Читать онлайн Фритьоф Нансен. Шпицберген бесплатно

Текст публикуется по изданию:

Нансен Ф. Шпицберген / Ф. Нансен;

пер. с норв. А. и М. Иоргенсен; под ред. В. Ю. Визе. – Л.:

изд-во Главсевморпути, 1938. – 464 с.

Благодарим за помощь в работе над книгой Сергея Кирилловича Злобина, к. г.-м. н.

Фото на контртитуле: Библиотека Конгресса США.

Иллюстрации: Ф. Нансен.

© Паулсен, 2024

* * *

Предисловие

Когда Ф. Нансен в 1888 году совершил свое знаменитое пересечение Гренландии на лыжах, он был доктором зоологии, имея специальностью гидробиологию. Экспедиция на «Фраме» (1893–1896), во время которой перед Нансеном встали совершенно новые и исключительно большого значения вопросы в области физической океанографии, заставила норвежского ученого отойти от гидробиологии и со всем свойственным ему жаром отдаться служению океано-графии – тогда еще совсем молодой науке, не имевшей даже достаточно точной методики исследований. Несовершенство этой методики со всей очевидностью открылось Нансену еще на борту «Фрама», а по возвращении из Полярного бассейна[1], когда Нансен был занят обработкой произведенных во время дрейфа «Фрама» гидрологических наблюдений, он должен был с горечью констатировать, что вследствие недостаточно точных методов наблюдений многие вопросы не могли быть разрешены. «Я понял, – писал Нансен, – что дальнейшие исследования в области физической океано-графии будут иметь мало значения, может быть, даже никакого, если они не будут проводиться с помощью гораздо более точных методов, чем до сих пор».

Вполне понятно поэтому, что вскоре по возвращении из экспедиции на «Фраме» Нансен стал уделять работам по созданию новых методов океанографических исследований очень большое внимание. Он был одним из главных инициаторов организации Международного совета по изучению морей, и по его мысли в Осло (тогда еще Христиании) в 1902 году была учреждена Центральная океанографическая лаборатория, которой Нансен и заведовал. Главной задачей этой лаборатории являлась выработка новых методов наблюдений, а также создание новых приборов. Сам Нансен сконструировал несколько гидрологических приборов, из которых особенно хорошо известен так называемый батометр Нансена, широко применяющийся на практике и советскими океанографами. Работы Международного совета по изучению морей и Центральной океанографической лаборатории были весьма плодотворными, и именно благодаря этим работам и была создана современная океанография. Это время – первое десятилетие текущего века – было по справедливости названо «золотым веком» океанографии. Ведущей страной в области океанографических исследований была тогда Норвегия, и возглавлял эти исследования Фритьоф Нансен.

Работая над усовершенствованием методики океанографических исследований, Нансен в то же время испытывал новые методы на практике, совершив несколько плаваний в Норвежском море и Атлантическом океане. Политические события 1905 года (отделение Норвегии от Швеции), а затем дипломатическая работа в Лондоне (1906–1908) сильно отвлекли Нансена от научных исследований и не позволили осуществить уже давно намеченное плавание на север от Шпицбергена с целью изучения более совершенными методами тех самых вод, которые впервые были исследованы им во время дрейфа «Фрама». Только в 1912 году обстоятельства сложились благоприятно и Нансен наконец мог выполнить план Шпицбергенской экспедиции. Он отправился к полярному паку на собственной крохотной яхте. Конечно, Нансену лучше, чем кому-либо другому, были известны те трудности, которые слабому судну создают полярные льды. Но средств на более активное и лучше приспособленное для научных работ судно, очевидно, не нашлось, несмотря на то что имя Нансена уже пользовалось мировой известностью, а в своей стране он был национальным героем.

1912 год был очень неблагоприятным в ледовом отношении, а потому Нансену не удалось проникнуть к северу или к северо-западу от Шпицбергена так далеко, как он хотел. Тем не менее эта кратковременная экспедиция в научном отношении увенчалась полным успехом. Популярное изложение научных результатов экспедиции – основное содержание настоящей книги. Эта нелегкая задача удалась Нансену блестяще. В самой общедоступной форме, но вместе с тем и строго научно, Нансен рассказывает о работе экспедиции.

Те вопросы, над которыми 24 года назад Нансен работал на своей маленькой «Веслемё», еще и в настоящее время не потеряли актуальности, и именно они составляют стержень работ больших советских экспедиций, ежегодно посещающих Арктику. Это прежде всего исследования колебаний тепловой мощности атлантических вод, ледовые прогнозы и изучение динамики вод с помощью гидрологических разрезов и суточных станций. Со времени экспедиции на «Веслемё» разработка всех этих основных вопросов арктического мореведения благодаря деятельности советских экспедиций двинулась сильно вперед, и наши познания в этой области сейчас значительно больше, чем во времена Нансена. Но и теперь советскому океанографу приходится еще обращаться к работам великого норвежца, заложившего фундамент научного исследования арктических морей.

В описании плавания к Шпицбергену многогранный талант Нансена выступает со всей полнотой. Нансен не только разносторонний ученый, одинаково хорошо ориентирующийся в вопросах океанографии, гидробиологии, геоморфологии и ряда других дисциплин, он вместе с тем и выдающийся писатель и талантливый художник. Громадное большинство иллюстраций к настоящей книге выполнено самим Нансеном. «Шпицберген» Нансена, появляющийся на русском языке впервые, несомненно, будет встречен советским читателем с большим интересом, в особенности же молодыми кадрами ученых и широкими кругами вузовцев.

1938 годРедактор первого издания на русском языкеВ. Ю. Визе

От автора

В этой книге описана экспедиция на Медвежий остров и Шпицберген в 1912 году. Разные другие работы помешали автору выпустить ее раньше. Он делает это теперь в надежде, что книга все же содержит кое-что заслуживающее внимания не только мореплавателей, посещающих Шпицберген, но и рядовых читателей, интересующихся географическими исследованиями, – тем более что данные области в настоящее время целиком отошли к Норвегии[2].

Кроме описания самого плавания – по записям в дневнике – в книге даны, в особых главах, обзоры важнейших результатов экспедиции. Кто не интересуется такими научными темами, может пропустить эти главы, руководствуясь их названиями. Желающие более подробных сведений относительно океанографических наблюдений могут найти их в статье автора «Воды Шпицбергена» в «Записках Христианийского научного общества» за 1915 год (естественно-математический отдел, № 2)[3].

Для общей ориентировки читателя сообщается следующее.

Главной целью экспедиции было исследование водных масс и течений в морях, омывающих Шпицберген.

Плавание было предпринято на принадлежащем автору судне «Веслемё», небольшой английской яхте прочной постройки, с дубовыми шпангоутами и двойной обшивкой: внутренней из тикового[4] дерева и наружной – ледовой – из дубовых досок двухдюймовой толщины; носовая часть была защищена ото льдов еще броней из толстого листового железа. Длина «Веслемё» 17,7 метра (57 английских футов); ширина 5,2 метра (12,5 фута), осадка 2,8 метра (9,3 фута). Киль свинцовый в 6 тонн, и достаточное количество переносного чугунного и железного балласта. Водоизмещение брутто 32 регистровых тонны[5].

Оснащена «Веслемё» как двухмачтовая шхуна и снабжена одноцилиндровым мотором Болиндера[6], приблизительно в 20 лошадиных сил, дающим возможность в тихую погоду делать около 6 узлов[7].

Имея в виду океанографические исследования, яхту снабдили также моторной лебедкой для подъема стального троса из больших глубин. Кроме того, имелись на судне ручные лебедки и глубомеры.

«Веслемё» – очень мореходное судно; даже в бурную погоду оно редко принимает волну на палубу и вообще хорошо приспособлено к такого рода морским исследованиям. Но, конечно, измерение глубин при сильной волне все-таки несколько затруднительно вследствие малой величины судна; тут было бы предпочтительнее судно покрупнее, с более спокойным ходом.

В Бергене к экспедиции присоединился магистр Иллит Грёндаль, чтобы помогать автору при океанографических работах. И там же сели на яхту дочь автора Лив (девятнадцати лет) и сын его Коре (пятнадцати лет).

Еще в состав экспедиции входили: боцман Улавес, рыбак из Лангесунна, машинист Якобсен с заводов Болиндера в Швеции, палубный юнга Рольф Мо и стюард Карл Ольсен – последние два из Лангесунна, оба в возрасте около девятнадцати лет.

В море команда разделилась на две вахты: в первой числились Улавес и машинист, а во второй – автор и юнга Рольф.

В плавании с таким малочисленным экипажем на долю каждого часто приходилось очень много работы, отчего порой бывало и нудно, и трудно. С особой благодарностью следует отметить усердную работу боцмана Улавеса, его самообладание и добросовестность во всех ситуациях, а также веселую расторопность машиниста Якобсена, всегда державшего мотор в полной исправности и преодолевавшего все затруднения, не отказывавшегося, кроме того, от деятельного участия во всякой другой работе.

Сердечной признательности заслуживает Грёндаль за содействие в научных работах и за всегда интересные, содержательные беседы.

Обязан также автор благодарностью профессору Улафу Хольтедалю[8] за богатые сведения о Медвежьем острове и доценту Адольфу Гулю[9] за сообщения о превосходных геологических исследованиях Шпицбергена, произведенных им в последние годы, – отчасти вместе с доцентом Вернером Вереншёльдом.

В заключение – не менее сердечное спасибо Эрику Вереншёльду[10] за его постоянные советы и указания при изготовлении рисунков и фотографий для этой книги.

Люсакер, октябрь 1920 годаФритьоф Нансен

На север

27 июня 1912 года после полудня мы снялись с якоря у Гамле-Хауген близ Бергена и пошли из Нордс-фьорда к северу. В устье Хьельте-фьорда[11] наши друзья покинули судно и отплыли в моторной лодке Кристиана Микельсена. А мы продолжали свой путь.

По-летнему спокойно дышит вечно изменчивое море. Морские птицы черными точками реют над блестящей морской гладью. Далеко за островками фьорда солнце сверкает в ряби морской, подымаемой ветром. Какой отдых для утомленного мозга!

Но, словно напоминая, что не всюду здесь так спокойно, зеркальные воды там, вдали, вдруг вскидываются пенистыми бурунами над подводным рифом.

Опоясанная голыми шхерами, лежит страна, давшая нам всем здесь жизнь, а нашим мыслям и стремлениям – внутреннее содержание и цель: это наша родина, наш народ.

Снова работает мотор, надуты белые паруса, и мы идем дальше к северу, вдоль все тех же берегов с их обмытыми волнами, истертыми и отшлифованными островками, шхерами и скалами.

Во всякую погоду, в разных настроениях и по разным делам едут этим путем люди, направляясь – кто на север, кто на юг; островки же остаются все такими же голыми, отшлифованными, горные кряжи такими же дикими.

Порой, глядя на них, ощущаешь гнет, как будто еще тяжелей того, который давил и прессовал некогда пласты этих гор; порой же сердцу так легко, как вон той чайке, скользящей над зеркалом моря к западу.

Но как прекрасно и полно мощи это сочетание бесконечного морского горизонта с тысячами низменных островков и шхер, рассыпанных у берегов, на фоне высоких тяжеловесных гор!

И чудится, будто древние, седые горные великаны там, в глубине, в своем тяжелом сверхъестественном упорстве тянутся сотнями корявых узловатых пальцев к юношески-свежему морю; оно же, в своей недосягаемости, только заигрывает со старцами, потягивается, лукавое и нежное, шепчет и лепечет, ластится и жмется светлыми летними вечерами к берегам и с бешеным грохотом бьется о них зимней ночью, сокрушая все на своем пути, швыряет камни величиной с дом, вперемешку с опрокинутыми лодками и кораблями, – словно в кости играет.

И беспрерывно оно гложет, обмывает, истирает оболочку и плоть берегов. Одни голые кости остаются после игры волн и торчат там и сям.

Ты, вечное, беспокойное море, всегда дающее и всегда берущее! Ты, подобно эйнхериям[12] в битве, наносящее удары беспощадной рукой, но способное и приласкать ею так нежно, одарить так щедро!.. Ты, непостижимое!.. Загадки глубин твоих вечно привлекают пытливый ум человека. По преданию, один из величайших людей так долго вглядывался и вдумывался в твои течения в проливе Еврипус[13], что в конце концов, отчаявшись разрешить твои загадки, кинулся в водовороты, и они его втянули, поглотили[14].

В могучем круговороте водные массы твои несут одним странам тепло, дающее им жизнь, от других уносят его и покрывают их льдом. Влагой своей ты оплодотворяешь землю.

Ты способствуешь общению людей, поддерживая связь между побережьями, но часто бываешь и жестоким к людям, властно вторгаясь во весь их жизненный обиход на земле.

На следующий день мы обогнули Стад, где голая твердая скала, словно сжатый кулак самой Норвегии, грозит морской пучине, указывая путь туда, где сыны Норвегии завоевали себе славу.

За Олесунном начался туман.

Кому случалось заблудиться зимой в горах во время тумана, когда лыжи вдруг – не успеет человек спохватиться – грозят увлечь его на край пропасти, тому известно приблизительно, что значит для новичка отважиться плыть ночью в густом тумане по заливу Хустад, пробираясь между сотнями шхер и рифов.

В 3 часа утра меня разбудил Удавес. Он стоял на вахте и понять не мог, где мы находимся.

– Наверху загустело, настоящая каша, – заявил он. Он только что увидел неожиданно, чуть не под носом, веху и какие-то шхеры, так что вынужден был повернуть судно.

По нашим расчетам, мы должны были находиться в проливе прямо перед заливом Хустад; однако земли нигде не было видно. Взяв курс к берегу, чтобы отыскать место для якорной стоянки, мы уловили смутные очертания земли, по которым можно было ориентироваться. И так как туман не рассеивался, оставалось только выйти в открытое море, чтобы попытаться обогнуть все подводные рифы.

Скоро мы перестали различать и землю, и острова, кругом расстилалось лишь море, а над ним держался покров тумана. После четырехчасового плавания мы решили, что мели уже позади, и снова взяли курс к берегу.

Но вдруг услышали грохот прибоя к северо-востоку от нас и повернули туда. Из тумана вынырнули два островка и шхеры; с разных сторон доносился шум бурунов.

Были ли перед нами какие-нибудь из тех шхер, что, по нашим расчетам, должны были остаться далеко позади нас в море?.. Или мы подошли слишком близко к берегу? Стали забирать к северу. Снова услышали рев прибоя и наткнулись на островок. Пожалуй, мы ушли слишком далеко. Поворачиваем поэтому на юг по направлению к берегу.

Долго идем тихим ходом. Стоим на палубе и вглядываемся в толщу тумана. Вдруг Улавес вскрикивает: «Буруны впереди!» – и мы принимаемся лавировать.

Быть может, это шхеры, расположенные к востоку от Квитхольмского маяка, который мы как раз ищем? Но в таком случае на запад от нас должны находиться земля и фьорд.

И вдруг все в один голос:

– Земля на западе!

Но она пока похожа скорее на одинокий островок. И на нем знак, сложенный из камней.

Мы огибаем его мористее и продолжаем идти к югу, разыскивая мыс с маяком, который должен находиться южнее Квитхольма.

Однако мы долго идем полным ходом – дольше, чем следует по нашим расчетам. И ничего кроме тумана. Очевидно, мы попали куда-то в другое место.

Наконец показался мыс! Как раз в нужном направлении.

Вдруг мы различаем высоко в облаках, выше тумана, скалистые вершины… Это – Стемсхестен.

Берег появляется и снова исчезает в серых клубах тумана.

Внезапно из него показывается пароход, пересекает наш курс и вновь пропадает в восточном направлении. Странно: вероятно, это судно уклонилось к югу от фарватера.

В конце концов мы приближаемся к берегу и подходим к мысу, который, стало быть, лежит гораздо южнее Квитхольма.

Рольф вдруг кричит:

– Буруны впереди!

Мы лавируем. Да, в самом деле буруны, а перед ними опять веха. Это уже ни с чем несообразно. У мыса, который мы ищем, не должно быть ни рифов, ни вехи.

Из тумана выплывают моторные лодки. Мы окликаем одну из них:

– Что это за земля на западе?

– Это Квитхольмский маяк.

Невероятно, но мы, значит, ушли от него в тумане. Вот теперь понятны те островки и шхеры – мы забрали слишком далеко в море. Мимо нас проходит несколько пароходов. Мы снова попали в фарватер. Идем одним путем с ними по направлению к востоку.

И вдруг выходим из тумана. Над нами голубое небо, а там, в глубине, берег с горами и снежными пятнами, искрящимися в лучах заходящего солнца. И при наступившей чудеснейшей летней погоде мы направляемся мимо Кристиансунна по направлению к югу от Смолена и Хиттерна. Лив и Коре, страдавшие морской болезнью в открытом море, теперь оправились и снова радуются жизни.

Пользуясь и парусами, и мотором, мы пошли дальше по Тронхеймскому фарватеру и дальше к северу от Фолла, вдоль Хельгеланна[15].

Плавание вдоль нурланнского побережья всегда одинаково прекрасно. С каждым разом впечатление оказывается даже сильнее.

Бесконечная смена тысяч островков и шхер, разбросанных кругом, долгая белая ночь… Синее шелковое море, прекрасное, как мечта, солнечный диск из расплавленной меди вдали на морском горизонте, красно-желтый зыбкий столб света на атласной блестящей глади, горные цепи с макушками и ледниками, фьорды, врезающиеся в берега.

Над островками высится круглая тяжелая исполинская голова Торгхаттена с дырой во лбу. Днем глаз тролля неподвижно устремлен в сторону горы Лекамёйя[16] далеко на юге.

В прозрачном воздухе до сих пор еще звучит эхо «Хаконармола» и «Холоигьятала» – древних песен скальда Эйвинда Скалдаспиллера[17] из плодоносной Твотты:

Там же проживал и сын Эйвинда, мудрый нурланнский вождь Харек, ставший на сторону народа против короля Олафа, проповедника бога-Христа.

Дальше к северу в величавом одиночестве восседают Шу-сёстре[19]. Они глядят на море и ждут женихов, чтобы заключить их в свои могучие объятия, когда буря примчит их сюда. Но подальше к северу грозно стоят на страже ревнивый Дёнманн и каменные великаны Томма и Люрёй. А за ними из вод морских подымается во всей своей мощи Хестманн («Всадник»). Плащ падает тяжелыми складками с его плеч на спину коня; нагнувшийся вперед всадник устремляется в небо, словно хочет доскакать до солнца по огромной водной равнине. Это встает из моря сама сказка.

И далеко-далеко впереди, на горизонте, высится Трэнставен, сторожевая башня горной страны эльфов; к северу от нее подымает из моря свою мощную голову Родёй-Лёва, а Свартисен, самый большой ледник северной Норвегии, расстилает свои белоснежные покровы над скалами-исполинами в глубине страны.

«Всадник»

И потом Вест-фьорд!.. Вечером, при свежем бризе, веющем над ярко-голубой бездной, – что может сравниться с Вест-фьордом! Он был всегда и останется единственным в своем роде – с нескончаемыми громадами скал Лофотенской гряды со стороны моря. Зубцы и ледники уходят все дальше и дальше, пока у границ Рёста[20] горные вершины не растают подобно голубой мечте за морским горизонтом.

А море струит свою темно-синюю выпуклую гладь из необъятного простора.

И со стороны материка, из той же глуби, беспрерывно встают новые цепи гор, между которыми поблескивают ледники. Они состязаются с горами Лофотена величием и бесконечным разнообразием.

Нет, вовек не наглядеться на этот сказочный мир, всегда поражающий своим величием – и в бурю, и в штиль. Это грандиознейшая поэма из скал и волн морских.

Затем мы входим в пролив Рафт, скалистую крепость горных духов, и оттуда в самое сердце скал – в Тролль-фьорд, обиталище троллей.

Лив сидит одна у якорного шпиля. Этот новый неведомый мир полонил юную душу. Она очарована этой могучей природой.

Утром идем дальше на север по проливу, который поражает нас зелеными сочными склонами по обоим берегам, усадьбами и цветущими торговыми местечками с пакгаузами и пристанями, со снующими парусными судами и пароходами. Удивительно богатая красками панорама. Рю-стрём несется с быстротой горной реки, когда мы пересекаем его при свежем ветре. Кто испытал, как содрогается корабль, увлекаемый стремительным потоком, тот легко поймет, что здешние морские течения, например вышеупомянутый Рю-стрём, а также Москен-стрём у Лофотенов и Сальт-стрём, дали пищу средневековым суевериям и басням о водоворотах Северного моря и бездне, всасывающей корабли. Именно здесь, на дальнем севере, по описанию Адама Бременского[21], любознательный норвежский конунг Харальд (Хордроде?) «едва избегнул разверстой чудовищной бездны, вовремя повернув свои корабли, когда перед его взорами уже начали меркнуть очертания исчезавшего мира».

Но мы счастливо миновали «чудовищную бездну» и 3 июля поздно вечером достигли Тромсё.

Тут мы пополнили наши запасы горючего и воды, чтобы хватило на все плавание; пополнили и прочее наше снаряжение. Важнее всего было укрепить на верхушке грота бочку для наблюдения за льдами.

Два дня провели мы здесь на причале за молом.

Об этом моле, между прочим, мы достаточно наслышались на «Фраме» во время его плавания в Северном Ледовитом океане[22]. Каждый вечер в те годы слушали мы, к большой нашей потехе, в каюте двух уроженцев Тромсё, Якобсена и Бентсена, препирательства о том, где собственно следовало бы находиться этому молу. Якобсен всякий раз усиленно доказывал, что в том самом месте пролива, где «укреплена на камне веха». Однако к соглашению они так никогда и не приходили, и дело неизменно кончалось потасовкой. После того наступало затишье.

Здесь, за молом, мы находились в безопасности и благословляли его, когда в проливе бушевала буря.

6 июля в ветреную погоду мы пошли дальше по Лапландскому морю[23] в Хаммерфест.

Маленькая гавань этого самого северного в мире города[24] была битком набита главным образом русскими шхунами, приходящими сюда закупать рыбу и солить ее здесь для продажи на побережьях Белого моря.

Русские, между прочим, отличаются выгодным для нас вкусом: они любят малосольную рыбу и ничего не имеют против, если последняя, выражаясь мягко, окажется «с душком». Поэтому им можно сбывать всю ту рыбу, которая не по вкусу другим.

Засол в большинстве случаев происходит таким образом, что само судно служит чаном. Рыба сбрасывается прямо в трюм и слегка пересыпается солью: когда трюм полон, судно отплывает к русским рынкам.

Торговые сношения нашего Севера с Россией отличаются еще такой характерной особенностью: согласно мудрым русским распоряжениям, людям, не состоящим в русском подданстве, воспрещено торговать рыбой на севере России; поэтому норвежские шхуны не могут ввозить туда рыбу сами.

И вот русские приходят в Норвегию на своих судах – главным образом в Вардё или Хаммерфест; сами закупают там рыбу и везут ее домой тоже на собственных судах. Так устраняется конкуренция, которая могла бы помешать тому, чтобы цены в Норвегии устанавливались низкие, а в России – высокие.

Хаммерфест является по преимуществу рыбацким городом, и если подходить к нему в летний день при береговом ветре, то можно еще на большом расстоянии, в открытом море, узнать по запаху, где именно находится город. Нельзя сказать, чтобы этот самый северный в мире город отличался приятным запахом, хотя и сам он, и его гавань хорошо проветриваются дыханием Ледовитого океана.

Оба дня, что мы провели здесь, стояла суровая и холодная погода, мало способствовавшая хорошему настроению. Быть может, кроме погоды давала себя знать и предстоящая разлука с Лив, которая должна была сойти здесь, чтобы отплыть обратно на юг, навстречу солнцу и лету.

От Хаммерфеста до Медвежьего острова

8 июля вечером мы покидали последнюю норвежскую гавань. Лив провожала нас. Когда мы обогнули последний мыс, она сошла с яхты.

Направляя «Веслемё» в открытое море, я долго следил взглядом за высокой фигурой, которая махала нам рукой, стоя во весь рост в маленькой лодке… Это было единственное живое пятно в холодно-влажном мире тумана, и оно становилось все меньше и меньше…

Хаммерфест остался позади; большая русская трехмачтовая шхуна как раз входила в гавань, чтобы закупить рыбу.

Впереди были море и страна льдов. Пасмурная погода немного прояснилась, но туман еще висел над горами побережья. Морская поверхность казалась слегка выгнутой под навесом тумана. Дул легкий бриз с северо-востока.

Мы поставили паруса и взяли курс прямо на Медвежий остров.

Вахта сменялась вахтой, горизонт – горизонтом, а мы все шли вперед, по однообразной поверхности моря, шли всю ночь, весь следующий день и еще ночь – все тем же курсом, под парусами и под однообразное пыхтенье мотора. На таком далеком расстоянии от берегов встречаются лишь полярные буревестники, которые и остались здесь нашими верными молчаливыми спутниками… эти вечные серые летучие загадки!

Не одну вахту простоял я за рулем, следя в раздумье за полетом этой птицы, когда она, не шевельнув крылом, молчаливо носится над зыбью моря, то подымаясь над гребнями волн, то опускаясь вместе с ними и вновь подымаясь над следующим гребнем, всегда одинаково далекая, одинаково безучастная, словно неодушевленная. В этом полете – проблема, которой мы еще не разрешили: для буревестника как будто не существует закона тяготения.

Время от времени раздается жалобный крик трехпалой чайки, преследуемой чайкой-разбойником, и взор мой с участием следит за изящным легким полетом моего друга прежних плаваний. Не раз в часы одиночества, среди льдов высоких северных широт, эта птица являлась для меня единственным радостным вестником жизни и тепла.

Выйдя в полдень на следующий день (10 июля) на палубу, чтобы принять вахту, я в шутку спросил Улавеса и Якобсена, отбывших предыдущую вахту:

– Ну как, земли не видно?

– Как же, мы ее с десяти часов видим!

Я рассмеялся и огляделся кругом. Но и в самом деле, вдали виднелась земля! Две горные вершины синели над голубым морским горизонтом, далеко-далеко, примерно в 50 морских милях.

Удивительно, как манит к себе всякая земля даже здесь, на севере, когда вдруг вынырнет из моря в голубой дали!

Мы с нетерпеливым ожиданием приближались к этому никому из нас не знакомому острову в Ледовитом океане. То был одинокий форпост мира льдов, выдвинутый к югу, навстречу Гольфстриму, там, где воды Ледовитого океана вклиниваются между более теплыми водными массами, текущими с юга.

Но не успели мы пройти сколько-нибудь значительное расстояние, как непрозрачная серовато-белая вуаль медленно обвила западную вершину и потянулась узкой горизонтальной полосой на восток, то исчезая, то снова появляясь.

Вскоре медленно заклубился, гонимый поднявшимся западным ветром, и настоящий туман полярных морей. Земля совершенно исчезла из виду, и мы плыли прямо в серую гущу.

Вокруг не видно ничего, кроме морской поверхности на расстоянии двух-трех корабельных корпусов впереди. До острова было еще далеко, и мы продолжали идти полным ходом еще час… и еще час – никаких перемен.

Медвежий остров. Северная бухта. На заднем плане – гора Мисери

Однако, по нашим расчетам, мы скоро должны были подойти к острову. Все взоры с ожиданием впивались в завесу тумана, уши прислушивались к далекому шуму бурунов. Наконец в серой мгле обозначился какой-то сгусток и раздался первый крик: «Земля!»

Вскоре на севере земля проступила явственнее. Можно было ожидать, что восточная сторона острова свободна от тумана как более защищенная от ветра. Мы пошли в этом направлении и скоро вышли в область с хорошей видимостью: перед нами явственно обозначился берег.

Ближе всего к нам лежал скалистый островок, а к юго-западу от него – высокий мыс, но дальше по этому направлению стлался сплошной туман. Очевидно, это была южная оконечность острова.

Мы обогнули его с юга, вошли в Южную бухту и стали подвигаться вперед под высоким и крутым скалистым берегом; на всех уступах его до самого верха гнездились и тучами нависали над нашими головами тысячи кайр. Сильное волнение вызывали бурные водовороты под южным мысом, и «Веслемё» так и подкидывало и швыряло между бурунами незнакомого нам фарватера; поднимая пену, мы все же пробрались в тихую гавань в глубь бухты, где вода была зеленая; отвесные темные стены скал обступили нас со всех сторон.

– Там стоит дом! – одновременно воскликнуло несколько голосов.

И действительно, высоко, на самом краю скалистой стены в глубине бухты виднелась серая хижина, такая одинокая, такая заброшенная в этой пустынной местности. Должно быть, это была резиденция оригинала немца Лернера[25], провозгласившего себя владыкой этого окутанного туманами острова.

Мы скользнули дальше в самую глубину бухты. Стали бросать лот: шесть саженей, пять саженей, четыре сажени[26].

– Отдать якорь!

Медвежий остров. Вид с северо-востока. Южная часть. Гора Мисери и часть северной равнины

Южная оконечность Медвежьего острова с запада. Рис. по фото Ю. Г. Андерсона[27]

Западный берег Южной бухты

Якорь с лязгом упал на дно, и «Веслемё», словно выкрашенная в белый цвет ореховая скорлупа, остановилась между высокими голыми стенами серых скал, окаймляющих с трех сторон бухту, открытую на юг, к морю.

Ни единого зеленого пятна, ни намека на улыбку под этим навесом тумана. Волны, докатывающиеся сюда из открытого моря, разбивались об узкий пляж у подошв скалистых стен и с шумом, кипя белой пеной, вливались в черные дыры пещер.

В одном месте низвергался с высокого обрыва ручей, превращаясь в водяную пыль, еще не достигнув моря.

Какая пустынная, заброшенная, туманная страна! Словно развалины умершего мира.

Выветрелые стены, все в трещинах, ребрах и уступах, изувеченные прибоем, совершенно отвесно поднимаются из бурных волн на высоту нескольких сот метров до уровня прежней поверхности острова, разъеденного морем. Впереди вытянулся длинный узкий остров Чаек с такими же высокими отвесными стенами и тоже с остатками плоской равнины наверху – руинами древней страны, которую море и время еще не совсем уничтожили.

Жизнь здесь представлена тысячами птиц, гнездящихся на всех уступах и во всех щелях скалистых стен. Шумливые кайры в белых манишках и черных фраках, сидящие на хвостах, напоминали бутылки, уставленные рядами на донышки. Серые буревестники безмолвствовали. На самом верху важно и невозмутимо расселись крупные чайки-бургомистры.

Стаи птиц вились над гребнями скал черными тучами, беспрерывно то вылетали из гнезд, то влетали туда. Резкие крики чистиков спорили с грохотом прибоя у подножья скал.

Но и эта заброшенная страна знавала лучшие времена. Много миллионов лет тому назад здесь, под животворящим солнцем жаркого климата, росли могучие леса неведомых древесных пород, водившихся в те далекие времена. Мы находим их остатки в виде каменноугольных пластов в недрах гор и разрабатываем эти залежи, добываем из них уголь[28], чтобы использовать эти запасы тепла взамен того, которого солнце не хочет больше отпускать нам на Севере.

Нам нужно было запастись водой для нашего мотора, имевшего приятное свойство поглощать почти столько же воды, сколько керосину.

Итак, шлюпку на воду и скорее на берег – взглянуть, что это за место, а затем дальше в путь! Ничто здесь не располагало к дальнейшему пребыванию.

Мы пристали к берегу под хижиной, но нигде не виднелось ни тропинки, которая бы вела наверх по крутому горному обрыву. Мы осилили было часть подъема, но затем стало слишком круто, а камни сидели в рыхлой почве так непрочно, что беспрестанно осыпались у нас под ногами.

В другом месте с высоты вырубленной по обрыву лестницы свешивался двойной конец стального троса – очевидно, остаток небесной лестницы немца. Пожалуй, можно было и нам вскарабкаться по ней наверх, но к чему? Ведь доставить вниз таким же путем воду было невозможно.

Мы снова сели в лодку и стали грести под скалистыми стенами, с дырами и пещерами у подножий и с кайрами на всех уступах. Но от ручья, низвергавшегося вниз, тоже оказалось мало проку – воды не набралось даже с ведро.

Поэтому мы вернулись на судно и завели мотор, собираясь плыть дальше. В это время с моря плотной стеной стал надвигаться туман. Мы не ушли дальше устья бухты и успели застрелить лишь несколько кайр, кружившихся над нами, как туман уже настолько сгустился вокруг нас, что мы даже перестали различать берега по обеим сторонам горла фьорда. Пришлось вернуться на ночь обратно в бухту и бросить якорь.

На следующее утро видимость была сносная. Мы обогнули мыс по направлению к расположенной севернее Моржовой бухте. Здесь на берегу стояли большие дома. Это была покинутая станция известного китолова М. Ингебригтсена[29], который провел здесь несколько лет.

Моржовая бухта очень мелководна, всего три-четыре сажени глубины[30]; на южном ее берегу скалистые стены с глубокими пещерами; вот где удобно было запастись водой из протекающего здесь ручья. Гаванью эту бухту считать нельзя, так как она не защищена с востока от дрейфующего льда, а когда море свободно от него, восточные штормы должны разводить здесь большую волну.

Пока другие носили воду из ручья, Грёндаль, Коре и я отправились осматривать внутреннюю часть острова.

Слегка волнистое, голое, скалистое плато, прикрытое рыхлым слоем земли. Своими округленными очертаниями ландшафт очень напоминает Шетланн.

Но какая невероятная пустыня, какое бесплодие кругом! В этих северных широтах мне не приходилось встречать местности с более скудной растительностью; пожалуй, только равнины, засыпанные вулканическим пеплом на острове Ян-Майен, еще бесплоднее.

Лишь изредка там и сям нам попадались на глаза цветок или убогая травка, цеплявшиеся за щербатые края трещин; неглубокая и рыхлая арктическая почва легко дает трещины. В большинстве же случаев поверхность земли была совершенно голая и серая.

Свенандер и Ю. Г. Андерсон, исследовавшие остров летом 1899 года, полагают, что причина этой поразительной оголенности – сильные морозы, от которых рыхлый верхний покров скал трескается, измельчается и превращается в землистый ил. Он жадно впитывает в себя влагу, вследствие чего становится во время таяния снегов жидкой грязью, которая медленно сползает или оплывает даже по самому незначительному склону. В таком «плывуне» не могут укрепиться многолетние растения – их засасывает. Лишь немногие спасаются, пуская в разные стороны корни необычайной длины, которые и удерживают их на поверхности.

Как подчеркивает Андерсон, эти плывуны являются характерной особенностью нынешней поверхности острова. Они могут превращаться в какую-то кашу, которая медленно ползет вниз по склонам долин, являясь миниатюрным подобием ледников, – как и эти последние, они захватывают с собой крупный песок и щебень, а не только ил, как текучие воды. В одном месте Андерсон даже нашел грязевой поток, отложивший грядку камней или морену в 17 метров ширины.

Последняя, очевидно, обязана своим происхождением именно тому, что и камни увлекаются потоком землистого ила. На краях конечной морены ил этот смыт водой – главным образом, вероятно, при таянии снегов, – а камни остались на месте.

В долине ручья, впадающего в Моржовую бухту, мы могли наблюдать ясные следы движения таких грязевых потоков. На плоской низменности перед покатым ложем ручья они расплывались веерообразным широким языком, очевидно получавшим постоянно приток новых материалов из ручья, и растекались все шире и дальше.

Почти для всей поверхности Медвежьего острова характерна рыхлость, объясняющаяся тем, что остров сложен из мягких горных пород: известняка (доломита), песчаника и различных мягких сланцев, и все эти породы в таком суровом климате с его лютыми морозами более или менее легко растрескиваются и измельчаются.

Поскольку эти мягкие, часто кашеобразные, смешанные с гравием и щебнем слои грунта имеют склонность стекать по всем покатостям и заполнять все впадины, они легко могут образовать мощные покровы, защищающие от разрушительного действия морозов подстилающие их горные породы. Более высоко расположенные части острова, откуда они стекают, будут, наоборот, постоянно обнажаться и сильнее подвергаться разрушительному действию морозов.

Таким образом морозы и выветривание стремятся выровнять, сгладить поверхность острова, а не увеличивать его неровности. Этим отчасти и объясняется то обстоятельство, что, за единственным исключением (долина Иймер), на всем острове не образовалось ни одной настоящей долины.

Высоко над морем мы нашли деревянный крест с могилы зверолова. «Мартин Ольсен из Вардё, родился 1876, скончался 17 мая 1911», – гласила надпись.

Значит – только в прошлом году, а крест уже очутился на середине плато; очевидно, его ветром занесло сюда снизу, с могилы, находящейся где-нибудь на берегу.

Это говорило еще об одной силе, играющей тоже значительную роль в образовании поверхности этого оголенного острова, а именно о ветрах. Здесь и в самом деле бывают сильные ветры, особенно осенью и зимой, когда они переходят в свирепые штормы, уносящие с собой все движимые предметы. Конечно, на сырой или мерзлой почве не скапливаются ни пыль, ни гравий, которые бы ветер мог сметать; зато он сметает снег со всех гребней и склонов и оголяет их. Снег здесь слишком мало защищен от ветра, чтобы образовывать глубокие сугробы на этих округленных поверхностях.

Вот чем, по всей вероятности, объясняется, что на острове нет ледников и даже сколько-нибудь значительных снежных сугробов, хотя относительно высокая норма осадков и низкая годовая температура создают для этого благоприятные условия.

По той же причине здесь нет и цирков[31], или, как их называют в Скандинавии, ботнеров. Хотя снег и может скапливаться в небольших углублениях или впадинах, похожих на зачатки ботнеров, но дальше этого дело не идет. Впадины или ямы эти не могут расти в глубину, так как слишком рыхлые, измельченные поверхностные слои обваливаются с боков.

Мы поднялись по «шоссе» к дворцу Лернера.

Что за странная затея – проложить такую дорогу среди этой пустыни! Шоссе никуда не приводило, обрываясь внезапно на скалистой стене, куда мы пытались вскарабкаться накануне вечером. Оно символизировало все предприятие этого человека.

Журналист Теодор Лернер, по-видимому, возымел желание стать крупным земельным собственником. Впервые он явился сюда в 1898 году и огородил столбами и камнями, окрашенными в германские цвета, небольшой участок земли здесь, наверху, на краю обрыва. Участок сам по себе не представлял никакой ценности, но господствовал над обоими подступами к острову – бухтами Южной и Моржовой. Лернер установил здесь щит с надписью: «Частные владения германских подданных Теод. Лернера и Гуго Рюдигера. 13 июня 1898».

Река Моржовая и домик Лернера

В июне следующего года Лернер опять приехал сюда и завладел большей частью острова, в том числе всеми сколько-нибудь удобными бухтами и всеми местами с наиболее доступными угольными залежами. То, что он захватил при этом участки с домами норвежских звероловов-зимовщиков, ими построенными и, стало быть, составлявшими их частную собственность, – видимо, не имело для него никакого значения. Все это сделалось «германской частной собственностью», было взято во владение им, «германским подданным Теодором Лернером из Линца на Рейне».

Интересна цель, которой он мотивировал свою заявку: «эксплуатация острова путем развития здесь горной промышленности, рыбной ловли и охоты на морского зверя – главным образом для добычи ворвани».

«Эта известная германскому государственному канцлеру промысловая заявка, а равным образом все права на землю и воды, в особенности на гавани, состоят под охраной германского государства».

Количество морского зверя, дающего ворвань, в последнее время, однако, сильно поубавилось у острова. В старину моржи выходили на эти берега во множестве; теперь они совсем перевелись в этих водах. Уцелевшие тюлени и киты стали преимущественно держаться в море и на плавучих льдах. Очевидно, Лернер намеревался утвердить свое господство и над морем, хотя для этого у него пока что не хватало флота.

В течение целого лета Лернер один царил на всем острове. В сопровождении трех телохранителей с магазинными винтовками и сам с маузером в руках, он настоящим завоевателем расхаживал по своим владениям, грозно нападая на всякого, кто осмеливался бросить якорь в здешних водах или ступить ногою на берег.

Винтовки угрожали даже норвежским промышленникам, когда те отваживались приближаться к острову. Они, конечно, издавна охотились здесь, еще в те времена, когда и прадеда династии Лернеров не было на свете, владели домами и имуществом на острове задолго до того, как родился младенец Теодор I, но какое это могло иметь значение, раз Мы, Theodorus Rex[32] из Германской империи, изволили начертать на клочке бумаги 5 июня 1899 года, что остров отныне принадлежит Нам?

Простительно, пожалуй, что бесхитростным мозгам простых норвежских промышленников трудно было постигнуть здравый смысл подобной затеи. Но триумфы Лернера не ограничились изгнанием мирных промышленников и путешественников; он одолел и русский крейсер. Русское правительство по неизвестной причине – быть может, опасаясь возникновения новой могущественной лернеровской державы? – отправило в июле 1899 года крейсер «Светлана» под командованием капитана Абазы[33] с целью водрузить русский флаг в том месте острова, где имелись следы пребывания русских промышленников. Крейсер пришел 21 июля в расположенную к северу от Моржовой бухты Русскую Гавань, где сохранились развалины стоявших там когда-то русских хижин. Там капитан Абаза намеревался поднять русский флаг.

Но тут бурей налетел Лернер со своими тремя телохранителями, все вооруженные до зубов, и стал грозить самыми серьезными последствиями, если флаг будет водружен.

До «открытия военных действий» дело не дошло. Переговоры закончились тем, что русские отступили, так и не подняв здесь флага, а вернувшись на свое судно, пошли к северному берегу острова, за пределы лернеровских владений. Там они нашли пару русских сапог на скелете, лежавшем в могиле, и в этом месте водрузили русский флаг[34].

Да и по отношению к собственным соотечественникам Лернер проявлял жестокость тирана. Немецкая промысловая экспедиция, посланная самим Союзом германского морского рыболовства, еще в 1898 году побывала на острове; доставило ее туда военное судно «Ольга». В Южной и Моржовой бухтах (последнюю они, между прочим, переименовали в гавань Ольги) участники экспедиции построили два домика, площадью в два квадратных метра каждый, названные станциями Союза германского морского рыболовства.

Вернувшись на следующий год, экспедиция нашла обе свои великолепные станции захваченными Лернером, а доступ к обеим гаваням – загражденным его винтовками. Экспедиции пришлось отступить в открытую и никем не защищаемую Северную гавань.

Но и тут дело дошло до перепалки, когда смыслившие в горном деле участники экспедиции захотели исследовать залежи в пределах владений Лернера.

Так правил беспощадной рукой этот властолюбивый монарх. Однако и в его правлении можно отметить один светлый момент. Когда шведская экспедиция, руководимая Андерсоном, явилась в июле 1899 года на остров, она получила разрешение на пребывание там при условии, что ограничится научными изысканиями. Как все отмечаемые историей великие властители, Лернер, разумеется, желал прослыть покровителем искусств и науки.

Между прочим было решено начать разработку угля в его владениях; появился горный инженер с рабочими, были предприняты изыскания. Лернер сам собирался зимовать на острове.

Однако когда дошло до дела, наш храбрец, по-видимому, испугался полярной зимы больше, нежели пушек русского крейсера и враждебных отношений с Союзом германского морского рыболовства.

В августе он внезапно собрался и уехал обратно в Германию. Он надеялся, что его люди как-нибудь перезимуют и без него. Но, очевидно, у них ничего не вышло, и в октябре их всех увезли на родину.

Таким образом «владыка туманов» утратил свое царство после двухмесячного блестящего правления.

И вот осталась одна эта хижина, сирота сиротою на краю обрыва.

Ничем она не напоминала могучего владыку, но всем своим видом говорила о его падении – и заколоченными окнами, и сорванными с петель дверями. Печальное зрелище!

Уютнее оказалось в домике китоловов в Моржовой бухте. Двери еще висели на петлях, окна и нары находились на своих местах; уцелели столы и стулья, один песцовый капкан, печь для выпекания хлеба, квашня и плита. Страница иллюстрированного журнала с портретами норвежского короля Хакона во всех возрастах была когда-то прибита к стенке, но теперь валялась на скамье.

В сарае стояли машины, лебедки, разная промысловая снасть и т. п. – все в том виде, в каком было оставлено. По-видимому, ничего не было увезено. Одна лебедка с краном была оставлена под открытым небом на пригорке – вероятно, ею пользовались при выгрузке судов.

Основанная в 1905 году станция была покинута в 1908-м.

Под влиянием опрометчивой агитации рыбаков Финнмарка[35] норвежский стортинг[36] в 1904 году запретил бить китов в норвежских водах. Вследствие этого норвежскому правительству пришлось возместить убытки целому ряду китобойных компаний (главным образом в Финнмарке), которых изданный закон вынуждал ликвидировать дело; им были выплачены крупные суммы.

Между тем китобойный промысел за последние годы настолько упал в водах Финнмарка, что большинство упомянутых компаний должны были все равно ликвидироваться, и, разумеется, они остались весьма довольны неожиданным вознаграждением. Вот как мудро управляется норвежское государство!

Ингебригтсен в течение двенадцати лет имел китобойную станцию в Тролль-фьорде близ Хаммерфеста. Когда же киты стали редкостью у берегов Норвегии, он на своих двух китобойных судах отправился искать зверя в более северные широты, в Ледовитый океан, который он хорошо знал как старый опытный полярный шкипер.

Летом 1904 года он встретил в водах, омывающих Медвежий остров, множество китов, большей частью сельдяных. С одним только судном он в течение лета добыл свыше 70 китов, которые все были доставлены на станцию в Тролль-фьорде.

Поэтому, когда вышел закон о запрещении китобойного промысла, Ингебригтсен уже с самой ранней весны следующего, 1905 года отправился к Медвежьему острову и основал там новую станцию. Однако в это лето лов оказался далеко не столь обильным, как в предыдущем году, и с каждым годом промысел продолжал заметно падать. В 1908 году дело шло уже настолько плохо, что Ингебригтсен с одним судном добыл за лето всего 18 китов. Сравнение с ловом в 1904 году, когда одним судном добыто было свыше 70 китов, дает яркую картину их исчезновения.

Дело сулило явный убыток, и Ингебригтсен, как здравомыслящий и решительный человек, в том же году покинул Медвежий остров столь же внезапно, как и появился там.

На следующую весну мы уже находим его у Азорских островов, где он промышляет кашалотов. Тут он уже обзавелся плавучей станцией, то есть большой шхуной, на палубу которой втаскивались китовые туши, а в трюм складывались сало, ворвань и прочие ценные продукты; остальные менее ценные – мясо и кости – просто выбрасывались в море.

Но около Азорских островов попадались почти исключительно самки китов, которые дают мало жира, всего шесть или семь бочек с каждого зверя. Тогда Ингебригтсен со своей плавучей станцией и двумя китобойными ботами перебрался к западным берегам Африки.

Здесь он нашел массу китов-горбачей, и лов оказался удачным, особенно вначале, пока он один промышлял там.

Но вскоре и здесь собралось слишком много китоловов. Киты начали быстро убывать, и через три года стали попадаться настолько редко, что Ингебригтсен исчез из этих мест. На этот раз он направился к Аляске и промышлял там в течение нескольких лет.

Эта страница из истории современного китобойного промысла рисует весьма печальную картину того, как человек использует природные богатства. Так же велся в старину лов гренландских китов. Едва открывалась новая область для лова, туда в огромном числе устремлялись промышленники, и по прошествии немногих лет добыча совершенно прекращалась. История неизменно повторяется, но людей ничему не учит – потому ли, что они не хотят или не способны учиться?

Мне, пожалуй, возразят, что причина столь быстрого оскудения данных мест – не само истребление китов, а то, что кит быстро научается избегать тех вод, где его усиленно преследуют. В доказательство скажут, что кит удалился в воды Медвежьего острова, когда его начали слишком сильно беспокоить у берегов Норвегии. А как только его стали беспокоить в водах Медвежьего острова, он удалился и оттуда.

Однако в действительности дело обстоит совсем иначе. Каждое лето и каждую зиму киты предпринимают более или менее регулярные передвижения в море, подобно перелетам птиц в воздухе. Весной и летом кит предпочитает прохладные области Арктики и Антарктики по соседству со льдами, где море в эту пору богато планктоном, мойвой и разной рыбой; осенью же и зимой он переселяется в более теплые моря – между прочим, и для того, чтобы произвести на свет детенышей.

В своих передвижениях – часто целыми стадами – киты следуют, по-видимому, определенными путями, так же как перелетные птицы.

При этом каждый род, каждое семейство, каждое стадо имеют свои пути. Некоторые, например, переселяясь на север и северо-восток, избирают путь вдоль берегов Норвегии и Финнмарка, где и проводят лето; другие направляются в воды, омывающие Медвежий остров; третьи, как, например, синие киты[37], доходят до Шпицбергена.

Так вот, если мы сильно уменьшим число или совсем истребим китов, путь которых идет вдоль побережья Финнмарка, то у Медвежьего острова все же можно встретить китов – именно тех, которые обычно туда направляются. Если же мы начнем усиленно преследовать и этих, они скоро начнут заметно убывать, особенно при ограниченном районе лова. Придется искать новые места, куда направляются киты, придерживающиеся других маршрутов. Можно привести множество примеров такого перемещения районов лова.

Пожалуй, покажется удивительным, что китобойный промысел у Медвежьего острова мог в столь короткий срок так сильно уменьшить число китов, как здесь описано. Однако это станет вполне понятным, если принять во внимание, что летом 1904 года близ Медвежьего острова промышляло чрезвычайно много китоловов и киты истреблялись ими беспощадно.

К тому же данная порода китов держалась в этих водах на весьма ограниченном пространстве. Поэтому вполне естественно, что Ингебригтсен всего год спустя встретил их там уже в гораздо меньшем количестве. И, при его удачливости, он скоро выловил большую часть оставшихся. Но финский кит, прозванный сельдяным китом, не любит заходить далеко на север, так как по преимуществу питается рыбой: сельдью, мойвой и пр., стаи которых обычно не заходят дальше северных вод Медвежьего острова и лишь изредка достигают Южного мыса Шпицбергена.

Иначе обстоит дело с синим китом и с горбачом[38], которые питаются, главным образом, мелкими пелагическими животными – моллюсками, ракообразными весельными улитками, водящимися в большом количестве в верхних слоях морской воды, даже в области плавучих льдов.

Когда лов у берегов Норвегии прекратился, неудивительно, что китоловы, отправлявшиеся к Шпицбергену в 1904–1905 годах, встретили там множество китов, главным образом синего кита, и в течение некоторого времени имели богатую добычу. Но и там лов вскоре сократился, оскудел, о чем мы узнаем из дальнейшего.

Медвежий остров

Открытие

Поскольку норвежцам уже в древние времена был известен Шпицберген, который они называли Свальбардом, им, очевидно, был знаком и этот небольшой остров, расположенный на их пути на север.

И в самом деле, было бы странно, если бы и в старину бури не заносили туда кораблей от берегов Хельгеланна[39] и Финнмарка, как это часто случается в настоящее время.

Однако от тех древних времен до нас не дошло об этом никаких сведений; после XIV века промысловые плавания норвежцев в эти северные области, по-видимому, постепенно прекратились, притом надолго.

Первое известное нам открытие острова было сделано голландцами 8 июня 1596 года, когда два их корабля под командованием Рийпа[40] и впоследствии прославившегося морского героя ван Гемскерка[41], с Виллемом Баренцем[42] в качестве главного штурмана, попали туда, отыскивая северо-восточный морской путь к богатствам Китая и Японии.

Имя свое остров получил вследствие того, что голландцы встретили поблизости от него плывущего по морю огромного белого медведя. Они преследовали его в лодке на веслах, но не отважились приблизиться к нему вплотную, пока не подоспела подмога.

На двух лодках, вооруженные ружьями, аркебузами, алебардами и топорами, они напали на зверя и после двухчасовой отважной борьбы смелым ударом топора положили конец чудовищу. Снятая с него шкура имела двенадцать футов в длину.

«Сделав это, – говорится в сообщении, – мы попробовали медвежьего мяса, но почувствовали себя от него плохо». Таким образом, мы уже здесь встречаемся с мнением, что медвежье мясо вредно. Этот предрассудок до сих пор распространен среди полярных мореплавателей, но совсем не встречается у первобытных народов, например эскимосов.

Не зная об открытии голландцев, в 1603 году на остров прибыли англичане с капитаном Стефаном Беннетом[43] и назвали остров Cherie Island. Они нашли здесь огромные стада моржей, которые выходили на низменные берега северной части острова. И в течение ряда лет здешние промыслы давали богатую добычу.

Впоследствии, когда еще более доходный китобойный промысел увлек англичан дальше к северу до самого Шпицбергена, а именно в начале XVIII столетия, на Медвежий остров явились русские зверобои, привлекаемые моржовым промыслом. Еще несколько позже снова появились норвежцы, тогда как русские постепенно исчезли. В течение последних столетий норвежцы посещали остров ежегодно и не раз там зимовали.

Но от усиленного истребления огромные моржовые стада стали довольно быстро и сильно убывать, и за последние полвека морж в здешних водах стал весьма редким гостем. Первым натуралистом, исследовавшим остров, был норвежец Кейльхау[45], попавший туда в 1827 году по пути на Шпицберген.

Цифрами на карте обозначены: 1 – озеро Эллы; 2 – гора Альфреда; 3 – долина Иймера; 4 – гора Антарктики; 5 – гора Хамберга, выс. 424 м; 6 – Птичья скала; 7 – пик Урд, выс. 539 м; 8 – пик Верданди, выс. 465 м; 9 – пик Скульд, выс. 464 м

Медвежий остров. По зарисовкам Кьельстрема и А. Хамберга[44] 1898 г. Дополнена в 1899 г. Кесслером и в 1918 г. У. Хольтедалем.

В новейшие времена серьезные исследования геологического строения острова были предприняты шведскими учеными, полярниками. Из них следует особенно отметить профессора А. Г. Натхорста[46], побывавшего здесь в 1898 году, и доктора Андерсона, сопровождавшего Натхорста в упомянутом году, а затем в 1899 году проведшего на острове два месяца – с 23 июня по 18 августа.

Наконец, следует упомянуть и норвежского геолога, доктора Улафа Хольтедаля, который провел на острове летом 1918 года пять недель, занимаясь изысканиями залежей угля по поручению Ставангерской угольной компании «Медвежий остров». Попутно ему удалось провести весьма ценные исследования геологического строения острова.

Геологическое строение

Протяженность Медвежьего острова с юга на север составляет около 19 километров, а ширина его в северной части с запада на восток равна почти 16 километрам. Остров имеет округлую форму, сужаясь к югу, где и заканчивается острым мысом.

Этот небольшой остров покоится на шельфе, то есть материковой отмели или подводном плато, на котором расположен также Шпицберген и которое простирается к северу от Норвегии и России до области к северу от Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа.

Как раз к западу от Медвежьего острова находится край этого шельфа, где морское дно круто обрывается к огромным глубинам Норвежского моря (карта глубин). На этом краю к северу и югу от острова оканчиваются две подводные неглубокие долины, которые идут с востока и достигают к югу от острова глубины свыше 500 метров. Это – западные устья обширных, разветвленных подводных долин океана.

Геологическое строение Медвежьего острова. Карта составлена У. Хольтедалем на основании собственных его изысканий в 1918 г. и изысканий Ю. Г. Андерсона в 1898 г.

Цифрами на карте обозначены: 1 – триас; 2 – молодой верхнекаменноугольный период (спириферный известняк); 3 – старший верхнекаменноугольный период (фузулиновый известняк); 4 – желтый песчаник с конгломератами – вероятно, трухлявого каменного угля; 5, 6 – средний каменноугольный период, верхняя часть преимущественно известняк, нижняя часть преимущественно красные песчаники и конгломераты; 7, 8 – нижнекаменноугольный верхнедевонский ряд песчаника с каменноугольными прослойками, преимущественно песчаник; песчаник, часто сменяющийся сланцами; 9 – тетрадийный песчаник ордовикский; 10 – младший доломитовый ряд нижнеордовикский; 11 – сланцево-кварцевый ряд; 12 – старший доломитовый ряд, вероятно Озаркской системы; 13 – сброс, вероятно, старше спириферного известняка; 14 – сбросы возраста спириферного известняка; 15 – сбросы моложе спириферного известняка

Медвежий остров представляет собой возвышение на плоской ровной банке[47] между двумя долинами. Банка эта тянется к северо-востоку, где также приподнимается над уровнем моря, образуя маленький остров Надежды. К северу от острова банка приближается к плато острова Эдж и Тысячи островов, от которого, по всей вероятности, отделена мелкой подводной долиной приблизительно 100-метровой глубины.

У краев вся эта банка близ острова Медвежьего у острова Надежды изрезана долинами, очевидно, обязанными своим происхождением рекам и ледникам, протекавшим здесь еще в те времена, когда нынешнее морское дно было сушей. Сама банка очень ровная, толща воды над ней в большинстве случаев составляет от 40 до 60 метров; в некоторых же местах она несколько приподымается и находится на глубине 30 метров.

Остров сложен осадочными горными породами, отлагавшимися на морском дне в те времена, когда вся эта область была погружена в море. Геологические изыскания – главным образом Натхорста, Андерсона и Хольтедаля – показали, что периодические погружения имели место в следующие периоды: нижнесилурийский (ордовикский), когда образовались мощные слои известняков и доломитов; девонский, когда отложились мощные слои песчаника; каменноугольный, к которому относятся главные наслоения известняков, и, наконец, триасовый период – это отложения всех новейших известных нам горных пород острова, выходы которых найдены на вершинах Мисери.