Теперь она была скорее звериной тропкой, змеившейся меж гигантских стволов, оплетенных лианами толще моей руки.

Джунгли сомкнулись над головой живым, дышащим сводом. Воздух стал не просто влажным, а густым, как бульон, насыщенным запахами сырой земли, гниющей древесины, цветущих орхидей и чего-то незнакомого, терпкого. Ветки, покрытые скользким мхом, цеплялись за подол сарафана, царапали открытые руки. Над головой, в зеленом полумраке, что-то постоянно шуршало, прыгало, скрежетало.

Птицы? Обезьяны? Или просто листья?

Я ехала почти наугад, ориентируясь лишь на общее направление, указанное старухой. Адреналин щекотал нервы, смешиваясь с каплями пота на висках. Что это было? Страх? Или азарт? То самое щемящее предвкушение перед прыжком в неизвестность? Я сама не понимала. Знала только, что повернуть назад было уже невозможно. Магия места силы звала меня.

Или это было что-то другое?

Когда тропа окончательно исчезла, уступив место сплошной стене корней и папоротников, я заглушила байк у поваленного гиганта – дерева, покрытого бархатистым мхом и яркими пятнами грибов. Тишина навалилась внезапно, гнетущая и полная. Только капли воды падали с высоты, звонко ударяясь о листья. Я повесила рюкзак на руль, взяла небольшую сумочку, куда сложила телефон, деньги и документы, и пошла пешком, продираясь сквозь заросли, слыша, как с каждым шагом мое дыхание становится громче цикад.

Сколько я блуждала среди зарослей, не помню. Хорошо, что мне хватило ума идти исключительно прямо, ведь заблудиться в джунглях не входило в мои планы. В один момент я все-таки засомневалась в своем здравомыслии.

Стоит ли это водопад таких усилий и рисков? А вдруг на меня нападет хищник? Еще этот старик… он хотел предупредить меня. Мягкая смерть? Кто может принести мягкую смерть? Ведь обычно звери разрывают на части, а ядовитые насекомые и хладнокровные своим ядом приносят мучительную гибель.

Мягкая… или может, это не значило «безболезненная». Вдруг здесь водится какая-нибудь лягушка, яд которой размягчит мои кости и органы?

Чушь. Не слышала о такой.

В тревожных размышлениях я дважды чуть не наступила сперва на ящерицу, потом на змеиный хвост. И вдруг – каменная арка. Она возникла передо мной так внезапно, будто выросла из земли. Древняя, темная, почти черная от времени и влаги, она была обвита лианами и окутана мхом, как погребальным саваном. Это были ворота. Заброшенные, полуразрушенные, но все еще несущие отголоски величия. Храм сам вышел мне навстречу, словно тоже искал меня среди джунглей.

Проходя под аркой, я загадала желание. Когда была маленькой, часто так делала, и они исполнялись! Правда о каждом я рассказывала папе, который лишь пожимал плечами, мол, вряд ли сработает. Но на следующий день чудесным образом около моей кровати появлялся плюшевый дракон или позже на письменном столе я находила набор детской косметики.

Чуть пригнувшись, чтобы не зацепить блестящую на солнце паутину, я шепотом произнесла:

– Я хочу найти любовь… нет, не так. Я хочу, чтобы любовь нашла меня.

Банально? Возможно, но я мечтала о любви. Настоящей, сильной и искренней. Той, о которой снимают фильмы и пишут книги. И не о той, где парень говорит: «Эй, Эми, я просто трахнул ее по пьяни, ничего серьезного. Я люблю только тебя, правда».

Миновав арку, я пролезла между двух разросшихся монстер, снова уклонилась от густой паутины и наконец увидела его. Сквозь прореху в зеленой стене мелькнул блеск. Серебристо-белый, живой, падающий с высоты.

Водопад.

Сердце учащенно забилось. У меня получилось достигнуть цели. То самое место силы было совсем рядом, ждало меня и звало мерным шумом бурлящей воды. Я сделала шаг вперед, отодвигая огромный, похожий на опахало лист…

Еще шаг…

Я ступила осторожно, вглядываясь в мерцающую полосу воды…

Последний рывок, чтобы выбраться из густых зарослей. Листья в сторону.

Шаг…

И внезапно земля ушла из-под ног.

Не крик – тихий выдох удивления сорвался с моих губ. Сперва я даже не поняла, что произошло. Это было не падение, а провал. В бездну. В ничто. Камни, острые и скользкие, мелькнули перед глазами. Корни, как костлявые пальцы, цепляли мою одежду. Сыпалась земля, мелкие камешки били по лицу. И темнота. Она накатывала волнами, с каждой секундой все гуще, плотнее, липче. Я летела вниз, кувыркаясь, теряя ориентацию.

И вдруг – рывок.

Резкая, жгучая боль в плече. Что-то зацепилось за ремень сумки. Я повисла, болтаясь в пустоте. Не веря в произошедшее, я подняла голову. Сумка обмоталась вокруг выступающего корня, ремешок больно впился в мою кожу, защемив ее в области подмышки.

Неужели я не упаду и не сломаю позвоночник?

Мне нужно было что-то делать, как-то выбираться. Раскачиваться, как показывают в фильмах, я не могла. Место, где ремешок от сумки впился в кожу, жгло ужасно, даже простреливало.

Может, я сломала руку? Нет, вроде бы нет. В детстве я ломала руки не единожды. Боль была иной.

Я попыталась дотянуться свободной рукой до еще одного корня. Чуть-чуть качнулась, застонав от внезапного жжения, и промахнулась. Не смогла зацепиться.

– Черт!

Мой хриплый голос отозвался где-то снизу. Похоже там высоко, и, если я упаду-таки, то разобьюсь. Нужно быть аккуратнее.

Я вновь потянулась к корню. Качнулась чуть сильнее, стиснув зубы от боли, сжала их до скрипа, но все-таки сумела зацепиться.

Да!

Оставалось подтянуть себя, чтобы не висеть над пропастью, а дальше разберусь.

«Решай проблемы по мере поступления» – говорил папа, и сам тут же брался за десять дел одновременно.

Я попыталась согнуть руку, чтобы подтянуть себя к выступу, куда можно кое-как встать.

Тяжело.

Подтягиваться я умела, но всего пару раз и двумя руками. Не одной.

Новая попытка.

Слезы брызнули из глаз от режущей боли в правой подмышке. Я резко выдохнула и вдруг сорвалась.

Что случилось? Не знаю. Мой ли судорожный вдох обрек меня на падение, или ремешок сумки рвался все это время постепенно, а теперь наконец последняя нить лопнула под моим весом… Это не имело никакого значения, ведь я даже не успела закричать, как внезапно угодила во что-то мягкое. Липкое.

Паутина?

Мысль промелькнула абсурдно. Нет. Сеть. Целая сеть. Плотная, эластичная, невидимая в темноте, но ощутимая – как шелк, но не рвущийся, а упругий, как резина. Она опутала меня, сдавила грудь, впилась в кожу сквозь ткань сарафана. Я захлебнулась, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел. Липкие нити облепили лицо, рот. Паника, острая и слепая, ударила в виски.

Выбраться!

Я задергалась, как муха, угодившая в паучью ловушку. В детстве мне нравилось подкидывать насекомых в паутину. Смотреть, как те дрыгаются, пока ни приползет хозяин сети и ни замотает добычу в кокон. Сейчас я была этим насекомым. Дергалась, хрипло вопила, дышала рвано и судорожно. Я была уверена, что погибну, что вот-вот умру, и пыталась спастись, наверное, только из-за слепого инстинкта самосохранения. Однако силы медленно покидали меня.

В последнем отчаянном рывке я опустила взгляд вниз, в черноту под ногами. И увидела. Оно было там. Четко различимое на фоне чуть менее черной мглы. Нечто огромное, блестящее, как мокрая смола. Или панцирь жука. Или…

Оно шевельнулось.

Медленно, плавно, с едва слышным скрежетом хитина о хитин. В мозгу, перегруженном адреналином и нехваткой кислорода, пронеслась обрывком фраза старика: "Смерть мягкая… Страх… Сеть…"

Он предупреждал. Давал мне шанс. Но женщины… они с радостью посылали меня сюда, будто знали… будто отправляли жертву чудовищу, чтобы задобрить…

Гулкое стрекотание раздалось где-то внизу. Шевеление и шорох. Приближающийся. Неотвратимый.

Я сипло втянула воздух через нос, и мое сознание, не выдержав ужаса, погасло, как перегоревшая лампочка. Последним ощущением была эта липкая, живая сеть, втягивающая меня в блестящую, холодную черноту.

Глава 2. Паутина

Сколько я была в отключке – не знаю. Очнулась, будто выбралась со дна болота: медленно, вязко, с жгучей тошнотой в горле.

Меня качало. Неестественно, судорожно. Тело словно кто-то дергал, перекручивал, затягивал в кокон. Что-то касалось кожи – липкое, холодное, чужое. Оно прилипало, ползло, будто мокрые нити, вымоченные в клее. Я попыталась пошевелиться, но мышцы были ватными.

Резкая боль пронзила голову, как игла, всаженная в висок, и я разлепила веки.

Сперва я видела только белесые нити. Их было много, они расползались перед глазами, мерцая в полумраке. Миг – и в этом молочном мареве шевельнулось что-то черное.

Лапа.

Массивная, покрытая густыми короткими волосками, с суставами, изогнутыми под чуждым углом.

Огромный паук.

Я взвизгнула. Неосознанно, истерично. Вскрик перешел в крик, крик – в визг, визг – в отчаянное брыкание. Я задергалась изо всех сил, пытаясь вырваться. Паутина скрипела и натягивалась, но не рвалась. Монстр только ожесточенно засуетился, перебирая лапами с пугающей скоростью. Их шорох донесся до моего слуха как звук щетки по бетону.

– Помогите! Пожалуйста! Помогите! – заорала я на английском, выдыхая горячий воздух сквозь слезы и панику.

Мой голос утонул в сплетении свисающих корней, лиан и плотной зелени. Над головой клубился тусклый свет, но внезапно меня дернуло сильно вниз, будто паутина оборвалась, и я угодила еще глубже под землю. Еще дальше от света и мира, где кто-то мог услышать мои мольбы.

Я провалилась в бездну, и пещера раскрылась, охватив все вокруг. Она дышала. Ее нутро пульсировало сетью толстых липких волокон, впитавших в себя дыхание сырости и тлена. Все пространство было оплетено белой, мерзкой паутиной, где-то очень толстой и плотной, а местами – мягкой, но густой, как сахарная вата. Корни монстеры вились по стенам, лианы, свисающие с потолка, покачивались, словно сонные змеи. Каменные плиты были изъедены временем, покрыты грибками, похожими на глаза.

Я хотела закричать снова, но вместо этого меня накрыла волна немоты. От страха тошнота исчезла. Ощущения исчезли. Остался только ужас.

И паук. Он скользнул перед глазами, его мохнатое брюхо прочертило небо. Мир сгустился, и я снова потеряла сознание.

Очнулась от влажного шороха. Меня снова обматывали. Каждое движение лап вызывало дрожь. Паутина натягивалась и лопалась с хрустом, запах слизи смешивался с металлическим привкусом страха во рту. Я задыхалась. Над лицом зависло нечто, и в следующую секунду липкая жидкость брызнула на щеку. Она тянулась каплями, стекала в рот.

Слюна.

Он собирается меня съесть.

Я задохнулась, закашлялась, в панике захрипела:

– Кто-нибудь… пожалуйста… помогите…

Слова срывались с языка, шептались на родном голландском. Я уже не надеялась на спасение, просто повторяла молитву, обращенную в пустоту. Ни английского, ни французского – ничего не осталось. Лишь родной язык и леденящий страх.

Паук вдруг остановился. Пространство будто застыло.

– Пожалуйста… – прошептала я одними губами, не чувствуя их. Тело трясло. Кожа казалась натянутой, как пленка, конечности холодило, будто меня погрузили в ванну со спиртом и льдом.

– Пожалуйста… кто-нибудь… я хочу жить…

Слезы застилали глаза, мутной пеленой скрывая мир вокруг. И все же сквозь эту завесу я увидела… глаза. Два круглых, черных, без зрачков, блестящих от света. Дальше по бокам еще по два. И еще… Они смотрели на меня в упор. Без эмоций.

Я снова задергалась, скорее от судорог, чем осознанного желания спастись. Это движение, кажется, отпугнуло его. Он отступил, растворился в тени, мелькнув в одиноком луче солнечного света, пробившегося сквозь дыру в потолке пещеры.

Щелчок.

Что-то в пространстве изменилось. Паутина больше не стягивала. Я напряглась – и смогла чуть пошевелить пальцами. Затем кистью. Затем, с трудом, поднять голову.

Из полумрака медленно выступила фигура.

Он был человеком. Почти. Высокий, жилистый, с выступающими ключицами и сильными руками. Его кожа была землисто-бледной, как у статуи. Волосы свисали в спутанных прядях до плеч – пепельные, будто покрытые пылью и прахом. Черты лица были угловатыми, словно высеченные из дерева. И черные глаза. Абсолютно. Без света. Без жизни.

Он смотрел на меня, как охотник на связанную добычу. Не с интересом. Не с жалостью. Просто смотрел.

На нем был капитанский камзол. Старый, истертый, в пятнах и дырах. Металлические пуговицы были ржавыми, ткань местами разошлась. От него пахло сыростью, железом и смертью.

Дыхание перехватило, а ужас захлестнул новой волной, когда я заметила: из его спины торчали лапы. Огромные, паучьи, блестящие, покрытые волосками. Они медленно шевелились. Это был он. Он был пауком.

Я всхлипнула, грудная клетка сжалась, словно внутри натянулась проволока. – Пожалуйста… отпусти меня… – сорвалось с губ в отчаянном шепоте.

Он моргнул. Медленно, будто раньше никогда не моргал.

– Ты говоришь… на моем языке, – произнес он на голландском с каким-то странным акцентом. Голос его был шероховатым, трескучим, как сухая кора под ногами.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Губы дрожали, челюсть свело.

Он резко наклонился, его лицо оказалось пугающе близко. Я почувствовала, как воздух сгустился между нами, стал вязким, как смола.

– Не. Кричи.

Я не поняла – это угроза, правило или приговор? Но я отрывисто кивнула, боясь разозлить его вопросами. Он чуть склонил голову набок, рассматривая меня, а потом резко отстранился и рванул паутину одной из жутких лап. Кокон разорвался, и я грохнулась на землю. Запах сырого мха впился в ноздри, влажная грязь противно чавкнула под ладонями.

Я не успела отдышаться. Его лапа, быстрая, как кнут, обвила мою ногу и потянула. Я сдавленно закричала. Попыталась уползти, вцепиться в корни, но все тщетно. Одна за другой, его лапы хватали меня – за руки, за бедра, за шею.

Он оттащил меня к ледяной, влажной стене и швырнул с размаху. Удар пришелся на затылок и спину. В глазах потемнело, в ушах раздался пронзительный звон, будто в голове заиграли колокола.

Я не успела прийти в себя, как вновь ощутила на коже липкие и холодные нити, от которых по всему телу побежали мелкие мурашки. Они были как канаты, жестко стягивались вокруг запястий и лодыжек, причиняя мне пронизывающую, резкую боль. Он оплетал меня. Опять.

Я снова была связана. Не как муха. Как пленница.

Зрение наконец прояснилось. Все вокруг было заполнено паутиной – вязкой, бесконечной, словно сама пещера была соткана из этого кошмара. Меня едва не вывернуло от отвращения. Существо обвело меня взглядом с ног до головы, будто оценивая проделанную работу, кивнуло себе и бесшумно исчезло во мраке.

Он не обернулся. Просто пошел прочь, растворяясь в зарослях лиан и мха.

Я осталась лежать. Дрожащая, окутанная липкой мерзостью, в одиночестве. Пространство вокруг словно затаилось, но запах его – влажный, кислый, гнилой – все еще оставался. Он не убил меня.

Но я поняла: это не спасение. Это – начало.

Глава 3. Добро пожаловать в Ад

Я осталась одна.

Паутина шевелилась на коже. Воздух был слишком плотным, влажным, пропитанным затхлостью и чужим запахом. Я тяжело дышала – коротко, рвано, пытаясь унять дрожь, гуляющую от шеи до пяток. Сердце билось громко, в ушах гудело, как в пустом колоколе.

Приподняв голову насколько позволяли тугие путы, я всмотрелась в темноту, куда скрылся он. Но взгляда хватало лишь на несколько шагов, дальше все тонуло в вязком мраке. Лианы сплетали пространство в подобие стен, а густые тени сливались в одно черное нутро. Лишь редкие полоски тусклого света пробивались сквозь трещины потолка, дрожа на паутине умирающими искрами.

Тело ныло повсюду: плечи, спина, запястья, бедра. Сильнее всего щиколотки – именно туда врезались нити туже всего. Они натягивались, как струны, вгрызаясь в плоть. Кожа уже была прорезана. Крови не было, но жгло, словно ожогами.

Я попробовала пошевелиться. Осторожно. Сначала локтем – толчок слабый, бессильный. Потом плечом. Дернулась запястьем, пытаясь натянуть нити. Но они не поддавались, лишь глубже впивались, острые, как леска, оставляя новые порезы. Каждое движение отзывалось хрустом паутины и болью – мелкой, назойливой, проникающей глубоко, будто нити срастались со мной, просачиваясь внутрь тела.

Я стиснула зубы.

Нет, я не готова сдаться сейчас.

Повернула корпус, едва-едва, и тугая петля тут же впилась в грудную клетку. Зацепилась коленом за земляной бугорок, попыталась опереться, выгнуть спину, увести тело вбок. Но ловушка дернулась в ответ. Она словно жила, чувствовала сопротивление и отвечала на него. Я уловила еле слышное покалывание – легкие вибрации, бегущие по нитям. И поняла: петли затягиваются. Чем больше я билась, тем крепче становилась хватка.

Усталость накатывала волнами, норовя уморить меня, но я упрямо пыталась освободиться снова и снова. Силы таяли, но желание вырваться горело ярче.

В горле першило. На глаза наворачивались слезы – не от боли, а от ярости и беспомощности. От ощущения себя не человеком, а жалкой, дрожащей жертвой, мухой, которая пойдет на корм пауку.

Сдавленное рычание вырвалось из горла – злость, смешанная с отчаянием. Гортань сжалась в тугой узел, глаза залило влагой.

– Санг Лаякта! – выкрикнула я, искажая балийскую фразу на голландский манер. Голос сорвался в хрип.

Услышал ли он?

Ответ пришел мгновенно. Он материализовался будто из сгустившегося мрака. Уже почти не человек. Лицо еще человеческое, но искаженное до неузнаваемости: заострившееся, перекошенное немой яростью.

Боль появилась моментально. Кожа вспыхнула адским жаром. Я вскрикнула, инстинктивно рванулась назад, но паутина, живая и цепкая, дернула обратно. Он навалился стремительно, тяжело и беззвучно. Лапы взметнулись. Прежде чем мозг осознал угрозу, одна из них хлестнула меня по лицу.

Он навис надо мной. Дышал тяжело, шумно, упершись в меня вытянувшимися, хищными зрачками-щелками. Его лицо дергалось.

– Не смей произносить это, – прошипел он, и каждый слог был как удар. – Никогда.

Я сжалась в комок, ощущая теплую струйку, ползущую по щеке. Затем он развернулся, яростно, как ураган, и исчез в темноте. Его тень метнулась вдоль стены, лапы глухо царапнули камень. Звуки удалялись, растворяясь в темноте… И в один момент наступила тишина. Гнетущая, звенящая пустотой.

Тогда я заплакала, но беззвучно. И слезы, которые потоками стекали по моим щекам, окропляли рану, вызывая новые и новые волны жгучей боли.

Время тянулось. Мой разум мутился от боли и страха, но в один из моментов просветления я заметила тонкую струйку воды. Она сочилась по гладкой коре лианы, спускаясь откуда-то из невидимой вышины пещеры, мерцая в редких лучах тусклого света. Каждая капля казалась драгоценностью.

Я собрала остатки сил, содрогнувшись от того, как тугие нити впиваются глубже при движении, и подползла к этой лиане. Движения были медленными, мучительными, как у раздавленного насекомого.

Прижалась пересохшими, потрескавшимися губами прямо к влажной коре, ловя стекающие капли. Пить было больно – каждый крошечный глоток, словно осколок стекла, царапал пересохшее горло, вызывая спазм. Но жажда оказалась сильнее. Я не отрывалась, всей тяжестью тела прижимаясь к прохладному камню, пока язык не перестал липнуть к небу.

Отдышавшись и ощутив хоть кроху облегчения, я осторожно подставила разбитую щеку под струйку. Холодная вода коснулась раны, вызвав острое жжение, за которым последовало ледяное онемение. Я видела, как розоватые разводы смываются в темную землю.

Прошло еще больше времени. Тело, помимо боли и усталости, начало подавать новые, неотступные и унизительные сигналы.

Сперва это был просто дискомфорт, тупая тяжесть внизу живота. Потом – нарастающее, нестерпимое давление, будто внутри раздувался горячий шар. Оно вытесняло все мысли, заполняя собой сознание.

Я беспомощно ерзала, пытаясь найти положение, которое принесет хоть каплю облегчения, но паутина лишь глубже впивалась в кожу, сковывая каждое движение. Глаза неотрывно смотрели в ту сторону пещеры, где он скрывался. В темноту, ставшую символом моей тюрьмы и единственной надежды на пощаду.

– Пожалуйста… – выдохнула я, и голос сорвался на шепот, полный стыда и мольбы. – Мне нужно… выпусти меня… Хоть на миг…

Тишина была единственным ответом.

– Я не могу… так… – прошептала я снова, уже почти не надеясь. – Не могу…

Я ждала. Минуты сливались в часы. Напряжение в животе достигло предела, стало невыносимым, мучительным. Я стискивала зубы, впивалась ногтями в ладони, пытаясь перетерпеть, сдержать то, что требовало выхода. Но тело – это предательское, слабое тело – отказалось подчиняться.

Спазм сжал живот, и все произошло. Теплое, неконтролируемое, постыдное излияние под меня. Запах, острый и чужой в этой сырой темноте, ударил в нос.

Я мгновенно зажмурилась, сжалась в комок, желая одного – исчезнуть, провалиться сквозь землю, стереться в ничто. Жгучий стыд, острее любой физической боли, охватил меня. Казалось, в этот миг я окончательно перестала быть человеком, превратившись в дрожащий, испачканный комок страдания.

Позже, когда волна стыда немного отхлынула, оставив лишь ледяное оцепенение, взгляд упал на землю у корней лианы. Там, среди мха и гнили, лежал тонкий, тускло-белый корешок. Я с трудом наклонилась, чувствуя, как паутина режет запястья, дотянулась дрожащими пальцами, вырвала его из земли.

Не думая, почти не чувствуя вкуса, сунула в рот, разжевала деревянистую, горькую, пахнущую землей массу и проглотила. Отчаяние притупило брезгливость. Я была слишком голодна и надеялась, что мне станет хоть немного легче.

Надежда оказалась ядом.

Через несколько минут мир перевернулся. Сначала накатил жар, будто изнутри подожгли солому. Потом контролировать тело стало невозможно. Его начало трясти мелкой, неудержимой дрожью.

Пространство закачалось, заплыло мутными пятнами. Стены задвигались, как живые, свет в трещинах начал пульсировать, то разгораясь, то исчезая. Дышать стало тяжело, воздух словно сгустился, язык снова прилип к сухому небу. Сознание начало уплывать.

Я захлебнулась шепотом, пытаясь ухватиться за что-то реальное, но мой разум выдавал лишь осколки воспоминаний из прежней, счастливой жизни:

– Мне двадцать один… я хотела… поехать в Японию… учиться… я хотела… выйти замуж… но не за него… никогда… не от него… я – Эми Брауэр… Эми…

Спустя еще время мысли превратились в рваные, бессвязные обрывки. Я перестала чувствовать свое тело – только бешеный, гулкий пульс в висках, отдававшийся в каждой клетке. А потом жар сменился холодом. Сначала прохладной волной по коже. Затем – пронизывающим до костей, ледяным ознобом, от которого не было спасения.

И тут начался дождь. Сперва редкие капли, звенящие по камням где-то высоко. Но следом дождь перерос в ливень. Вода хлынула через щели в потолке, стекала струйками по стенам, сливаясь у основания пещеры в мутные лужицы.

Почва быстро превратилась в липкую, холодную грязь. Вода, как живой, голодный зверь, медленно, но неотвратимо подползала к моим ногам, к бедрам. Я дергалась в конвульсиях от холода, зубы выбивали дробь. Паутина, промокшая, стала ледяной, как металлическая сетка. Руки онемели, пальцы давно перестали меня слушаться.

В этом ледяном аду, на грани бреда и сознания, я начала молиться. На родном голландском, ведь другие языки, которые я так усердно изучала, растворились среди охватившей мою голову агонии. Слова вырывались рвано и сбивчиво, как у ребенка:

– Отче наш, сущий на небесах… да приидет Царствие Твое…

Я не помнила всего текста, бормотала обрывки, что приходили в голову, смешивая молитвы с детскими стишками и бессвязными мольбами. Голос был хриплым, прерывистым, но я говорила. Как умела. Как последнюю нить, связывающую меня с жизнью и надеждой.

Я была абсолютно уверена – это конец. Ледяная вода поднималась, холод сковывал, яд горел внутри, а паутина впивалась все глубже…

Он пришел во сне. Или наяву – я не знала. Сознание было мутным, все плыло в лихорадочном тумане.

Внезапно я ощутила резкие толчки. Паутина рвалась вокруг меня, слышался сухой треск, нити лопались одна за другой. Это было грубо, без малейшей осторожности.

Что-то большое и сильное схватило меня за талию. Я не разобрала, были ли это паучьи лапы или просто мощные руки. Меня вдруг резко оторвали от холодной, размокшей земли, на которой я лежала.

Он поднял меня с пугающей легкостью, будто я не имела веса, и потащил прочь. Мир качался и прыгал перед глазами: мелькали темные стены, своды пещеры. Обрывки паутины, липкие и холодные, все еще цеплялись за мои ноги и руки, волочась по земле. Я слышала его тяжелое, шипящее дыхание и глухой шорох, шарканье его лап по каменному полу.

Потом резкий толчок.

Он просто бросил меня вперед. Я упала и ударилась правым боком и ребрами обо что-то очень твердое – камень или выступ. Воздух с хрипом вырвался из груди. Острая боль пронзила бок, но подо мной оказался жесткий, сухой мох. После ледяной сырости и грязи это ощущение сухости было почти невероятным.

Он исчез мгновенно. Не произнес ни слова, не оглянулся. Только шарканье его шагов быстро затихло в темноте.

Я осталась лежать в углублении. В нос ударили новые запахи: пыль, сырая гниль и спертый, теплый воздух, как в помещении, куда не заглядывали несколько десятков лет. Я попыталась пошевелить рукой, потом ногой – мышцы слабо дрогнули, но подчинялись с огромным трудом. Тело казалось чужим, разбитым, не слушалось команд.

Я не понимала, зачем он это сделал. Не верила в доброту или жалость. Это было странно и пугающе.

Когда я пришла в себя полностью, боль в щеке все еще ныла. Слабость была всепоглощающей, каждая кость болела. Но я вдруг осознала необычную легкость.

Паутины не было.

Ни одной нити на коже… Руки лежали свободно вдоль тела. Я медленно согнула ногу в колене. Ничего не держало, не стягивало.

Я лежала свободно.

Впервые за долгое время.

Глава 4. Голод

Жар, тот липкий, бредовый кошмар, что пожирал меня изнутри и смешивал реальность с галлюцинациями, наконец отступил. Не милостью, не щелчком выключателя, а медленно, с мучительной неохотой, будто тяжелая, плотная ткань сползала с моего сознания. Он уходил волнами, оставляя после себя пустоту, сопровождающуюся гулом в висках и ощущением выжженной пустыни во рту.

Я пришла в себя не сразу. Сперва почувствовала под щекой что-то сухое и колючее. Позже я поняла, что это был мох. Запах старого камня и пыли, который окутывал меня, резко контрастировал с тем жутким смрадом тлена и паутины. Но самое главное – здесь было сухо. Понемногу я начала припоминать, что сюда меня швырнул монстр, когда начался ливень.

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному телу. Голова гудела, как растревоженный улей, язык прилип к небу. Каждое глотательное движение было пыткой. Но – чудо из чудес – я больше не дрожала. Та ледяная, сотрясающая до костей лихорадка, что была моим постоянным спутником, ушла. Вместо нее пришла ясность. Холодная, колючая, как осколок льда, пронзившая туман отчаяния. И первой волной, накрывшей с головой, затопившей все остальное, была не благодарность за выживание, не слабое подобие надежды.

Нет.

Это была злость.

Густая, черная, как деготь, поднимающаяся из самой глубины живота, сжимающая горло, наполняющая рот горьким привкусом металла. Злость на него. На себя. На это проклятое место. На весь несправедливый мир, бросивший меня сюда.

Застонав от тяжести собственного тела, с трудом, но я поднялась. Каждое движение отзывалось эхом боли в закостеневших мускулах и в суставах, будто под кожу вбили ржавые гвозди. Опираясь на холодную, шершавую стену пещеры, я огляделась, впитывая окружение жадными, еще затуманенными, но уже зрячими глазами. Там, где в бреду мерещились движущиеся тени монстра-паука и слышались шепоты камней, царила пустота. Пугающая, звенящая тишина.

Его не было.

Пещера разворачивалась передо мной сумрачным, загадочным лабиринтом. Не просто природная расселина, а хаотичное нагромождение веков: завалы острых камней, похожих на осколки гигантской вазы; обломки чего-то древнего; переплетенные в темном танце толстые, жилистые корни, пробивавшиеся сквозь трещины, словно щупальца; массивные плиты, ушедшие наполовину в сырую землю.

Воздух был тяжелым, но уже не тем удушающим миазмом из его логова, а просто спертым, насыщенным запахом пыли, сырости и… каких-то тропических цветов.

Я сделала первый шаг. Ноги, ватные и непослушные, едва держали. Пальцы впились в грубую поверхность стены, цепляясь за каждую неровность, как за спасительную соломинку. Каждый шаг был испытанием, преодолением собственной немощи, но я шла дальше.

Здесь должен быть выход. Он не мог замуровать меня навечно… Или мог? Или он оставил меня на десерт? Решил сожрать позже, когда настанут тяжелые времена?

Мысли пронзили холодком в груди, но я загнала их подальше, в самый темный угол сознания. Надо искать. Двигаться.

Взгляд, блуждающий в полумраке, скользнул вверх, к потолку, теряющемуся в темноте. И там – намек! Лианы, толстые и прочные, спускались из какого-то отверстия. Я прищурилась, вглядываясь, напрягая остатки сил. Да, там, в вышине, угадывался узкий просвет – щель в каменной толще. Оттуда сочилась влага, редкие капли падали с глухим звоном на камни внизу. И свет… Тусклый, рассеянный, едва отличимый от серой мглы пещеры, но это был настоящий дневной свет.

Я подошла, подняв дрожащую руку. Лиана была прохладной и шершавой под пальцами. Вцепившись изо всех оставшихся сил, я попыталась подтянуться. Мышцы живота и ребра взорвались болью. Я стиснула зубы до скрипа, заставляя измученное тело работать. Сантиметр за сантиметром, очень медленно, но я поднималась, скользя ногами по мокрой стене, чувствуя, как дрожь бессилия снова пытается овладеть мной. Каждый рывок отдавался в костях, словно меня било током.

Добравшись до щели, я замерла, повиснув на лиане, и сердце отчаянно ухнуло. Выход имелся, но он был плотно, наглухо затянут паутиной. Не тонкой, аристократичной сетью, а толстым, влажным, мертвенно-белым полотном. Оно выглядело прочным, как брезент, сплетенным не для мух, а для слонов или носорогов.

Я потянула за ближайший край пальцами. Паутина даже не дрогнула. Тогда я дернула сильнее, заставляя мышцы плеч гореть, но нити не поддавались, не растягивались, они были словно сплетены из стальных канатов.

Бесполезно. Западня.

Я зарычала от бессилия и снова рванула эту чертову паутину, но ослабшие руки больше не могли держать тело, и потому расслабились сами собой, игнорируя мои приказы.

Сорвавшись вниз, я ударилась о несколько ветвей, которые затормозили мой полет, а затем рухнула на колени, тут же стесав с них кожу. Мне было больно, но глухое отчаяние, затопившее грудь, живо вытеснило собою все чувства и эмоции.

Голод сжал желудок внезапным, мучительным спазмом, таким сильным, что потемнело в глазах. Во рту стало горько, слюна превратилась в густую слизь. Боковым зрением я заметила у стены знакомые корешки – те самые, что подарили мне отравление, лихорадку и бред.

Я подползла, разглядывая их. Невзрачные, землистые, они казались теперь не едой, а злой насмешкой. Я помнила их вкус – тошнотворный, обжигающий, знала, как легко они ввергают в ад галлюцинаций.

Нет. Не снова. Это не пища. Это яд. Смертельная ловушка для разума.

Мысль была ясной и оглушающей, как удар колокола. Я отвернулась.

Спустя время голод перебила жажда. Я подползла к тому месту, где капли сочились по стене. Подставила ладонь – холодная влага собиралась слишком медленно. Терпение лопнуло, и я припала губами прямо к мокрому камню, втягивая воду, как умирающее животное у лужи.

До чего он меня довел…

Каждый глоток был горечью поражения.

Когда я ползла вдоль стены, пальцы наткнулись на что-то острое среди щебня и грязи. Это был небольшой камень с отколотой, неровной, но острой кромкой. Я замерла, разглядывая его. Он был тяжелым для своего размера, холодным, чуть влажным. Режущий край тускло поблескивал в скупом свете щели. Я не решалась взять его сразу.

А если он почует? Увидит? Услышит биение моего сердца и поймет мое намерение?

Но мысль о его возвращении, о его безликих глазах, о его лапах, о звериной непредсказуемости… Я протянула руку и схватила камень.

Если он нападет, я попытаюсь защититься.

Я оглянулась, впиваясь глазами в сумрак, прислушиваясь к каждому шороху.

Его не было. Пока.

Дрожащими, запачканными землей пальцами я потянула край своего алого платья, некогда яркого, будто маковый цветок, а теперь изорванного и грязного тряпья. Оторвала лоскут, обмотала им камень, а затем привязала его на бедре, прижав холодный, шершавый осколок прямо к коже. Сердце колотилось где-то в горле.

Он не заметит сразу. Надеюсь… А если вернется и все-таки почует неладное? Если у меня не хватит сил и решимости?

Нет. У меня должен быть шанс. Хоть малейший. Хоть один удар. Хоть одна царапина.

Я продолжила свой обход, опираясь о стену. Мне нужно было понимать, где я нахожусь, и еще меня не оставляла надежда отыскать выход отсюда. Сперва я видела только корни монстер, грязь и пыль, но постепенно начала замечать и другие детали.

Это была не просто пещера. Каменные блоки, полузасыпанные землей и оплетенные корнями, были слишком правильными. Углы под прямыми градусами, ребра, следы обработки– рукотворной, точной, не природной хаотичности. Некоторые плиты были смещены, будто бы землетрясениями или временем, другие почти поглощены наступающей землей, но структура угадывалась – строгая, геометричная, построенная человеком.

Стены… Там, где осыпавшаяся порода или мох открывали поверхность, проступали рельефы. Не грубые наскальные каракули, а сложные, выверенные изображения, вырезанные рукой мастера. Я провела кончиками пальцев по одному из них, смахнув вековую пыль. Камень был ледяным и влажным, будто отталкивал тепло живого тела. Символ: круг, переплетенный извивами линий, а в центре – стилизованная, угловатая фигура с восемью конечностями. Древность веяла от этого камня, не дикарская, не примитивная, а иная, забытая, исполненная чужого, непостижимого смысла.

Храм. Под землей. В темноте, среди корней и камней.

Я не видела ничего подобного на Бали. Ничего похожего на индуистские храмы с их пышными орнаментами, цветами лотоса, улыбающимися богами и драконами, которые мелькали на открытках. Здесь не было ни санскрита, ни узнаваемых ликов божеств.

Может, это все же балийский храм? Заброшенный. Проклятый? Забытый за ненадобностью или страхом?

Но кому он был посвящен? Каким силам здесь поклонялись? И главное – какое отношение к этому месту имел он? Санг Лайякта…

Страж? Хозяин? Или… нечто большее? Была ли восьминогая фигура в круге его символом? Его богом? Им самим?

Вопросов появилось слишком много разом, а силы окончательно оставили меня. Я сползла вниз, прислонившись спиной к холодному каменному выступу – может быть, древней колонне, а может, обломку алтаря.

Кто он, черт возьми?

Не человек, хотя и похож на человека, но паучьи лапы за его спиной… К тому же он мог превращаться в огромного жуткого паука.

Я будто попала в фильм ужасов, такого просто не может быть!

Но оно было, и я не могла позволить себе сомневаться.

Не животное – в его безликих глазах была не звериная ярость или инстинкт, а пугающая, бездонная пустота и человеческая осознанность.

Что-то среднее? Гибрид, неудавшийся эксперимент ученых? Или вообще… не отсюда. Не из этого мира. Пришелец. Дух. Демон…

Он причинил мне боль. Бросил на камни, как мешок с тряпьем. Связал паутиной, будто заворачивая тушу для хранения. Но он говорил, причем на моем родном языке – на голландском, однако его акцент навевал фильмы о стародавних временах.

Да, говорил по-человечески, но еще издавал щелкающие, шипящие звуки, непонятные и чужие. В его глазах не было ни тени сочувствия.

Не верю, что пожалел, перенеся сюда. Не верю, что он решил помочь. Скорее просто не хотел, чтобы оставленная про запас еда испортилась.

Он – паук. В самом буквальном, ужасающем смысле. А я – муха.

Может, я еще «не созрела» для его пищеварения? Может, он не голоден… пока что?

Он перенес меня сюда, с сырого, гиблого места после ливня, когда я горела в лихорадке и лежала в грязи. Но чем дольше я думала об этом, тем очевиднее становилось: это был не акт милосердия. Не сострадание. Чистая утилитарность. Забота о качестве провианта. Чтобы «мясо» не заплесневело в сырости раньше времени. Чтобы не испортился товар. Вот и вся причина. Единственная логика хищника, наделенного человеческим разумом.

От одной этой мысли по спине пробежали мурашки омерзения. Все тело сжалось в комок, когда вспомнилось прикосновение его хитиновых лап, их холод и нечеловеческая сила.

Страх. Он жил во мне постоянно, фоновым гулом, сковывающим дыхание, леденящим кровь. Страх до дрожи в коленях, до тошноты в горле, до желания провалиться сквозь землю. Страх перед его внезапным, бесшумным появлением, перед тем, что он может сделать в следующий миг – укусить, ужалить, снова связать, начать потреблять. И эта всепоглощающая боязнь переплеталась, сплавлялась в одно целое с другой, бурлящей, животной силой –ненавистью.

Я ненавидела его. Лютой, жгучей, всепожирающей ненавистью. За то, что он украл меня, вырвал из жизни, из солнечного Бали, из планов на будущее. За то, что заточил в эту каменную могилу, в сырую темноту забытого храма. За то, что держит меня здесь, как скот на убой, лишив самого ценного – свободы. За то, что он может прийти в любой момент и сделать со мной все, что захочет – без объяснений, без причины, просто потому что может. За его леденящее душу безразличие, которое унижало сильнее любой жесткости. И больше всего – за мое собственное бессилие. За эту дрожь в руках, за подкашивающиеся ноги, за страх, который парализует волю.

Я ненавидела его, и эта ненависть была единственным огнем, согревающим меня в сыром мраке подземелья.

Я не хотела засыпать.

Каждый раз, когда веки наливались свинцовой тяжестью и начинали предательски слипаться, я кусала нижнюю губу до хруста, до солоновато-металлического привкуса крови, размазанной по зубам. Впивалась ногтями в ладони, пока тупая боль под кожей не прорезала мутную пелену усталости, возвращая меня в сырую, дышащую темноту пещеры. Боль была якорем, единственным орудием против поглощения беспамятством.

Но усталость – коварный противник. Она подкрадывалась не рывком, а волной: сначала тело становилось чужим, тяжелым, как мешок с мокрым песком. Потом мысли начинали путаться, расплываясь в липком тумане, теряя очертания. Окружающие меня звуки – вечное капанье воды, шелест чего-то невидимого в темноте, собственное прерывистое дыхание – отдалялись, глушились, будто доносились из другой реальности. Сознание уплывало, несмотря на искусанные губы и кровавые лунки на ладонях.

В конце концов я сдалась. Колючий мох показался уютным пледом, частые удары сердца напомнили звук барабанов, который я слышала в деревне, прежде чем отправиться сюда. Пульсация в ушах заполнила все, заглушая остальной мир.

А потом – тьма. Густая, беспросветная, без сновидений.

Я проснулась не от толчка и не от крика.

От шороха.

Тихое, но кристально четкое в гнетущей тишине шуршание. Не легкое, как от мелкого грызуна, а тяжелое, масштабное, как будто что-то очень большое и твердое скользило по каменному полу, цепляя неровности.

Ш-ш-шуррр…

Пауза.

Еще ш-шурр…

Это был шорох хитина по камню, и я запомнила этот звук на всю жизнь.

Сердце не забилось – оно рванулось вперед, как загнанный зверь, с такой силой, что грудная клетка сжалась в болезненном спазме. Воздух перехватило. Я замерла. Статуей. Даже ресницы не дрогнули. Только веки, предательски тяжелые, медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрылись, впуская тусклый полумрак. Зрачки, расширенные от ужаса и темноты, лихорадочно метались, выискивая источник.

Но не тот получеловек в истлевшем камзоле, которого я видела раньше. Нет. Теперь это было чистое, первозданное чудовище. Огромное. Мощное. Тело, покрытое густыми, короткими, как щетина, волосками, казалось, поглощало скудный свет. Брюхо – блестяще-черное, как мокрая галька под луной, пульсировало едва заметно. Длинные, скрюченные лапы, сегментированные, как чудовищные механизмы, двигались с жуткой, неестественной плавностью. Он двигался бесшумно, будто паря над землей, лишь изредка легкий, сухой тк-тккогтя по камню нарушал зловещую тишину его перемещения.Он был здесь.

В одной из передних лап он держал что-то темное и бесформенное. Я не сразу поняла, что это было. Потом мелькнул обрывок шкуры, клочья темного меха, и я осознала – труп. Небольшого животного. Обезьяны? Дикой кошки? Детали терялись в тени и ужасе.

Я инстинктивно зажмурилась, когда он прошел так близко, что почувствовала движение воздуха от его мохнатого брюха и уловила тяжелый, сладковато-гнилостный запах сырого мяса, смешанный с чем-то острым, чужим – его собственным запахом. Но тут же, словно завороженная, снова приоткрыла глаза. Не отвести взгляд. Страх парализовал, но и манил, как бездна.

Я должна знать, где он. Я обязана рассмотреть его. Возможно… мне удастся найти у него слабость.

Он остановился в центре небольшого пространства, где пол был относительно ровным. Без усилия, одним движением швырнул добычу перед собой и начал трапезу.

Одна лапа придавила тушку, другая, с крючковатым когтем, впилась в шкуру и рванула. Раздался влажный, отвратительный звук рвущейся плоти, сопровождаемый хрустом мелких костей.

Чавк.

Еще рванул.

Хруст.

Нет… Он не ел. Он разделывал. Разрывал на части. Звуки рвущейся кожи, ломающихся ребер, сочащейся жидкости ударили по моему сознанию. Они звенели в ушах, вытесняя все мысли. Желудок, пустой и измученный, сжался в тугой, болезненный комок, подкатила тошнота.

Потом он оторвал кусок – лоскут мяса с ребром, темный, сочащийся. Поднял его на кончике когтистой лапы, замер на мгновение, и его черная голова, если это была она, слегка наклонилась, будто раздумывая.

Затем – резкий, молниеносный рывок всего тела. Из нижней части брюха, откуда-то из-под пластин хитина, вырвалась тонкая, блестящая нить. Он ловко обмотал ею кровавый кусок, несколько раз проворно провернул лапами и подвесил получившийся аккуратный, жуткий сверток в воздухе, прикрепив конец нити к свисающему с потолка корню. Сверток закачался, роняя темные капли на камень.

Я не сразу осознала масштаб, пока он не направился в соседний, более темный закуток пещеры, куда я раньше не решалась даже заглянуть. Но сейчас я решилась, и потому, преодолев оцепенение, бесшумно устремилась следом. Он пробрался сквозь щель в соседний зал, который, возможно, когда-то очень давно был храмовой галереей, я осталась у входа, осторожно заглядывая внутрь. Увиденное ошеломило.

Там, под самыми сводами, свисали десятки таких же свертков. Они висели рядами, как тюки на складе. Разных размеров и форм. Некоторые были маленькими, плотными – птицы? Грызуны? Другие – крупнее, длиннее. Один, висящий ближе, был размером с… с ребенка. Некоторые свертки выглядели старыми, покрытыми серой пылью и плесенью, иссохшими. Другие – явно свежими, влажными, с темными, ржавыми пятнами, проступающими сквозь белесую паутину. Запах здесь был гуще – сладковатый, гнилостный, с кислинкой разложения.

Это был не просто храмовый зал. Теперь это был его склад. И в одном из этих аккуратных, жутких свертков могла бы висеть я. Моя плоть, заботливо упакованная в липкие нити, ждущая своего часа.

Меня затрясло. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самой глубины, от позвоночника. Казалось, кости стучат друг о друга. Я вжалась в холодный камень за выступом, стараясь стать еще меньше, невидимей.

Некоторое время он ползал по галерее, касаясь лапами свертков. Затем он стянул один из застаревших и, взбираясь на отвесную стену, исчез где-то под сводами.

Я выдохнула и, не в силах видеть жуткую картину, вернулась к своей мшистой подстилке, однако тот единственный сверток, самый свежий, все еще покачивался недалеко от меня.

Сев ближе к стене, я ждала, сама не зная, чего именно. Наверное, его возвращения.

Минуту.

Считала удары сердца – гулкие, как стук молота по наковальне.

Пять. Десять минут.

Прислушивалась до боли в ушах. Ни шороха. Ни движения. Только капанье воды и теперь новое – редкое, глухое капанье крови со свежего кокона на камень.

И только тогда, когда ледяной страх хоть на миллиметр отступил, подтвердив, что он действительно ушел и не собирается возвращаться в ближайшее время, меня накрыло волной другой, более древней силы. Не просто пустота в животе, не просто сосание под ложечкой. Это было что-то животное, первобытное, неконтролируемое.

Звериный голод.

Он ударил в солнечное сплетение, сжал горло, заставил слюну мгновенно, обильно наполнить рот. В висках застучало, в глазах помутнело. Мысли отключились. Остался только запах крови, вид свежего мяса и слепая, всепоглощающая потребность.

Я не думала. Я просто поползла. Руки цеплялись за выступы камней, колени скользили по холодной, влажной земле. Я ползла к тому месту, где он оставил свою добычу, к тому кокону. Кусок мяса свисал, темный, мокрый, паутина покрывала его лишь частично, как небрежная упаковка, обнажая кроваво-красный, сочащийся лоскут мышечной ткани. Запах приторно-сладковатого железа ударил в нос.

Я схватила его. Руки сами потянулись, пальцы впились в липкую, теплую плоть. Еще секунда – и я уже впивалась зубами в этот лоскут, рвала его, жевала с отчаянной жадностью, не обращая внимания на вкус – резкий, металлический, с тухловатым привкусом, на консистенцию – жесткую, волокнистую. Я глотала большими кусками, почти не жуя. Желудок, встретив неожиданную пищу после долгого голода, сжался судорогой протеста, но я не останавливалась. Инстинкт был сильнее. Я ела без остановки, пока не проглотила последний волокнистый, соленый кусок. Руки и подбородок были в липкой крови.

И только тогда, когда он прошел по пищеводу, оставив после себя жжение и тяжесть, до меня дошло. Сознание вернулось ледяным ударом.

Что я сделала?

Я только что ела сырое мясо неизвестного животного, принесенное и разорванное монстром.

Боль пришла почти сразу, как расплата. Сначала – легкое подташнивание, волна тепла, прокатившаяся по животу. Потом – резкие, выворачивающие спазмы, будто внутри меня что-то живое, чуждое и яростное, билось, пытаясь вырваться наружу. Я согнулась пополам, обхватив живот руками, вжавшись лбом в колени, но это не помогало. Спазмы усиливались, становились мучительными, рвущими. По телу пробежал холодный пот.

Меня вырвало. Сначала просто кислой, жгучей жидкостью, потом – горькой, желто-зеленой желчью, обжигающей горло. И в конце чем-то темным, липким, кусками непереваренного мяса. Конвульсии трясли каждую мышцу, слезы текли по лицу сами собой, смешиваясь со слюной и рвотой. Я лежала на боку на холодном камне, дрожа всем телом, в луже собственной тошноты и позора, чувствуя, как вместе с рвотными массами из меня выходит последняя крупица человеческого достоинства.

В один момент, собрав все силы, я повернула голову вбок и прищурилась, словно почувствовав его присутствие.

Приняв человеческий облик, он стоял у одной из полуразрушенных колонн, прислонившись к ней плечом. Его паучьи лапы, торчащие из-за спины, были растопырены и упирались в окружающие стены, свод и камни.

Он смотрел на меня не мигая, а потом вдруг склонил голову набок, и, клянусь, мне показалось, что на его сухих, бледных губах мелькнула усмешка.

Глава 5. Друг

Боль отступила, вымотав до последней капли сил, но ее место вновь занял голод – не просто пустота, а острый, режущий спазм в животе, холодный и неумолимый, как лезвие бритвы. Я неподвижно лежала на холодной, неровной каменной плите, впиваясь взглядом в темноту храмового свода. Мысли, липкие и навязчивые, кружились вокруг тех самых кореньев, что росли в темных углах. О том, как просто было бы сейчас набить ими желудок до отказа, до одури, и погрузиться в беспробудный, вечный сон… Забыть. Прекратить это.

Но тишину внезапно нарушил шорох. Сердце дико рванулось в груди, сжимаясь ледяным комом страха.

Он?

Нет. Звук был иным – не тяжелым, не зловеще-размеренным, а легким, сухим, шуршащим, будто что-то мелкое и живое копошилось в осыпи. С трудом повернув голову, словно шея была чугунной, я увидела то, чего прежде не замечала: узкую щель в своде, чуть выше. Видимо, недавние ливни подмыли грунт, вызвав проседание. И сквозь эту щель, неуклюже перебирая тонкими лапками, пролезло существо.

Маленькая обезьянка. Рыжая, с огромными, почти не по-звериному круглыми черными глазами, в которых отражался тусклый свет из расщелины. Ее шерстка была взъерошена, словно после бури. В цепких, почти прозрачных на фоне темного камня пальчиках, она сжимала что-то округлое, ярко-желтое – плод.

Незнакомый. Что-то среднее между манго и джекфрутом: бугристая, толстая кожура, а из раздавленного бока сочилась густая, почти оранжевая мякоть, стекая по лапкам зверька и пачкая его шерсть.

Мне хотелось есть, но еще больше я мечтала выбраться отсюда. И сейчас выход был. Там, наверху, под самым сводом.

Я рванулась с камня… вернее, попыталась – ноги, предательски одеревеневшие, подкосились сразу же, едва приняв вес тела. Рухнув на колени, я все же оттолкнулась и поползла, а потом бросилась к стене, к спутанным лианам, свисавшим неподалеку от щели. Руки тряслись так, что пальцы скользили по влажным стеблям, но я впивалась в них ногтями, отчаянно подтягивая свое изможденное тело вверх, слыша, как кровь гудит в висках в такт бешеному сердцебиению. Еще сантиметр… Еще рывок…

И сорвалась.

Удар о каменный пол пещеры отозвался глухим эхом во всем теле, вырвав из пересохшего горла не крик, а хриплый стон. Я скрючилась в позе эмбриона, стиснув зубы до боли, пытаясь вобрать в себя эту новую волну агонии.

Когда веки удалось приподнять, я увидела ее. Та самая обезьянка. Она сидела теперь всего в шаге от меня, методично пережевывая кусочек мякоти, и смотрела. Не со страхом, нет. С чистым, неиспорченным животным любопытством. Ее черные блестящие бусины-глаза изучали меня.

– Д-дай… – выдохнула я с хрипом и протянула вперед дрожащую руку ладонью вверх.

Обезьянка встрепенулась, насторожила уши. Она не бросилась бежать, но плотно прижала свой драгоценный плод к покрытой рыжей шерсткой груди и издала тихое, предостерегающее ворчание, низкое, утробное.

Я поползла. Сантиметр за сантиметром, превозмогая боль в ушибленных боках и коленях, стараясь двигаться плавно, чтобы не спугнуть единственный шанс.

Выбраться не удалось, и теперь, наконец, голод стал единственным хозяином моего тела и разума. Он выжег все остальное – и страх, и стыд, и саму способность мыслить. Он был всепоглощающей черной дырой.

– Дай… п-пожалуйста… – снова прошептали мои губы.

Отчаяние накрыло с головой, как ледяная волна. Рука, все еще протянутая в пустоту, бессильно упала на холодный камень. Из горла вырвался сдавленный всхлип.

И тогда обезьянка фыркнула. Резко, почти презрительно. Она швырнула наполовину съеденный, липкий плод на землю прямо передо мной и отпрыгнула в сторону, на безопасное расстояние. Но не скрылась. Она присела на корточки, обхватив колени тонкими ручками, и продолжила наблюдать. Ее внимательный, неотрывный взгляд был полон того же дикого, неосознанного любопытства к странному двуногому существу, корчащемуся на камнях.

Я набросилась. Не было ни мысли, ни достоинства – только животный порыв. Дрожащими, не слушающимися пальцами я схватила брошенную добычу, разломила плод пополам. Мякоть внутри была волокнистой, насыщенного янтарного цвета, с резким кисло-сладким запахом. Вкус обжигал язык – сладость, переходящая в терпкую кислинку, а потом отчетливая, древесная горечь, оставляющая легкое жжение на губах. Но в этот миг это был не плод. Это был нектар богов, сама эссенция жизни. Каждый глоток липкого сока был взрывом энергии в опустошенном теле. Это чувство заставило меня забыть о ссадинах и ушибах. Мускулы наполнились слабым, но реальным теплом.

В жесте обезьяны не было ни капли милосердия. Ни сострадания, ни мысли о помощи. Проецировать человечность на зверька было глупостью. Она испугалась резкого движения, бросила раздражающий объект – чистая, простая животная реакция.

Случайность.

Но в этот переломный миг причина ее действий не имела ни малейшего значения.

Слезы текли сами собой, горячие и соленые, смешиваясь с липким соком на подбородке и щеках, оставляя полосы на грязной коже. И вдруг, среди этого хаоса физиологии, пришло озарение, ясное и холодное, как ключевая вода: мир не умер.

Он не окончательно захлопнул крышку этого каменного гроба. Где-то там, за этой могильной плитой свода, за толщей камня продолжала биться жизнь. Светило солнце, обжигающее и щедрое. Шумели на ветру листья огромных деревьев. И эта маленькая, рыжая, ничего не ведающая обезьянка, сама того не желая и не понимая, подарила мне не просто пищу для тела. Она бросила в бездну отчаяния крупицу надежды. Микроскопическую, но реальную.

Пусть ее жест был слепым, лишенным всякого высшего смысла, случайным побочным эффектом испуга. Но для меня, замурованной в этом подземном аду, отравленной собственным бессилием, он стал знаком.

Не все кончено.

Я грубо вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазывая грязь и слезы, и взглянула на жалкие остатки плода, на свои липкие, исцарапанные пальцы. И осознала с железной, неопровержимой ясностью, пронзившей душу:

Я не хочу умирать.

Не сегодня.

Не вот так.

Глава 6. Прикосновение

Щель в потолке, узкая полоска тусклого света, теперь висела перед моим внутренним взором как навязчивая идея. Обезьянка смогла. Значит, смогу и я. Мысль была хрупкой соломинкой, за которую я цеплялась среди боли и отчаяния. Нужны были силы. Нужен был план.

Тишину пещеры разорвал знакомый, леденящий душу звук.

Ш-ш-шуррр…

Тк-тк…

Шелест хитиновых лап по камню. Мой тюремщик материализовался из густых теней у дальнего свода. Его блестяще-черное, мохнатое туловище плыло в полумраке, игнорируя мое присутствие. Цель была иной.

Ближе к центру храмового зала, в полосе скупого света, падавшего с высоты, копошилась та самая рыжая обезьянка. Она возилась с каким-то предметом – может, сухой веткой, отломанным куском лианы или просто камешком. С детской, беззаботной энергией она подбрасывала свою находку, ловила лапками, гоняла по полу, тыкала носом, пробуя на зуб, потом снова бросала, урча от простого удовольствия игры. Ее блестящие глаза искрились любопытством, уши лишь изредка настороженно подрагивали, но не улавливали скользящей в полумраке тени. Щель, путь к спасению, маячила где-то высоко над ее головой. Глупая обезьянка увлеклась, забыв о мерах предосторожности.

Он двинулся. Не пополз – исчез в одном месте и появился в другом, в метре от нее. Мгновение – и мир превратился в кошмар. Обезьяна пронзительно взвизгнула. Инстинкт рванул ее к спасительной щели.

Поздно.

Черные лапы, быстрые, как удары кнута, сомкнулись и сдавили рыжее тельце. Раздался тошнотворно жуткий звук – влажный, короткий, невыносимо громкий хруст. Как будто кто-то раздавил под ногой спелый плод. Тельце обмякло мгновенно, став безжизненным. Блестящие глазки остекленели, застыв в вечном ужасе.

Паук поднес маленький трупик к своим хелицерам. Темная, почти черная струйка крови пробилась из раздавленной грудной клетки, упала на камень с глухим плюхом, расползаясь липкой, ржавой лужицей.

Что-то внутри меня сломалось с тихим звоном.

Не страх.

Страх был фоном, воздухом этой могилы.

Раскололась пустота. Белая, ревущая, всепоглощающая.

Та обезьянка… Она была ничем. Пылинкой для него.

Как и я.

Но для меня, запертой в этом каменном аду, этот случайный гость, эта искорка дикой, неосознанной жизни стала… напоминанием. О солнце. О ветре в листьях. О том, что есть мир, где существа просто живут, не зная о паучьем монстре.

И он оборвал это. Бесцельно. Бездумно. Как смахнул бы пыль. Как сорвал ненужный лист или растоптал лапой хрупкую травинку.

– МОНСТР! – Крик вырвался из моего пересохшего горла нечеловеческим воплем, хриплым и диким, сорвавшимся в визг.

Он ударился о каменные своды, породив многослойное эхо:

Монстр-монстр-монстр…

Я вскочила, пошатнувшись, колени подгибались, но ярость, густая и черная, как та лужица крови, влила в жилы свинец.

– Пустое место! Бездушная тварь! Твоя душа – гниющая яма! Пропасть! Ничтожество! – Слова летели, как камни с высокого склона, острые, грязные, отчаянные.

Он медленно, с чудовищным спокойствием, повернул свою паучью голову. Бездонные черные глаза остановились на мне, но в них не мелькнуло ни гнева, ни интереса, лишь фиксация меня как предмета, не значащего ровным счетом ничего. И в этом ледяном, абсолютном безразличии было столько унизительного презрения, что злость внутри меня вспыхнула исполинским костром.

Санг Лаякта.

Фраза пронеслась в мозгу, как осколок разорвавшейся гранаты. Я помнила. Помнила его внезапную, дикую ярость тогда. Помнила удар по лицу за два коротких слова, сорвавшихся с моих губ.

Ему было больно? Или просто… оскорбительно? Неважно. Мне отчаянно, до безумия хотелось причинить ему хоть какую-то боль. Любую. Хоть каплю того ада, что клокотал во мне.

Разум отключился. Инстинкт самосохранения испарился.

Плевать, убьет ли он меня сейчас, задушит, разорвет. Пусть. Но пусть он почувствует.

– САНГ ЛАЯКТА! – выкрикнула я изо всех сил, вкладывая в слова всю накопленную ненависть, весь ужас, всю горечь плена. Они прозвучали как проклятие, как вызов, брошенный самой смерти. – Слышишь?! САНГ ЛАЯКТА! ТЫ!

Реакция была мгновенной и сокрушительной. Все его огромное тело вздрогнуло. Звериный рык, низкий, гулкий, больше похожий на скрежет гигантских каменных плит друг о друга, вырвался из пасти. И он рванулся. Не пополз – полетел в мою сторону, его форма начала расплываться, переливаться с пугающей скоростью. Блестящий хитин словно стекал, растворяясь, обнажая бледную, землистую кожу, черты лица вытягивались, скелет менял пропорции с кошмарной пластичностью. Не прошло и секунды, а передо мной был уже не паук.

Человек.

Тот самый худой, жилистый мужчина в истлевшем камзоле, с жуткими паучьими лапами за спиной. А выражение его лица… Оно было искажено первобытной злобой. Глаза, все те же бездонные колодцы, пылали холодным, инфернальным огнем.

Он преодолел оставшиеся метры одним прыжком. Его рука – человеческая по форме, но с нечеловеческой силой – впилась мне в горло. Пальцы сомкнулись на трахее с легкостью, с какой ломают сухую ветку. Меня оторвало от земли. Воздух перехватило с хрустом. Я забилась в панической агонии, инстинктивно вцепившись ногтями в его запястье, но его хватка была тверже гранита. Черные пятна заплясали перед глазами, сливаясь в сплошную темноту.

Но я не забыла.

Не забыла про камень. Острый и неровный осколок, спрятанный под сарафаном на бедре.

Дрожащей, онемевшей рукой я рванула подол вверх. Пальцы нащупали холодную, шершавую поверхность. Я выдернула его, поранив кожу, но едва ли обратив на тонкую боль внимание. Собрав в комок последние капли адреналина, отчаяния и безумия, даже не целясь, я рванула руку вверх и с диким, хриплым воплем вогнала камень ему под ключицу.

Чвяк.

Тупой, влажный звук проникновения. Тепло брызнуло мне на пальцы, запястье, щеку. Темная, почти черная, густая жидкость. Кровь. Человеческая кровь. Липкая. Пахнущая железом и… чем-то неправильным, сладковато-пряным.

Он замер. Пальцы на моем горле чуть ослаблись – на долю секунды, но достаточно, чтобы в легкие ворвался спасительный, обжигающе-острый глоток воздуха. Я захрипела, закашлялась, давясь собственной слюной и вкусом крови. Его черные глаза, эти бездонные пропасти, медленно, с почти механической точностью, опустились к ране. К торчащему из его плоти камню, из-под которого сочилась темная струйка. Кровь растекалась по его мертвенно-бледной коже, впитываясь в истлевшую ткань камзола, оставляя ржавые разводы.

И тогда… он рассмеялся. Беззвучно. Лишь его грудь содрогнулась в безмолвном спазме, а углы тонких, бескровных губ исказились в жуткую, немую гримасу торжества или презрения. Это было страшнее любого звука, любой угрозы.

Он поднял свободную руку и обхватил пальцами окровавленный камень. Не спеша. Без тени боли, усилия или даже интереса. Просто выдернул его, как занозу, с тем же выражением, с каким выдергивают сорняк. Посмотрел на окровавленный осколок с пустым, отстраненным любопытством, с каким разглядывал бы букашку под лупой, и швырнул его в темный угол пещеры, где тот звонко цокнул о каменную стену и затих.

Потом его взгляд вернулся ко мне. Его пальцы снова сомкнулись на моем горле, уже с удвоенной, методичной силой, выжимая жизнь, как сок из фруктов. А из-за его спины, из-под лопаток, с легким шелестом хитина выдвинулись, зашевелившись, паучьи лапы. Они обвили меня с ужасающей, змеиной скоростью – бедра, талию, руки, сдавили, как стальные канаты, прижав к его холодному, нечеловеческому телу. Я оказалась в смертельных объятиях монстра. Его пальцы душили, лапы сдавливали, ломая ребра, не давая пошевелиться ни на миллиметр. Его пряная кровь, ледяное дыхание и что-то еще, острое, чуждое, как запах старого хитина и сырой земли, заполнили мои легкие вместо кислорода.

Сознание начало плыть, отступая мутной волной. Звон в ушах нарастал, заглушая хриплый, аритмичный стук собственного сердца. Темнота сжимала поле зрения в узкую трубку, на конце которой был только он. Его лицо. Бледное. Неподвижное. Как маска мертвеца. С черными глазами, смотревшими на меня без ненависти, без злобы. Они просто смотрели, как на препятствие. Как на шум.

Последняя мысль, пронесшаяся в угасающем сознании, была страшнее самой смерти, страшнее боли:

Ему все равно. Совершенно, абсолютно все равно. Я для него – просто помеха, которую нужно устранить.

Мир качнулся. Чернота налипла на глаза густой, непроглядной патокой. Я уже не чувствовала сжатия лап, только леденящий холод камня под спиной и расширяющуюся пустоту в груди, где должно было биться сердце.

Умерла?

Но нет. Неожиданно, мучительно, свет вернулся. Неяркий, тусклый, как сквозь толщу мутной воды. Воздуха по-прежнему не было. Горло было сжато раскаленным стальным обручем, легкие горели адским огнем. Я все еще существовала, запертая в агонии. Его лицо висело передо мной невыносимо близко. Бездонные глаза – как окна в заброшенный дом, в котором давно погасли все огни и умерли все жильцы. Пыльно. Пусто. Вечно. Пальцы его человеческой руки душили с методичной, неумолимой силой. Паучьи лапы впивались в тело, сковывая, ломая. Где-то внутри, под ребрами, хрустнуло снова. Челюсть свело судорогой, язык прилип к небу.

Умираю.

Это был не вопрос, а констатация. Факт. Но что-то вскипело в самой глубине, под грудой страха, боли и отчаяния. Ярость. Бессильная, отчаянная, но чистая, как пламя.

Не так.

Не как та обезьянка.

Не как те безликие свертки, что висели под сводами.

Не как вещь.

Он забрал слишком много. Солнце. Воздух. Будущее. Само право быть человеком. Если уж умирать – пусть не как тишина. Пусть не как пыль. Пусть хоть что-то оставлю. След. Зарубку на его вечном равнодушии. Хоть искру боли в его пустой, холодной душе.

Я подняла руку. Медленно. Невероятно тяжело. Казалось, двигаю свинцовую гору. Каждое сухожилие кричало, мышцы горели. Не хватало сил. Не хватало воздуха. Не хватало самой воли. Но где-то там, за гранью боли, пылала та самая ярость. Я хотела выцарапать ему глаза, впиться ногтями в эти чертовы пустые зрачки, разодрать кожу, как он разорвал плоть обезьянки. Нанести боль.

Ладонь предательски дрожала, как в лихорадке. Траектория сбилась. Пальцы, онемевшие и слабые, не слушались, а моих сил оказалось слишком мало.

Удар не получился.

Рука соскользнула вниз, потеряв направление, повинуясь лишь последнему импульсу отчаяния. И вместо когтей, рвущих плоть – кончики пальцев, слабые, едва живые, коснулись. Не ударили. Не поцарапали. А… провели. По его щеке. По холодной, мертвенно-бледной коже, липкой от пещерной сырости. По резкой, угловатой линии скулы, скрытой под слоями вековой балийской пыли. Легкое, почти невесомое прикосновение. Как дуновение. Как паутина.

Его пальцы на моем горле дернулись, ослабив хватку, и в мои легкие ворвался еще один глоток воздуха. Я захрипела, закашлялась, но заметила, как его черные глаза расфокусировались. В них мелькнуло что-то… иное. Не ярость. Не пустота.

Шок.

Глубокий, первобытный, животный шок. Как будто сквозь толщу вечного, непроницаемого льда пробился луч раскаленного солнца и коснулся того, что давно считалось мертвым.

Он вздрогнул всем телом, будто его поразило молнией. Паучьи лапы, сжимавшие меня в стальных объятиях, на мгновение замерли, их хватка ослабла. Он отпрянул назад, как от прикосновения раскаленного железа, с резким, шипящим звуком, больше похожим на выдох пара. Его лицо, обычно застывшее в маске абсолютного безразличия или немой ярости, исказилось гримасой чего-то непостижимого – чистого, дикого недоумения, смешанного с внезапным, паническим страхом. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами.

– Нет… – вырвалось у него тихо, будто шелест ткани о ткань. Его шепот прозвучал чуждо, словно принадлежал не ему, а другому человеку.

Человеку… не монстру…

Полный смятения, он отшатнулся еще дальше, его паучьи лапы судорожно подобрались к телу, сомкнулись перед ним, как щит. Взгляд метался – от моей дрожащей ладони к своим собственным хитиновым конечностям. От своих бледных, человеческих рук к моим глазам, полным слез, боли и немой, все еще пылающей ненависти. Это длилось несколько секунд – вечность в гробовой тишине пещеры, нарушаемой только моим прерывистым хрипом и его внезапно участившимся, тяжелым дыханием. Он выглядел… сбитым с толку. Уязвимым. Человечным. Впервые за все время плена я увидела в нем не неумолимую силу природы, не монстра, а существо. Способное испугаться. Способное быть застигнутым врасплох. Способное… почувствовать.

Потом стена вернулась. Не маска – ледяная, непроницаемая броня. Его глаза снова стали отстраненными, но теперь в них читалась не просто пустота, а гнев.

Гнев на собственную слабость? На неожиданность? На меня?

Он издал низкий, угрожающий гул, больше похожий на вибрацию самого воздуха, чем на звук. Его паучьи лапы резко дернулись, но не для того, чтобы схватить меня снова. Он оттолкнулся от меня, как от заразы, и отступил в тень, вглубь пещеры, не сводя с моего лица пронзительного взгляда. Он не превращался обратно в паука, оставаясь в этой чудовищно-человеческой форме, но теперь она казалась еще более неправильной, более неуместной. Он был бледным призраком в истлевшем камзоле, с черными глазами-пустошами и торчащими из спины паучьими конечностями, которые слегка дрожали от подавленной ярости или… чего-то еще, что мне было неведомо.

Его рука непроизвольно поднялась. Длинные, бледные пальцы дотронулись щеки там, где я оставила след своего прикосновения. Он содрогнулся всем телом, как от ожога, и резко отдернул руку.

Я услышала его отрывистый шепот на староголландском – обрывки слов, полные гнева и смятения. Потом он резко, почти судорожно развернулся и исчез в лабиринте теней и свисающих лиан, оставив меня лежать на холодных камнях, задыхающуюся, раненую, но живую.

Кончики пальцев все еще хранили призрачный холод его кожи. И в глубине разума, сквозь боль и страх, проросло внезапное осознание: я заглянула за броню его чудовищности. Туда, где не было пустоты. Где скрывалось нечто живое, уязвимое, истерзанное – оголенный нерв, для которого человеческое прикосновение стало пыткой страшнее смерти. Я не могла понять его природу. Не могла назвать. Но оно было. Существовало. И сам воздух в пещере, казалось, замер, когда я вновь ощутила призрачное дыхание надежды.

Возможно, я смогу воззвать к человеку, спящему в недрах чудовища.

Глава 7. Исцеление

Боль.

Она ворвалась первой, как холодная жижа в пролом, затопив сознание до краев. Не единая волна, а клубок острых шипов: колющие – под ребрами, где его лапы сдавили, словно стальные обручи; жгучие – в горле, с