Читать онлайн Михаил Горбачев: «Главное – начать» бесплатно

Не бойтесь хвалы, не бойтесь хулы,

Не бойтесь мора и глада,

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, КАК НАДО!»

Александр Галич

Осенью 2012 года у нас в редакции Михаил Сергеевич Горбачев подписывал для всех желающих книгу воспоминаний «Наедине с собой». Народу пришло много, но он отверг предложение просто ставить автограф и каждого подолгу расспрашивал, прежде чем что-то написать. Дождавшись конца очереди, я взял из остатков стопки две книжки и сел напротив. Мы были знакомы, но он устал и не знал, что мне написать. Тогда я рассказал, как в феврале 1985 года – ровно за месяц до того, как большинство советских людей запомнило имя-отчество Горбачева, умирала моя бабушка, а я сидел рядом и ей завидовал.

Тут этот рассказ я повторять не буду, скажу лишь, что до прихода к власти большевиков, чьим наследником в 1985 году еще считал себя Горбачев, а бабушка относилась к ним просто, как к данности, ее жизнь обещала быть куда более счастливой, чем после. Но, примеряя на себя китайское проклятье «чтобы ты жил в эпоху перемен», я часто вспоминаю бабушку: по сравнению с ее поколением небо над нашим до последнего времени было практически безоблачным. Когда она уходила, мне было 32 года, и я завидовал ей такими словами: «Но это была жизнь!.. А я сижу в каком-то говнище, которое – Никогда! Никуда! Не сдвинется!..» («Это было навсегда, пока не кончилось», – так передал это ощущение в названии своей книги антрополог Алексей Юрчак).

Горбачев подписывает свою книгу для журналистов (очередь пришедших не из редакции уже закончилась)

Октябрь 2012

[Фото Юрия Роста, личный архив]

«Так это же я, Михаил Сергеевич, накликал тогда перестройку, – закончил я свой рассказ. – Вот и думаю теперь: может, зря?..» Горбачев не ответил, только посмотрел внимательно и стал что-то писать на титульном листе. Жаль, там ничего нельзя было разобрать, а сейчас, спустя десять лет, та книга с его автографом куда-то запропастилась, и его ответа я так и не знаю.

Вторую книгу я попросил подписать для дочери, которой тогда было четырнадцать. В тот же вечер я ей позвонил, чтобы обрадовать: сам Горбачев тебе книжку подарил! Дочь, выросшая в доме, где на кухне не умолкало «Эхо Москвы», вежливо откликнулась: «Спасибо, пап… А кто это?»

Я адресую эту книжку в первую очередь ее поколению – тем, кто родился при президенте Ельцине, чуть раньше или чуть позже, а сознательную жизнь начал уже при президенте Путине. В эти времена имя Горбачева редко упоминалось в школах и вузах, а содержание его реформ, по сути, было вытеснено штампом «лихие девяностые» и вычеркнуто из истории страны. Но не из общественного сознания – тут фигура Горбачева превратилась в своего рода чучело: в музее коллективной памяти мы проходим мимо, не поворачивая головы. На экспонате висит ярлык, который одними уже прочитан как «могильщик великой державы», а другими как «великий реформатор», но так или иначе это уже как-то классифицировано и никому неинтересно.

На самом деле поколение, за которым завтра, о Горбачеве и его недолгой эпохе мало что знает и понимает. Да и мы, старшие, утратили ощущение масштаба того, что нам довелось пережить, а помним больше очереди за водкой. «История учит лишь тому, что она никогда ничему не научила народы», – отчеканил Георг Гегель. Но «народы» вообще не умеют думать – это делают всегда только отдельные люди. Иногда они даже становятся главами государств, но тут больше шансов у тех, кто, в отличие от Горбачева, особенно не рефлексирует.

Итак, мы имеем два вопроса: 1) не напрасно ли мы с Михаилом Сергеевичем все это затеяли, когда, сидя у постели бабушки, я накликал его, словно джина из бутылки? и 2) кто он такой, откуда он взялся во главе великой державы со своими деревенскими «нáчать» и «углýбить»?

Источники и инструменты понимания

Горбачев и сам в течение 30 лет после ухода из Кремля пытался найти ответы на эти вопросы. Но при внимательном чтении его мемуары производят впечатление написанных разными людьми. Погружаясь в прошлое, он как бы становится тем, кем был там и тогда, и автор главы о работе на Ставрополье не тот же самый, что вспоминающий работу в ЦК или путч 1991 года. Пытаясь «наедине с собой» сложить свою жизнь как цельное, он не находит сквозной линии – за таковую поздний, как бы последнего издания Горбачев принимает любовь к жене, что по-человечески понятно, но вряд ли целиком верно.

На разных языках мира о Горбачеве написаны уже сотни книг. Немало рассказали его соратники – в первую очередь его ближайший помощник Анатолий Черняев в удивительном дневнике, который мы будем часто цитировать. Воспоминания оставили также Александр Яковлев, Андрей Грачев, Павел Палажченко и другие. Фонд Горбачева опубликовал интереснейшие сборники документов, в том числе записи, которые его помощники вели на заседаниях Политбюро ЦК КПСС. Много фактов приводится и в воспоминаниях тех, кто оказался в лагере оппонентов Горбачева – делая поправку на субъективное отношение авторов к перестройке и по возможности сверяясь с сохранившимися документами, свидетельствами как его сторонников, так и противников, мы не будем пренебрегать.

Однако многочисленные биографы так и не нашли в действиях и в самих изменениях личности Горбачева какой-то единой логики. Это удивительно, но ее пытались отыскать только те, кто объясняет перестройку происками мировой закулисы – но даже с поправкой на то, что международная обстановка существенно влияла на его решения, такое объяснение слишком убого.

Самой полной и непредвзятой стала монография американского политолога и историка Уильяма Таубмана «Горбачев, его жизнь и время», изданная на английском языке в 2017 и на русском – в 2019 году. Таубман готовил книгу много лет, перелопатил архивы не только в России, но и в США и провел множество интервью в середине нулевых, когда еще жив был и сам Горбачев, и многие знавшие его люди. Мне тоже удалось обнаружить в процессе работы кое-какие до сих пор не известные детали его биографии, но в целом с фактической стороны все главное сказано, за биографами нам не угнаться, да это и не является задачей этой книжки.

Получив предложение написать ее осенью 2022 года для серии о главных персонажах российской истории ХХ века, я оказался в положении грибника, пришедшего в лес последним. Я начал работать не раньше, чем прочел многое из уже изданного и понял, где искать то, что пропустили мои предшественники: придерживаясь в основном биографической канвы, мы попытаемся извлечь из известных фактов новые смыслы.

Для этого мы будем использовать инструменты, которыми Горбачев и те, кто работал с ним или действовал против него, в полной мере не овладели или не владели вовсе: в СССР, где мы росли и учились, они считались чуждыми «марксизму-ленинизму», вплоть до перестройки оставались практически недоступными, а после ее начала активным ее участникам стало уже не до рефлексии.

Свою книгу Горбачев диктовал стенографистке Ирине Вагиной, а затем вносил правку от руки

2011

[Архив Горбачев-Фонда]

Поздний СССР занимал передовые позиции в космосе и удерживал паритет с США в области ядерного оружия, были здесь и высокие достижения в области литературы и искусства, но что касается гуманитарного знания, это была выжженная земля – если не считать отдельных исключений, к числу которых, кстати, принадлежали однокурсники Раисы Горбачевой – Мераб Мамардашвили и Юрий Левада. Поэтому, не соглашаясь в оценке Горбачева, например, с идеологом перестройки Александром Яковлевым, знавшим его очень близко, я, разумеется, не считаю себя умнее и проницательней него. Мы просто испытаем здесь иной подход: займемся тем, что называется концептуализацией – поиском смыслов в том, что уже «дано».

Человек, обладающий чувством истории и своего места в ней – а к таким людям в высшей степени принадлежал Горбачев – старается найти в ней (или придать ей) какой-то смысл. Мы можем восхищаться мужеством Альбера Камю, который последовательно утверждал, что человеческая жизнь, а следовательно, и история – это абсурд, но человеку рефлексирующему жить внутри бессмысленной истории совершенно невыносимо.

Warning!.

Историк Рейнхард Козеллек, с которым мы ближе познакомимся в главе 2, где его судьба, возможно, на миг пересечется с судьбой Горбачева, издал многотомную энциклопедию исторических понятий, в которых историки разных государств и эпох осмысливали историческую материю, и результат получался всякий раз другой. Оптика понятий, или «концептов», меняет и то, что мы видим: замечаем или проходим мимо. Без обновления инструментов невозможно рассмотреть новое, которое чаще всего вроде бы то же самое, но увиденное по-другому (а мы, напоминаю, «пришли в лес» последними!).

Но некоторые концепты, которые мы будем использовать как инструменты понимания, сами по себе для понимания довольно сложны. Работая над этой книжкой, советуясь с читателями ее рабочих вариантов, мы вместе думали, что с этим делать – но так ничего и не придумали. Была мысль выделять труднопроходимые места другим шрифтом, чтобы тот, кому интересней факты, а не их интерпретация, могли эту заумь просто пролистывать. Но факты и смыслы, если они извлекаются, всегда переплетены, они так не «экстрагируются».

Но возможно, мы и преувеличиваем эти сложности. Читатели, которым я адресую эту книжку, уже проходили в институтах, а может, и в школе то, что под покровом упрощенного и тем еще более дремучего «марксизма-ленинизма» прятали от нас. Зато мы много читали – у нас еще не было Ютуба. Будем исходить из того, что человек, который в наше время социальных сетей, стримов и коротких роликов взял в руки книжку, готов к определенным усилиям. Старая дедовская книжка ведь хороша тем, что в ней какие-то места можно прочитать дважды или трижды, можно отложить ее и подумать, сделать на полях пометку, чтобы потом вернуться. Именно так читали и думали Горбачев и другие персонажи этой книжки, и в этом тоже есть свои прелесть и преимущества.

Единственное, что я постарался сделать – разбросал «заумь», перемежая ею биографические факты и рассказы о советском житье-бытье, более или менее равномерно по разным главам, чтобы сразу вас всем не грузить. Я также составил и поместил в конце словарик тех терминов, может быть, для кого-то новых, которые будут выделены по тексту вот так: жирным шрифтом. Но я не буду слишком упрощать и облегчать вам жизнь. Она ведь и сама по себе непроста и нелегка – если это жизнь со смыслом, называемая в философии также бытием.

В словарик можно заглянуть (преимущество книги!) и прямо сейчас: так вы, во всяком случае, сразу увидите круг тех затруднений, которые нам с вами вместе придется освоить и преодолеть, чтобы понять личность и реформы Горбачева (в моей версии – но это ведь моя книжка). Возможно, вам больше захочется ее прочесть, а может быть, наоборот: если вы еще в магазине, вы в ужасе вернете ее на полку. Горбачев ведь был противником принуждения – и я тоже.

Личность в истории

Основной вопрос философии Фридрих Энгельс сформулировал так: определяет ли бытие сознание или наоборот? Поставив телегу впереди лошади, на второй (но тоже «основной») вопрос: познаваем ли мир в принципе, марксизм отвечал решительным «да». Новейшие достижения науки, в которую шестидесятники, а к ним в конце жизни относил себя и Горбачев, верили как в Святое Писание, убеждают нас, что скорее нет. Но и бытие отдельно от сознания вообще никак нельзя и некому помыслить – это просто какая-то каша.

Если бы мы ответили так на экзамене преподавателю философии Ставропольского сельскохозяйственного института Раисе Горбачевой году в 1966-м, она была бы обязана влепить нам пару. Между тем вопрос о «первичности» вовсе не празден в рассуждении о роли личности – конкретно, ее мужа Михаила Сергеевича – в истории. Была ли перестройка обусловлена его личными качествами и усилиями (тогда первичен «дух»), или она стала следствием экономического тупика, в котором оказался СССР (тогда «материя»)?

Своим знаменитым «Главное – нáчать» Горбачев по-своему обозначил Событие перестройки как «новое начало» (см. главу 3) и свою роль в нем. Ничто не начинается с нуля, всегда что-то уже было, а «новое» означает, что из знакомого зерна вдруг вырастает совсем не то, что мы привыкли видеть раньше.

В истории, я думаю, неверно искать «причины», предопределяющие те или иные перемены так, как разлетаются бильярдные шары. Но можно исследовать условия, которые сделали так, что те или иные перемены «назрели», то есть стали не необходимыми, но и не невозможными (см. «контингентность», глава 3).

Одни условия сложились с другими, и возникла так называемая зона бифуркации – шаткая неопределенность, в которой «мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось». Но поскольку мы говорим о Горбачеве, нам важно, что он – в конце 80-х еще твердый материалист по убеждениям – действовал как романтик, стремясь переопределить «духом» – сознательными реформами сверху – косную «материю» экономических и социальных отношений.

В рамках материализма нельзя задать вопрос «зачем?», а только «почему?». Тут нельзя поставить проблему смысла, а в таком случае эту книжку не было бы смысла мне писать, а вам читать. Поэтому, рискуя получить еще одну пару от доцента Горбачевой образца 70-х, мы встанем на позиции так называемого идеализма, чаще задавая вопросы не «почему?», а «для чего?».

Горбачев заслужил себе памятник, который до сих пор поставлен лишь в Германии, не только тем, что он сделал, но и тем, чего он не сделал: он не обратился к насилию ради сохранения власти. Рассказывая о том, что сделал Горбачев, мы сможем опираться на более или менее твердые факты. Но говоря о том, чего он не сделал, нам придется объяснять это индивидуальными особенностями его личности. Поэтому так важны ранние этапы биографии Горбачева, когда черты его личности только формировались, а особенностям было позволено проявляться ярче, чем будет возможно в равняющей всех под одну гребенку обстановке Кремля и Старой площади.

Еще один лист рукописи воспоминаний М. Горбачева с правкой

2011

[Архив Горбачев-Фонда]

Погрузиться в контекст нам помогут фотографии и факсимиле документов, которые у издателей этой книги есть возможность располагать не сплошными вклейками иллюстраций, а по отдельности в соответствующих местах текста. Качество многих фотографий с сегодняшней точки зрения покажется плохим: они были сделаны, когда смартфон невозможно было себе даже представить, фотоаппараты были не у всех, да и канителиться с проявкой пленок и печатью фотографий было не так много желающих. Но именно любительские фото дадут нам почувствовать дух времени, как, впрочем, отразит его, хотя и по-другому, и кондовый советский официоз.

Работая в Международном фонде социально-экономических и политологических исследований им. М.С. Горбачева (Горбачев-Фонде), я с помощью его сотрудников обнаружил множество записей, сделанных Горбачевым и его помощниками от руки, а также машинописных листов с их правкой. Часть из них – такие как рукописные наброски Горбачева к пленуму ЦК, обсуждавшему в конце марта 1988 года знаменитый «антиперестроечный манифест» Нины Андреевой (см. главу 14), или неоконченные заметки к статье, работу над которой в Форосе Горбачев был вынужден прервать из-за августовского путча 1991 года (см. главу 28) – до сих пор не публиковалась. Почерк у Михаила Сергеевича был торопливый и неразборчивый, но кое-что помогла разобрать его бессменная стенографистка Ирина Вагина.

Важны будут не только факты биографии Горбачева, но и более широкий контекст тех времен, в которых он жил и действовал: экономический, политический, международный и, разумеется, социальный: без воссоздания обстановки партсобраний, магазинных очередей, воодушевления искусства 60-х и скептицизма интеллигентских кухонь 70-х мы не поймем, «откуда он такой взялся».

Пояснение к эпиграфу

Оттуда, из интеллигентских кухонь 70-х, прилетело и четверостишие из «Поэмы о Сталине», которое я взял в качестве эпиграфа к книжке: «…бойтесь единственно только того, кто скажет: „Я знаю, КАК НАДО!“» Александр Галич выделил последние два слова, но мы сосредоточимся на «я знаю».

Знание связано с властью гораздо теснее, чем кажется – наберитесь терпения, об этом мы будем подробно говорить в главе 9. Горбачев, как отмечают все биографы, всегда и чрезвычайно стремился к знанию. Обретение знания в определенном смысле толкало его к власти: зная, КАК НАДО, он из лучших побуждений хотел устроить всем людям на свете счастливую и мирную жизнь. Это совершенно большевистский подход, но его методы не были большевистскими: он старался убеждать, а не принуждать.

Но есть и искушение знанием. Ведь мы имеем в виду обычно истинное знание, но твердо «знать» можно и то, что ложно. Много тысяч лет люди жили, зная, что Солнце вращается вокруг Земли, а тех, кто всего-то лет 400 назад впервые высказал догадку, что все наоборот, эти знающие жгли на кострах. Это даже не мешало людям создавать цивилизации, но такие же казавшиеся очевидными ложные знания, например, в медицине, стоили многих жизней.

Для нас центральным будет вопрос, насколько опасно ложное знание об обществе. Какую угрозу несет тот, кто «знает, КАК НАДО», если он оказывается у власти? Был ли Горбачев, в чем многие его обвиняют, «нерешительным политиком»? Или он был просто честен в своем незнании? Зачем он все время перечитывал позднего Ленина, и что он оттуда вычитал?

Об «объективности» в истории

Среди тех, кто осознанно прожил перестройку, нет никого, кто относился бы к Горбачеву иначе, чем личностно – в диапазоне от восхищения до ненависти. Я тоже не буду, да и не сумел бы, отказываться от личной симпатии к нему.

Требование объективности, предъявляемое обычно к журналистам и историкам, на самом деле до конца невыполнимо. Мы всегда ангажированы как минимум своими взглядами и убеждениями, которые сложились под влиянием исторических обстоятельств: места и времени рождения, воспитания, образования, самообразования и осмысления происходящего. Последние два (самообразование и мышление) позволяют эти взгляды корректировать и даже менять, что не раз, к своей чести, делал Горбачев. А добросовестность историка и журналиста состоит в том, чтобы отдавать себе отчет в собственной ангажированности, пользоваться, по возможности, разными источниками информации и приводить также другие точки зрения, отличные от своей собственной.

На протяжении всей перестройки, как и в последовавшие за ней времена, я был журналистом. В этой книжке я примериваю роль историка, но журналист и историк, по сути, выполняют одну и ту же работу. Оба заняты поиском, подтверждением, описанием и интерпретацией исторических фактов – начиная с решения вопроса о том, заслуживает ли тот или иной факт внимания.

Журналист, в отличие от историка-ученого, делает это прямо в потоке времени, и отсутствие дистанции не всегда позволяет ему все правильно оценить. Но для будущего историка, который получит преимущество отстраненности, журналистские репортажи, всегда более или менее субъективные, станут важнейшими источниками – подчас более ценными, чем документальные архивы. Работа журналиста рискованней: тот, кто обладает властью сегодня и закладывает фундамент истории на завтра, часто старается уничтожить противоречащие его версии «источники» прямо на корню.

В период перестройки мы написали массу глупостей, в том числе о роли в происходившем Горбачева, но большинство документов и свидетельств той поры так или иначе доступны. А публикация в те годы многочисленных материалов, касающихся периода сталинизма, показала, что и в более темные времена далеко не все можно скрыть.

Между тем отношение к истории, основанное на единственно возможной ее трактовке, снова приобрело характер идеологии, и возложение на Горбачева ответственности за развал СССР стало если не единственной, то преобладающей точкой зрения. Такая политика исторической памяти в очередной раз привела к тому, что история «ничему не научила народы». Возражая Гегелю, Василий Ключевский пишет: «Но она [история. – Л. Н.] наказывает за незнание уроков».

«Жизнь моя – железная дорога…»

В конце августа 1950 года пассажирский поезд, следовавший в Москву из Кисловодска, замедлив ход, подъезжал к станции Тихорецкая. Красно-белое, специфической железнодорожной архитектуры здание вокзала ясно говорило, что «до революции» (так делили поток времени в те времена) казаки в этих степях не бедствовали, да и сейчас городок был еще живой. Пассажиры первого купейного вагона, возвращавшиеся с детьми к началу учебного года из санаториев Кавказских Минеральных Вод, могли заметить на перроне меж баб с мешками и мужчин в косоворотках с портфелями еще двоих выделявшихся из толпы, чей кирпичный загар и большие, с мозолями на ладонях руки выдавали в них тружеников сельского хозяйства.

Один был постарше, он держал фибровый чемодан с металлическими уголками, каких навезли после войны из Германии, но по выражению его лица, на котором отражалась тревога скорого расставания, понятно было, что поедет не он. А тот, что готовился ехать, был моложе, в плохо пригнанном пиджаке с чужого плеча и в шляпе. В руке он имел авоську, где угадывалась успевшая промаслить газету «Сельская новь», в которую была завернута, курица. Забыв закрыть рот, он глядел на северо-запад, куда только что уехал, скрежеща тормозами и пуская пар, локомотив.

Среди отдыхающих в санаториях многие были из партийного аппарата, а то и из НКВД. Поэтому первый пассажир купейного вагона, объясняя улыбку, которую боковым зрением мог заметь второй, сказал:

– Никогда еще, наверное, паровоза не видел живьем. А пройдет немного лет – увидит и космическую ракету. Может, даже, в ней полетит.

– Вопрос, зачем они вообще тут оказались, – сказал второй. – В колхозах уборка еще полным ходом, мы вот только что проезжали полями.

Купейный вагон между тем оставил позади здание станции и толпу перед ним – наряд из двух милиционеров в белых рубахах с погонами и портупеями отделял народ от другой, пустынной части перрона, куда через щель в заборе уже лезли бабы с тяжелыми сумками – продавать проезжающим вареную картошку из закутанных в одеяла кастрюль. За такую коммерцию можно было и самим уехать далеко, но милиционеры делали вид, что баб не видят.

– У старшего на пиджаке два ордена Красной Звезды, однако, – продолжил первый пассажир. – И слева еще на колодке какой-то, я не успел разглядеть…

– Ленина, судя по ленте… – сказал второй. – А у второго вообще ничего – он не воевал, что ли, отсиживался? И куда это он собрался без паспорта?..

В вагоне, как только поезд замедлил ход, сделалось душно, и бывшие курортники с замечавшими только друг друга детьми столпились к выходу, чтобы размять ноги и побаловать детей картошкой с укропом. На другой части перрона бабы с мешками, расталкивая мужиков с портфелями, ринулись к общим вагонам – мало отличимые друг от друга, они скатывались с поезда и лезли в него на каждой из частых остановок.

Молодой пассажир с курицей тоже рванулся к высоким ступенькам вагона, но старший удержал его тяжелой рукой за плечо. Ломиться не было нужды: станция не узловая, но и не маленькая, и остановка здесь, пока паровоз поили из водокачки, была долгой – минут двадцать. Дав схлынуть толпе, они подошли к вагону, и старший предъявил проводнику билет, а младший какую-то бумажку, видимо, заменявшую ему паспорт. И пока проводник в нее вчитывался, старший машинально сунул билет обратно в карман пиджака.

Эту фотографию Сергей Горбачев (отец), видимо, прислал жене незадолго до демобилизации (будем снисходительны к орфографии)

Западный фронт, 1944

[Архив Горбачев-Фонда]

Старшего звали Сергей, а его сына – Михаил. В тамбуре он снял свою дурацкую шляпу, и стало заметно родимое пятно у него на лбу у корней волос – впрочем, в молодости оно в глаза не бросалось. Он казался тогда старше своего возраста, и напрасны были подозрения второго пассажира купейного вагона: когда кончилась война, Михаилу стукнуло только четырнадцать. Впрочем, орден у него тоже уже был – Трудового Красного Знамени за работу с отцом на комбайне: в позапрошлом году они собрали, вкалывая сутками, небывалый урожай, и у сына от перенапряжения несколько раз шла носом кровь. Он уже умел на ходу залезть на комбайн даже со стороны крутившихся страшных его зубьев, а мог и разобрать по винтикам. Орден ему пригодится в университете, где на первом курсе, пока не обтешется, он будет им шиковать. Но не ехать же ему было в общем вагоне с орденом на груди – значит, он тайно лежал, завернутый в майку, на дне отцовского трофейного чемодана.

Сын мыслями был уже в неведомой, манившей по газетам и книжкам Москве, а отцу пора было ловить попутку, чтобы добираться назад в Привольное, где еще не было даже электричества. Они в последний раз обнялись в тамбуре, когда паровоз свистнул и тронул поезд, а билет, сунутый в карман, отец сыну, спрыгнув на платформу, отдать забыл. Без билета проводник пригрозит ссадить Михаила с поезда, но на его защиту поднимется весь общий вагон, а с народом, как известно, опасно связываться: «Ты что, вредитель? Ты не видел, что ли, орденов у его отца?!» И проводник пойдет на попятную: велит будущему покорителю столицы купить до нее новый билет на следующей остановке. Денег хватило в обрез, но курица в течение двух дней пути его поддерживала.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами отца и сына Горбачевых: отец под номером 3, сын под номером 7

1948

[ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 36. Д. 507. Л. 1–4]

О награждении Горбачева и Яковенко сообщила местная газета, поместив фото их сыновей – штурвальных: Михаила (справа) и Алексея

20 июня 1948

[Архив Горбачев-Фонда]

Перед эскалатором на станции метро «Комсомольская», откуда ему надо будет доехать до «Проспекта Маркса», ныне «Охотного Ряда», где старое здание университета, он на какое-то время застынет, боясь на него ступить – может, так и простоял бы всю жизнь столбом, не толкай его в спину другие пассажиры. Но нам этот, в общем, довольно заурядный деревенский малый интересен лишь постольку, поскольку мы уже догадались, кто это. А что было бы, если бы денег не хватило и кондуктор все-таки ссадил его с поезда?

А вот так выглядел сам Миша Горбачев в старших классах школы

1940-е

[Архив Горбачев-Фонда]

А что было бы, если бы дед Пантелей, заплакавший в окне хаты при расставании, не отговорил его поступать в Железнодорожный институт в Ростове, настаивая, что с медалью, пусть даже серебряной, надо ехать в Москву? Послав по почте документы на юридический факультет МГУ, Михаил продолжал работать на комбайне, а ответа все не было – может, документы потерялись или про него забыли. Он отпросился у отца и, подскочив на попутке с зерном, отбил из ближайшего села телеграмму, на которую ближе к концу августа почтальон принес ему в поле ответ: принят и даже «с предоставлением общежития».

В книге «Жизнь и реформы», заканчивая ее осенью 1993 года (а издана она будет в 1995-м), Горбачев напишет, что больше железной дороги полюбил самолеты. Иногда, используя служебное положение, он заходил в кабину к пилотам: «Когда в пасмурный день или в снежную метель самолет взмывает за облака и ты оказываешься в лучах солнца, появляется непередаваемое чувство широты и свободы». До свободы ему еще далеко, но до конца политической карьеры вся его жизнь будет бесконечными «стрелками», на которых локомотив, выбрав одно направление, уже не может свернуть на другое. И постоянно будет меняться, тасоваться «состав» – будут цепляться к локомотиву новые, иногда с виду и неподходящие под колею вагоны, а старые будут отправляться в депо, где жадные до жареного газетчики займутся исследованием их мусорных баков и туалетов.

А пока, купив билет, дождавшись освободившегося местечка на верхней полке и поглядывая оттуда в окно, юный Горбачев, любитель стихов и активный участник школьной самодеятельности, повторял про себя строчки широко известного в те времена стихотворения Маргариты Алигер «Железная дорога»:

Метод исследования

Нет, он не полетит в космической ракете. Он взлетит выше – станет главой одного из двух самых могущественных государств второй половины ХХ века, тем, кому достаточно будет нажать на кнопку, чтобы никого из нас сейчас уже не было. Мы все случайные пассажиры, родившись тут, а не там, не раньше и не позже, но лишь немногие могут изменить исторические обстоятельства, которым подчинена жизнь других. Поэтому, выбирая средний путь между литературой и журналистикой, двоих пассажиров купейного вагона мы можем посадить в поезд лишь понарошку, но в отношении только что севшего в общий вагон Михаила Горбачева обязаны основываться на твердо установленных фактах.

Мы не знаем, следовал ли состав из Кисловодска или из Пятигорска, но то, что здание вокзала станции Тихорецкая (в 1975 году вся страна узнает о ней из песни к кинофильму «Ирония судьбы») красно-белое, сегодня в один клик можно узнать в Интернете, хотя в не столь давние времена, когда Горбачев еще был у власти, на это ушел бы целый «библиотечный день». То, что отец забыл отдать ему билет, известно из воспоминаний самого Горбачева. А была ли у него с собой курица? Об этом он никогда не рассказывал – но что-то ведь мама не могла не сунуть ему в дорогу, а ничего другого у нее для этого быть не могло.

Зато сохранилось свидетельство о рождении Горбачева, выданное 4 марта 1931 года. Можно предположить, что в Привольном им успели полакомиться мыши

[Архив Горбачев-Фонда]

Паспорта колхозникам начали выдавать в 1974 году, когда я сам уже оканчивал тот самый юрфак МГУ, который Горбачев окончил на 19 лет раньше. Наверное, где-то в его архивах какое-то время хранилась, а может, и до сих пор выцветает справка из сельсовета, на основании которой он сел в поезд, но которую у него должны были отобрать в обмен на первый настоящий документ – студенческий билет. Паспорт, который он получит позже, – важная в контексте его личной и нашей общей советской истории деталь, но устанавливать ее пришлось бы очень долго и муторно и с очень незначительными шансами на успех.

В этом месте мы введем концепт, которым дальше будем постоянно пользоваться: хронотоп (хронос – время, топос – место). Его придумал литературовед и философ Михаил Бахтин, которого в СССР зажимали, пока в 1969 году его не взял под опеку член Политбюро ЦК КПСС, председатель КГБ Юрий Андропов – он же одновременно будет покровительствовать и Горбачеву.

«Хронотоп» можно обозначить еще как «времена» – те самые, которые, по словам поэта Александра Кушнера, не выбирают. Время по смыслу приближается к глаголу, оно возникает там, где что-то происходит. А времена оказываются скорее прилагательным: они всегда «какие-то». Говоря о временах, мы делаем отсылку к устойчивым признакам, которые безошибочно узнаваемы собеседником и всегда привязаны к определенному пространству. Так, слово «застой», удачно ввернутое спичрайтерами Горбачева в его выступление на ХХVII съезде КПСС в феврале 1986 года, сразу прилипло к брежневскому хронотопу: то были времена, когда в течение двадцати лет как бы вообще ничего не происходило.

Привязанность хронотопа к пространству между тем означает, что, вопреки словам поэта, некоторый выбор все же есть, хотя он всегда труден. Писатель Владимир Максимов, с которым Горбачев разминулся в Ставрополе в 60-е, а познакомится и подружится в Париже уже после отставки, эмигрировав из СССР в 1974 году, продолжал писать по-русски и для русских, но сам попал в совершенно иной хронотоп: календарное время во Франции было тем же, что в Ставрополе или в Москве, а времена совсем другие.

Краткосрочное соседство в поезде, в котором едет юный Горбачев, пассажиров купейных и общих вагонов тоже было, если вдуматься, странным и даже невозможным: бабы с семечками даже представить себе не могли роскошь тех особняков в стиле модерн, которые еще в 20-е годы облюбовала для отдыха большевистская номенклатура – бесплатное лечение в санаториях Кисловодска было ее особой привилегией и формой поощрения.

Откручивая ногу от курицы, Горбачев едет сейчас не только в другое место, но и в другое, столичное, время. Через 20 лет ему предстоит размещать и навещать в старинных особняках Кисловодска высших руководителей СССР и построить там в лесу новую роскошную дачу ЦК. Между тем большинство его односельчан и прежних знакомых так и осталось в Привольном, будто в прошлом, хотя скоро сюда все же проведут электричество.

Представить себе дистанцию, которую Горбачеву предстоит пройти между разными мирами и эпохами, пока просто невозможно – она и задним числом не очень укладывается в голове. В этом есть и подтверждение советского мифа о рабоче-крестьянском государстве, и что-то от государствообразующего мифа США про чистильщика обуви, ставшего миллионером. Но миллионером Горбачев тоже не станет – зато благодаря ему в список журнала «Форбс» попадут многие его соотечественники. Хорошо это или плохо? Чтобы ответить на этот вопрос, и стоит писать и читать эту книжку.

Село Привольное

В Ставрополь я приехал, когда две трети этой книжки были начерно уже написаны, и я понял, что первые ее главы о детстве и юности Горбачева придется сокращать: слишком важны события 1988–1991 годов, да и темп во второй части набирается такой, что рассказ о его ранних годах производит впечатление замедленной съемки. Зато к этому моменту я стал лучше понимать, ответы на какие вопросы следует искать на родине Горбачева.

Перед самым отъездом в Ставрополь один из сотрудников последней команды Горбачева, которых, увы, осталось немного, – Карен Карагезьян – рассказал мне об эпизоде, который до сих пор не был известен. В декабре 1991 года в Москву приехала знаменитая немецкая рок-группа «Scorpions», и пригласивший их Стас Намин позвонил германисту Карагезьяну, чтобы передать просьбу лидера группы Рудольфа Шенкера: они хотели бы спеть Горбачеву посвященную ему песню «Ветер перемен» (Wind of Chang). Карагезьян ответил, что это скорее всего не удастся – только что было заключено известное соглашение в Беловежской пуще, рухнул Советский Союз, а с ним власть Горбачева.

Тем не менее Карагезьян позвонил Михаилу Сергеевичу, и тот неожиданно пригласил «скорпионов» в Кремль, в один из небольших залов Сенатского дворца, где до 25 декабря за ним оставался президентский кабинет. 14 декабря, когда любой другой на месте Горбачева лежал бы в депрессии зубами к стенке, Шенкер, сев с гитарой на подоконник, исполнил свой Wind of Chang все еще президенту СССР и Раисе Максимовне – все были страшно довольны и счастливы.

Село Привольное во время экспедиции сюда Ставропольского краеведческого музея в 2006 году. В конце улицы – бугор «Горбачи» – он давно распахан и засеян, и дом, в котором родился Горбачев, не сохранился

2006

[Ставропольский государственный краеведческий музей]

Я попросил Карагезьяна уточнить: Горбачев так молодецки держался, делал хорошую мину при плохой игре? Нет, сказал собеседник, подумав, он просто вообще был такой – не зацикливался на плохом. Если бы существовал антоним диагнозу «депрессивная личность», вот это было бы оно. Не то чтобы жизнерадостный дурачок, но человек неунывающий. Вот это откуда?

В село Привольное, где родился и вырос Горбачев, из Ставрополя я не поехал: зная об известном всякому журналисту эффекте заезженной пластинки, не хотел портить впечатление от отчета о предпринятой летом 2006 года трехнедельной экспедиции в это село команды из областного краеведческого музея под руководством научной сотрудницы Татьяны Ганиной. На этот документ, наряду с воспоминаниями Горбачева о детстве и юности, мы и будем опираться.

Сергей и Мария Горбачевы в 60-е годы, они сфотографировались для внучки, а более ранних их фотографий в Фонде нет – съездить в райцентр в фотоателье было целое дело

1960-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Население Привольного, по данным переписей тех лет, когда таковые проводились, в 1925 году составляло 5424 человека (а в 1916-м было без малого 8 тысяч), но в 1989 году лишь 3285 человек и сегодня остается на том же уровне. Сокращение более чем на две тысячи душ могло быть результатом коллективизации, которая в 1932–1934 годах вызвала в этих богатых краях жестокий голод. Горбачев вспоминает, что, играя в прятки, они часто ховались в домах, оставшихся без хозяев после голодомора. У его деда Андрея из шестерых детей умерло трое, а всего в селе – до 40 % населения.

По разные стороны мутной речки Егорлык жили «хохлы» и «москали», при этом между собой дети говорили в основном на украинском, а в школе переучивались по-русски, для чего учительница не скупилась на единицы, пародируя украинское слово «колы» (когда). Мне кажется важным, что Горбачев вырос как «билингва» – двуязычие приучает к гибкости, к отказу от «единственно верных» формул, развивает способность понимать не похожих друг на друга людей и разные начала в себе самом.

Бабушка и дед Горбачева по линии Гопкало (которые «повидней»). Фотографий деда и бабки по линии отца в Фонде нет – вероятно, их и в природе никогда не было

[Архив Горбачев-Фонда]

В начальную школу в Привольном ученики ходили в «замшных» (домотканых) штанах из конопли и «поршнях», которые им «морщили» родители. Это обувь из куска телячьей шкуры, по бокам которого прокаливались дырки, туда продевалась завязывающаяся на щиколотке веревка, и они «морщились». Зато у Горбачева была шапка-кубанка, за которую он получил в школе кличку Казачок, а в старших классах перешитая рыжая румынская шинель и «порхвель», отличавшийся от обычной «замшной» сумки наличием нескольких отделений и подаренный ему в школе за то, что он хорошо учился. Однако до средней школы в районном городке Молотовское (ныне Красногвардейское) в «поршнях» добраться было уже проблематично – это около 20 километров. Там же находились всякие важные учреждения, включая райком комсомола, поэтому в комсомол вступали только самые неленивые – Горбачев был в их числе.

Позднейшая фотография дома, в котором вырос будущий глава СССР

Ставропольский край, с. Привольное, 1960-е

[Архив Горбачев-Фонда]

У жителей Привольного было в обычае жениться перекрестно: москали на хохлушках, а хохлы на москальках, но женихам на почве этих ухаживаний полагалось биться на кулаках на льду речки Егорлык. Горбачевы, они же Горбачи, дрались неохотно – брали умом. Они пришли в эту степь откуда-то со стороны Воронежа, их было много, целый бугор в Привольном так и назывался: Горбачевщина. Зато хохлы Гопкало, из которых отец Горбачева Сергей Андреевич взял себе в жены Марию Пантелеевну, были «повидней».

Жители села любили петь песни – «плакать», а наплакавшись, переходили на частушки. Горазд на них был и будущий президент СССР, которому отец, уходя на войну, купил балалайку, но строгая мама Мария Пантелеевна за матюги стегала его ремнем. После деккупации присланная женщина, назначенная председателем колхоза, запретила петь по ночам, чтобы не будить доярок, но в колхозе на этой почве случилось целое восстание – запрет был отменен.

Дом, в котором рос Горбачев, не сохранился, хотя сотрудники музея по рассказам жителей восстановили его место на давно распаханном бугре. Нашли и заброшенный колодец, откуда будущий генсек таскал зараз по четыре ведра: два на коромысле и два в руках.

Первое яркое воспоминание Горбачева в 1934 году – тогда ему было три года – лягушки, которых от бескормицы варил в котле его дед по отцу Андрей, и они всплывали, сваренные, белыми брюшками вверх. Он не рассказал, ел он их или нет, но понятно, что ему было их жалко: только что весело прыгали, может быть, он сам и помогал их ловить – и вот уже «белыми брюшками вверх». Вряд ли Горбачев вспоминал этих лягушек, когда вел переговоры о ядерном разоружении с президентом США Рональдом Рейганом, но мы вправе допустить, что как-то они и до Рейкьявика в 1986 году тоже допрыгали и какой-то эффект на мировое разоружение произвели.

Деда Андрея в том же 1934 году арестовали – он был противником коллективизации – и отправили на лесоповал, откуда через два года он вернулся с грамотами. Второй дед – Пантелей Гопкало – вступив в ВКП(б) в 1928 году, стал, напротив, председателем колхоза, а затем заведовал районным земельным отделом и переехал, видимо, на казенную квартиру в село Молотовское. Там, у деда с бабкой, Миша любил гостить, но в 1937-м Пантелея тоже арестовали как троцкиста. Он пробыл в тюрьме 14 месяцев, но вины не признал и вернулся к дочери в Привольное. Первым делом он собрал семью и рассказал, как ему ломали руку дверью, а внук, которому в ту пору было около девяти, внимательно слушал и запомнил этот рассказ «с печки». Дед его потом ни разу не повторял – он говорил, что «советская власть спасла нас, дав землю».

Горбачев пишет, что от расстрела, уже назначенного тройкой, деда Пантелея спас помощник прокурора, который вник в дело и переквалифицировал статью с политической на общеуголовную, и того отпустили. Фамилию этого человека Горбачев нигде не указывает, но в одном месте говорит, что именно ему, в числе других соображений, он обязан идеей поступать на юридический факультет. А в интервью моей приятельнице Валентине Лезвиной, опубликованном в «Ставропольской правде» к его 80-летию 2 марта 2011 года, Горбачев вспоминает, что, пока дед не вернулся реабилитированным, другие дети в селе с ним не играли и старались не разговаривать.

Эта фотография была сделана в райцентре в день проводов отца на фронт и отправлена ему почтой. Как мы знаем, во время атаки на фронте отец потерял сумку с документами, а эта фотография сохранилась – значит, он носил ее в кармане гимнастерки, отсюда и повреждения на ней

3 августа 1941

[Архив Горбачев-Фонда]

3 августа 1941 года отец, купив 10-летнему Мише в райцентре балалайку, ушел на фронт. От него приходили письма, которые Миша читал неграмотной маме, а летом 1944 года пришла бандероль с его документами. Думали, погиб, но оказалось, что просто потерял под обстрелом в боевой неразберихе сумку. В конце того же года Сергей Горбачев был тяжело ранен и в начале 1945-го вернулся в Привольное. Сын, которого кто-то успел предупредить, выбежал его встречать босой и в «замшной» рубахе, а отец обнял его, посмотрел и сказал: «Довоевались! Вот вам как жить» (из интервью Горбачева Таубману).

В 1942-м, когда в Привольное вошли немцы, они якобы заставляли 11-летнего Мишу щипать для них гусей, потому что у них во дворе стояла печь, в которой этих гусей было удобно жарить. Этот рассказ приводит без ссылки на источник ставропольский журналист Борис Кучмаев в книге 1992 года «Отверженный с божьей отметиной», пытаясь объяснить «страх, который въелся в Горбачева на всю жизнь». Но продолжалось это недолго: однажды ночью не то дед Пантелей, не то Мария Пантелеевна якобы развалили печь, списав акт вандализма на разбушевавшуюся корову.

Кучмаев, Горбачеву не симпатизировавший, был (он умер), тем не менее, журналистом добросовестным – мы будем ссылаться на его книгу еще не раз, и что-то такое от односельчан году в 1991-м он, значит, слышал. Это больше похоже на миф (особенно настораживает корова), но если что-то такое и было, вряд ли от мальчишки можно было требовать героического отказа от «коллаборационизма»: куда бы он, тем более внук председателя колхоза, делся? Однако сам факт четырехмесячного «нахождения под оккупацией», который вплоть до горбачевской перестройки каждый гражданин СССР обязан был отражать в многочисленных анкетах, несомненно, портил биографию будущего президента.

В 1944-м, когда война переместилась на Запад, 13-летний Горбачев, два года до этого только пахавший на корове и научившийся делать спички из начинки противотанковых гранат, сходил один раз в школу, но, ничего из урока не поняв, решил, что это дело какое-то несерьезное и хватит ему учиться, тем более что в старшие классы таскаться надо будет за 20 километров, а не в чем. Об этом он и объявил Марии Пантелеевне, но та, ничего не сказав, собрала в мешок какие-то вещи и ушла. Будущий генсек сидел, надувшись, а потом стал беспокоиться: на дворе уже ночь, а ее все не было. Наконец она вернулась и вывалила из мешка несколько книжек, которые где-то выменяла на вещи. И ушла спать. А Горбачев, как он пишет в мемуарах, перелистал одну книжку, другую, а третью вдруг стал читать и читал всю ночь, а утром отправился в школу.

Это важнейший поворот, и тут масса деталей, которые мы, увы, не сможем восстановить: куда ходила Мария Пантелеевна, обменяла ли она вещи (и какие) на книжки, или сначала продала вещи, а потом купила книжки, но тогда где в такое время? Но самое интересное – что это была за книга, которая так увлекла Горбачева? Хочется предположить, что это был учебник истории, но из интервью Лезвиной мы узнаем, что Горбачева так увлек «Русский язык».

Выпускной класс. Горбачев крайний в верхнем ряду слева

30 апреля 1950

[Архив Горбачев-Фонда]

Производственная характеристика М.С. Горбачева (9 класс)

30 декабря 1949

[Архив Горбачев-Фонда]

Председатель колхоза «Путь Ленина» Литовченко, рассказывали экспедиции Ставропольского музея жители Привольного в 2006 году, иногда подвозил свою дочку в школу и из школы на машине, а Мишку Горбачева не брал, хотя им было по пути. Поэтому, когда Горбачев заикнулся, что хочет жениться на его Надьке, Мария Пантелеевна отрезала: «Только через мой труп». Михаил часто бывал дома у директора начальной школы в Привольном и проявлял интерес к пионервожатой, но та в конце концов вышла замуж за директора. Ухаживал он и за Юлечкой, которую ходил провожать за пять километров в Покровское, но что-то там у них не сложилось – а иначе не видать бы ЦК КПСС в 1985 году такого генсека. Рассказы односельчан обличают в молодом Горбачеве натуру увлекающуюся, но и с учебой, не считая немецкого языка, из-за которого ему досталась только серебряная медаль, у него тоже всегда было все в порядке.

Журналист Кучмаев нашел в Молотовском старые классные журналы, в которых ответственным чуть ли не за все мероприятия – что дежурно-политического, что развлекательного характера – значился ученик Горбачев. Он был комсоргом, увлеченно играл в драмкружке, в частности в драме Лермонтова «Маскарад», и будто бы пытался приударить за молодой женой директора школы…

Этот «факт» иллюстрирует механизм возникновения мифов, которых вокруг фигуры Горбачева появится масса. Хотя кто-то что-то такое рассказывал Кучмаеву, скорее всего путая Привольненскую начальную и Молотовскую среднюю школы, Таубман ссылается на документы архива новейшей истории Ставропольского края, из которых явствует, что директором школы в Молотовском была вовсе женщина, давшая Горбачеву 5 июня 1950 года, в последний месяц учебы в 10-м классе, рекомендацию для вступления кандидатом в ВКП(б).

Эта школа № 12 теперь называется Красногвардейской гимназией. В 2000 году Горбачев открыл здесь свою мемориальную доску, но сегодня на ее сайте в разделе «Я помню! Я горжусь!» есть только сведения о военно-патриотических мероприятиях и ни слова о первом президенте СССР.

Дилемма Павлика Морозова

Горбачев с Юлией Карагодиной в драме «Маскарад». Профессиональные актеры, смотревшие этот спектакль в Молотовском, сделали артистам только одно замечание: офицеры царской армии не размахивали так руками, даже когда ругались друг с другом

1949

[Архив Горбачев-Фонда]

«Лермонтов в бешенстве, он только что узнал о смерти Пушкина», – гласит подпись на обороте этого фото. В роли Лермонтова – ученик Горбачев

1949

[Архив Горбачев-Фонда]

В школе Горбачев был дружен с Юлией Карагодиной, которая была младше его на год, хотя и училась на класс старше, с ней они играли в «Маскараде» и много времени проводили вместе.

В интервью еженедельнику «Собеседник», записанном осенью 1991 года, Карагодина вспоминает, как однажды Горбачев зашел к ней с просьбой объяснить какую-то теорему, что она и принялась делать, но тут он заметил пустую рамку от стенгазеты и возмутился, почему та не готова: «До завтра сделай». Юле этот командный тон не понравился, и она ничего делать не стала. Через два дня Горбачев отчитал ее за стенгазету перед комитетом комсомола, а по дороге домой догнал и позвал в кино. «Да как ты можешь вообще ко мне подходить, ты же меня обидел!» – крикнула Юля. – «Это совершенно разные вещи, – отвечал Горбачев. – Одно другому не мешает».

В этом месте мы поставим на полях галочку: такой принцип разделения публичной и частной сферы, общественного (институционального) и личного, скорее западный, чем исконно российский, в дальнейшем многое определит в карьерной траектории Горбачева, хотя и превратит некоторых его добрых знакомых в недоброжелателей. Откуда он это взял?

В книге «Наедине с собой» (в первом варианте мемуаров этого нет) Горбачев рассказывает о драке между его отцом и дедом, которая произошла еще до его рождения в 1930 году и стала, по-видимому, семейной легендой. Конфликт случился из-за урожая кукурузы, который отец, как видно, считал семейным достоянием, а дед тайком припрятал свою часть на чердаке. Сергей Горбачев, поясняет боготворивший его сын, вообще дрейфовал от своего отца-единоличника Андрея в сторону тестя-коллективиста Пантелея. Позднее обращение Горбачева к этому эпизоду вряд ли случайно: он искал ответ на какой-то свой вопрос, а тут есть и общая проблема его поколения, перекликающаяся с дилеммой Павлика Морозова, на мифе о котором оно воспитывалось в школе.

В конце 60-х, когда школу оканчивал я сам, мы все были уже согласны, что Павлик Морозов, заложивший собственного папу, прятавшего зерно, – таки порядочная сука, хотя и зарезали его, наверное, тоже зря. Но в 40-е годы, когда школу оканчивал юный Горбачев, Павлик, конечно, был еще пионер-герой и сакральная жертва. Переосмыслить этот образ было не так просто – это смена верований, о чем мы поговорим подробнее в главе 8.

Экспедиция краевого краеведческого музея. Татьяна Ганина (лицом к нам) записывает беседу руководителя экспедиции с жителями Привольного

2006

[Ставропольский государственный краеведческий музей]

Для советского человека проблема выбора между общественным и личным вообще была одной из центральных, причем этот выбор зависел от многих переменных, а позиции были подвижны. Оказавшись между двумя дедами в детстве, Горбачев, похоже, и повзрослев, не всегда будет находить нужный баланс между официальными и дружескими отношениями с одними и теми же людьми. Вместе с тем он всегда будет не просто стремиться к пониманию со всеми, в том числе с оппонентами, но будет свято верить в возможность рационального диалога всякого со всяким. Пожалуй, билингва Горбачев сформировался как стихийный адепт открытого общества, концепцию которого развил в середине ХХ века британский философ австрийского происхождения Карл Поппер.

По мысли Поппера, исторически люди формировали закрытые сообщества, в которых главную нормативную роль играли разнообразные и часто довольно причудливые табу. В процессе исторического развития люди из разных сообществ все активнее общались друг с другом, и, если они друг друга не убивали и не съедали, им приходилось как-то договариваться и, не отказываясь от своих табу, понимать и признавать также и чужие. Так появляется Другой, за которым признается право на существование, как и возможность договариваться с ним на рациональном уровне. Открытое общество прежде всего рационально. Четкое разграничение общественного и личного, как и неизменная вера Горбачева в «здравый смысл народа», – откуда-то отсюда.

Секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев с мамой и братом – военным летчиком – на крыльце родного дома в Привольном

1979

[Архив Горбачев-Фонда]

А пока на летних каникулах он помогал отцу на комбайне, и в 1948-м они поставили рекорд, намолотив без малого 9 тысяч центнеров пшеницы. Для присвоения отцу звания Героя Социалистического Труда не хватило тысячи центнеров, дали только орден Ленина. Такой же получил еще один комбайнер – Александр Яковенко, работавший с Горбачевыми в паре тоже с сыном, а сыновьям достались ордена Трудового Красного Знамени. Это было очень сложное, третье для Горбачева на комбайне лето: сначала пыльные бури, потом затяжные дожди, но все же урожай удалось собрать буквально кровь из носу.

Между тем односельчане рассказали Кучмаеву (и тут ему можно верить), как это происходило: сцепке из двух только что пришедших в Привольное комбайнов «Сталинец-6» были выделены лучшие поля и обеспечены дефицитные запчасти и горючее, придан отдельный грузовик, то есть рекорд был организован командно-административным путем, чем, впрочем, в те годы было трудно кого-нибудь удивить. Это не значит, что Горбачев получил орден не по заслугам, но это значит, что юный орденоносец уже тогда прекрасно понимал, что такое показуха и какую роль по негласным правилам тех времен она играла в «строительстве коммунизма». На самом деле, отправляясь в новую жизнь со станции Тихорецкой, он знал уже много такого, что только спустя десятилетия прорастет в нем в виде неожиданных выводов и тех целей, которые он будет себе ставить.

Пожилые обитатели Привольного, продолжавшие и в 2006 году вспоминать Мишу Горбачева на смеси русского с украинским, в разговорах с музейной экспедицией сначала дичились, но за три недели разоткровенничались. О бывшем президенте СССР, суммируя, они отзывались так: «Вин телок, – записывала Татьяна Ганина, стараясь передать особенности местного произношения, – а воны быки-здоровячи, воны ёго поскидалы».

В целом от материалов экспедиции, хранимых в архивах музея, веет таким нравственным здоровьем и незлобивостью, что становится понятен фундамент горбачевского неунывающего взгляда на жизнь и его веры «в здравый смысл народа», что его в конечном итоге и подведет.

В бытность первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС Горбачев заезжал в Привольное часто, навещал мать, позже помог со строительством храма и больницы, которая слишком велика для села, и к его приезду односельчане всегда готовили любимые блюда Горбачева: домашний квас, холодец и вареники. Когда он стал генсеком, в Привольном организовали постоянный пост КГБ, в его задачу входило охранять Марию Пантелеевну от журналистов и просто любопытных. В Москве она жить без привычки не захотела, но раз в год ездила в санаторий в Кисловодске в сопровождении снохи Марии Харитоновны Гопкало. Та в 2006 году была еще жива и рассказала музейщикам, как их возили в санаторий целым кортежем с мигалками, а в санатории им досаждали ежедневно партийные визитеры, а они обе такие – «как царевны Несмеяновны».

Михаил Горбачев и Гельмут Коль на комбайне в степях Старополья

15–16 июля 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

В 1992 году пост КГБ, естественно, сняли, хотя один из дежуривших на нем сотрудников вроде бы даже прижил в Привольном ребеночка. Незадолго до смерти в 1995 году Мария Пантелеевна по договору пожизненного содержания продала свой дом лидеру группы «Ласковый май» Андрею Разину. Тот объявился в Привольном в 84-м, работал по снабжению и тогда еще не был знаменит. В инстанциях по снабжению он представлялся не то племянником, не то внебрачным сыном генсека, в 92-м, по рассказам односельчан, выменивал у колхозников земельные паи на спирт, а дом Марии Пантелеевны купил для пиара, и взбешенный экс-президент, когда об этом узнал, выкупил дом обратно втридорога. Он до сих пор цел, но в нем теперь живут вообще другие люди.

Вероятно, в 2006 году Привольное было еще особым, заповедным хронотопом, где время текло ровно, без морщин. Но оно все равно утекало, хотя и медленней, чем в Москве или в каком-нибудь сказочном Рейкьявике. Когда в последний раз Горбачев приезжал сюда в 2005-м, он вдруг попросил принести балалайку, но поиграл немного и отложил.

Какая уж тут, на фиг, балалайка! Такие места порождают слишком сложные чувства и трудные вопросы, ответа на которые ты все равно здесь не найдешь. Ведь Родина – это скорее время, чем место (говорит герой моей повести «Белая карета», посвященной событиям 2014 года).

Поле опыта и горизонт ожиданий

А летом 1942 года, как мы можем допустить, среди немцев, шедших через Привольное, мог быть и 17-летний доброволец Рейнхард Козеллек, которому на подступах к Сталинграду немецкий танк отдавил стопу, но позже он вернулся в строй, 9 мая 1945 года попал в плен, провел 15 месяцев в лагере под Карагандой и возвратился в Западную Германию. А летом 42-го он мог даже встретиться глазами с русским мальчиком Мишей. Один станет президентом и другом канцлера Гельмута Коля, которого в 1989-м покатает в здешней степи на комбайне, а другой – знаменитым историком, во многом изменившим самый подход к истории как мировоззрению при помощи основанной им самим науки об историках и их подходах к истории – «историки».

(Ахтунг! Тут, возможно, придется напрячься и перечитать два или три раза.)

История, считает Козеллек, сама по себе не имеет цели или направления, но в ней заметны повторения, что позволяет привносить в нее смыслы. «Наука об опыте», каковой является история, оперирует оппозиционными парами: «до и после», «вверху и внизу» (раб – господин), «внутри и снаружи» (друг – враг) и т. д. Но эти оппозиции могут меняться местами: враги становятся друзьями и наоборот, «кто был ничем, тот станет всем», и даже представления о «до и после» могут растворяться в ощущении неизменности («застоя»). Однако, поняв, что именно повторяется, можно распознать в очередном новое, и тогда в бесконечном возвращении к прежнему возникают разрывы, а у людей появляется возможность действовать осознанно, в частности, советским людям такую возможность дала перестройка.

По формуле Козеллека, исторический нарратив (а только в форме рассказа история и существует), выстраивается у исследователя или в учебнике, или в общественном сознании, или в вашей отдельно взятой голове – «между полем опыта и горизонтом ожиданий». Это всегда ряд событий прошлого, но отобранных и интерпретированных определенным образом + оценка настоящего (хорошо оно или плохо) + немного предвидение будущего – во всяком случае, такая иллюзия всегда есть у исторического субъекта. Однако как всякое знание, нарратив истории включает в себя не столько первичный опыт, сколько тот, который передан и даже навязан господствующими в обществе представлениями – то же самое касается и горизонта ожиданий.

Козеллек предложил ту строгую оптику, которой мы будем стараться придерживаться: исторический персонаж и его действия должны быть поняты сначала в логике их собственного хронотопа. Поле опыта и горизонт ожиданий образуют ту современность (см. подробнее в главе 4), из которой должны быть поняты те или иные действия исторического персонажа и его мотивы. То, что с нынешних позиций может предстать как ошибка, в прежних обстоятельствах было просто одной из возможностей. Не то что нельзя применять к прежним событиям сегодняшнюю мерку, но тогда мы привносим в оценку знание, которого у тех субъектов еще не было. Поэтому важна последовательность и разделение операций: сначала понять действия персонажей в той «их» логике и лишь затем оценить в «этой» – нашей. При взгляде в прошлое наша оптика удваивается, и решения, условно, 1968 или 1988 года принимал не тот же самый Горбачев, который даст им оценку в 2011-м, диктуя стенографистке Ирине Вагиной главы книги «Наедине с собой».

Еще Козеллек считает, что История в том виде, как мы ее понимаем сегодня, только и началась где-то в XVII веке с догадки о том, что все могло бы быть совсем иначе. Эта мысль, кажущаяся нам такой очевидной, раньше эпохи модерна, пока век за веком повторялось, в общем, одно и то же, просто никому не пришла бы в голову. В Привольном для Миши Горбачева история началась лишь тогда, когда он сделал выбор и рванул в Москву, а иначе вся его жизнь крутилась бы на одном и том же месте изо дня в день и из года в год, как, наверное, жизнь большинства друзей и возлюбленных его юности.

На протяжении жизни Горбачева поле его опыта постоянно расширялось, и, исходя из этого, он умел и не боялся выстраивать всякий раз новый горизонт ожиданий. А мысль Козеллека о том, что история начинается лишь с того момента в прошлом, когда «все могло быть совсем иначе», по-настоящему революционна. В том и состоит соблазн такого мировоззрения, опасный для всякой текущей власти, что, если все могло быть иначе вчера, значит все может быть иначе и завтра, а оно начинается сегодня – прямо сейчас.

В качестве хобби Козеллек коллекционировал изображения мемориалов воинской славы из всех стран мира, а часто и сам их фотографировал. Эта огромная коллекция – тысячи снимков – привела его к выводу, что большинство изображений отсылает не просто к смерти, а к «смерти ради». Но такие памятники вскоре оказываются заброшенными, если не культивируются искусственно, а сохраняются те редко встречающиеся, где передана просто скорбь. Другими словами, сохраняется только человеческое, а политическое – это тлен.

Считавший себя политиком Горбачев в своей последней версии придет, в общем, к тому же самому выводу. Но для юного Миши, смотревшего с верхней полк в окно, горизонтом ожидания был университет и неопределенный «коммунизм», а полем опыта, наряду с тем полем, где у него шла носом кровь, – некая мешанина исторических «формаций», выстроенная в логике «классовой борьбы». Так он себя видел тогда и в этом смысле ничем не отличался от большинства советских людей. Пройдет 40 лет, и горизонтом их ожиданий станет капитализм «как у них», а полем опыта – зыбкая почва представлений о «невидимой руке рынка», усвоенных из газет. Потом и это схлопнется, и на время явится как бы внеисторический постсоветский человек – циничный и озабоченный только сегодняшним днем под лозунгом «обожрать и скрыться».

Ну так пора уже выходить из этого полуобморочного состояния: история не кончилась, и пусть горизонт сегодня совсем в тумане, зато на поле опыта есть чем поживиться, хотя это потребует усилия (как и чтение этой книжки).

Юрфак на Герцена

На сайте Московской консерватории можно прочесть, что ее Рахманиновский зал на Большой Никитской был пристроен к зданию Синодального хорового училища в 1898 году, а «в 1968 году здание присоединили к Консерватории» (с которой оно соседствует). «Много лет ушло на реставрацию», пока зал не был открыт концертом Святослава Рихтера в 1983-м. Это весьма неточно, потому что с 1942 по 1976 год в этом здании находился юридический факультет Московского государственного университета.

На сайте юрфака МГУ здание по улице Герцена, 11 (до и после – Большая Никитская) вообще не упоминается. Между тем юрфак переехал отсюда на Ленинские (до и после Воробьевы) горы лишь в 1976 году. С 1970 по 1975-й на Герцена учился я сам, сюда в 1945 году вернулся с фронта мой отец, и именно сюда в деканат юрфака в конце августа 1950 года прямо с Казанского вокзала приехал первокурсник Михаил Горбачев.

Скорее всего, путаница вызвана многочисленными реорганизациями и переименованиями юридических вузов после революции октября 1917-го, лидеры которой вместо закона предложили судьям руководствоваться «революционным правосознанием». Юрфак МГУ был распущен, кадры судей, прокуроров и следователей готовились в ведомственных образовательных учреждениях. Московский юридический институт (МЮИ), который после войны снова стал юрфаком МГУ, какое-то время возглавлял Андрей Вышинский, более известный как государственный обвинитель на сталинских процессах 1936–1938 годов. Это существенно для понимания того, кто, как и чему учил студентов на курсе Горбачева с 1950 по 1955 год.

Горбачев с однокурсниками в одной из аудиторий на Герцена, 11 (он крайний слева, рядом с ним – Зденек Млынарж, о котором подробней дальше)

1953

[Архив Горбачев-Фонда]

Рахманиновский зал на юрфаке назывался просто большим. Лекции проходили также на Моховой (тогда – проспекте Маркса) и в «зоологической аудитории» – на втором этаже Зоологического музея. В музее студенты ходили любоваться половой костью моржа, а пиво мы бегали пить в столовую консерватории. Не думаю, что, когда здесь учился Горбачев, на юрфаке что-то было сильно иначе, хотя 20 лет – немалый срок, и студенты-юристы 70-х, конечно, были настроены по отношению к советской юриспруденции куда более скептически.

Но и Горбачев в книге «Жизнь и реформы» вспоминает, как один из преподавателей на лекции осенью 1952 года зачитывал фразу за фразой только что вышедшую статью Сталина. Горбачев послал ему записку: «В этой аудитории все закончили школу и умеют читать». Лектор прочел ее вслух и добавил, что вот, мол, тут есть смельчаки, которые думают, что уже усвоили мысли великого вождя, а подпись под запиской поставить боятся. Тогда Горбачев, только что ставший из кандидатов членом ВКП(б) и бывший уже зам. секретаря комитета комсомола факультета, встал и сказал, что записку написал он. Таскали, конечно, его в партком, но все обошлось – в целом-то он был там на отличном счету. Зато спор с другим преподавателем стоил ему четверки и лишения на семестр повышенной стипендии, которая ему, жившему в общежитии и уже ухаживавшему за Раисой Титаренко с философского, была ох как нужна.

Он пишет, что учился с увлечением, но ничьих лекций не вспоминает, а выделяет, скорее, общие дисциплины: историю и теорию права, политическую экономию, философию. Бывший студент, а ко времени написания мемуаров уже и бывший президент СССР, видимо, не хотел дурно отзываться об альма-матер, но по отношению, собственно, к учебе в его мемуарах не чувствуется драйва.

«Не могу сказать, что это был всецело выношенный замысел», – отвечает Горбачев сам себе на вопрос, почему он выбрал юрфак. Уже в университете живая комсомольская работа, видимо, увлекала его больше, а после его окончания по юридической специальности он не работал. Возможно, это связано с тем, что юриспруденция требует терпения и усидчивости, какой обладала скорее Раиса Максимовна, чем ее супруг.

Среди однокурсников (не считая чеха Зденека Млынаржа, о котором мы расскажем отдельно) Горбачев перечисляет полтора десятка фамилий, но какие-то истории вспоминает только в связи с будущим профессором Валерием Шапко, который предостерегал его от споров с мстительным преподавателем, и Владимиром Либерманом, фронтовиком, которого он защищал от антисемитских нападок, ставших обыденностью после печально знаменитого «дела врачей». В интервью Таубману в 2007 году Горбачев пояснит, что «это такой мой умственный протест был, меньше политический». Не пройдем мимо этого замечания – при советской власти любое «умствование» могло обернуться «политикой», а там и до «антисоветчины» было недалеко.

Богаче, наоборот, воспоминания о Горбачеве его однокурсников, опубликованные уже после того, как он стал и перестал быть главой СССР. Это и понятно: одно время такие мемуары были в цене. Часть его однокурсников нашел Таубман, успев это сделать в 2006–2008 годах в Москве, а сейчас все или почти все, на кого он ссылается, уже ушли из жизни.

Горбачев (крайний справа) с однокурсниками на крыльце здания МГУ на проспекте Маркса

1953

[Архив Горбачев-Фонда]

Все рассказывали, что на первом курсе Горбачев выделялся экзотической в московской среде провинциальностью, носил на груди орден, чем заслужил при упоминании в третьем лице прозвище Комбайнер. Он так и не научился твердо произносить букву «г» и правильно расставлять ударения, хотя можно допустить, что он сохранял этот южнорусский говор (как и впоследствии) сознательно, как часть сформировавшегося образа самородка «от сохи» – при личном общении его акцент проявлялся не так заметно, как в публичных выступлениях.

Надежда Михалева, ставшая крупным ученым-конституционалистом, вспоминает, что Горбачев иногда приходил в университет без носков, потому что у него их не было, что ее мама его подкармливала, когда она приглашала Горбачева в гости, а тот просил брать его с собой в консерваторию и в Третьяковку и объяснять, что думал, создавая свое произведение, тот или иной композитор или художник. Кажется, пока он не встретил на втором курсе свою Раису, Горбачев был не прочь приударить за Михалевой (я тоже еще застал ее живой – яркая была женщина), но в ее глазах он был, конечно, «комбайнер».

Все указывают на усердие в учебе и необыкновенную обучаемость Горбачева – он схватывал все на лету, мгновенно осваивая новый для себя и сложный понятийный аппарат (это будут впоследствии отмечать и эксперты, консультировавшие генсека и президента). Он не увлекался выпивкой и не курил и, хотя в то время был хорош собой и «походил на французского актера», не особенно интересовался девушками (опять же до встречи с Раисой). Предпочитая образование амурам (это выражение было в ходу еще в 70-х), он не был тем не менее и букой – напротив, со всеми дружил, став комсоргом курса, а затем зам. секретаря факультетского комитета комсомола по идеологии, никого не закладывал, на собраниях не обличал, хотя на юрфаке такое поведение было известным способом продвинуться и получить поблажки.

Горбачев быстро понял свои сильные и слабые стороны, включая невежество, которого он взял за правило не стесняться, а видеть в нем даже преимущество: в отличие от столичных снобов, он не тушевался и сразу просил что-то непонятое ему объяснить. К старшим курсам он догнал и перегнал многих однокурсников в плане интеллектуального багажа.

Концепт «Событие». Млынарж

Более подробно, чем учебу, Горбачев вспоминает общежитие на Стромынке в бывших казармах Преображенского полка (я этого общежития уже не застал). Условия там были более чем спартанские: на первом курсе по 22 человек в комнате, где не было ничего, кроме кроватей и общего шкафа, на втором – по 11, на третьем – по 6. Заниматься можно было круглосуточно в библиотеке, где, однако, надо было еще дождаться места.

На Стромынке, где студенты расселялись по факультетам, они не только грызли гранит науки, но, как вспоминает Горбачев, играли в карты и пили водку, к чему многие фронтовики имели большую склонность, а под это дело вели дискуссии, часто довольно рискованные. Горбачев пишет, что в одной из комнат на стене висел плакат со Сталиным, склонившимся над военной картой, но, когда там начинали бражничать (а это могло продолжаться, пока все не падали), плакат переворачивали лицом к стене, и тогда на обратной его стороне обнаруживался самодельный рисунок, изображавший проститутку в нижнем белье. Это происходило еще до разоблачения культа личности, и тут для понимания «времен» надо было знать бывших фронтовиков, любивших бравировать таким озорством.

Зденек Млынарж с однокурсницей Н.М. Римашевской – наверное, он как раз и объясняет ей сейчас про «отсутствие эксплуатации в СССР»

1953

[Архив Горбачев-Фонда]

Ближайшим другом Горбачева стал чешский студент Зденек Млынарж. Вступив в компартию на родине в 1946 году и приехав учиться в Москву из только что ставшей социалистической Чехословакии, Млынарж так же истово верил в коммунизм, как и Горбачев, что не мешало ему замечать варварские, с точки зрения европейца, черты столицы СССР: пьяных и карманников, общежитский хлев, но он объяснял это послевоенной нищетой и последствиям отсталости России при царизме. «Зато здесь нет капиталистической эксплуатации», – говорил он своему другу.

Оба – Млынарж и Горбачев – вспоминают, как были потрясены смертью Сталина. Зденек спросил: «Мишка, что теперь с нами будет?», а Горбачев ответил: «Не знаю». Оба пошли на похороны, но Млынарж прикинулся, что не понимает по-русски, и с помощью этой уловки внедрился в начало очереди, а Горбачеву пришлось отстоять в ней всю ночь, рискуя разделить участь тех, кто в этот день был затоптан в давке (сведения о числе смертей были засекречены, но, по разным оценкам, погибло от 100 до 400 человек). Его поразило «окаменевшее лицо… Ищу на нем следы величия, но что-то мешает, рождает смешанные чувства» («Жизнь и реформы»). Перекликается с впечатлением трехлетнего Миши при виде «лягушек белыми брюшками вверх», не правда ли?

Однажды приятели пошли в кино на выпущенную в 1950 году музыкальную комедию Ивана Пырьева «Кубанские казаки» – своего рода советскую версию «Ромео и Джульетты» о социалистическом соревновании двух колхозов, осложненном вспыхнувшей любовью между двумя передовиками производства. В темноте зала Горбачев на ухо пояснял Млынаржу: «Вранье! Если бы председатель не понукал и не подгонял, никто бы вообще не работал…» И по поводу покупки героиней шляпки в сельском магазине: «Чистая пропаганда, ничего там не купишь» (цитируется по книге Таубмана, нашедшего это где-то по-английски, а на русском воспоминания Млынаржа, к сожалению, не изданы).

На прощанье Млынарж подарил своему другу дипломную работу и фотографию с многозначительной надписью: «Мишке, хорошему другу, на память о том, что мы юристы широкого профиля». Переписка между университетскими товарищами продолжалась и после окончания юрфака, а в 1967 году в Ставрополе состоялась довольно рискованная для тогдашнего партработника среднего звена Горбачева встреча с одним из будущих лидеров «Пражской весны» 1968 года Млынаржем. Но к этому мы вернемся в главе о Ставрополье, а сейчас эта линия завела бы нас слишком далеко.

Пока же мы введем в наше повествование концепт «Событие» (с большой буквы). Без него невозможен никакой взгляд на историю, но в философии Событие оказалось проблемой лишь в ХХ веке, когда, прежде всего под влиянием достижений в точных науках, стало понятно, что не все, что происходит с «материей», можно объяснить в категориях причинности: на уровне макро- и микромиров, не говоря уже о сознании, привычная нам причинность, по-видимому, отсутствует.

Вслед за этим категория «случайность» стала расщепляться на рандомность («бросок костей» – метафора поэта Стефана Малларме) и контингентность. Рандомна была, например, встреча Горбачева и Млынаржа, поскольку первый, как мы знаем, сначала собирался учиться в Ростове, а вместо второго в Москву из Чехословакии могли послать и кого-то другого. Но после их встречи и завязавшейся дружбы вероятность событий с участием обоих приобретает уже вид контингентности, когда все происходящее, хотя и не становится необходимым, но и не оказывается совершенно случайным.

Контингентность хорошо иллюстрирует использованная нами метафора железнодорожных стрелок: выбрав одно направление, машинист, сам того еще не ведая, «выбирает» и весь тот ряд Событий, которые еще только могут произойти на этом пути, но не на другом: «стрелка» уже пройдена.

Вместе с возможностью выбора появляется субъект, который его совершает, и так оказывается, что Событие отнюдь не тождественно факту: выбор всегда происходит в сознании, а иногда больше нигде, что поставило бы в тупик Энгельса и иже с ним с их первичностью несознательного «бытия».

Философ Ален Бадью выделяет События в сфере науки, искусства, политики и любви. Научные открытия и выдающиеся произведения искусства создают прежде не существовавшие смыслы, от которых отпочковываются целые серии других смыслов. То же и в политике, где Событием становится удачно и вовремя заявленная программа, даже слово, например «перестройка». К политике мы еще не раз вернемся, а начать проще всего с любви.

Бадью определяет Событие как изначально «почти ничто». В подавляющем большинстве случаев это так и остается «ничем»: двое встретились и разминулись или назначили свидание, но поняли, что неинтересны друг другу. А в другой раз сначала один или сразу оба зацепились за «почти ничто» и начинают «хранить верность событию», в результате чего – всегда задним числом и спустя какое-то время – оно обретает свой подлинный смысл.

В Привольном Горбачев ходил провожать некую Юлечку, в школе дружил с Карагодиной (возможно, это одно лицо), которой, даже став студентом, продолжал писать письма, а Надежда Михалева на первом курсе, скорее всего, отвергла его ухаживания – «почти ничто» так и осталось ничем. Зато встреча в клубе общежития со студенткой философского факультета Раисой Титаренко в 1951 году стала Событием, во многом предопределившим последующую судьбу (историю) обоих и в какой-то мере историю всей нашей страны.

Раиса Титаренко (слева) с сестрой в Башкирии на летних каникулах 1951 года – такой ее осенью впервые увидит Горбачев. Надпись на обороте: «В схватке с ревматизмом», значит, ангину с осложнениями она перенесла еще до встречи с будущим мужем

1951

[Архив Горбачев-Фонда]

Раиса

Трактовка События, по Бадью, объясняет скупость, с которой Горбачев вспоминает пять лет учебы на юрфаке – ведь по специальности он работать не стал, и эти ниточки просто оборвались. Зато встречу с Раисой он помнит в мельчайших деталях, начиная с того, как в начале осени 1951 года два его приятеля, два гонца судьбы – Владимир Либерман и Юрий Топилин – забежали в комнату, где он, по обыкновению, корпел над учебником, и позвали на танцы: «Мишка! Там такая девчонка – новенькая!..» На этот раз зубрежка ему в голову почему-то лезть перестала, и он «из любопытства» пошел.

Раиса Титаренко (вторая справа в первом ряду) с подругами по общежитию – одна из них выйдет замуж за философа Мераба Мамардашвили, а другая – за социолога Юрия Леваду, но кто тут кто, нам уже не у кого спросить

1950-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Это чистая, рандомная, случайность. А дальше второкурсник Горбачев втюрился и даже, по его собственному признанию, на какое-то время забил на учебу, хотя зачеты и экзамены продолжал успешно сдавать. Раиса Титаренко, приехавшая из-под города Стерлитамака в Башкирии и учившаяся к этому моменту уже на 3-м курсе философского факультета, как заметил не только наш герой, отличалась особым изяществом, «все ей шло, особенно блузка с оборкой, в которой она выглядела как обладательница гардероба». Об этом вспоминает соседка Титаренко по общежитию Нина Мамардашвили (sic! – она выйдет замуж за этого выдающегося философа, а другая соседка – за не менее выдающегося социолога Юрия Леваду, и оба они однокурсники Раисы Максимовны).

Странно, вспоминает Горбачев, в тот вечер, на танцах, он увидел ее как будто впервые, хотя они учились в одном здании и жили в одном общежитии. Скорее всего, раньше с головой, забитой учебой, он ее просто не замечал. А теперь уже она не обращала на него никакого внимания. Где-то в октябре Раиса и другие девушки пришли к ним в комнату в гости, и кто-то из подружек спросил, где Горбачев воевал. Он полез за паспортом (значит, ко второму курсу паспорт ему уже выдали), чтобы доказать, сколько ему лет, и сразу сконфузился – ну что с него взять: комбайнер. А вскоре он увидел Раису в компании другого юноши, и приятели объяснили незадачливому влюбленному, что это студент физфака, ее жених. «Ну что же, значит, опоздал», – так тускло Горбачев описывает свои чувства, но каждый из нас хоть однажды испытывал в юности нечто подобное, и нам легко представить себе его отчаянье.

Раиса Титаренко (слева) с подружкой на подножке трамвая. По настроению это как будто кадр из культового фильма шестидесятников «Июльский дождь», хотя на дворе еще только начало 50-х

1951

[Архив Горбачев-Фонда]

Однако будущий генсек уже тогда умел добиваться своего. В декабре Горбачев пришел в клуб общежития на концерт, зал был битком, и он шел по рядам в поисках места, но, конечно, и с тайной надеждой увидеть Раису. И он ее не только увидел, но она предложила ему свое место, сказав, что уходит.

Чутьем, которое с годами в нем разовьется, а на последних этапах карьеры, скорее наоборот, атрофируется, Горбачев угадал, что она чем-то расстроена, и предложил погулять вместе. Видимо, она нуждалась в поддержке или просто ей было нужно отвлечься. Так состоялась их первая прогулка, после чего они стали вместе бродить каждый день. Раиса Максимовна вспомнила в своей книжке «Я надеюсь…» их любимые маршруты: улица Горького (ныне Тверская), Кропоткинская (Пречистенка), Арбат (тогда совсем другой, без всей нынешней мишуры). Еще были пруды в Сокольниках и каток, где, видимо, они брали коньки напрокат. Но главным был маршрут от университета до общежития. По карте Москвы это 7 километров – не меньше двух часов, ведь вряд ли они шли быстрым шагом, нигде не застревая. Горбачев пишет, что в течение первых полутора лет знакомства максимум, что он себе позволял, – это взять ее за руку. Времена были еще пуританские, нынешним их сверстникам такое, наверное, трудно понять.

Но в феврале 1952 года Раиса сказала, что им надо разорвать только еще складывавшиеся отношения, объяснив это тем, что недавно пережила предательство и снова такое не вынесет. Она рассказала о несостоявшемся женихе – том самом студенте физфака Анатолии Зарецком, а из воспоминаний подруг, с которыми она своей болью тоже делилась, нам становятся известны и детали. Отец Зарецкого был начальником Прибалтийской железной дороги (снова образ железной дороги и стрелок), а его мать приехала в специальном вагоне в Москву на смотрины и сочла Раису – дочь куда более мелкого железнодорожного служащего из глухой провинции – своему сыну не ровней. А тот не решился ослушаться матери – и да, это было предательство.

Таким образом будущий президент СССР своим шансом был обязан Зарецкому. Не пережив это разочарование, Раиса Титаренко выбрала бы, скорее всего, кого-то другого – подруги мечтали выскочить замуж за москвича, еще лучше за иностранца, и уж во всяком случае за кого-то подающего надежды, а Горбачев тогда таким еще не был. Но, видимо, в нем уже чувствовалось то, чего Раисе в тот момент не хватало: надежность, умение подставить плечо и не отступать от своего, та самая верность Бадью, превращающая «почти ничто» в Событие.

В ответ на предложение расстаться Горбачев, по сути, объяснился Раисе в любви и назначил свидание в сквере у университета через два дня. Между тем, рассказала ему впоследствии Раиса, соседки по общежитию ее подначивали, а одна из них сама имела виды на Горбачева. И вот, как он описывает один из своих последних разговоров с женой, умиравшей от лейкемии в 1999 году, у ее больничной постели в Мюнстере, в изолированной палате, куда можно было войти только в одноразовой одежде и где, держась за руки, они вспоминали юность:

«– И ты сдалась?

– Как видишь, нет.

– А если бы я не настоял, не проявил характер тогда?

– Нет, я ожидала, что ты так и поступишь, как поступил».

Вспомнили они и свой первый поцелуй под проливным дождем в грозу поздней весной 1952 года на прудах в Сокольниках, когда, вместо того чтобы бежать к выходу, оба разделись и полезли купаться. Оба согласились, что это произошло «с большим запозданием». (Так «вин же телок»!)

Стенографистка Ирина Вагина, с которой мне повезло встретиться в его Фонде, рассказывает, что, диктуя ей это место в будущей книге «Наедине с собой», Горбачев не мог сдержать слез. Но слова его о любви довольно корявы – мало кто, кроме настоящих поэтов, умеет говорить о ней. Наверное, там были какие-то другие слова или что-то вовсе без слов, но важно, что в феврале 1952 года все висело на волоске, и у Горбачева была бы тогда какая-то другая жена. Возможно, он бы ее так же беззаветно любил, а может быть, только терпел бы из партийной дисциплины. Но через два дня Раиса пришла в скверик, и рождение дочери Ирины в 1957 году стало уже фактом контингентности.

Скверик этот совсем маленький, с узорной решеткой забора, сквозь которую случайные прохожие, спешившие мимо по Манежной площади, где спустя 40 лет будут собираться многотысячные митинги с требованиями отставки Горбачева, могли наблюдать эту сцену. Наверняка ведь будущий президент пришел первым и ждал на скамейке, глядя на стену Кремля метрах в двухстах перед собой, но видя что-то совсем другое и даже не помышляя о том, что когда-то за этой стеной будет его кабинет…

«Какой-то еврей»

После третьего курса Горбачев поехал домой, где снова намолотил с отцом гору зерна и получил большие деньги по тем временам – почти тысячу рублей. Этого хватило на платье для Раисы из итальянского крепдешина и на костюм ему из «дорогого материала», который назывался «Ударник», к свадьбе, а белые туфли невесте пришлось одолжить у подруги. Брак был зарегистрирован 25 сентября 1953 года, свадьбу сыграли в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции 7 ноября в диетической столовой. Пили шампанское и «Столичную», и Млынарж посадил на свой заграничный костюм масляное пятно – вот и все подробности, которые Горбачев сообщает в мемуарах.

В свидетельстве о браке, видимо, ошибочно, фамилия жены указана как «Титоренко» через «о». Это не помешало супругам прожить вместе 46 лет, а могли бы и дольше, если бы не рак Раисы Максимовны в 1999 году

25 сентября 1953

[Архив Горбачев-Фонда]

Жить как муж и жена молодоженам было негде, и целомудрие они хранили до 5 октября, когда удалось в нелегкой борьбе с ректоратом получить семейную комнату в высотке на Ленинских горах. В книге «Я надеюсь…» Раиса Максимовна вспоминала, как молодожены ходили в Колонный зал Дома Союзов на встречу Нового 1954 года. Билет Горбачев получил, видимо, как комсомольский вожак, а ей запомнилось, что все вокруг «почему-то на них глядели». Неделей раньше был расстрелян Лаврентий Берия, «горизонт ожиданий» вдруг стал совершенно другим, бесконечным – начиналась первая оттепель.

В Башкирии с тещей А.П. Титаренко (на первом плане, позднейшее фото)

[Архив Горбачев-Фонда]

Уехав тем летом на практику в прокуратуру Молотовского района, Горбачев писал жене: «Еще нигде здесь не был. Но, правда, негде и быть: скука…» Вот те раз! – ведь тут он оканчивал школу, у него здесь были учителя, масса приятелей и юношеская любовь! Но он незаметно стал им чужим, или они ему стали чужими и неинтересными. Тут мы опять поставим галочку на полях: это качество можно описать как сброс балласта с воздушного шара в полете. Оно будет стоить Горбачеву многих неприятностей, когда медлительный «воздушный шар» превратится в ракету, отстреливающую выполнившие свои задачи ступени. На самом деле мы все ведем себя так же, когда прежние приятели становятся нам неинтересны, просто если кто-то оказывается генсеком ЦК, это заметней.

А вот что еще он писал жене в письме из Молотовского на подвернувшемся бланке районной прокуратуры: «Как угнетает меня здешняя обстановка. И это особо остро чувствую всякий раз, когда получаю письмо от тебя. Оно приносит столько хорошего, дорогого, близкого, понятного. И тем сильнее чувствуешь отвратительность окружающего… Особенно – быта районной верхушки. Условности, субординация, предопределенность всякого исхода [попутно: стилистический оборот явно хорошо начитанного человека. – Л. Н.], чиновничья откровенная наглость, чванливость… Смотришь на какого-нибудь здешнего начальника – ничего выдающегося, кроме живота. А какой апломб!..»

Эти письма Раиса Максимовна сожжет, сразу же как вернется из Фороса после путча 1991 года, опасаясь, как бы они не попали в чужие руки. Мы знаем о них только по книге «Я надеюсь…», которую она надиктовала писателю Георгию Пряхину ранней весной того же года. Никакой крамолы в этих письмах тогда уже не было, но она и Пряхину не все письма стала читать – там, конечно, было много такого, что могло касаться только двоих.

Но не то в 1954-м!.. – до ХХ съезда КПСС было еще полтора года. Легкомысленное использование практикантом бланка прокуратуры могло стать отягчающим обстоятельством – ну кому еще Горбачев мог такое написать, кроме самого близкого человека? Учась скрывать свои мысли и чувства, без чего он не смог бы сделать карьеру, он будет делиться ими только с женой – их семья станет единым организмом и раковиной, что-то прячущей от остального мира.

После окончания Горбачевым юрфака летом 1955 года супруги съездили к двум парам своих родителей познакомиться. В обоих случаях отцы, впоследствии подружившиеся, отнеслись к их выбору более благосклонно, чем матери. Строгая Мария Пантелеевна сказала: «Что ты за невестку привез, а кто нам будет помогать?» Горбачев ответил: «Это моя жена. И чтобы от тебя я больше никогда ничего подобного не слышал» («Наедине с собой»). Впрочем, и другие жители Привольного, куда в 2006-м приедет экспедиция краеведческого музея, рассказывали Ганиной, что жена Михаила на них впечатления поначалу не произвела: «Така конопатенька, обыкновенна».

А в селе под Стерлитамаком, где осели родители Раисы, Горбачев утром встал раньше всех и стал мыть посуду. Теща, застав его за этим не мужским делом, спросила, где же дочь, а он приложил палец к губам: «Тише, Рая еще спит» (она страдала в это время бессонницей). В тот же день жена рассказала, как отреагировала на это ее мама: «Ну вот, привезла какого-то еврея!..»

Горбачев рассказывает об этом со своей обычной иронией и пишет, что оба оценили это как похвалу, но мне кажется, он сам не заметил гораздо более глубокого смысла своего анекдота. Могла ли теща, объехавшая вслед за мужем чуть ли не всю страну, да еще после не столь давней кампании по борьбе с «космополитами», в самом деле, принять зятя за еврея? Конечно, нет, она вкладывала в этот термин иной, но понятный всякому выросшему в русской культуре смысл, проницательно заметив, что Горбачев уже тогда был «какой-то не такой»: вроде бы и свой, а вроде бы и не совсем.

Диплом об окончании М.С. Горбачевым юридического факультета МГУ

1955

[Архив Горбачев-Фонда]

Он, например, откажется выпить фужер водки, когда в 1971 году будет избран членом ЦК и приглашен в компанию других секретарей обкомов, поддерживающих Юрия Андропова. Почти всякий на его месте послушно, пусть даже без охоты, прошел бы этот обряд инициации. Но он отказался, и вряд ли случайно, стараясь понять себя, не прошел в воспоминаниях мимо этого, казалось бы, малозначительного эпизода. Это и есть то не акцентированное, мягкое нежелание следовать ожиданиям других, ненавязчивый нонконформизм, который сразу разглядела в нем теща: конечно, «еврей».

Настоящая женщина

Нам повезло, что ко встрече с Мамардашвили Горбачев в университете оказался не готов, и его паровоз проскочил эту стрелку. А то бог знает, куда бы его занесло и кто бы оказался в кресле генерального секретаря КПСС в 1985 году. Юрий Левада, вероятно, как-то повлиял на Раису Максимовну, которая стала социологом, но она в этом прямо нигде не признается – возможно, из профессиональной ревности.

Последним и не самым удачным Событием в студенческой жизни Горбачева, в начальной точке которого («почти ничто») он, однако, сделал сознательный выбор, стало распределение. Как секретарь комсомольской организации, он входил в комиссию по распределению и до последнего момента был уверен, что получит направление в Прокуратуру СССР в отдел по надзору за соблюдением законности в органах госбезопасности – там в 1955 году уже готовился пересмотр приговоров, вынесенных в период сталинских репрессий. Но правительство вынесло закрытое постановление, запрещавшее привлекать к этой работе молодых специалистов – якобы одной из причин зверств большого террора было как раз обилие в «органах» молодежи, не имевшей жизненного опыта и шедшей по головам старших товарищей вверх по карьерной лестнице.

Так или нет, но это был жесточайший облом, в первую очередь для Раисы, успевшей не только поступить в аспирантуру философского факультета, но и проучиться там год. Горбачеву тоже предлагали остаться в аспирантуре в Москве – на кафедре колхозного права. Но для него, не понаслышке знавшего, что такое колхоз, и уже понимавшего кое-что в праве, это было, значит, совсем западло. А остался бы Горбачев в аспирантуре – и тогда спустя какие-то 20 лет я играл бы с однокурсниками на галерке «зоологической аудитории» в «балду» на его никому не нужных лекциях по колхозному праву…

В контингентности (не необходимости, но и не случайности) личной траектории (судьбы) важную роль играет слово «нет». Поток времени постоянно выносит нам навстречу всякие соблазны, которые бывает нелегко отвергнуть. Например, в 1973 году молодому первому секретарю Ставропольского крайкома Горбачеву предлагали занять пост заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС, что было повышением и позволяло вернуться в Москву, но он отказался. А в самом сложном для него 1990-м уже Раиса Максимовна будет уговаривать мужа уйти с поста президента и пожить нормально на пенсии, но он, серьезно оценивая такую возможность («Я свое дело сделал»), все же откажется, потому что будет все еще надеяться спасти перестройку и Союз ССР.

Первое супружеское фото. Раиса еще не знает, что через два года ей придется бросить аспирантуру и уехать в Ставрополь

1953

[Архив Горбачев-Фонда]

А в 1950 году они выбрали Ставрополь – то ли из-за близости к семье Горбачева, то ли в связи с тем, что после перенесенной на ногах ангины у Раисы в это время развилась болезнь суставов, и врачи советовали ей сменить климат. Так или иначе она, пожертвовав аспирантурой в Москве, последовала за мужем в провинцию, где вряд ли скоро найдет работу.

«Мы не будем увенчаны / И в кибитках снегами / Настоящие женщины / Не поедут за нами…» – написал в 1944 году поэт Наум Коржавин, добрый знакомый впоследствии ближайшего помощника Горбачева Анатолия Черняева. Ну, не жена декабриста и не в Сибирь, но все-таки это та самая «верность событию» – «настоящая женщина».

Придерживаясь и далее канвы биографии Горбачева, мы не будем постоянно напоминать и о Раисе Максимовне, просто подразумевая, что она всегда была с ним рядом. Они каждый вечер совершали свои многокилометровые, когда была такая возможность, всегда уединенные прогулки. Отвечая как-то на вопрос иностранного интервьюера, какие темы он обсуждает с женой, Горбачев без запинки ответил: «Все», но при трансляции по советскому телевидению этот ответ на всякий случай все же вырезали.

Впоследствии в Москве в положении белой вороны и «немного еврея» окажется Раиса, когда, нарушая советские традиции, станет появляться с мужем на людях. Многие из тех, кто хорошо ее знал, говорят, что ей эта публичность давалась труднее, чем мужу: в отличие от него, она была интровертом. А в советском обществе, которое оставалось патриархальным и маскулинным, и даже в окружении Горбачева это часто воспринималось как вызов.

Высказано много спекуляций на тему, будто бы Раиса Максимовна принимала за Горбачева важные решения. Это безграмотное суждение, и тут нам снова поможет Бадью, полагающий, что в политике (как и в искусстве или науке) Событием становится некая вовремя и хорошо сформулированная идея. Но, в отличие от науки или искусства, авторство политических формул чаще всего невозможно атрибутировать – они кристаллизуются в процессе обсуждения. И тут важно не то, кто первый ее произнес, а то, кто взял на себя ответственность за претворение формулы в жизнь – он и становится «хранителем верности событию». А это всегда был Горбачев, а не его Раиса, не Александр Яковлев или кто-то еще.

Один из журналистов на встрече, посвященной 40 дням со дня смерти Горбачева, вспомнил такую поразившую его сцену. В 1991 году в какой-то из трудных моментов своей жизни Горбачев выходил из Спасских ворот Кремля навстречу толпе, а Раиса Максимовна следовала за ним на шаг сзади. Он, не глядя, протянул руку назад и чуть вбок, и ее рука так же без задержки и зазора, как шестеренки часов на башне за ними, оказалась в его руке. Больше у него по большому счету уже никого не было. Вот и все, а остальное домыслы.

Южный слон

В первых числах августа 1955 года Горбачев вернулся в Москву из поездки к родителям Раисы (она осталась еще на месяц в Башкирии), собрал вещи в общежитии в два чемодана, а книгами набил фанерный ящик, который отправил в Ставрополь «малой скоростью». Этот ящик на новом месте будет служить супругам столом (по его размеру можно представить, сколько было книг), а уже в Ставрополе, потратив на это чуть ли не половину зарплаты, Горбачев купил два стула. Спустя 23 года Раиса Максимовна привезет их в Москву, растрогав мужа, а спустя еще 15 лет он расскажет об этих стульях в первой книге мемуаров.

Стулья в 1978 году были прихвачены не из экономии: зарплата одного из секретарей ЦК КПСС уже позволяла, а должность открывала возможность купить дефицитный гарнитур, но из понимания того, что такое подлинность. Эти стулья – единственный артефакт, сохранявшийся в семье от ставропольского периода, не считая книг и фотографий.

Вот и эскиз музейной экспозиции: трехногая кровать с продавленной почти до полу сеткой, четвертую ножку заменяют кирпичи; чугунок, в который клали из печки раскаленные угли, когда в комнате становилось слишком холодно для только что родившейся дочери Ирины; ящик; два старых стула; диплом нобелевского лауреата мира 1990 года и, допустим, ручка, приготовленная для подписания нового союзного договора, которая так и не пригодилась. Так посетителям музея была бы зрима дистанция, которую преодолел хозяин комнаты, а экскурсовод – обычно женщина средних лет – с гордостью объясняла бы посетителям: «Вот эти стулья – те самые!»

В лексиконе музейщиков слово «подлинник» произносится с придыханием, это своего рода магическое заклинание, позволяющее преодолевать пространство и время. На этом языке о человеке тоже можно сказать: вот это подлинник, а вон то какое-то фуфло. Но на сегодняшний день судьба подлинных стульев неизвестна, а музея Горбачева нет ни в Ставрополе, ни в Москве.

Встретившись с директором Ставропольского краеведческого музея Николаем Анатольевичем Охонько, я задал ему этот вопрос (дурацкий): почему в Ставрополе нет музея Горбачева? Он сказал, что несколько раз заговаривал об этом с ним самим, когда Горбачев приезжал в Ставрополь, но всякий раз «между нами как будто вырастала стена». – Почему? Охонько только пожал плечами, хотя свой ответ, конечно, у него есть, но его не так легко сформулировать.

Два дня я ходил в служебные помещения музея мимо скелета, как гласит табличка под ним, «южного слона» (он же южный мамонт), одного из пяти когда-либо найденных. Ничего себе экземпляр – довольно внушительный, хотя «северный мамонт» будет покрупнее. А где тут место для чучела Горбачева – в соседнем зале? «Дети! – скажет завтра экскурсовод, – вот это южный слон, он жил сто тысяч лет назад. А это Горбачев, он…» – он что? Зачем он тут? – «Сидоров, отойди, не трогай руками! Мало ли, что тебе твой папа про него говорил…»

Позднему Горбачеву, диктующему стенографистке Вагиной книгу «Наедине с собой», присуще редкой силы чувство укорененности в истории. Но не его дело указывать свое место в ней, это мы должны его определить. В Ставрополе он об этом еще вовсе не думал, а был занят, в общем, текучкой. Музеефикация (есть такой специальный термин) вот этого Горбачева означала бы муляж, а задача нашей книжки, наоборот, представить его живым и современным.

Концепт «современность»

В европейских языках для обозначения того, что по-русски называется современностью, есть два совершенно разных слова (по-английски): «modernity» и «contemporaneity» – первое означает исторический промежуток, продолжающийся «сегодня», а второе надо читать скорее как «со-временность» в смысле того, кто (или что) актуализируется как наш «современник» (нам современное).

В мемуарах Горбачев демонстрирует хорошее знание истории Ставропольского края, которая занимала его с детства: «Меня волновала не только судьба декабристов-офицеров. Ведь за ними стояли солдаты. И как раз солдаты Черниговского и других полков, вовлеченных в заговор, были этапированы в Ставрополь… Черниговцы проходили через наш районный центр… В общем, и на солдат-черниговцев смотрел я как на своих земляков».

Среди воспоминаний стариков из Привольного, которыми они делились с экспедицией музея, есть история про сторожа колхозного двора на противоположном от дома Горбачевых берегу речки: с наступлением ночи все село тонуло в темноте, и только в окошке этого дома мерцал свет. Как-то раз сторож не выдержал и полез в темноте через речку, подставил камушек и заглянул в окошко: Вот оно что! Это Мишка, лежа на кровати, читает.

На этом сторож совершенно успокоился и вернулся на объект, а у нас в воображении совместилась картинка: коптит лучина (на свечи нет денег), крадется сторож, но мальчик Миша слышит тяжелую поступь и звон кандалов: бредут, покорные непонятной судьбе, солдаты-черниговцы. Бог знает, где остановится конвой и солдатам велят строить себе жилища, но в сознании Горбачева они уже поселились и стали его современниками.

«Приезжая в Пятигорск, – напишет он в 1993 году, – я часто заходил в музей Лермонтова, где хранится дневник Одоевского… На пожелтевших страницах мелькали имена людей, известных по школьному учебнику… И когда я читал в учебнике фразу: „… декабристы разбудили Герцена“, она воспринималась мною как живая связь знакомых и близких мне людей».

Любовь к Лермонтову – тоже важная часть его идентичности, но Горбачев нигде не упоминает, что бывал на экскурсии в Пятигорске в школьные годы – музей он прикрутил сюда явно позже, вероятно, уже в 70-е, когда нашим с ним современником вдруг стал Александр Герцен, в самом деле много чего объяснивший тем, кому это было интересно, про тогдашний Советский Союз.

«У нас в районе сформировались первые отряды Красной гвардии… В Медвежинском уезде шли бои с частями генерала Корнилова… В июле 1918 года Ставропольская республика вместе с Кубано-Черноморской и Терской создали Северо-Кавказскую советскую республику, просуществовавшую до января 1919 года. Потом были генералы Деникин, Шкуро… Схватка была смертельная…

У дома Лермонтова в Пятигорске

Середина 70-х

[Архив Горбачев-Фонда]

Мне запомнился один эпизод. Отмечалась очередная годовщина Советской власти, и проводились встречи с участниками революции и Гражданской войны. Когда одному из ветеранов – генералу, отличившемуся и в годы Великой Отечественной, предложили поехать поделиться воспоминаниями в одно из дальних сел, он вдруг замялся: „Охрану дадите? – Охрану? Зачем?! – Да было дело, – угрюмо пояснил он. – В гражданку мы там все село порубали… – Всех? – Ну, может, и не всех. Я вот и думаю: вдруг остался кто… помнит“…»

Горбачев не указывает, в каком году отмечалась «очередная годовщина» и состоялся этот диалог. Но о нем вспомнил Горбачев образца 1993 года, когда писалась «Жизнь и реформы», Россия вновь оказалась на пороге гражданской войны, а сам он тогда уже отождествлял себя с шестидесятниками. А Горбачев образца 60-х, служивший партийным работником среднего звена, был совсем другим человеком, и поместил этот исторический анекдот куда-то в запасники – тогда еще не для публикации.

Когда Горбачев говорит, что он патриот Ставрополья, мы ему, конечно, верим, но должны задаться вопросом: что он на этот раз объединил в свою сборку? Степана Разина, набиравшего войско в этих краях? Цветущую степь, прогулки по которой с женой он любил вспоминать поэтически? Партийное собрание, голосования на котором ему позже придется стыдиться? Пикник с Юрием Андроповым в Кисловодске? Слишком велика дистанция, которую он прошел и которая отделяет одного Горбачева от другого – в этом сложность его «музеефикации» и привязки к определенному месту – Родине.

Родина — это Событие, которому мы обречены хранить верность, даже меняя свое географическое место в пространстве, если хотим оставаться собой. Оно центрально для нашей идентичности – к Родине подтягивается все остальное, в том числе современники и соотечественники. Но это всегда в большей степени время, чем место, а в разные времена мы понимаем под родиной не одно и то же. Ощущение «это где-то здесь» – слишком приблизительно. Что в Родине подлинник, а что изобретено нами самими или навязывается нам извне?

«Политика», которую Горбачев считал своей профессией, во многом и состоит в передвижении по публичной сцене фигур-символов, таких как Иосиф Сталин или Николай Бухарин, Леонид Брежнев или, наоборот, лишенный им советского гражданства Александр Солженицын (тоже, кстати, уроженец Ставрополья). В 1956 году была сделана попытка очистить советскую со-временность от Сталина, в которой непосредственное участие принимал комсомольский деятель Горбачев. После отстранения от власти Хрущева маркер «Сталин» вернулся в общественный дискурс, при Брежневе он время от времени появлялся как бы из-за кулис, был решительно отправлен на свалку Горбачевым образца перестройки, но снова вернулся уже в теперешние времена.

В борьбе за пространство современности власть навязывает нам вместо подлинника Родины некое исправленное и дополненное чучело «южного слона». В этой книжке мы стараемся подтянуть в нашу со-временность Горбачева, вопреки усилиям тех, кто предпочел бы упрятать его подальше в запасники. Сегодня Горбачев – в большей степени наш современник и соотечественник, чем это было двумя годами раньше, когда он был еще жив: актуализация этой исторической фигуры связана с глубокой проработкой им ставших сегодня более актуальными проблем войны и мира, насилия и ненасилия.

В таком виде современность оказывается всякий раз теми самыми полем опыта и горизонтом ожиданий, о которых говорит Козеллек. Храня верность событию «перестройка», мы пересобираем свою Родину – впрок, ожидая, что такой она еще снова станет. Только там и тогда найдется место для музея Горбачева, а его значение будет мало зависеть от географии.

Социалистический быт

Войдя в комнату, снятую накануне Горбачевым на Казанской улице в Ставрополе, Раиса Максимовна заплакала: увидела трехногую кровать, подпертую кирпичами. Плакала она по Москве, где они с мужем успели обойти все музеи и театры, по новым выставкам и спектаклям, которые не удастся посмотреть, оказавшись в очень зеленом, но таком провинциальном городе. На боковых его улицах, от которых до асфальтированной центральной площади с лужей посредине было минут десять пешком, в 1955 году наверняка еще разгуливали гуси.

Кровать с кирпичами вспоминает и Горбачев, а про слезы Раисы рассказывает дочь хозяев квартиры Любовь Долинская, чьи рукописные воспоминания хранятся в запасниках краеведческого музея. С ее слов, через несколько дней она уговорила родителей поменяться кроватями с молодоженами, потому что – сами понимаете что. А потом, если ей верить, они поменялись и комнатами. Но в воспоминаниях Горбачева этих деталей нет – когда он взялся их диктовать, трехногая кровать была от него уже слишком далеко.

Горбачев вспоминает, что найти первую комнату у учителей-пенсионеров ему за 50 рублей помогла подпольная (тогда такая деятельность преследовалась) маклерша, наводку на которую ему дали в прокуратуре при устройстве на работу. Это интересное свидетельство двоемыслия в СССР, но у Долинской другая версия: якобы холодным утром в сентябре 1955 года отец пошел к колонке за водой и встретил Горбачева, который объяснил, что спит на работе на диване, а завтра к нему должна приехать жена, и спросил, не сдает ли кто рядом комнату. Отец, даже не посоветовавшись с матерью и с ней, решил пустить постояльцев, «потому что Горбачев располагал к себе».

Дом, в котором Горбачевы сняли первую комнату у супругов Долинских в 1955 году, помечен крестиком. Но эта фотография, хранящаяся в Горбачев-Фонде, была кем-то сделана много позже – автомобиль жигули-шестерка появился в СССР не ранее конца 70-х

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Раиса с маленькой Ириной и соседкой (так в описи, но, вероятно, это хозяйка дома Долинская)

1958

[Архив Горбачев-Фонда]

Горбачев с дочерью Ириной и мамой

1960

[Архив Горбачев-Фонда]

Раиса долго не могла найти работу, пока не устроилась в библиотеку. Там в ее обязанности входило читать все новые поступления, но это было никому не под силу, и чтение распределялось между нею, мужем и Долинскими, которые потом пересказывали книжки друг другу. Когда Раиса была беременна, она брала сына Долинской с собой на прогулки, а вечерами читала ему сказки, но подходила к ним творчески, стараясь заменить плохой конец на выдуманный ею по ходу чтения хеппи-энд. Долинские очень подружились с Горбачевыми, которые всегда хвалили даже невкусное их угощение, и когда в 1957 году они съехали, очень скучали по ним. Но позже, наезжая в Ставрополь после перевода в Москву, к Долинским Горбачев больше уже не заходил.

После переезда на юг Раиса Максимовна стала чувствовать себя лучше и 6 января 1957 года родила дочь Ирину – вот тогда и понадобился чугунок с углями, потому что стояли небывалые для южного края морозы. Но уборная-то по-прежнему была во дворе, не говоря уж про ванную, а воду Горбачев таскал от колонки. Счастьем стал переезд в 1958 году в две комнаты в коммуналке, где соседями были четыре одиноких женщины, газосварщик, алкоголик и отставной полковник, чья жена оказалась прекрасной портнихой – именно она сошьет Раисе платья, которыми та удивит капиталистический мир в первых зарубежных поездках с мужем в начале 70-х.

Еще через три года, по мере карьерного роста Горбачева, семья переехала в отдельную квартиру, а у него самого появился для поездок по краю служебный автомобиль: «козлик», как его тогда называли – светский образец джипа с брезентовым верхом, без особых удобств, но с повышенной проходимостью.

Дочь росла, ходила в ясли, потом в детский сад, причитала: «Как далеко мы живем!», когда мать тащила ее туда зимой в темноте, плакала, если та задерживалась на работе и поздно ее забирала. В школу ее отдадут самую обыкновенную, зато однажды она удивит родителей тем, что успеет прочесть всю домашнюю библиотеку.

В первые годы ничто в Ставрополе не будет мило Раисе Максимовне, кроме вида из окна на холмы, цветов и деревьев. Сам же город, если не считать бывшего белого офицера, жившего в доме напротив (конечно, после лагерей), который галантно ухаживал за ней, встретил ее не дружески. Она слишком следила за собой, как-то умудрялась хорошо одеваться и, оставаясь в Ставрополе единственным выпускником философского факультета МГУ, да еще с красным дипломом, долго не могла найти здесь работу: была той, что по-английски называется «overqualified», и, видимо, производила впечатление высокомерного человека.

К 1970 году, когда Горбачев будет избран первым секретарем крайкома КПСС, она защитит кандидатскую диссертацию, «козлик» будет заменен на презентабельную «Чайку», а семья переедет в отдельный дом на центральной улице с садом и даже прудом – сейчас этот дом куплен местным олигархом, а на месте сада он воздвиг дворец попросторней.

Дочь Ирина после окончания школы в 1974 году соберется поступать, вслед за мамой, на философский факультет МГУ, но уступит родителям и пойдет учиться в Ставропольский медицинский институт, откуда лишь на 5-м курсе переведется в Московский «Первый мед». Как и мама, Ирина на этом этапе подчинит свою жизнь карьере отца. Но в 1955 году эта карьера в том смысле, какой она обретет потом, еще и не начиналась.

«Свой»

5 августа 1955 года Горбачев явился в прокуратуру Ставропольского края, но ему велели прийти еще через несколько дней. Поняв, что он там никому особо не нужен, он оставил чемоданы в захудалой гостинице «Эльбрус» и пошел гулять по городу, поражаясь грязи и дешевизне помидоров на рынке, а затем «вступил в контакт с крайкомом комсомола».

Там были люди, помнившие его еще по Молотовскому району, а «поплавок» МГУ (советские значки выпускников вузов назывались так из-за своей формы) и рассказы о комсомольской работе на юрфаке произвели нужное впечатление. Секретарь крайкома ВЛКСМ предложил ему должность зам. зав. отделом агитации и пропаганды и утряс вопрос о переводе Горбачева с прокурором края.

Ставропольский журналист Кучмаев, старавшийся в 1992 году найти все шероховатости в биографии Горбачева, уличает его в каких-то хитростях с целью откосить от работы в прокуратуре, но они не выходили за пределы того, что в то время считалось обычным делом. В будущем Горбачев будет часто повторять: «Я политик», но в то время ни о какой политической карьере он, разумеется, еще не помышлял, а просто предпочел работу с людьми бумажной.

На первую зарплату, опять же потратив немалую ее часть, он купил кирзовые сапоги – в другой обуви дойти до сел от райцентров, куда приходилось добираться в кузовах попутных грузовиков, было невозможно. Горбачев вспоминает о многих таких экспедициях, но мы выделим один эпизод:

«В одну из первых поездок мы с секретарем комсомольской организации решили добраться до самой отдаленной животноводческой фермы, встретиться с работающей на ней молодежью. С трудом выдирая сапоги из непролазной грязи, с усилием преодолев подъем, оказались на пригорке… Внизу, в долине, лежало село. Виднелись низкие мазанки, курившиеся дымком, черные корявые плетни… Где-то там, внутри этих убогих жилищ, шла своя жизнь. Но на улочках не было ни души. Будто мор прошел по селу и будто не существовало между этими микромирками-хатами никаких контактов и связей. Только лай собак… Я стоял на пригорке и думал: что же это такое, разве можно так жить?» («Так жить нельзя!» – эта фраза спустя 30 лет станет лейтмотивом перестройки.)

Учетная карточка члена КПСС Горбачева. Окончание срока пребывания в рядах ВЛКСМ указано как 1962 год, несмотря на членство в КПСС с 1952 года – это означает, что до тех пор он оставался на комсомольской работе

[Архив Горбачев-Фонда]

Вернувшись в райцентр, начинающий комсомольский работник «решил организовать несколько кружков политического и всякого иного просвещения, прорубить, как говорится, „окно в мир“». Через два дня после возвращения в Ставрополь его вызвали в крайком КПСС: «Вот тут сигнал поступил от секретаря райкома, что приезжал какой-то Горбачев и, вместо того чтобы наводить порядок, укреплять дисциплину и пропагандировать передовой производственный опыт, стал создавать какие-то „показательные кружки“».

Так будущий политик набирался ценного опыта. «Не все гладко получалось с комсомольскими коллегами. Мой университетский багаж давал определенные преимущества, и, когда возникали споры по общим проблемам, я по студенческой привычке ввязывался… И вот однажды на совещании аппарата крайкома комсомола мне бросили упрек, что я „злоупотребляю“ университетским образованием. Потом в узком кругу сказали: „Знаешь, Миша, мы тебя любим, уважаем и за знания, и за человеческие качества, но многие ребята в аппарате обижаются, когда в споре выглядят как бы неучами или хуже того – дураками“».

Всего несколькими годами раньше по чьему-нибудь доносу карьера, если не жизнь, будущего президента на этом бы и оборвалась. Но наступил 1956 год, в феврале которого Хрущев выступил с секретным докладом о развенчании культа личности. Горбачева ознакомили с закрытым письмом ЦК и отправили в один из районов края: «Секретарь райкома по идеологии, узнав о моей миссии, выразил искреннее сочувствие. Во всяком случае, сам находился в полнейшем смятении и абсолютно не знал, что делать. „Откровенно скажу тебе, – заметил он, – народ осуждения „культа личности“ не принимает“. Он, как я понял, считал, что меня просто „подставили“».

Так оно и было, конечно. 25-летнего комсомольского аппаратчика без опыта отправили с дурной вестью к колхозникам, чаще всего превосходившим его по возрасту. Но среди опытных партийцев никто не понимал, что и как говорить. Да и боязно. Тут пригодился именно такой человек: с университетским значком, язык подвешен, в меру простодушен, а если что не так скажет или политика партии вдруг развернется, пусть и сломает свою чересчур образованную голову.

Прошло три года с тех пор, как Горбачев всю ночь простоял в очереди к гробу вождя, но, с учетом биографий как собственной, так и Раисы (ее дед – алтайский крестьянин был расстрелян), он был готов принять решения ХХ съезда и популяризовал их по деревням, обращаясь, вероятно, и к примерам собственных дедов. И ничего, справился, даже не поколотили.

Отношение колхозников к Горбачеву, который устраивал политинформации дояркам, больше всего после утренней дойки хотевшим спать, мы попробуем объяснить с помощью концепта «перформативного сдвига», предложенного Алексеем Юрчаком в книге «Это было навсегда, пока не кончилось». По мысли Юрчака, после смерти Сталина политический дискурс утратил прежний содержательный смысл, и на первый план стало выходить не содержание, а форма, именно перформатив как вовлечение в некий обряд. Юрчак замечает, что такие «перформативные мероприятия» – политинформации, голосования с заранее известным результатом или «ленинские субботники» – не были полностью бессмысленными: они формировали некую общность «своих» или «своей публики» – того круга лиц, в котором некое – и не так важно, какое именно! – обращение воспринималось как адресованное ему.

Эта фотография в Фонде описана как «курсы пропагандистов». Горбачев только что пришел на работу в комсомол, но уже видно, что он «заводила» (седьмой слева во втором ряду сверху)

Осень 1955

[Архив Горбачев-Фонда]

Дояркам был понятен ритуал и мера его условности: молодой симпатичный комсомольский (позже – партийный) функционер, произнося определенный текст, просто исполнял свою роль, как и они исполняли свою. Если бы он выкинул что-то совсем неожиданное от себя, а не в рамках райкомовских инструкций, то сразу перестал бы быть «своим», и его бы освистали, побили или сдали в КГБ. А в рамках ритуала и формы он мог, напротив, даже сообщить что-то новое, например, что «оказался наш отец не отцом, а сукою» (это из песни Галича, так юный агитатор формулировать, разумеется, не мог, но по смыслу именно это он и доносил до своей публики).

Пользуясь тем, что он такой же, как все, свой имеет право быть немного не таким (вспоминаем тещиного «еврея»). «Чужой» – вообще непонятен, как и механизм коммуникации с ним. А этот понятен, предсказуем и с позиций своего может слегка выходить за рамки. Он интересней, чем тот, кто просто долдонит и ни за какие рамки не выходит – тот скучен, а если уж совсем формален и пересушен, становится «бюрократом», «начетчиком» и перестает быть своим.

Вот этот фокус: оставаться своим, но в рамках «перформативного сдвига» вроде бы теми же самыми словами протаскивать что-то новое – удавался Горбачеву чрезвычайно хорошо. Обкатав его на колхозниках, он спустя 30 лет будет действовать таким же образом и в рамках Политбюро (мы это покажем в последующих главах). Хотя, постоянно раздвигая рамки дискурса, он, конечно, шел и на определенный риск, так как в любой аудитории своей публики мог сидеть стукач, умевший представить это дело в докладной как антисоветчину.

«Перформативный сдвиг» Юрчака любопытным образом перекликается с гипотезой Ролана Барта о смерти автора (она будет подробнее рассмотрена в главе 24): автор делает вид, что его тут нет, есть только безликий дискурс, а он тут не только есть, но и толкает что-то свое. Однако впоследствии мы увидим, что эта игра не могла проходить безнаказанно: в какой-то момент, когда пришло время сказать что-то радикально новое, «автор» Горбачев в самом деле оказался в некотором смысле «мертв» и нем – полностью поглощен привычным дискурсом, а для радикально нового у него не оказалось нужных слов.

А пока Хрущев едва не был свергнут за антисталинскую кампанию коллегами по ЦК в 1957 году, и, если бы так случилось, Горбачеву скорее всего тоже пришлось бы искать другую работу. Но Хрущев продержался до 1964 года, партия провела в 1961-м и ХХII съезд, на котором несколько скорректировала свою линию, но в целом отношение к Сталину не изменила.

Совпав, таким образом, с партийной линией и проявив себя умелым агитатором, Горбачев получил первое повышение уже через год, став в сентябре 1956-го первым секретарем городского комитета ВЛКСМ. В 1958 году без видимого усилия он стал вторым секретарем крайкома комсомола, а в 1961-м – первым. Опираясь на опыт поездок по краю, здесь он начал с создания дискуссионного клуба. Стартовали с вроде бы безобидной темы: «Поговорим о вкусах». Но и тут дискуссия пошла так, что сразу же в крайком КПСС полетели доносы. Однако дискуссии продолжились – оттепель! – и это, пусть и в очень ограниченных пределах, был его первый опыт гласности.

Автобиография, написанная рукой Горбачева, для поступления в Сельскохозяйственный институт

1961

[Архив Горбачев-Фонда]

Обычная советская семья Горбачевых после демонстрации

1 мая 1964

[Архив Горбачев-Фонда]

Кипя энергией, он всякий раз делал немного больше и чуть лучше, чем другие, хотя не пренебрегал и показухой. Кто-то, несомненно, считал его выскочкой и ставил подножки, но ему, вероятно, везло с начальством – старался-то он не для себя. Никакую политическую карьеру Горбачев в то время, конечно, не делал – она делалась сама собой по советскому принципу «инициатива наказуема».

В марте 1962 года Горбачев возглавил сельский крайком КПСС (это был период разделения сельских и промышленных парторганизаций), много ездил по краю, встречался с председателями колхозов, кого-то хвалил, кого-то, наоборот, требовал снять. Пропагандировал дурацкую затею с массовым разведением уток, которые все загадили и передохли, так как мощностей по переработке их мяса в крае не было. Зато в этот период Горбачев приобрел важные социальные связи: он был накоротке со всем партийно-хозяйственным активом края.

Проработав какое-то время заведующим отделом партийных органов вновь объединенного крайкома КПСС (работа с кадрами также давала ему немалые преимущества в плане укрепления связей), в 1966 году он был избран первым секретарем Ставропольского горкома. Эта должность с номенклатурной точки зрения была ниже, чем предыдущая, но как будто открывала простор для самостоятельной фактически хозяйственной работы – в качестве своих заслуг Горбачев вспоминает асфальтирование улиц, строительство Дома книги и цирка и запуск в Ставрополе линии троллейбуса.

Среди тех характеристик, которые давали Горбачеву работавшие с ним в этот период коллеги, чаще всего встречается такая: «эрудированный». Для сегодняшнего слуха это странное слово, но в советских характеристиках оно встречалось часто – так по-партийному отзывались о тех, о ком не хотели говорить плохо, но и опасались говорить хорошо. Хотя здесь на характеристику Горбачева накладывается задним числом, конечно, и неоднозначное отношение к его реформам.

Что из этого можно взять для будущего музея Горбачева? Если не притягивать за уши, ничего: того персонажа, которого мы привыкли узнавать под этим именем, в Ставрополе еще не было. Он проклюнется только спустя еще несколько лет и не здесь, а скорее на курортах Кавказских Минеральных Вод.

Кризис среднего возраста

В 1960–1964 годах Ставропольский крайком КПСС возглавлял Федор Кулаков, более всего интересовавшийся сельским хозяйством, но также водкой и бабами. Однажды, пока Горбачев был в командировке, он подкатывал и к Раисе Максимовне, о чем та тут же рассказала мужу.

Горбачев наехал на Кулакова, но тот отшутился, и отношения у них складывались хорошие, хотя Горбачев выпадал из общего ряда его окружения: неохотно участвовал в пьянках, всегда старался вернуться ночевать домой, не поддерживал традиционных для аппаратной среды разговоров «о бабах».

Кулаков не только участвовал в заговоре, закончившемся отставкой Хрущева в 1964 году, но и предоставлял заговорщикам для сверки их планов один из санаториев Минеральных Вод. В результате в 1964 году он ушел на повышение заведующим сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС, а на его место в Ставрополь фактически в ссылку был назначен Леонид Ефремов – напротив, горячий сторонник Хрущева, переведенный из более перспективного Горьковского обкома. После индустриального Горького (ныне Нижний Новгород) Ефремов плохо приживался в Ставрополе и Горбачева тоже невзлюбил.

Судя по архивам Ставропольского обкома, Горбачев в этот период на партийных собраниях выступал без энтузиазма. Он стал ощущать жесткие ограничения инициативы и невозможность на местном уровне что-то улучшить без реформ в социалистической системе хозяйствования в целом. Рычаги для такой реформы находились в Москве, о реформе заговаривал председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин, но его инициатива в 60-е годы выдохлась, не получив продолжения. Дальше цирка у Горбачева дело не пошло, а Раиса Максимовна в 1967 году, по сути, обогнала мужа, став первым в Ставрополе кандидатом философских наук. Сам он к этому времени получал второе высшее экономическое образование в том же Сельскохозяйственном институте, где преподавала жена, причем, как отмечают те, кто учился с ним вместе, был единственным, кто сдавал все экзамены без дураков («как дурак» – должны были сказать в то время).

Раиса Горбачева обычно хорошо получалась на фотографиях, но чаще они статичны. А эта, пусть и неважная по качеству – схватила ее в движении, может быть, в танце. Вот по таким женщинам мужчины 60-х и сходили с ума

[Архив Горбачев-Фонда]

Горбачев со своим шефом и покровителем – первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС Федором Кулаковым. Женщина на втором плане, возможно, Алла Меренкова (о ней ниже)

[Архив Горбачев-Фонда]

Диплом об окончании Горбачевым Ставропольского сельскохозяйственного института

1967

[Архив Горбачев-Фонда]

На этом фоне в гости к Горбачеву в 1967 году заехал университетский друг Зденек Млынарж. Он прилетал в Москву в Институт государства и права Академии наук с докладом, в котором убеждал советских коллег в необходимости расширения – для начала хотя бы в Чехословакии – свободы слова, политического плюрализма, местного самоуправления, то есть, если кратко, установления «социализма с человеческим лицом». В коридоре красивейшего особняка на Знаменке (спустя 14 лет я учился там в заочной аспирантуре) к Млынаржу, конечно, подходили самые смелые ученые-юристы, чтобы сказать, какие чехи молодцы. Но это на ушко, а в зале после его выступления воцарилось молчание, и чей-то тайный доклад о его докладе, несомненно, ушел в ЦК и в КГБ.

В Ставрополе Млынарж остановился в двухкомнатной квартире друга, которую счел весьма скромной, и, конечно, делился с ним своими мыслями, но не в квартире, а на прогулках по окрестным холмам. «Мне кажется, он прекрасно понял все, о чем я ему говорил», – расскажет Млынарж в одном из позднейших интервью. Но друг Михаил ответил: «То, что в Чехословакии может сработать, в Советском Союзе не получится».

Менее чем через год, в январе 1968-го, в Чехословакии начнется недолгая Пражская весна: после смены руководства ЦК КПЧ будет существенно ослаблена цензура, начнутся реабилитация жертв политических репрессий и создание многопартийной системы, федерализация, расширение прав предприятий и трудовых коллективов. Брежневское Политбюро увидит в этом «ползучую контрреволюцию», и в ночь на 21 августа в Прагу будут введены танки. В результате столкновений погибнут 11 советских военных и 108 чехов и словаков, а ранено будет более 500 человек.

Млынарж, принимавший в этих событиях непосредственное участие, в 1970 году будет исключен из партии, а после подписания диссидентской «Хартии-77», одним из авторов которой он стал наряду с будущим президентом Чехии Вацлавом Гавелом, будет вынужден эмигрировать в Австрию. В следующий раз с Горбачевым они встретятся в 1990-м, а в 1997 году тот приедет уже на похороны друга.

«Что такое 68 год с точки зрения 1988-го? – напишет Горбачев в книге „Жизнь и реформы“. – Это как раз и есть те 20 лет, на которые запоздала перестройка».

Между тем в СССР, где против ввода войск в Прагу рискнули открыто выступить лишь семеро диссидентов, вышедших на Красную площадь и отправленных за это в лагеря и психушки, Пражская весна обернулась свертыванием остатков хрущевской оттепели. Преследование инакомыслия приобрело совсем иной размах, все заговорили шепотом – наступила эра брежневского застоя – совсем другой хронотоп.

Газета «Правда» с официальной реакцией руководства СССР на события в Чехословакии

22 августа 1968

[РГАСПИ]

Недавний визит Млынаржа делал дальнейшую партийную карьеру Горбачева проблематичной. К тому же он не утерпел и в 1968-м отправил своему другу письмо, которого тот не получил. Горбачев не уточняет, что было в письме, но отмечает в мемуарах, что некоторое время спустя глава краевого управления КГБ намекал ему на него. С точки зрения шефа чекистов, Горбачев, который стал к тому времени вторым или даже уже первым секретарем крайкома, должен был оценить его спасительную услугу: вероятно, письмо Горбачева Млынаржу легло на стол шефу КГБ Андропову с сопроводительной запиской о том, что советский партиец не поддался искушению ревизионизмом.

Однако в 1968 году Горбачев решил завязать с партийной карьерой и вслед за женой «эмигрировать» в науку, где уровень относительной свободы был намного больше. Он сдал кандидатские экзамены, выбрал тему и стал собирать материал для диссертации. Он уже обдумывал заявление Ефремову об увольнении, но тот неожиданно вызвал его, был мрачен и велел ехать в Москву к бывшему «первому» – Федору Кулакову. В ЦК неприветливость главы края сразу объяснилась: Кулаков через голову Ефремова предложил Горбачеву должность второго секретаря Ставропольского крайкома КПСС. Это означало, что Ефремов был уже списан из высшей партийной лиги, а после его ухода второй секретарь крайкома почти автоматически становился первым.

Правила игры

Для Горбачева это была «стрелка», где его поезд должен был выбрать одно из направлений без возможности вернуться назад. Такое решение – всегда сложная дробь разных мотивов и соображений как идеалистического, так и материального характера. Перевесило, наверное, честолюбие. Вот в этот и только в этот момент, а не раньше, в очень непростом 1968 году с должности второго секретаря крайкома КПСС он и начал делать настоящую партийную карьеру.

На этом пути ему сразу же пришлось проглотить первую ложку дегтя. В книге «Я надеюсь…» Раиса Максимовна тепло вспоминает Фагима Садыкова, заведующего их кафедрой философии в Сельскохозяйственном институте. Упоминает о нем и Горбачев как об авторе монографии «Единство народа и противоречия социализма», выпущенной в Ставрополе в 1968 году. Многие идеи этой книги были созвучны идеям будущей перестройки, однако ни Горбачев, ни Раиса Максимовна не рассказывают целиком историю, связывающую их с Садыковым, мы узнаем ее детали только из книги журналиста Кучмаева.

Кафедра философии Ставропольского сельскохозяйственного института (Раиса крайняя справа в нижнем ряду)

Конец 1950-х

[Архив Горбачев-Фонда]

После появления книги Садыкова «Ставропольская правда» опубликовала, по сути, донос преподавателя истории КПСС Александра Трайнина, который обвинил коллегу в искажении линии партии. Кучмаев не поленился найти не только статью Трайнина, но и стенограмму бюро крайкома, проходившего в мае 1969 года. Вот что, по этой стенограмме, говорил там новоиспеченный второй секретарь крайкома Горбачев: «Товарищ Садыков из своего окна с затуманенными стеклами не только не увидел главного, но и то, что увидел, исказил…» (полностью его вступление должно было занять не менее 10 минут).

Положение Горбачева осложнялось тем, что один из положительных отзывов для издания книги дала его жена. Было предложение исключить Садыкова из партии, после чего он уже вряд ли смог бы вернуться в науку и в высшую школу, но Горбачев, наговорив гадостей, в конце концов, сумел повернуть так, что тому объявили строгий выговор. Садыков вынужден был уехать в Уфу, но там сумел защитить докторскую и даже стать академиком Башкирской академии наук, а в дальнейшем переписывался с Раисой Максимовной.

Это уже хронотоп застоя. На третьем курсе того же самого юрфака МГУ в начале 70-х я начал графоманить и написал рассказик «Правила игры» (так же называется одна из главок в книге «Жизнь и реформы»). Рассказик я дал почитать отцу, тот побагровел и велел его сжечь. Папа мой – профессор права – был не самого робкого десятка, но «правила» знал хорошо. Жечь рукопись я, конечно, не стал, но он меня убедил ни в какие редакции ее не отправлять.

Смысл «игры» состоял в том, что игроки должны были метать снаряд в разлинованную мишень, тут же кругом были и зрители. Если игрок попадал в «десятку», набранные им очки сгорали, а остальные устраивали ему темную, зрители улюлюкали и свистели, так что били без жалости. Но только за счет «единичек» и «двоек» очков, чтобы продвинуться в игре, тоже было не набрать, да и зрители могли потребовать дисквалификации такого игрока, поэтому все старались попасть в «семь» или «восемь» – и набрать очки, и не быть битыми.

Садыков заканчивал свою книжку в 1967-м, не думая попасть в «десятку», и она, конечно, была снабжена дежурными ссылками на труды Ленина и доклад Брежнева на последнем съезде. Но в результате Пражской весны запретная «десятка» раздвинулась, а тут как раз и донос. Горбачев сумел спустить дело на тормозах, потому что без строгача Садыкову его бы самого обнулили. Это испытание он прошел легко, но от выступления на бюро у него, конечно, сохранился нехороший привкус.

Назвался груздем – полезай в кузов. Или надо было «эмигрировать в науку», хотя там тоже можно было стать «Садыковым» или, хуже того, «Трайниным». Впрочем, отметим, никакого более крупного проявления двуличия со стороны Горбачева никто в Ставрополе не нашел. А искали многие и очень усердно.

Кавминводы – рынок капиталов

В СССР, где частный капитал находился под запретом, а «частнопредпринимательская деятельность» влекла уголовное наказание, решающее значение придавалось накоплению символического капитала. Всякого рода дипломы, значки, грамоты победителю социалистического соревнования и почетные звания сопровождали каждого советского человека едва ли не с детского сада, и даже после смерти оставался шанс быть похороненным согласно накопленному символическому капиталу. Доступ к благам давали не деньги, как в рыночной экономике, в том числе в России сегодня, а в первую очередь должность, фиксировавшая определенный объем символического капитала.

Имя французского социолога Пьера Бурдьё – автора теории различных видов капитала – Раисе Горбачевой было, конечно, известно. Едва ли она говорила с мужем на уединенных прогулках в таких терминах, но оба понимали, что именно символический капитал при наличии уже солидного социального (связей) Горбачеву теперь следовало накапливать в первую очередь.

Совершенно особый рынок такого капитала был у Горбачева под боком, но функционировал он не в Ставрополе, а на курортах Кавказских Минеральных Вод (административно все курорты входили в состав края). Должность второго секретаря крайкома открывала туда доступ, а должность первого делала участие в операциях этого рынка неизбежной и порой обременительной обязанностью. Тут же присоседился и активный, но остававшийся в тени рынок экономического (коррупционного) капитала – это весьма существенно, и к этому мы вернемся, но Горбачева интересовали не деньги, а публичная карьера.

Представление об особом курортном мире, невидимом рядовым советским гражданам, отдыхавшим по профсоюзным путевкам в санаториях поплоше, мы можем почерпнуть из прекрасно написанных воспоминаний секретаря Ессентукского райкома КПСС, а затем заведующей отделом культуры Ставропольского крайкома КПСС Аллы Меренковой – ее рукопись хранится в запасниках краеведческого музея. Другой источник – книга секретаря Кисловодского, а затем Пятигорского райкомов Александра Распопова, сохранившаяся, возможно, в последнем экземпляре (из 40 напечатанных) в Пятигорске у его внука.

Меренкова была единственной женщиной среди партийных руководителей такого уровня в крае, и это сильно осложняло ее жизнь – развлечения коллег и высокопоставленных гостей курорта не всегда соответствовали партийным требованиям скромности. После назначения на должность в Ессентуках водитель «Курортторга» стал регулярно привозить ей продуктовые наборы и однажды сказал: «Я такие наборы вожу многим, а платите за них только вы». На свои деньги Меренкова покупала и подарки гостям, чем удивляла коллег, а гости, вероятно, обижались – подарки были не того уровня. На должности зав. отделом культуры в обязанности Меренковой входило также уговаривать знаменитых артистов, отдыхавших на курортах, выступать на вечеринках, которые она организовывала для партийных чиновников, и самой там присутствовать.

В 70-е годы Меренкова часто встречалась по работе с Горбачевым, который, с ее слов, ей симпатизировал, но, в отличие от других руководителей и коллег, ничего лишнего себе не позволял. Тем не менее Раисе Максимовне кто-то прислал анонимку с намеками на какие-то особые их отношения. Горбачев узнал об этом от жены и при очередной встрече сообщил Алле Валентиновне, что «по линии КГБ на нее ничего нет», но посоветовал «быть похитрее и меньше откровенничать». Этот инцидент имел место в 1978 году, когда в ЦК обсуждался вопрос о приглашении Горбачева в Москву, и больше похож на попытку скомпрометировать его, а не Меренкову. После их с женой отъезда в столицу история заглохла сама собой.

В обязанности Распопова также входило размещать и ублажать партийных и хозяйственных руководителей и выполнять их бытовые поручения. Его книга иллюстрирована фотографиями автора с членами Политбюро, руководителями зарубежных братских партий, министрами разных отраслей. Однажды в середине 70-х они с женой навещали в Кисловодске Галину Брежневу с ее мужем – заместителем министра внутренних дел СССР Юрием Чурбановым. Галина Леонидовна славилась пристрастием к веселой жизни и выпивке. Чурбанов, как и его шеф – министр внутренних дел Николай Щелоков, позже был разоблачен как участник гигантских коррупционных схем, но разговоры об этом среди своих в партийной среде ходили и до возбуждения уголовных дел.

Брежнева, видимо, довольная тем, как Распопов с женой справляются со своими обязанностями гостеприимства, вдруг спросила: «А почему вы нас не приглашаете к себе домой?» Пришлось позвать, хотя по рангу Распопову это было не комильфо. В книге представлены фотографии этой вечеринки с танцами и переодеванием – как видно, она удалась. После этого Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев, которому дочь, видимо, рассказала, какой Распопов хороший человек, собираясь в Кисловодск, минуя протокол и крайком (где в это время сидел Горбачев), звонил уже прямо Распопову с требованием его встречать и провожать. В эти моменты на руках у секретаря райкома Распопова появлялись такие карты, которых не было даже у первого секретаря крайкома, но по каким-то причинам он не захотел или не смог ими воспользоваться.

Узнаете фотографа? Это председатель КГБ СССР Юрий Андропов. Фотография, разумеется, чуть более поздняя, когда Горбачев уже стал первым секретарем крайкома

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Горбачев смог, когда ранней весной 1969 года в санаторий «Дубовая роща» в Железноводске приехал Юрий Андропов с женой. По протоколу навестить их там должен был Ефремов, но Андропов визит «хромой утки» вежливо отклонил, и наведать председателя КГБ поехали второй секретарь крайкома Горбачев с женой. До этого встречаться с руководителями такого уровня один на один ему не приходилось. Андропову Горбачев и Раиса Максимовна понравились – я думаю, как раз отсутствием той склонности к шумным развлечениям, из-за которой Галине Брежневой приглянулся Распопов.

Визит советской делегации в Чехословакию в 1969 году. Горбачев держится сзади (второй справа), а рядом с главой делегации Борисом Пастуховым (в центре) – Егор Лигачев из Томска – будущий главный оппонент Горбачева в Политбюро

1969

[Архив Горбачев-Фонда]

Летом 1969 года второй секретарь Ставропольского крайкома КПСС Горбачев был включен в составе советской делегации в Чехословакию. Это походило на изощренную проверку, так как его дружба с Млынаржем тем, кто формировал делегацию, была, разумеется, хорошо известна. Чехи, вспоминает Горбачев, встречали их откровенно враждебно, но с ними надо было как-то разговаривать, не показывая ни агрессии, ни сочувствия. Судя по дальнейшим событиям, это проверку Горбачев также успешно прошел.

В апреле 1970 года, когда Ефремову позволили вернуться в Москву на второстепенную должность, Горбачев занял его место, а на пленуме в 1971-м был избран членом ЦК, как и большинство других региональных первых секретарей. На момент избрания первым секретарем крайкома он стал самым молодым из их когорты – ему тогда только что исполнилось 39 лет.

Безукоризненная с партийной точки зрения биография (если не считать «нахождения под оккупацией» в детском возрасте) все же не дает ответа на вопрос, почему на эту высокую должность члены Политбюро выбрали именно его. Изначально его тянул Федор Кулаков, которому нравилось, что Горбачев был местным «кадром», много занимался сельским хозяйством и даже получил второе высшее образование в Сельскохозяйственном институте. Но только его влияния не хватило бы – были, конечно, и другие претенденты, а решающее слово при этом назначении, как считает и сам Горбачев, за него замолвил Андропов. Сумел он убедить в этом выборе и второго человека в партии – аскетичного, в противоположность Брежневу, ее идеолога Михаила Суслова. Но с председателем КГБ Горбачев сблизится – до такой степени, до какой это вообще было возможно – лишь позже, когда будет регулярно навещать его в Кисловодске уже в ранге первого секретаря крайкома.

В книге «На переломе», изданной в 2000 году, бывший второй (при первом – Горбачеве) секретарь Ставропольского крайкома КПСС Виктор Казначеев рассказывает, как Горбачев путем интриг продолжал приумножать свой символический капитал на «рынке» Кавминвод: он якобы беззастенчиво спаивал Чурбанова, который в пьяном виде выкладывал важные аппаратные секреты, и вместе с Раисой Максимовной обхаживал начальника кремлевского управления Минздрава Евгения Чазова, у которого в непринужденной обстановке выведывал информацию о состоянии здоровья и сплетни про членов ЦК. А Андропову, втершись к нему в доверие, Горбачев, напротив, наушничал, топя соперников, с которыми там же, на Кавминводах, лицемерно обнимался. В частности, считает Казначеев, таким образом он дискредитировал первого секретаря соседнего Краснодарского крайкома Сергея Медунова.

Книга «вечно второго» Казначеева настолько пропитана завистью, что верить ей сложно, хотя с Чурбановым Горбачев на Кавминводах, конечно, встречался. Вполне возможно, что он делился своими впечатлениями от этих встреч с Андроповым, хотя информацию в отношении Медунова, который разрабатывался органами КГБ по поводу участия в коррупционных схемах, Андропов получал, конечно, из других источников.

Но вот что пишет в своей книге, изданной на восемь лет раньше книги Казначеева, журналист Кучмаев. В бытность Казначеева первым секретарем Пятигорского горкома КПСС в начале 70-х он одаривал высокопоставленных гостей отличными ботинками, которые изготавливались из сэкономленной кожи на оборудовании местного филиала Ставропольского обувного предприятия. Его директор – один из многочисленных советских так называемых цеховиков, пожадничав и погорев на «хищениях социалистической собственности», дал показания о покровительстве ему со стороны Казначеева, с которым он расплачивался ботинками. Тому за это светила если не уголовная статья, то исключение из партии. А Горбачева Кучмаев упрекает как раз в том, что он вывел Казначеева из-под удара: бюро крайкома всего лишь «обратило внимание тов. Казначеева В.А. на проявленную им неразборчивость».

Стоит приглядеться к этой сделке, которая, как видно и из воспоминаний Меренковой и Распопова, да и из опыта всякого, кто жил в то время в СССР, была довольно рядовой. Ее суть – конвертация символического капитала, которым обладал один из участников (секретарь райкома) в экономический (ботинки). Второй участник (директор) в обмен на ботинки получал покровительство и возможность развивать подпольный бизнес, а далее по цепочке секретарь райкома в обмен на ботинки увеличивал свой символический и социальный капитал, заручаясь покровительством тех, кто их носил.

Такие сделки могли заключаться как для личных нужд, так и в интересах края или района. Распопов, хорошо игравший в бильярд, рассказывает, как обыграл министра сельскохозяйственного машиностроения. Проводив глазами восьмой шар, упавший в лузу, министр спросил, что он победителю должен. «Восемь тракторов!» – ответил местный секретарь. И Ставропольский край эти дефицитные трактора получил, разумеется, по установленным ценам, но заниженным с точки зрения рынка и в ущерб другим регионам, где они были нужны не меньше. Умелый игрок на бильярде в обмен на это мог, разумеется, рассчитывать на существенную прибавку к его символическому капиталу со стороны Горбачева – нет сомнений, что тот эту историю знал: свалившиеся с неба в таком количестве трактора нуждались в каком-то объяснении.

Вязкие коррупционные отношения при Брежневе, который сам любил роскошь и не был особо разборчив в дружески связях, становились обыденностью и создавали серьезную угрозу для советского строя. Андропов понимал это лучше всех в ЦК. Кавминводы, как и Сочи и другие курорты СССР, были не только рынком смотрин, на котором члены Политбюро приценивались к более молодым партийным кадрам, но и узлами коррупционных сетей, все крепче опутывающих страну. С точки зрения Андропова, которому только стареющий Брежнев мешал дать коррупции решительный бой, отличительной чертой Горбачева, чье досье было им изучено вдоль и поперек, было как раз отсутствие повышенного интереса к деньгам и материальному благополучию.

Став генеральным секретарем ЦК, Андропов будет давать задания, связанные с развязыванием коррупционных узлов (в частности, в московской торговле), именно Горбачеву, хотя это никак не будет связано с кругом вопросов, формально отнесенных к его ведению. То есть наряду с возрастом, образованием и опытом партийной работы, символическим капиталом Горбачева было и своеобразное бессребреничество, отличавшее его от других претендентов. И в этом отношении Андропов в Горбачеве нисколько не ошибся.

Бессребреничество не тождественно аскетизму, например, Суслова, но тому это качество Горбачева тоже не могло не импонировать. Горбачев дежурно, как само собой разумеющееся, принимал и использовал льготы, повышающие его уровень жизни параллельно карьерному росту, его жена любила одеваться со вкусом, хотя «хорошо» не было для нее синонимом «дорого». Горбачев строил роскошную дачу в лесу в Кисловодске, потом в Форосе и не видел в этом греха, потому что «так было положено». Бессребреничество же означает, что в сложной дроби принятия решений деньги играют не самую важную роль.

Партия в домино – любимая игра грозы советских диссидентов и поклонника Высоцкого Юрия Андропова

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Однако у этого качества, как и у любого другого, есть и обратная сторона. Как всякий хозяйственник, каким он обязан был стать на своей новой должности, Горбачев, конечно, понимал неписаное коррупционное право, но плохо понимал людей, которые думают в первую очередь о деньгах. А таких и в СССР было немало, в том числе среди партийных и хозяйственных руководителей. С точки зрения социалистической идеологии они считались рвачами и персонажами сатирического журнала «Крокодил» (органа ЦК КПСС), но по мере движения к нормальному рынку, составлявшему важнейшую линию горбачевской перестройки, такие становились предпринимателями. А Горбачев, сам лишенный предпринимательского инстинкта и мотивации, этот класс людей не понимал и порой даже как бы не замечал. Эта близорукость к корыстным мотивам сослужит ему плохую службу в процессе проведения будущих реформ.

Толкач

Избрание (по рекомендации ЦК, которому никто не смел противоречить) первым секретарем крайкома в 1970 году мгновенно и многократно увеличило символический капитал Горбачева, а не только собственно его власть в крае, как и избрание членом ЦК в 1971-м. Теперь ему надо было набирать очки по правилам 70-х – приумножать этот капитал в виде правительственных наград себе и краю и служебных, часто нигде и не фиксируемых, характеристик.

О производственных победах Горбачева в этой книжке нет смысла много рассказывать, так как это подробно и охотно делает он сам. Есть смысл оттенить его мемуары книгой уже упоминавшегося Казначеева: хотя тот и брызжет с ее страниц завистливой слюной, но знает, о чем пишет, и видит в черных красках то же самое, что Горбачев – в розовых.

Самым большим своим достижением на Ставрополье Горбачев считал завершение строительства Большого Ставропольского канала (БСК), с помощью которого часть воды из Кубани удалось перенаправить на засушливые поля Ставропольского края. Что он для этого сделал? Навестил в Кавминводах тогдашнего министра сельского хозяйства и убедил его в пользе БСК, чтобы тот подготовил почву в ЦК и Госплане. Попросился на правах недавно избранного секретаря крайкома на прием к Брежневу, которого увлек масштабом замысла. Брежнев сам докладывал этот проект на Политбюро, после чего БСК был объявлен ударной комсомольско-молодежной стройкой. Такие объекты обеспечивались фондами, оборудованием, материалами и рабочей силой в первоочередном порядке – канал строила вся страна и в ущерб другим, не менее важным объектам, чьи лоббисты были не так убедительны и напористы.

Переходящее красное знамя Ставропольскому краю в лице Горбачева вручает второй человек в партии – ее идеолог Михаил Суслов

Февраль 1978

[Архив Горбачев-Фонда]

В 1979 году первому секретарю крайкома осталось только произнести торжественную речь под транспарантом «Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики» (в те годы мы пересказывали друг другу этот стишок, убежденные, что это какая-то гипербола, хохма) и получить орден. Казначеев ядовито описывает, как почетные гости во главе с Горбачевым уже собрались на торжество открытия канала, а рабочие все никак не могли пробить последнюю перемычку, и вода не шла. Он указывает, что позже часть земель на Ставрополье оказалась заболочена, а в соседнем Краснодарском крае Кубань обмелела, и часть тамошних вовсе вышла из оборота. Но такие циклопические проекты составляли визитную карточку социализма, и слава богу, что в годы перестройки общественность, которая прежде не могла бы и пикнуть на такую тему, сумела остановить проект переброски сибирских рек для орошения полей в Средней Азии.

Открытие очередного участка Большого Ставропольского канала

27 апреля 1972

[Архив Горбачев-Фонда]

В 1977 году специальное постановление ЦК КПСС пропагандировало ипатовский метод уборки урожая – по имени Ипатовского района Ставропольского края, где по инициативе Горбачева этот метод якобы был впервые применен. На самом деле ничего нового в нем не было: обычная разновидность аврала, когда убрать хлеба полагалось в два этапа за 12 дней, но для этого, разумеется, предоставлялась лучшая техника и подбирались лучшее кадры. Опытные хлеборобы, к числу которых относился и «первый», понимали, что в таком-то месте и при таких-то погодных условиях этот метод хорош, а в соседнем районе или при другой погоде приведет только к потерям.

Еще при Горбачеве на Ставрополье проводилась кампания по выращиванию особых баранов в гигантских овцекомплексах, но те их братья, которые по старинке паслись на травке, почему-то на круг все равно давали больше мяса и шерсти. Эта эпопея поразительно напоминала сатирическую повесть Фазиля Искандера «Созвездие козлотура», которой все зачитывались в «Новом мире» еще в оттепельном 1966 году. А про показуху, как мы помним, Горбачев все отлично понимал, еще только собираясь в МГУ, и о том же он толковал и Млынаржу в темноте зрительного зала на фильме-агитке «Кубанские казаки».

Полоса газеты «Советская культура», пропагандирующая передовые методы уборки урожая

12 августа 1977

[Из открытых источников]

На строительстве Большого Ставропольского канала

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

БСК и ипатовский метод, конечно, «музеефицированы» на стендах, выставленных в тех же зданиях областной думы и правительства, где раньше заседали крайком партии и крайисполком. Из-за сложного отношения к последующим горбачевским реформам он сам там представлен, вероятно, меньше, чем заслуживает. А что мы могли бы взять отсюда для музея Горбачева? Наверное, где-то есть каска, в которой он выступал на открытии БСК. Ну, или такая же. Какая разница – ведь это штамп. В общем, ничего специфического и личного, что создает интимную, человеческую атмосферу лучших персональных музеев, тут нет.

По сути, первый секретарь крайкома Горбачев был искусным «толкачом», как это называлось в те годы, но в этой своей ипостаси ничем не отличался от других региональных партийных руководителей. Каждый их них в жесткой конкуренции за «фонды» и за возможность развернуть на своей территории «ударную стройку» использовал те возможности, которые были под рукой: кто-то приглашал высокопоставленных московских руководителей на охоту, кто-то одаривал дорогими подарками, хорошо зная, кому что можно и нужно дарить, а в отношениях с министерствами и ведомствами использовались и денежные взятки. Повсеместно был налажен и механизм сбора средств на такие цели, всегда более или менее незаконный. Но с точки зрения чиновников и даже населения соответствующих регионов это было не преступление, а забота об общем благе, своего рода инвестиции.

Горбачев никогда не чурался встреч на улицах города «с народом» (спиной к нам, в шляпе), а мальчишек больше всего заинтересовал положенный ему теперь по рангу автомобиль «Чайка»

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Так был устроен своеобразный «административный рынок», на котором у Горбачева по сравнению с большинством конкурентов был мощный козырь: встречи с высокопоставленными гостями Кавминвод, прежде всего с Андроповым. Им с Раисой Максимовной случалось совершать длительные прогулки с четой Андроповых, а «избранных», которых председатель КГБ мог взять с собой погулять, можно было пересчитать по пальцам. Однажды Андропов проговорил несколько часов с Раисой, которая могла рассказывать главному чекисту страны о своем опыте общения с советскими людьми в ходе полевых социологических исследований.

У Андропова был (или ему каждый раз его привозили) магнитофон, на котором он любил у костра в лесу слушать полузапрещенные песни Владимира Высоцкого и Юрия Визбора. Наверняка слушал он и Галича, но это уже вряд ли в присутствии Горбачева. Однажды они затеяли соревнование: кто больше знает казацких песен, и Андропов, тоже уроженец Ставропольского края, Горбачева перепел.

Разумеется, Горбачев не был настолько наивен и бестактен, чтобы беспокоить председателя КГБ производственными просьбами, но сам факт их близости, слухи о которой в партийной среде распространялись, проходя сквозь стены, как радиоволны, многократно увеличивал его символический капитал: мало кто из министров теперь мог ему отказать. Он и в столице был вхож при необходимости почти в любые двери: символический капитал без труда конвертировался в социальный.

Кооптация в ЦК существенно расширила и самый хронотоп Горбачева: он стал чаще летать в Москву, где, например, имел возможность купить жене новые чешские сапоги в известной всей Москве, но далеко не всем доступной 100-й секции ГУМа. Будь Раиса другим человеком, она могла бы тут же продать их втридорога, конвертировав символический капитал мужа в свой карманный, а в хронотопе какой-нибудь Италии, куда они вскоре отправятся в первую поездку «в капстраны», на эти сапоги, скорее всего, вовсе никто бы и не посмотрел.

Оказалось, что голуби в Италии точно такие же, как в СССР (Раиса Максимовна кормит голубей в Риме в первой поездке супругов в «капстрану»)

1971

[Архив Горбачев-Фонда]

Но дело, разумеется, не в сапогах, а в расширении «поля опыта и горизонта ожиданий»: в качестве секретаря ЦК Горбачев получил возможность много ездить по стране и за рубеж. В Италии, куда он отправился с женой в 1971 году, их поразило не столько изобилие товаров, перед чем разевало рты большинство советских туристов, сколько, как он сформулирует это сам, «открытость» итальянских коммунистов, непривычная для жителей СССР. Часто бывая теперь в странах не только социалистического блока и неизменно стараясь встретиться там с фермерами, Горбачев, вероятно, уже начал понимать причины отставания советского сельского хозяйства. Наверняка он уже обсуждал это с женой во время уединенных прогулок, но до отказа от догм «политической экономии социализма» будущему генсеку было еще далеко.

Заплывы за буйки

В дневниках Анатолия Черняева (в то время сотрудника международного отдела ЦК, а впоследствии одного из ближайших помощников Горбачева), которые он вел с 1972 года, тот вплоть до избрания секретарем ЦК в 1978-м упоминается лишь два-три раза вскользь – это означает, что на общих для членов ЦК протокольных мероприятиях ставропольский первый секретарь лишний раз не высовывался. Горбачев учел опыт, едва не стоивший ему завершения карьеры еще на ее комсомольском этапе, и не тянул руку вверх на каждом уроке. Набирая аппаратный вес, он позволял себе выходившие за пределы его территориально-хозяйственной компетенции инициативы лишь в случаях, когда был уверен в своих силах.

Так, в 1973 году Горбачев обратил внимание на рост преступности в крае, собрал (не афишируя), с его слов, команду юристов-отставников и попросил их разобраться в причинах этого явления. «Отставники» пришли к выводу, что причины – в сокрытии преступлений от учета, вследствие чего «реальная борьба с преступностью подменялась красивыми цифрами отчетности МВД». Вот как в «Жизни и реформах» Горбачев описывает эту чистку авгиевых конюшен:

«По итогам работы комиссии мы приняли крутые меры: сняли всех генералов в управлении МВД с занимаемых постов, перешерстили уголовный розыск, отдел борьбы с хищениями собственности, следственный отдел, другие службы… Пытался застрелиться начальник следственного отдела, на совести которого были тяжкие должностные нарушения. Заменили руководителей милиции в одной трети городов и районов… зато по числу зарегистрированных преступлений край с 11-го места опустился на 67-е в России».

Горбачев здесь явно многое недоговаривает. Руководители региональных управлений МВД (а также, разумеется, КГБ) входили в номенклатуру ЦК и назначались, пусть и с формального согласия «первого», министром внутренних дел, а им в это время был чрезвычайно влиятельный Николай Щелоков (чьего зама, как мы помним, развлекал в Кисловодске Распопов). Упоминание в мемуарах грозного отдела БХСС (борьбы с хищениями социалистической собственности) указывает, что проверка касалась не только «учета преступлений», но и коррупции в крае. В прямой «острой схватке» (так называется эта глава в его мемуарах) назначенцы Щелокова были Горбачеву не по зубам. Он пошел на риск ухудшения показателей по числу преступлений, уверенный в том, что оно будет расценено как чисто формальное, и не случайно проложился «комиссией отставников». Но она, конечно, была укреплена людьми Андропова, который и получил соответствующую информацию. Как можно заключить по результатам, она была достаточно весома, чтобы вынудить ЦК снять с работы региональных начальников, но не тянула на то, чтобы уже тогда свалить Щелокова – Андропов сумеет справиться с ним только в 1984 году, после смерти Брежнева.

История с увольнением милицейских генералов, несомненно, имевшая широкий резонанс в узких кругах, позволила получить информацию и о коррупции в других регионах, в частности в республиках Южного и Северного Кавказа, где набирало силу движение советских цеховиков, и в соседнем Краснодарском крае. Вряд ли случайным было и время «проверки»: в 1973 году первым секретарем Краснодарского крайкома стал Сергей Медунов, личный друг Брежнева, до этого возглавлявший Сочинский райком КПСС.

Горбачев пишет, правда, не ссылаясь на источник (93-й год – видимо, еще не время), что ему передавали слова Щелокова: «Этот человек должен быть уничтожен». «Не успел», – резюмирует автор мемуаров. На самом деле так же, как Андропов не мог до смерти Брежнева свалить Щелокова, так и Щелоков не мог подобраться к набиравшему вес Горбачеву, которому покровительствовал Андропов.

Набрав такую силу и крутизну, скрывавшуюся под оболочкой добросердечия с южнорусским акцентом, Горбачев теперь должен был показать себя и как эксперт, способный подготовить предложения по какому-то общему вопросу. В 1977 году он написал в ЦК подробную записку о состоянии сельского хозяйства. Ее выводы касались не только Ставрополья, но страны в целом: один из секретарей позволил себе оценивать работу других. Смысл записки состоял в сравнении закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию с ценами на промышленные товары, необходимые для ее производства, то есть выводы затрагивали интересы и руководителей промышленных регионов.

«В процессе работы над запиской, – пишет Горбачев, – многие доброхоты советовали мне „не связываться“, „не лезть на рожон“. Я не послушал их. Считал: разговор на пленуме нужен серьезный, по существу. Ожидания не оправдались, первоначальный замысел был выхолощен до предела. Решения свелись к очередным заданиям по выпуску сельхозтехники, а экономическая сторона осталась без внимания. Гора родила мышь».

Это было бы так, если бы через десять дней после пленума ЦК по сельскому хозяйству неожиданно не умер курировавший эти вопросы секретарь ЦК Федор Кулаков. По каким-то причинам члены Политбюро решили не прерывать отпуск ради его похорон, и Горбачев вызвался выступить на них с прощальной речью. Ее текст был согласован с Секретариатом ЦК, но еще в должности секретаря крайкома он впервые на этой траурной церемонии поднялся на трибуну Мавзолея 19 июля 1978 года.

После смерти Кулакова должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству несколько месяцев оставалась вакантной – охотников на нее было не так много: отрасль была заведомо отстающей. Одним из претендентов был как раз краснодарский Медунов, которому на тот момент было 63 года, и его этот цековский тупик, обещавший тем не менее пожизненную комфортабельную парковку, вполне устраивал. Но Андропов был готов выложить на Политбюро материалы, изобличавшие Медунова в участии в коррупционных схемах. В конце концов делу в отношении него не был дан ход – после снятия в 1982 году с должности первого секретаря крайкома Медунову пришлось довольствоваться в Москве должностью зам. министра плодоовощного хозяйства, но и оттуда после избрания Горбачева Генеральным секретарем ЦК он был отправлен на пенсию.

Четыре генсека

17 сентября 1978 года Леонид Брежнев литерным поездом направлялся в Баку вместе с Константином Черненко, сопровождавшим его в этот период как тень. Андропов подгадал в это время отдыхать в Кавминводах и вместе с Горбачевым отправился поприветствовать генсека на станцию Минеральные Воды. На эту историческую встречу четырех генсеков на пустынной платформе обращают внимание все биографы Горбачева, но, скорее, как на эффектную случайность, какие иногда, чтобы нас удивить, устраивает сам ход истории.

Всякий раз, когда по пути следования поезд останавливался, местное руководство выходило его торжественно встречать – так было в Донецке, в Ростове, затем на станции Кавказская Краснодарского края, куда приехал Медунов. Горбачев, согласно этой советской традиции, бравшей свое начало, вероятно, еще со времени аналогичных поездок Екатерины Великой и «потемкинских деревень», не мог не предстать на перроне Минеральных Вод. Но Андропов, даже отдыхая поблизости, вовсе не обязан был туда ехать. Но он не только поехал, но по дороге в машине инструктировал Горбачева: «Тут ты хозяин, ты и давай, бери разговор в свои руки».

«Разговор не клеился, – рассказывает Горбачев в мемуарах. – После приветствий и ничего не значивших слов о здоровье воцарилось молчание. Генсек, как мне показалось, отключился, не замечая идущих рядом. Пауза становилась тягостной». Наконец Брежнев спросил: «Ну, как дела, Михаил Сергеевич, в вашей овечьей империи?.. Как канал? Он что, самый длинный в мире?» – «А как у вас с отпуском, Леонид Ильич? Не получается?» – спросил Горбачев, понимая, что канал тому на самом деле до лампочки. – «Да, надо бы…». Андропов сказал что-то по поводу программы пребывания Брежнева в Баку. Но «было видно, что генсек не очень расположен вести беседу». Подошли к вагону. Уже стоя в тамбуре и держась за поручни, Брежнев вдруг спросил Андропова: «Как речь?» – «Хорошо, хорошо, Леонид Ильич»…

М.С. Горбачев с Ю.В. Андроповым на перроне

1983

[АрхивГорбачев-Фонда]

Ночь была темная, на небе сияли звезды, добавляет мемуарист, окончательно придавая этой картине сюрреалистический вид. Последний (по очереди) из четырех генсеков недолго мучился над вопросом, про какую из речей спрашивал председателя КГБ все еще всемогущий Брежнев: на обратном пути Андропов объяснил, что тот интересовался, хорошо ли он призносит слова и можно ли вообще понять его «речь».

Между тем кое-что, видимо, между Брежневым и Андроповым в этой ночной сцене было прояснено и без слов: спустя месяц на должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству был назначен Горбачев. Вот, как он это описывает, даже начиная с этого эпизода книгу «Жизнь и реформы».

25 ноября 1978 года, в субботу, ставропольский секретарь прилетел в Москву на пленум ЦК и устроился не в «Москве», как полагалось ему по рангу, а (как «еврей») в полюбившейся ему гостинице «Россия» (она была снесена в 2006 году, сейчас на этом месте парк «Зарядье»). В воскресенье он отправился на юбилей к другу. Естественно, выпивали. В это время Горбачева разыскивал аппарат Черненко, его сотрудники даже выяснили, куда его отвезла дежурная машина, но юный сын друга, подошедший к телефону, услышав незнакомую фамилию, Горбачева не подозвал, а ответил, что «здесь такой не живет».

Мобильные телефоны в то время в СССР были представимы только в фантастических романах, так что к Черненко Горбачев попал лишь к вечеру. Тот раздраженно сказал, что Брежнев его ждал, но уехал. Короче, он просил передать, что завтра, в понедельник, генсек предложит его кандидатуру на должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству. Горбачев для приличия выразил какие-то сомнения, но отказаться уже не мог, да его никто и не спрашивал. Возможно, он тогда кусал локти: чуть раньше в предварительном разговоре в ЦК он уклонился от предложения возглавить его отдел пропаганды, что открывало куда более широкие возможности. Но какой-то черт его дернул написать эту записку по сельскому хозяйству – откуда он мог знать, что Кулаков возьмет и отправится в последний путь на Новодевичье кладбище.

Тот факт, что предварительно никто с Горбачевым не обсуждал предложение занять эту должность, сам он объясняет тем, что Брежнев до последнего момента колебался в отношении выбора кандидатуры. Вероятно, объяснение следует искать в меняющемся соотношении сил в ЦК. Андропов сумел блокировать кандидатуру Медунова, но тот же ноябрьский пленум ЦК 1978 года отправил на пенсию Кирилла Мазурова, который в 1968 году руководил вводом войск в Чехословакию и был, видимо, человеком Андропова. Константин Черненко – самый преданный Брежневу человек в ЦК – был переведен из кандидатов в члены Политбюро, его членом стал также председатель Совмина СССР Николай Тихонов, которому на тот момент было уже 73 года. Горбачев был нужен в составе секретарей ЦК для равновесия, смысл которого сегодня уже трудно понять, да это и не имеет особого значения. И уж точно в 1978 году у секретаря по сельскому хозяйству было очень мало шансов претендовать на высшую должность генсека.

Среди личных качеств Горбачева, заставивших членов Политбюро сделать ставку на него, были, конечно, и его врожденные оптимизм и уверенность, порой перераставшая в самоуверенность. Кремлевские старцы понимали, что в стране что-то идет не так, и особенно как раз в сельском хозяйстве. Но никто не понимал, что с этим делать. А этот молодой и жизнерадостный как будто знал – во всяком случае, умел производить такое впечатление. «Ну и пусть сломает свою чересчур умную голову!» – эта коварная формула и тут вывезла Горбачева наверх.

Никто не придал в 1978 году факту назначения Горбачева секретарем ЦК сколько-нибудь судьбоносного значения, и только советолог Арчи Браун, эксперт Британского совета, на семинаре в США пророчески сказал: «Вчера в Москве произошло событие исключительной важности: на пост нового секретаря ЦК КПСС избран Михаил Сергеевич Горбачев».

Прощай, Ставрополь

Вечером 25 ноября 1978 года, после встречи с Черненко и накануне пленума ЦК Горбачев поднялся на 10-й этаж гостиницы «Россия» в номер 98, окна которого выходили на Кремль. «Ночью, особенно когда он подсвечен, это не просто красивое зрелище – возникает какое-то особое состояние духа… – диктовал он стенографистке Вагиной в 1993 году. – Не зажигая света, придвинул кресло к окну – прямо передо мной парили в ночном небе купола собора Василия Блаженного, величественное очертание Кремля… Всю ту ночь я провел у гостиничного окна, перебирая в памяти многое из пережитого…»

Кремль манил, Кремль обещал, но в обмен на это требовал расстаться с прошлым, в котором Горбачев сумел завоевать прочные позиции и обрести относительную самостоятельность. Разве плохо им с Раисой в последние годы жилось в Ставрополе?

Кроме двух стульев, купленных Горбачевым на первую зарплату в Ставрополе, которые Раиса Максимовна прихватила с собой, Горбачев не повез в Москву ничего и никого. Единственной его ставропольской креатурой стал Всеволод Мураховский, переместившийся в 1986 году с должности первого секретаря Ставропольского крайкома в кресло председателя Государственного агропромышленного комитета СССР, да и то конец его с выходом на пенсию был бесславен, как и судьба самого этого комитета, упраздненного в 1989-м.

Вот так выглядел Кремль из окна снесенной в 2006 году гостиницы «Россия»

1975

[Из открытых источников]

Прежние члены ЦК и тем более генеральные секретари вели себя иначе – тащили за собой проверенные на месте кадры, создавая в Москве землячества из верных себе людей, например, Брежнева окружал известный днепропетровский клан. Неужели в Ставрополе вокруг Горбачева таких людей не было или они были сплошь некомпетентны? Едва ли он и задумывался, почему формировал свое окружение из людей новых, перетащив, например, в 1981 году к себе помощником заведующего сельхозотделом газеты «Правда» Валерия Болдина, который предаст его во время путча 1991 года. Во всяком случае, он не увязал в патрон-клиентских отношениях, не создавал так называемой клиентелы, не мыслил в категориях советского блата «ты – мне, я – тебе», чем заметно выделялся среди других секретарей ЦК. Эта позиция позволяла ему и самому менее зависеть от тех, кто его продвигал.

Среди массы фотографий Горбачева есть самые разные, но ни на одной из них он не похож на зазнавшегося чиновника

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

А может быть, постоянное обновление команды было не отрефлексированным приемом расставания с прошлым, «отстрелом ступеней» – мы же помним, как он писал жене на бланке прокуратуры Молотовского района в 1954-м, что в городе, где у него была масса знакомых по прежней жизни, «некуда и ходить». Наряду с наложившимся позднее сложным отношением к перестройке, это качество Горбачева, близкое в глазах его окружения к неблагодарности, но являвшееся на самом деле обратной стороной его целеустремленности, обусловило довольно противоречивые отзывы о нем в период его руководства Ставропольским краем. «Вечно второй» Казначеев – не единственный, кто упрекает Горбачева в заносчивости, неумении слушать других и падкости на лесть. Такие же характеристики дает, правда в более мягкой форме и признавая сделанное Горбачевым для края, в своей книге для внуков и Распопов: «вождизм», невнимание к сослуживцам, неумение отличить фальшь от искренности, гадости за глаза и «умение сказать так, что не поймешь, о чем речь» – «он стал даже как-то переваливаться на ходу, стремясь подчеркнуть важность своего положения».

С другой стороны, как философски заметил мне при встрече в Пятигорске Виталий Михайленко, возглавлявший в период секретарства Горбачева крайком ВЛКСМ: «Кого в этой стране не обсирали?» Он считает, что Горбачев – тамада и песенник, которому он подыгрывал на баяне, был даже «слишком демократичен в не демократической стране», и это его в конце концов и сгубило (тоже правда). Он знал край, как свои пять пальцев, мотался по нему, как заведенный, и – ставит диагноз Михайленко: «Старался сделать лучшее из того, что есть». Разве его вина, что материал, включая людей из окружения, был не лучшего качества?

В Ставрополе Горбачев, видимо, для чиновничьего большинства оставался не совсем понятен. Традиционный для Юга России дух скопидомства ему был чужд, и на какой козе к нему можно было подъехать? Распопов утверждает, что на отдыхе они с Раисой смотрели по видеомагнитофону (первые такие аппараты появились у элиты в конце 70-х) «боевики и фильмы с любовными играми». Напротив, подруга семьи врач Лидия Будыка, бывавшая в доме и иногда участвовавшая с Горбачевыми в их прогулках, рассказывает, как однажды Михаил Сергеевич ответил ей на вопрос, почему бы ему вместо Ленина не почитать какую-ни будь интересную книжку: «Нет ничего увлекательнее полемики Ленина с Каутским». Кроме Ленина, Горбачев и его жена покупали много книг, которые в ограниченных сериях «для служебного пользования» печатало издательство «Прогресс» (Антонио Грамши, Роже Гароди, «еврокоммунизм» и прочая ересь), но, кроме Горбачевых, их мало кто выписывал даже в образованном аппарате отделов ЦК.

Одним из людей, попытавшихся понять Горбачева, стал уроженец Ставрополя, живший к этому времени у детей в Москве, Юрий Савенко. Человек немного не от мира сего, он каким-то образом оказался в предвыборном штабе Горбачева в 1996 году, когда тому вздумалось баллотироваться в президенты России. Кампания, которой краевые власти чинили разные препятствия, провалилась, но Савенко решил собрать в Ставрополе материалы для книги, которую он даже выпустил за свои деньги тиражом несколько экземпляров, но сегодня их не осталось даже у него. Эта книга, которую Савенко передал мне в виде электронного файла, чтобы быть изданной регулярным тиражом, нуждалась в серьезном редактировании, но отдельные записи его разговоров в Ставрополе в конце 90-х и начале нулевых, которые Савенко разрешил мне использовать, содержат детали, позволяющие увидеть семью Горбачевых с малоизвестной стороны.

Андрей Попутько, бывший во времена Горбачева редактором областной газеты, в разговоре с Савенко во всю клял того за «развал СССР», но при этом рассказал такую историю. В машине, на которой они вместе ехали в один из районов на пленум райкома в 1976 году, Горбачев объяснил, что его дочь на каникулах после третьего курса собирает там виноград, и весь месяц от нее ни слуху ни духу (в это лето у нее завязался роман с будущим мужем), а так-то он и не поехал бы. Прибыли в райцентр, за Ириной послали водителя. Он ее нашел, но ехать к отцу она отказалась, так как еще не собрала норму. «Моя дочка!» – с гордостью сказал на это Горбачев.

Нам удалось найти фотографию ближайшей ставропольской подруги Раисы Максимовны Лидии Будыки (в центре) только в более поздний период: здесь она уже в гостях на подмосковной даче Горбачевых

1 мая 1987

[Архив Горбачев-Фонда]

Много и с удовольствием собеседники Савенко вспоминали Раису Максимовну. Екатерина Дзыбал, преподаватель кафедры философии, рассказала, что в перерыве между занятиями Раиса всегда съедала ровно половинку яблока, зато дома, где Дзыбал приходилось бывать, Горбачев, любивший поесть, встречал их в поварском фартуке и усердно угощал. Глава края любил, швыряя палку, сшибать орехи с дерева, росшего у них во дворе, а домой всегда ходил пешком. Когда Раиса Максимовна стала сопровождать мужа на мероприятия в Москве, она сгребала бесплатные подарки, причитавшиеся участникам съездов, а что-то из дефицита и прикупала, чтобы в Ставрополе предложить сотрудникам кафедры выбрать, кому что нравится. Самой Дзыбал, в частности, так достались бережно хранимые сиреневые перчатки из ГДР.

Студенты, с ними Савенко также поговорил, преподавателя Горбачеву любили за методичность, с которой она тихим голосом излагала лекционные материалы – в аудиториях при ней не шумели – и, наверное, за внешнюю приязненность. Она могла поговорить и «за жизнь», а одну из студенток учила, что «надо оставаться женщиной и после работы».

Так выглядела Ирина Горбачева, когда у нее завязался роман с ее будущим мужем – однокурсником. Что ж, его выбор можно понять

1977

[Архив Горбачев-Фонда]

В диссертации «Формирование новых черт быта колхозного крестьянства», которую Горбачева защитила в 1967 году, она заведомо приукрашивала этот самый быт, упрекает ее Казначеев. Со стороны бывшего партработника этот упрек сам по себе еще более лицемерен: иначе никто не позволил бы ей защититься. Дисциплина «социология» в те годы в СССР была под большим подозрением, что затрудняло защиту (знаю это по докторской моего отца).

Доцент Горбачева с сотрудниками кафедры философии Ставропольского сельскохозяйственного института

1983

[Архив Горбачев-Фонда]

Раиса Максимовна стала настоящим полевым социологом, таскалась по деревням, чтобы интервьюировать чаще всего одиноких колхозниц, подозревавших в ней такую же одинокую бабу: замужняя женщина по своей воле не полезет в такую глушь. Загубив там добытые Горбачевым в Москве сапоги-чулки (довольно безвкусная обувь – мечта советской женщины 70-х), она расстилала простыни опросников дома на полу, и вся семья, включая дочь-школьницу, а иногда и мужа (в то время еще не бог весть какую шишку), ползала по полу и диктовала Раисе данные для сводных таблиц.

На свой день рождения она неизменно выставляла сотрудникам кафедры бутылку коньяка и коробку конфет – такие посиделки были у них в традиции. Трое сотрудников кафедры, двое из которых успели к тому времени стать докторами наук, рассказали Савенко, как разыграли Раису Максимовну 1 апреля 1968 года. Она только что получила кандидатский диплом, и один из сотрудников придумал написать и положить в ее кармашек внутренней почты письмо от имени московского научного руководителя, якобы приглашавшего перспективного кандидата наук на престижную международную конференцию. Успели даже сбегать на почту, чтобы приклеить и погасить марку. Розыгрыш удался, но, когда Раиса стала простодушно делиться с остальными своей радостью, они поняли, что зашли слишком далеко, и стали просить прощения. Савенко спросил, не отомстили ли им за такую шутку она сама или ее муж, когда вскоре стал «первым». «Ну то вы! – отвечали все в один голос. – Им бы это и в голову не пришло».

Было бы, конечно, интересней посмотреть, как Горбачев ползает по разложенным на полу таблицам социологических опросов, но мы смогли найти только автореферат диссертации Раисы Максимовны

1967

[Архив Горбачев-Фонда]

Одна из респонденток Савенко дает Горбачеву такую своеобразную характеристику: он старался всем понравиться. При это она выделила это не как отрицательное качество, связанное с лицемерием, но, напротив, как положительное – его, наверное, правильно обозначить как воспитанность. Но это внешнее радушие для многих оказывалось обманчивым: новые знакомые по инерции старались еще более сократить дистанцию, но ближе он никого не подпускал – под мягкой и теплой оболочкой они наталкивались на твердое холодное ядро: конфидент у него был – жена, и другие ему не требовались.

Статистически, если исключить влияние позднейших факторов, близкие к Горбачеву люди, в том числе не только ставропольского периода, распределяются следующим образом: те, кто от дружбы с ним ничего не ожидал, характеризуют его как искреннего и открытого человека, а те, кто рассчитывал с помощью этой дружбы добиться карьерных преимуществ или по крайней мере признания, отмечают «двуличие». Стенографистка Вагина подчеркивала в разговоре со мной его демократизм и внимание к техническим сотрудникам аппарата. Это, разумеется, приблизительно, но важно то, что характеристики Горбачева зависят от качеств не столько его, сколько тех, кто их высказывает.

О том, что в Ставрополе Горбачевы держались просто, у них было много знакомых в кругах городской интеллигенции, что их постоянно видели на улицах города, а дом никем не охранялся, рассказал мне и писатель Георгий Пряхин, живший в то время там же. Например, Горбачевы дружили с поэтом Владимиром Гнеушевым, который, случалось, запивал, и будущий генсек не раз вытаскивал его, скорее всего выполняя просьбы жены, из неприятностей с милицией.

С другой стороны, детский врач Лидия Будыка, ближайшая подруга Раисы в Ставрополе, рассказала в интервью Таубману, что та трудно сходилась с людьми, а ей самой время от времени устраивала хитроумные проверки в духе шпионских романов, чтобы выяснить, не много ли та болтает об их семье. Но даже такая осторожность в отношениях покажется открытостью, «душой нараспашку» по сравнению с тем, с чем Горбачевым придется столкнуться в столичном мире высшей номенклатуры.

Вот эту уютную, патриархальную прелесть Горбачеву и Раисе Максимовне надо было теперь забыть. После пленума он позвонил жене и велел ей смотреть по телевизору вечерние новости. Когда он вернулся в гостиничный люкс, который на ближайшее время должен был стать его московским домом, его там уже ждали: «В вашем распоряжении ЗИЛ, телефон ВЧ уже поставлен в номер. У вас будет дежурить офицер – все поручения через него…»

Коридоры ЦК

На Старой площади, где располагались основные здания ЦК, Горбачева тоже уже ждал кабинет с табличкой, но не тот, в котором сидел его предшественник Кулаков в одном здании с кабинетом Брежнева, а пока чуть дальше – в шестом подъезде. Управляющий делами ЦК обстоятельно сообщил, какой у него будет оклад (800 рублей – огромные в СССР деньги) и какой «лимит на питание». «Предложения о квартире и даче, а также о персонале, который будет вас обслуживать, мы подготовим к моменту вашего возвращения из Ставрополя».

Зашел Горбачев и к Брежневу, которому решил изложить свои соображения по поводу положения в сельском хозяйстве. Но Брежнев, к которому его сразу пропустили, по словам Горбачева, «не только не втягивался в беседу, но вообще никак не реагировал ни на мои слова, ни на меня самого. Мне показалось, что в этот момент я был ему абсолютно безразличен. Единственная фраза, которая была сказана: „Жаль Кулакова, хороший человек был…“»

«На душе было муторно», – заканчивает этот эпизод мемуарист. Все обычно исходят из того, что назначение на должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству соответствовало интересам и чаяниям Горбачева, но сам он этого нигде не утверждает. Все, включая Андропова, поторопились его поздравить, но должность секретаря по сельскому хозяйству в силу хорошо понятного Горбачеву плачевного положения в этой отрасли выглядела тупиковой – прецедентов дальнейшего повышения с этой позиции в практике ЦК не было.

Эту слабость компенсировал возраст самого молодого из секретарей (47 лет) и поддержка со стороны Андропова, но вряд ли уже в 1978 году Горбачев мог реально задумываться о должности генсека. После его недавнего отказа от предложения возглавить Министерство сельского хозяйства СССР (с сохранением статуса члена ЦК) отказ от нового назначения для него означал бы «потолок» на должности первого секретаря крайкома, да его никто и не спрашивал. Шанс стать секретарем ЦК по сельскому хозяйству выпал Горбачеву контингентно: не случайно, но и не необходимо. Никак не выглядело необходимым и последующее его продвижение к вершине власти.

Историк и социолог Николай Митрохин, стараясь понять, что представлял собой класс высшей советской номенклатуры, в 90-е и нулевые годы взял несколько десятков интервью у бывших сотрудников ЦК. Вот как описывал обстановку на Старой площади в беседе с Митрохиным Михаил Ненашев – бывший секретарь Челябинского обкома КПСС, а в 1975–1978 годах зам. зав. отделом пропаганды ЦК (впоследствии, в 1989–1991 годах, председатель Гостелерадио и министр печати СССР):

«Надо было видеть эту публику, которая выходила в 6 часов из всех подъездов. Около двух тысяч работников, и все в чем-то были похожи друг на друга, в белых рубашках и обязательно в галстуках. <…> В шестом [подъезде], где коридоры были метров на 40–50, а то и 60, до ста, было очень интересно присутствовать на этажах, потому что там людей нигде не было видно. <…> Люди не могли просто болтаться в коридоре… И конечно, там нельзя было услышать смех или рассказ анекдота. Было ясно совершенно, что тут какой-то определенный стиль, определенные черты. Такое впечатление, что ты в каком-то храме пребываешь…»

Тут я могу добавить от себя: в 2013–2023 годах, когда мне случалось бывать в этих коридорах в качестве члена Совета по правам человека, они выглядели точно так же безжизненно. Далее возвращаемся к Ненашеву:

«После обкома, где в роли секретаря я имел, в пределах своих функций, пусть и ограниченную, но самостоятельность, право на инициативу, если даже она и не всегда поддерживалась, в аппарате ЦК КПСС [я] сразу оказался в жестких рамках, строго обязательных для выполнения норм и правил поведения. Первое впечатление от работы в аппарате было такое, словно тебя одели в новый костюм, заставили надеть новую обувь, но дали все на размер меньше, и ты постоянно ощущаешь, как тебе тесно, неуютно ходить, сидеть, думать».

В ту же атмосферу окунулся и Горбачев, и не только на работе, но и на государственных дачах, которые предоставлялись его семье. В еще большей степени с этим столкнулась Раиса Максимовна – привычное между ними обсуждение накопившихся за день проблем приходилось теперь откладывать до уединенных вечерних прогулок, так как на дачах всегда присутствовала охрана и обслуживающий персонал, набиравшийся через КГБ.

Горбачев ностальгически описывает их последнюю, накануне отъезда в Москву, поездку с женой в любимую обоими степь, сожалеет, что была зима и нельзя было послушать песни перепелов, которые они так любили, но, кажется, не вполне отдает себе отчет в том, от чего жена ради него отказалась. Одним из бонусов переезда в Москву для Раисы Максимовны могло стать продолжение научной работы и защита докторской диссертации, о чем она заговорила с мужем, как он сам вспоминает в «Наедине с собой», в первые же дни. Но он эту ее робкую надежду пресек, уклончиво сказав что-то вроде «поживем – увидим» – хорошо зная мужа, она поняла, что ее удел отныне – тыл, содержание дома, и максимум, что себе позволяла – участие в научных семинарах на родном философском факультете МГУ.

На первой же встрече кремлевских жен 8 марта 1979 года Раиса Максимовна встала не на свое место по негласному ранжиру, на что ей тут же с презрением указали. Ее поражали бессмысленные разговоры при встречах на днях рождения, отсутствие человеческого уюта и всякой бережности к казенному имуществу, бессмысленная игра в карты и то, что она в своей книге назвала философским термином «отчужденность».

Став в 1980 году полноправным членом Политбюро и переехав в дачный поселок более высокого ранга по соседству с Андроповым, Горбачев опрометчиво пригласил его на товарищеский «ставропольский обед»:

«– Да, хорошее было время, – ровным, спокойным голосом ответил Андропов. – Но сейчас, Михаил, я должен отказаться от приглашения.

– Почему? – удивился я.

– Потому что завтра же начнутся пересуды: кто? где? зачем? что обсуждали?

– Ну что вы, Юрий Владимирович! – искренне попытался возразить я.

– Именно так. Мы с Татьяной Филипповной еще будем идти к тебе, а Леониду Ильичу уже начнут докладывать. Говорю это, Михаил, прежде всего для тебя».

«Нормальные человеческие отношения на этом уровне вряд ли возможны», – заключает по этому поводу Горбачев. Но не напоминает ли этот эпизод его собственный ответ девочке Юле Карагодиной, которой в 1949 году он устроил выволочку на школьном комитете комсомола, а потом, как ни в чем не бывало, позвал в кино? Мы же помним его ответ: «Это совершенно разные вещи».

С этим своим «не русским» принципом разделения институционального и неформального общения Горбачев в обстановке «отчужденности», мне кажется, мог почувствовать себя, чуть привыкнув, и вполне комфортно: не всегда легко ему дававшаяся проблема дистанции, один раз усвоенная, в ЦК больше не возникала – иерархия и правила поведения в ней были нигде не записаны, но посвященным совершенно понятны. В отличие от ставропольского периода, когда от него требовалось постоянно менять роли и маски, здесь Горбаче мог оставаться одним и тем же: ему не надо было никого из себя изображать.

То ли дело было раньше в окрестностях Кисловодска!.. (Андропов – первый слева, за ним – Горбачев)

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Будущий ближайший помощник Горбачева Анатолий Черняев в одной из первых содержательных записей о нем в дневнике за январь 1981 года характеризует его как «умного, по-настоящему партийного, сильного человека на своем месте», однако дополняет замечанием: «Но явно не выдержит испытания властью: фамильярен с людьми».

У Горбачева была манера (впрочем, весьма распространенная в партийных органах) сразу переходить со всеми на «ты», что создавало впечатление демократичности, но ставило собеседника, который чаще всего не мог ответить тем же, в двусмысленное положение. Но вряд ли Черняев имел в виду только эту фамильярность. С годами он узнает своего будущего шефа гораздо ближе, он будет единственным, не считая членов семьи, кто окажется с ним рядом в дни плена на даче в Форосе в августе 1991 года, но так и не сможет понять его до конца и раскрыть свое первоначальное определение. Мне кажется, его не проясненный смысл состоял в том, что не старожил Черняев, а новичок Горбачев сразу почувствовал себя в атмосфере ЦК как дома. Не считая работы, его мало что тогда интересовало, а все остальное, включая «аппарат», то есть на языке советской бюрократии – людей, было отнесено в разряд инструментов. А для работы тут все было устроено идеально, пусть даже по содержанию она была часто нелепой, а во многом и разрушительной.

В архивах фонда эти четыре фотографии Анатолия Черняева с пояснениями его рукой так и хранятся вместе

[Архив Горбачев-Фонда]

Дневник Черняева

Здесь я хочу подробнее познакомить современного читателя с удивительным документом той эпохи – дневниками Анатолия Черняева: никто не расскажет об остановке в ЦК и в стране лучше, чем он. Книга Черняева была издана в 2010 году под названием «Совместный исход» (совместный – конечно, с Горбачевым, которому он остался верен до конца). Когда я читал дневник Черняева, меня не покидало ощущение, что он – какой-то мой знакомый тех лет, быть может, друг моего отца, с которым они были практически ровесниками.

Черняев по прозвищу (для своих) Граф окончил хорошую московскую школу, читал огромное количество очень разных книг, благодаря своей матери знал несколько языков, отважно воевал на Северо-Западном фронте, где вступил в партию, окончил исторический факультет МГУ и одно время работал по направлению ЦК КПСС в Праге в довольно вольнодумном даже для середины 60-х журнале «Проблемы мира и социализма». Затем он был возвращен в ЦК, где очень добросовестно занимался заведомо абсурдной, на его взгляд, работой: «международным коммунистическим движением» (МКД) и контактами с коммунистическими партиями зарубежных стран.

Абсурд состоял в том, что согласно марксизму-ленинизму, от которого нельзя было отступить и к которому Черняева постоянно возвращал его зав. отделом, развитие капитализма должно было привести к мировой революции, которой, однако, на горизонте все не было видно. Более того, Брежнев, заслуги которого Черняев в этом отношении ставил высоко, до конца 1979 года, когда советские войска вторглись в Афганистан, стремился к международной разрядке, а это уже пахло «ревизионизмом».

При этом Черняев, человек внутренне свободный, читал не только шифровки ЦК (которые сам еще и писал), не только издаваемую «для служебного пользования» издательством «Прогресс» гуманитарную литературу, но также самиздат и тамиздат. Не отказался он и от дружеских контактов с московской интеллигенцией, в основном настроенной весьма критически – постоянно встречался со своим одноклассником, выдающимся поэтом Давидом Самойловым, дружил со скульптором Эрнстом Неизвестным, был завсегдатаем «крамольного» театра на Таганке, встречался с Высоцким и диссидентами.

Свои впечатления и мысли Черняев регулярно заносил в дневник, насчитывавший тысячи рукописных страниц. Вряд ли он многим в те годы его показывал, не очень понятно даже, где и как он его хранил: многие записи тянули не то что на исключение из партии, но и на уголовную статью за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». О тех годах есть много мемуаров, но дневник Черняева – не воспоминания, а прямое, в режиме реального времени, свидетельство. Это отложенная до лучших времен, которые неизвестно, наступят ли, в стол репортажная и аналитическая журналистика (а значит, и история).

Дневник начинается с иронического описания того, что его автор называет «охотой на ревизионистских ведьм». В записи за 14 марта 1972 года (с нее начинается публикация) Черняев рассказывает, как в одной из записок, подготовленных им для Брежнева, он высказал тезис, сходный с идеей французского критика советского социализма Роже Гароди. Руководитель конкурирующего отдела не поленился показать Брежневу цитату из книги Гароди, бывшей «для служебного пользования» в библиотеке ЦК, и этот тезис был жестко удален как «ревизионистский», но не по признаку его правильности или неправильности, а лишь из-за сходства с мыслью «ревизиониста». Черняеву это едва не стоило увольнения, но подсиживавшие его конкуренты не догадались заранее заручиться поддержкой главного идеолога партии Михаила Суслова, а тот, когда ему все рассказал сам Черняев, по здравому смыслу счел это чепухой.

Зато вскоре из ЦК был изгнан Александр Бовин – блестящий журналист и спичрайтер, по виду и привычкам настоящий Гаргантюа – по легенде, которых вокруг его колоритной фигуры складывалось много, за то, что на вопрос, читал ли он последнюю речь Брежнева, Бовин кому-то неосторожно ответил, что он ее писал. Но по версии Черняева, который был осведомлен в этом вопросе, Бовин стал разменной монетой в той же «охоте на ревизионистских ведьм» между разными отделами и группами в ЦК.

Александр Яковлев – будущий идеолог горбачевской перестройки, в апреле 1973 года был снят с должности первого зама и исполняющего обязанности зав. отделом пропаганды ЦК, по сведениям Черняева, лишь по той причине, что в одном из томов «Истории КПСС», подготовкой которого он руководил, авторы дали скромную оценку XIX съезду КПСС, а ведь на нем в руководство ЦК был избран Брежнев! Кто-то обратил на это внимание генсека, и Яковлев, мешавший сталинистскому крылу в ЦК, отправился на 10 лет послом в Канаду.