Читать онлайн Адский Портной бесплатно

Голод

_{Первый симптом симбиоза – отторжение привычной пищи. Второй – принятие новой. Третий – точка невозврата.}

_{– Д-р Арлен.}

Слабое, выцветшее утро пробивалось сквозь запыленное слуховое окно, разбитое еще во время первых беспорядков, когда Спрингвейл только захлопнули в стальной кулак Карантина. Лучи света, густые, как бульон, резали темноту чердака, выхватывая из мрака мириады танцующих пылинок. Они кружились в немом балете, медленно оседая на груды хлама, на рваные учебники по анатомии, на пустые банки из-под консервов.

Он лежал на матрасе, сброшенном сюда неизвестно кем и когда, и смотрел, как этот тихий, бесполезный танец разворачивается под потолком. Его легкие, верные свои предатели, с трудом втягивали спертый, пыльный воздух, отвечая на каждый вдох тихим, скрипучим посвистыванием. Астма. Его старый, надоедливый друг. Сегодня она чувствовала себя тише, приглушеннее, будто придавленная чем-то тяжелым и холодным, что поселилось глубоко внутри.

Клиника. Яркий, режущий свет люминесцентных ламп. Запах спирта, перебиваемый чем-то сладковатым и гнилым. Доктор Арлен. Его белый халат. Его глаза – сначала усталые, добрые, а потом… пустые, черные. Костяной серп, взметнувшийся в воздухе. Неестественный хруст. И боль. Белая, абсолютная боль. А потом… тьма. Черные, как деготь, нити, рвущиеся из него самого, из культи, изо рта. Чужой голос, скрежещущий в костях. «Рвано. Соединять.»

Рейн зажмурился, вжимаясь в колючую поверхность матраса. Он сжал кулаки, чувствуя под пальцами грубую, влажную ткань старого армейского одеяла – еще один подарок Дока.

– Кошмар, – прошептал он хрипло, и его голос, сорванный, чуждый, гулко отозвался в пустоте чердака. – Просто кошмар. Страшный, мучительный, но… кошмар. Ты выжил. Ты дома…

«Домом» это место можно было назвать с чудовищной натяжкой. Заброшенная бакалейная лавка «У старика Элдера» на самой окраине Спрингвейла, в районе, который уже давно забыли и патрули Санитаров, и картографы Энклава. Двухэтажное кривое здание, пропитанное запахом тлена и отчаяния. А над ним – этот чердак. Маленькая, заваленная хламом конура, своего рода потайная комната, известная лишь одному человеку. Доктору Арлену. Именно он привел сюда Рейна полгода назад, когда у мальчика начались особенно сильные приступы, а по городу уже вовсю рыскали патрули, отлавливая «потенциально зараженных» для «профилактических осмотров».

Доктор Арлен… Мысль о нем кольнула острее иглы. Рейн сглотнул ком, заставив себя отвести взгляд от глубокой тени в углу, где на мгновение ему померещился знакомый силуэт в белом халате. Док пропал. Сгинул в том хаосе, что сам же и вызвал. А Рейн… Рейн выжил. Чудом. Каким-то непостижимым, ужасным чудом.

Его правая нога, та самая… Он не решался на нее посмотреть, закутанную в грязные, потемневшие от чего-то бинты под штаниной. Она болела. Не так, как болит свежая рана – остро, ярко, с надеждой на заживление. Нет. Это была тупая, ноющая, глубокая боль, исходящая из самого центра кости. Как будто что-то внутри гнило, разъедая плоть изнутри, но было запечатано, законсервировано. Странное ощущение. Он помнил вспышку агонии, белизну, отсеченную конечность… а потом – черные нити, сшивающие его обратно. Слишком быстро. Слишком… прочно.

Он заставил себя подняться. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало. В горле стоял ком – то ли от пыли, то ли от непролитых слез, то ли от чего-то другого, более гнетущего. Он нашел свои скудные запасы, заботливо припрятанные в треснувшем ящике из-под инструментов: две банки тушенки с почти стершейся маркировкой, которые Доктор принес еще до ужесточения Карантина, и полбутылки теплой, отдающей пластиком воды.

Разжег крошечную газовую горелку – драгоценность, найденную на свалке. Синий огонек жалобно заплясал, освещая его бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Он разогрел тушенку. Запах мяса и жира, обычно вызывавший у него волчий аппетит, на этот раз показался тошнотворным, отталкивающим. Его желудок, словно дикий зверь, сжался в комок от одной мысли о еде. Но надо было есть. Силы покидали его.

Он заставил себя проглотить ложку. Потом еще одну. Комки жилистой, безвкусной массы с трудом проходили в горло. И тогда его тело взбунтовалось. Желудок скрутило резким, болезненным спазмом. Рейн едва успел отползти в сторону и наклониться над ржавым ведром с прохудившимся дном, прежде чем его вырвало. Спазмы шли одна за другой, выворачивая наизнанку. Желчь, кусочки непереваренного мяса, слизь. Он ждал, зажмурившись, страшась увидеть в полумраке что-то красное. Или черное. Но нет. Только обычные, жалкие отходы его больного тела.

– Отравление, – прошептал он, вытирая рот тыльной стороной дрожащей руки. Голос звучал хрипло и неубедительно даже для него самого. – Шок. Просто… тело не принимает пищу после стресса. Пройдет. Должно пройти.

Он попытался занять себя чем-то, чтобы не сойти с ума. Смахнул липкую пыль с ящиков, поправил стопки потрепанных книг – в основном, старые учебники по медицине и анатомии, оставленные Доком. Горькая ирония щекотала нервы. Заделал зияющую дыру в шифере куском рубероида и гвоздями, чтобы следующей ночью не залило дождем. Действия были механическими, лишенными всякого смысла. Жалкая попытка восстановить подобие порядка и нормальности в мире, который окончательно и бесповоротно перестал быть нормальным.

Он избегал смотреть на свою ногу. Когда менял пропитавшиеся чем-то темным и засохшим бинты. Делал это быстро, почти не глядя, с зажмуренными глазами. Он видел лишь края раны – синюшную, неестественно бледную кожу, плотно стянутую, как будто гигантской, грубой иглой. Он не смотрел на сам шов. Не решался. Глубоко внутри жил страх, что под бинтами он увидит не плоть и кровь, а нечто иное. Нечто черное и пульсирующее.

Дни сливались в одно серое, унылое пятно. Он почти забыл про проклятую инъекцию Доктора. Слабость не проходила. Наоборот. Каждое утро вставать с матраса становилось все тяжелее, будто на грудь давила невидимая плита. В легких поселился постоянный, глухой, булькающий кашель, отличный от его привычной астмы. Сегодня утром, закашлявшись, он почувствовал во рту привкус железа и чего-то чужого, маслянистого. Он сплюнул в руку – и увидел на ладони не просто слюну, а густую, темную, почти черную слизь.

– Грязь, – прошипел он, пытаясь убедить себя. – Пыль. Всякая дрянь летает здесь. Не кровь. Не… не черная кровь.

Сердце бешено заколотилось, ударяя по ребрам. Он с остервенением вытер ладонь о шершавую стену, оставляя на гнилой штукатурке мерзкий, темный след.

А потом пришел Голод.

Это началось не со звука. Не с мысли. Сначала – холод. Ледяная волна, поднявшаяся из самой глубины его живота, из тайников, о которых он не подозревал. Она разлилась по венам, заморозила конечности, сжала легкие. Рейн согнулся пополам, обхватив себя руками, стараясь согреться, но это не помогало. Холод был изнутри. Он шел из самого центра его существа.

Потом – пустота. Чудовищная, всепоглощающая, зияющая пустота. Ощущение, будто у него вырвали все внутренности, все органы, все чувства и оставили лишь ледяную, бездонную пропасть. Она ныла, скреблась изнутри, требовала заполнения. Утоления.

И вместе с ней – боль. В ноге. Там, где был шов. Она вспыхнула с новой, невиданной силой. Не тупая, а острая, режущая, рвущая. Она пульсировала в такт ускорившемуся сердцебиению, горела холодным, адским огнем, с каждой секундой становясь все невыносимее, громче, требовательнее.

Рейн застонал, сполз с матраса и упал на колени на пыльный пол. Он сжал голову руками, пытаясь заглушить нарастающий, низкочастотный гул в ушах. Это было похоже на… давление. Чудовищное, невыносимое давление изнутри черепа, сжимающее мозг, искажающее мысли, вытесняющее его собственное «Я».

И тогда – оно прорвалось.

«Голод.»

Слово не прозвучало в ушах. Оно взорвалось в костях. Вибрация, ледяная, безэмоциональная и неумолимая, пронзила позвоночник, череп, челюсть. Это было физическое ощущение, от которого свело зубы и задрожали пальцы. Рейн ахнул, отшатнувшись, как от удара током, и ударился спиной о груду ящиков.

– Кто…? – его собственный голос сорвался на хрип, едва слышный шепот. Он озирался по чердаку, вглядываясь в густеющие сумерки, ища источник этого… этого вторжения. – Кто здесь?! Отзовись!

В ответ – лишь гулокое молчание, нарушаемое его собственным прерывистым дыханием. Давление нарастало, сжимая виски стальными обручами. Пустота в животе превращалась в мучительный спазм, выкручивающий кишки. Боль в ноге резала, как раскаленный нож. Он почувствовал, как по его грязной щеке скатывается горячая слеза. От страха. От бессилия. От полного, абсолютного одиночества в этом кошмаре.

«Голод.» – повторилось. Тверже. Настойчивее. Требовательнее. В этом «слове» не было просьбы. Был приказ.

– ЧТО ТЕБЕ НАДО?! – закричал Рейн, вскакивая. Голова закружилась, мир поплыл, он едва удержался на ногах, схватившись за массивную потолочную балку. – Что ты такое?! Уйди! Оставь меня в покое!

«Есть.» – ответило Оно. Всего одно слово. Короткое. Окончательное. Не допускающее возражений.

Рейн замер, пытаясь осмыслить это. Его разум, воспитанный на учебниках по биологии и логике Дока, отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Галлюцинации. Психоз. Посттравматический синдром.

– Есть? – прошептал он, и его взгляд упал на полуоткрытую банку с тушенкой. – Еда? Ты хочешь… еды?

Он двинулся к банке, его движения были деревянными, неуклюжими. Он сунул два пальца внутрь, зачерпнул жирный, остывший кусок мяса. Поднес ко рту, потом, словно спохватившись, – в пустоту перед собой, как полный идиот, предлагая пищу призраку.

– Вот! Бери! На! Возьми и оставь меня!

Внутри него прокатилась волна… чего? Острого, ледяного, безграничного отвращения. Презрения. Такого же, какое он сам испытывал к этой тушенке минуту назад. Как будто ему, человеку, предложили съесть горсть земли или выпить бензина. Боль в ноге усилилась многократно, заставив его согнуться и снова рухнуть на пол.

«Не то.»

– Что тогда?! – Рейн в ярости и отчаянии ударил кулаком по балке, боль в костяшках была приятной, реальной, ничего не значащей по сравнению с внутренней агонией. – Вода? Воздух? Чего ты хочешь, черт тебя дери?!

Молчание. Давление сжимало виски так, что вот-вот лопнет череп. Холодная пустота в животе выворачивала все нутро наизнанку. И вдруг – вспышка. Яркая, как удар молнии.

Клиника. Ампула с мерцающей, мутной жижей. Черные нити, рвущиеся из его культи, впивающиеся в костяного монстра, в бывшего Дока, высасывающие из него что-то темное, пульсирующее, живое. То самое чувство насыщения, смешанное с леденящим душу отвращением, когда эта чужая, холодная субстанция вливалась в него по этим черным нитям…

– То… что было… Там? – выдохнул Рейн, охваченный леденящим ужасом, который превосходил все, что он чувствовал до сих пор. – То, что ты… съел? То, что было в ампуле? То, что было в… в нем?

Внутри – мгновенная, оглушительная реакция. Волна. Не слова. Ощущение. Одобрение. Голодное, нетерпеливое, всепоглощающее одобрение. И требование. Немедленное.

«Хаос.» – прозвучало в костях, врезаясь в сознание. И Рейн понял. Не зная точного значения слова, он понял его суть, его вкус, его запах. Беспорядок. Разрушение. Боль. Ужас. Экстракт страдания. То, из чего состоял костяной монстр. То, что было впрыснуто в него. Пища. Единственная пища для этого… этого чего-то, что теперь делило с ним его тело.

Его охватила паника, чистая и безрассудная.

«Нет. Нет-нет-нет. Это безумие. Я схожу с ума. От шока. От потери крови. От одиночества. Это…» – Его взгляд, бегающий по чердаку, наткнулся на старую, потертую аптечку скорой помощи Доктора Арлена, валявшуюся в углу. Док лечил не только астму и физические недуги. Иногда, особенно после введения Карантина, к нему приходили люди с «расшатанными нервами». С «голосами». С «плохими мыслями».

Рейн пополз к аптечке, движимый слепой, отчаянной надеждой. Руки дрожали так, что он с трудом расстегнул потрескавшиеся защелки. Внутри – аккуратные ряды упаковок, склянок, шприцев. Названия большинства препаратов ничего ему не говорили, но он помнил. Маленькие, круглые, белые таблетки в блистерах.

«От тревоги», – говорил Док. – «Успокаивают. Помогают уснуть. Заглушают… плохое.»

«Заткнуть голос», – лихорадочно подумал Рейн. Заткнуть это безумие. Уснуть. Выспаться. Проснуться нормальным. Все это окажется просто дурным сном.

Он нашел их. Аккуратный блистер с десятью таблетками. Он вытряхнул одну на ладонь. Маленькая. Белая. Невинная. Рейн сунул ее в рот, проглотил, не запивая. Горьковатый привкус растекся по языку.

«Нет.» – Голос в костях стал тише, приглушенным, словно его заволокло ватой, но холод внутри усилился вдруг, стал режущим, ядовитым. Боль в ноге вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Рейн сжал зубы, впиваясь ногтями в ладони.

– Работай, черт тебя дери… – прошипел он, обращаясь к таблетке. – Просто… заткнись…

Прошло несколько минут. Голос замолк. Но давление не ушло. Оно стало тяжелее, гуще. Голод, холод и боль не исчезли – они сгустились, стали концентрированными, ядовитыми, невыносимыми. Рейн почувствовал, как его начинает тошнить, слабость накатила новой, сокрушительной волной. Сердце застучало неровно, пропуская удары, замирая.

Мало. Слишком мало. Он не мог так больше. Он с силой выдрал из блистера еще три таблетки. Швырнул их в рот. Проглотил, с трудом протолкнув горькую массу. Горечь заполнила все его существо.

«Стоп.» – Голос был еле слышен, словно доносился из-под толщи воды, из глубокой пещеры. Но в нем, впервые, он почувствовал не просто холод, а ярость. Слепую, бездонную, ледяную ярость. Она смешалась с его собственным страхом, умножив его. Тело начало отказывать. Руки не слушались, пальцы немели. Ноги подкосились. Он рухнул на пол, ударившись головой о край ящика. Зрение поплыло, затемнилось. В ушах – оглушительный, высокий звон. Сердце колотилось, как пойманная в сети птица, потом… начало замедляться. Слишком сильно замедляться. Каждый вдох давался с нечеловеческим трудом. Холод внутри окончательно слился с холодом снаружи. Он тонул. Угасал.

«Слишком… много…» – мелькнуло в мутнеющем, уплывающем сознании. Передозировка.

И тогда, в самой бездне наступающей темноты и ледяной пустоты, Оно взорвалось.

Не голосом. А болью. Адской, рвущей на части, невыносимой болью. Из шрама на ноге, изо рта, из самой груди – вырвались черные, густые, как смола, нити. Они не искали внешнего врага. Они впились в него самого. В грудь – туда, где сердце еле билось, пытаясь запустить его снова, грубо, с ледяным скрежетом. В горло – туда, где дыхание прерывалось, прочищая пути, сшивая спавшиеся ткани. В виски – туда, где сознание гасло, вколачивая его обратно молотом чистой, неконтролируемой боли. Они сшивали. Не лечили. Консервировали. Стягивали разрывающуюся плоть изнутри, замораживали умирающие нервы ледяным токсином, запечатывали организм в состоянии мучительного, неживого функционирования. Это была не жизнь. Это была мучительная консервация умирания, акт сохранения сосуда, а не его содержимого.

Рейн не кричал. У него не было на это сил. Он лишь судорожно дергался на липком, грязном полу чердака, чувствуя, как его насильно, против воли, грубо собирают обратно, как куклу с разбитой, не подлежащей ремонту механикой. Каждый «стежок» черных нитей был новым гвоздем в гроб его наивной надежды на то, что все это – лишь бред и что нормальность возможна.

Сознание возвращалось к нему медленно, мучительно, как сквозь толщу льда. Было темно. Полночь? Или прошли уже сутки? Он лежал в луже чего-то липкого, темного, что сочилось из него самого. Все тело было чужим, тяжелым, пронизанным новой, глубокой болью – болью насильственного воскрешения. Он с трудом поднял дрожащую, словно разбитую, руку, коснулся груди. Под липкой, пропотевшей футболкой он нащупал неровные, выпуклые, холодные на ощупь швы. Пугающе знакомые. Он дрожащими пальцами дотронулся до висков. Там тоже – пульсирующие, твердые гребни под кожей. Он не видел их, но знал – они черные.

Ужас, окончательный и бесповоротный, охватил его. Это не было безумием. Это было реальностью, чудовищной и неоспоримой. Оно было реальным. Оно жило в нем. Оно было частью него. И оно только что спасло ему жизнь не из милосердия, не из сострадания, а чтобы сохранить свой дом. Свой контейнер. Свой источник.

Внутри, сквозь остаточную боль, тошноту и густой туман в голове, поднялась новая волна. Ярость. Холодная, чужая, нечеловеческая. И голод. Невыносимый, всепоглощающий, животный голод. И голос, теперь снова громкий, четкий, врезающийся в самое ядро сознания, не терпящий возражений:

«Хаос. Есть.» – Пауза. Ледяная игла, острая и безжалостная, вонзилась ему в сердце, заставляя содрогнуться. – «Или… смерть.»

Рейн закрыл глаза. Слез не было. Они просто иссякли, выжженные изнутри. Осталась только пустота. Холод. И леденящее, окончательное осознание. Выбора не было. Его не было с той самой секунды, когда дрожащая рука Дока ввела ему в вену мерцающую жидкость. Никакого выбора.

Он открыл глаза. В кромешной тьме чердака его оливковые, слишком большие для исхудавшего лица глаза были пусты и бездонны, как у мертвеца. Он пошевелил онемевшими, потрескавшимися губами, отвечая не на вопрос, а на вынесенный ему приговор. На свое новое предназначение.

– Ладно, – проскрежетал он, и в его голосе не было ни капли его самого. – Пойдем… поедим.

Он медленно, с нечеловеческим усилием поднялся. Чужая нога волочилась за ним, мертвый, непослушный груз. Внутри что-то шевельнулось – не ярость, не голод. Нечто похожее на… удовлетворение.

И тогда из него вырвался последний, отчаянный шепот. Вопрос, обращенный в пустоту собственного черепа, к той тьме, что гнездилась в его костях.

– Что… что ты такое?

Мгновенная пауза, полная ледяного, безразличного ожидания. И потом – ответ. Не слово. Взрыв. Одиночный, чистый, режущий нерв импульс, пронзивший его мозг, как раскаленное лезвие. Не звук, а форма. Не имя, а суть. Схема. Принцип. Абстракция связи, разрыва и насильственного восстановления. Он не услышал его. Он узнал. Словно эта информация всегда была в нем, просто ждала своего часа.

Его собственные губы, движимые чужой волей, шевельнулись, выдавив из себя хриплый, чуждый звук.

– Некс…

Оно повисло в затхлом воздухе чердака. Не ключ, даже не имя. Клеймо. Признание… Щелчок огромного, неподъемного замка, который захлопнулся навсегда.