Читать онлайн Серго Орджоникидзе. Командарм советской промышленности бесплатно

Детство и юность Серго

Григорий Константинович Орджоникидзе, согласно прижизненным празднованиям, родился 15 октября (28 октября по н. с.) 1886 года в селе Гореша Шорапанского уезда Кутаисской губернии Российской империи в семье Константина (Котэ) Николаевича Орджоникидзе и Евпраксии Григорьевны (до замужества Тавзарашвили). Эта дата рождения была официальной до его смерти. В частности, именно день 15 (28) октября 1886 года указывался как дата рождения Орджоникидзе в первом издании Большой советской энциклопедии.

Позднее, уже в послесталинский период, первоначально без ссылок на документ, положенный в основу иной датировки, указывалось в качестве даты рождения 12 (24) октября[12]. В пользу этой даты говорит более поздняя копия на русском языке (в современной орфографии) выписки из метрической книги церкви Святого Георгия с. Гореши Имеретии для записи новорожденных, брачных связей и усопших за 1886 год, хранящаяся в фонде 124 РГАСПИ «Всесоюзное общество старых большевиков при ЦК ВКП(б). Личные дела»[13].

Вместе с тем полностью доказанной эта датировка считаться, на наш взгляд, не может как в силу отсутствия подлинника документа, так и с учетом того, что дату рождения мужа 28 октября всегда указывала в своих воспоминаниях вдова Григория Константиновича.

Запись в метрической книге о рождении Г. К. Орджоникидзе

1886

[РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1426. Л. 15]

Отметим также, что в деле Орджоникидзе Департамента полиции 7 января 1906 года упоминается и третья датировка рождения Серго: 22 октября 1886 года[14].

Семья Орджоникидзе принадлежала к грузинскому дворянскому роду. Прапрадед Серго Георгий Орджоникидзе был дворянином Имеретинского царства. У него был сын Иван, в семье которого родился дед Серго Николай. Постепенно семья обеднела, и отец Серго, Константин Николаевич Орджоникидзе, уже только числился дворянином.

Первенец семьи, старший брат Г. К. Орджоникидзе, Папулия (Павел) родился в 1882 году. Григорий Константинович был вторым ребенком, и как считается, его назвали в честь дедушки по материнской линии.

Мать Орджоникидзе скончалась от тяжелой болезни через полтора месяца после рождения сына. Через год с небольшим отец женился на крестьянке Деспинэ Кайхосровне Гамцемлидзе (Орджоникидзе)[15]. В новую семью отец взял старшего сына Папулия. Позднее у четы родилось трое детей: два сына – Иван (1889 г. р.) и Константин (1896 г. р.), а также дочь Елена (1890 г. р.)[16].

Григорий же, которого с детства в семье называли Серго, воспитывался тетей, родной сестрой матери Экой и ее мужем Давидом Орджоникидзе – георгиевским кавалером, участником русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Он был дальним родственником отца Орджоникидзе, но гораздо более хорошо обеспеченным землевладельцем, на которого работали соседи-крестьяне, поэтому согласился с просьбой жены[17]. Его дочь Катия взяла на себя заботу о маленьком двоюродном брате. Важную роль в судьбе Григория сыграет и ее брат Тарасий.

Детство Григория, как у всех горцев, не обошлось без приключений. Его любимым развлечением была джигитовка, а также участие в конных облавах на волков, куниц и лис. Ездить на лошади, к слову, он научился еще в самом раннем детстве, и обучил этому его дядя. Не обходилось и без падений. «Не падая с лошади, ездить хорошо не научишься. Я с лошади падал мальчиком десятки раз», – позднее в письме Сталину в 1936 году вспоминал Серго Орджоникидзе[18]. Падал, иногда теряя сознание, но продолжал любимое занятие. Любовь к лошадям он сохранил на всю жизнь. Среди других его любимых забав была и игра в лапту.

В семь лет Григорий тяжело заболел скарлатиной. Горло распухло, образовался нарыв. Только по совету одной из соседок, который ему передала двоюродная сестра Катиа, самостоятельно прорвав пальцем нарыв в горле, он пошел на поправку[19]. И это был не единственный случай, когда жизнь Орджоникидзе была в опасности. Зинаида Гавриловна вспоминала о том, что ей, свой будущей жене, рассказывал Серго в начале 1917 года: «В детстве он сильно заболел, и родственники думали, что ребенок умрет. Вызвали священника, он причастил его, а болезнь была у Серго странная – за ухом вскочил большой фурункул, который никак не мог прорваться. Когда все медицинские средства были испробованы и не дали нужных результатов, тетка Серго Эка взяла битое стекло и смешав его с тестом, сделала большую лепешку, которую и приложила к воспаленному месту. Тесто стало высыхать, и стекло впилось в нарыв и прорезало его. Это спасло Серго от смерти»[20]. У Серго возле уха остался шрам. Возможно, что данный случай был связан в дальнейшем с проблемой со слухом у Орджоникидзе.

Первоначально обучение Орджоникидзе проходил в горешской церковно-приходской школе. Согласно воспоминаниям одного из его первых учителей, он отличался как способностями к обучению (любил читать), так и озорством: «До сих пор помню, как несколько раз по пути из дома он ловил козу и, важно восседая на ней верхом, подъезжал под ликующий хохот сверстников к школе»[21]. После обучения в горешской школе он в 1896 году поступил в двухклассное училище в селе Белогоры (сейчас – Харагоули), которое находилось в 12 километрах от родного села. Этому способствовал другой его дальний родственник, учитель по профессии, Симон Георгиевич Орджоникидзе. Род Орджоникидзе был многочисленным, поддержка оказывалась даже дальним его членам. Позднее, уже в советский период, в свою очередь Григорий Константинович будет всячески их поддерживать, в том числе способствуя их назначению на различные должности в советских учреждениях. В период же белогорского обучения Григорий, как и его брат Папулия, будет жить у Симона Орджоникидзе. При этом опять-таки для Серго и здесь были характерны различные проказы. Старший брат часто подбивал Серго прогуливать школьные занятия, и молодой Орджоникидзе вместо них катался на ослике. Результатом была дальнейшая переэкзаменовка, с которой он, правда, справился[22].

В училище Григорий познакомился с Самуилом (Ноем) Буачидзе (1882–1918), учеником второго года обучения. Это была дружба на всю жизнь. Укрепилась она после школьного происшествия, когда Григорий поддержал товарища в конфликте со школьным начальством. Весной 1898 года Орджоникидзе окончил училище. В целом обучение прошло успешно и в ходе него были продемонстрированы определенные способности, хотя их нивелировала неусидчивость Серго.

Продолжить сразу обучение не удалось, несмотря на явное желание Орджоникидзе. Хотя он и считался сиротой после смерти отца в мае 1896 года и мог рассчитывать на послабление в плане платы за обучение, но добиться этого не удалось[23]. Поэтому он поступил в железнодорожное училище в Хашури, однако уже через год, вследствие бедственного положения семьи и болезни тети Эки, был вынужден оставить это учебное заведение и вернуться в деревню[24]. На некоторое время продолжение образования было отложено.

Григорий Константинович Орджоникидзе

Тифлис, 1901–1905

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 1]

В начале 1901 года, уже после смерти тети, ее сын, двоюродный брат Орджоникидзе Тарасий, работавший телеграфистом недалеко от Тифлиса, взял к себе пятнадцатилетнего Григория. Осенью он же способствовал поступлению Орджоникидзе в фельдшерскую школу при городской Михайловской больнице[25]. Данное решение носило компромиссный характер, так как сам Серго явно стремился к получению технического образования.

«Это было небольшое учебное заведение, в котором обучалось не более шестидесяти учеников; срок обучения был четырехгодичный»[26]. Как сирота, он учился за счет земства Кутаисской губернии. Первый год обучения Орджоникидзе жил у дяди, а «затем удалось его определить на казенный счет в пансион при этом училище»[27]. Тарасий в этот период поможет и Папулию, старшему брату Григория, устроив его служить телеграфистом на железнодорожной станции близ Тифлиса[28].

Начало революционного пути

Ключевое влияние на молодого Орджоникидзе оказали события 1901 года: празднование столетия присоединения Грузии к Российской империи, которое проходило в условиях русификаторской политики на Кавказе, и первомайская демонстрация в Тифлисе, жестко разогнанная полицией. В самой фельдшерской школе весной 1902 года образуется социал-демократический кружок, в который позднее вступит и Орджоникидзе.

С 1903 года Григорий Орджоникидзе уже член РСДРП, причем сразу большевик. Первоначально его использовали в партии как пропагандиста, а также распространителя нелегальной литературы, в том числе среди служащих Главных мастерских Закавказской железной дороги[29]. Постепенно ему даются более серьезные поручения. При выполнении одного такого задания в начале июня 1904 года его вместе с грузом прокламаций впервые задержали жандармы. Арест был, правда, непродолжительным, ввиду того что Орджоникидзе считался несовершеннолетним, так как еще не достиг 21 года[30].

Большое влияние на него в этот период оказал известный кавказский революционер Камо (Симон Аршакович Тер-Петросян, член партии с 1901 года). Камо в этот период руководил молодежной Тифлисской большевистской организацией и познакомился с Орджоникидзе в 1904 году.

В июле 1922 года, на похоронах Камо Орджоникидзе говорил: «Дорогой Камо! Встретился я с тобой 18 лет назад. Я был молод. Ты считал своим долгом разъяснять мне, как стать большевиком, как бороться за интересы пролетариата»[31]. Именно Камо привлек Орджоникидзе уже в период первой русской революции 1905–1907 гг. к более серьезной работе, в том числе боевой. Вместе со своим старым товарищем Ноем Буачидзе летом 1905 года Орджоникидзе, вернувшись в родные места, организовывал в Шорапанском уезде Кутаисской губернии боевые «красные сотни» из местных крестьян[32].

Г. К. Орджоникидзе во время учебы в фельдшерской школе

1901–1905

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 3]

Г. К. Орджоникидзе (крайний слева во 2-м ряду) среди преподавателей и учеников городского училища

1905

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 4]

Г. К. Орджоникидзе (справа) и Л. И. Готошия во время пребывания в сухумской тюрьме.

Левон Готошия впоследствии застрелен в тюрьме

Май 1906

[РГАСПИ. Ф. 85.

Оп. 32. Д. 5]

В сентябре 1905 года Орджоникидзе переехал в Гадаути (Абхазия), где стал работать фельдшером в местной больнице. Наиболее ярким эпизодом этого периода была организация Орджоникидзе в конце декабря 1905 года доставки оружия с обнаруженного им тайного схрона вблизи Гагр в Гадауту. Узнав о доставленном контрабандистами оружии для грузинских социал-федералистов, Орджоникидзе при помощи бойцов «красных сотен» опустошил один из тайных складов и перепрятал оружие в другое место. Правда, уже по возвращении Орджоникидзе с одной из «присвоенных» им винтовок был 24 декабря задержан жандармами в селе Бомбары, близ Гудауты. Сам Григорий твердо стоял на том, что нашел винтовку на берегу моря, других каких-либо свидетельств его виновности следствие тогда не смогло выявить. Однако до 25 мая 1906 года он все же пробыл в Сухумской тюрьме. Условия были тяжелые, тюрьма почти не отапливалась, заключенные голодали, одежда их превратилась в лохмотья[33].

После полугодового заключения Серго был выпущен на поруки, опять-таки как несовершеннолетний, под залог в 500 рублей[34].

Орджоникидзе не стал дожидаться последующего решения суда и выехал в Тифлис, перейдя тем самым на нелегальное положение[35]. Здесь он впервые встретился с И. В. Сталиным[36]. Отметим, что у них были общие знакомые в то время – тот же Камо, которого ранее русскому языку учил Сталин.

Проработав около двух месяцев в местной партийной организации, Орджоникидзе в августе 1906 года нелегально перебрался за границу в Берлин (деньги на поездку дали двоюродный брат Тарасий и не указанный товарищ по партии)[37]. С одной стороны, Орджоникидзе небезопасно было оставаться в Тифлисе, так как к этому моменту всплыли подробности его предыдущей боевой деятельности, и он уже находился в розыске. С другой стороны, Григорий рассматривал выезд в Германию как возможность поступления в электротехническое училище. Очевидно, что фельдшерское образование не совсем соответствовало устремлениям молодого революционера. Серго более близка была модная тогда электротехника (Первый Всероссийский электротехнический съезд в России прошел в 1900 году), на что отчасти повлияло его окружение, в том числе его уже упомянутый двоюродный брат Тарасий.

Однако поступить в электротехническое училище Орджоникидзе не удалось, так как необходимое для стипендии свидетельство о бедности из России получить он не смог ввиду неблагонадежности заявителя. Зато в Берлине укрепились его связи с рядом известных грузинских социал-демократов. Особенно он сблизился в Берлине с Филиппом Махарадзе (1868–1941), в семье которого часто бывал. Использовал Орджоникидзе пребывание в Германии и для изучения немецкого языка: со временем он, хотя и с трудом, начал понимать язык и даже писать немного по-немецки. Впрочем, свободно разговаривать на немецком языке он так и не научился: в анкете Общества старых большевиков он указал свободное владение только грузинским и русским языками[38].

Первая страница анкеты Г. К. Орджоникидзе для Общества старых большевиков

12 сентября 1931

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 3. Л. 1]

Испытывая финансовые проблемы и не имея возможности поступить в училище, он вынужден был вернуться в январе 1907 года в Россию[39]. Отъезд состоялся бы раньше, но у его друга Ф. Махарадзе заболела дочь, и Серго не мог уехать, так как помогал последнему не только как друг, но и как врач.

В марте 1907 года Орджоникидзе был направлен на партийную работу в Баку. Официально поступив в качестве фельдшера в приемный покой при нефтяных промыслах А. С. Асадуллаева в поселке Романы, Григорий Константинович с первого же дня вел большую подпольную работу в Балаханском районе вблизи Баку. 1 мая 1907 года Орджоникидзе принял участие в подготовке массовой рабочей демонстрации на горе Сабанчи, известной также как гора Степан Разин[40]. Здесь он был уже в третий раз арестован и под вымышленной фамилией мещанина города Тифлиса Николая Константиновича Чучкошвили просидел 26 дней в тюрьме[41].

Данный арест не стал поводом даже для временного прекращения революционной деятельности. Орджоникидзе по-прежнему был активным участником революционного движения в Баку. Позднее Сталин указывал: «…в руководящую группу Бакинского комитета и вообще Бакинской организации входили в 1907 г. тт. Сталин, Джапаридзе, Саратовец (Ефимов), Спандарян, Тронов, Воронин, Вацек, Шаумян, Орджоникидзе, Мдивани, Сакварелидзе, Петербуржец-Вепринцев (последние три после Октябрьской революции отошли от большевиков)»[42]. Отметим еще один момент – приезд в этот период в Баку Ворошилова и знакомство его со многими кавказскими большевиками, в том числе с Орджоникидзе.

Активность Орджоникидзе была вскоре замечена местными властями. 4 ноября 1907 года Серго был арестован в четвертый раз, после чего последовало заключение его в Баиловскую тюрьму г. Баку.

Г. К. Орджоникидзе во дворе Баиловской тюрьмы в Баку

25 ноября 1907

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 7]

Вскоре в эту же тюрьму в конце марта 1908 года был препровожден и И. В. Джугашвили (Сталин), тогда еще не использовавший своего впоследствии известного псевдонима. Они вместе сидели в камере № 3. В ряде работ указывается, что именно здесь произошло знакомство двух известных большевиков, на самом деле это произошло несколькими годами ранее, но совместное пребывание в одной тюремной камере их, безусловно, сблизило и послужило началом многолетней крепкой дружбы. Отметим, что в баиловскую тюрьму в этот период был помещен и меньшевик А. Я. Вышинский (1883–1954), впоследствии Прокурор СССР.

Следует также отметить, что в баиловском заключении впервые прилюдно проявился вспыльчивый характер Орджоникидзе, не склонного к каким-либо компромиссам. Когда часть арестантов-эсеров демонстративно покинула намечавшийся диспут с арестантами-большевиками об аграрной политике, он не смог сдержаться. «В связи с этим отношения до того обострились, что одному из эсеровских лидеров И. Карцевадзе Серго Орджоникидзе дал пощечину. Потерпевший вполне серьезно вызвал на дуэль Серго Орджоникидзе. Впоследствии из-за этого тюремная фракция эсеров исключила из своего состава И. Карцевадзе как сторонника дуэли и тем самым нарушителя социалистических принципов»[43]. Данный эпизод достаточно был известен, правда, в исторической литературе он порой искажался. Тот же А. Авторханов писал о том, что Орджоникидзе «схватил за физиономию содокладчика эсера Илью Карцевадзе, за что был жестоко эсерами избит»[44]. Избиения на самом деле не было, но «телесный контакт» со стороны Серго имел место.

В сентябре 1907 года Серго был переведен в Сухумскую тюрьму. 27 октября Особым присутствием Тифлисской судебной палаты он был дополнительно приговорен за прежнюю революционную работу в Абхазии к заключению в крепость на один год. 9 апреля 1908 года Орджоникидзе был приговорен к вечной ссылке в Сибирь и лишению всех прав состояния, в том числе связанных с принадлежностью к дворянскому сословию.

После этого последовала его отправка в первую сибирскую ссылку. Местом поселения была назначена деревня Потаскуй Пинчугской волости Енисейской губернии. В августе Орджоникидзе бежит из ссылки. Сначала он плыл на лодке, шел пешком по тайге, потом последовал переход на лошадях по проселочным дорогам до железнодорожной станции Тайшет, а затем он уже на поезде последовал в европейскую часть России, а далее – в Баку[45].

Здесь Орджоникидзе продолжает активную подпольную партийную работу, присоединившись к Сталину. Вскоре они оказались под угрозой ареста, но им удалось вдвоем скрыться уже во время производства обыска. Воспользовавшись тем, что помощник пристава стал звонить по телефону, они смогли уговорить одного из двух городовых сбегать быстро за папиросами, дав ему 10 рублей (жалование у местных городовых было небольшим). В результате один из выходов из квартиры оказался свободным, и друзья смогли скрыться[46].

Угроза ареста была явной, поэтому в конце лета 1909 года бакинская большевистская организация направляет Орджоникидзе в Иран (Персию), в северную Гилянскую провинцию. Здесь Орджоникидзе руководил работой по созданию местной социал-демократической организации. Он также помогал местному народному вождю Саттар-Хану в военных вопросах. Серго участвовал в организации местных боевых революционных отрядов, в их походах, в том числе на Тегеран, а оттуда на Решт. Важным аспектом его работы была организация транспорта заграничной большевистской литературы в Россию через Иран. Последнее привело к налаживанию переписки с лидером большевиков В. И. Лениным, к их, пока заочному, знакомству.

Новый этап революционной деятельности

Еще находясь в Персии, Орджоникидзе написал письмо руководству партии с просьбой предоставить ему возможность обучения в партийной школе в Париже. В ноябре 1910 года Орджоникидзе возвращается из Персии в Баку и в скором времени едет в Париж к Ленину. Теперь они встретились лично. Н. К. Крупская впоследствии вспоминала: «С тех пор он стал одним из самых близких товарищей»[47]. В день 50-летия Серго в 1936 году она говорила, немного уже путая даты: «С 1912 года знаю Вас. Вы к нам на Мари-Роз[48] пришли. Консьержка меня позвала. Спускаюсь к Вам с лестницы, а Вы стоите и улыбаетесь. В Лонжюмо помню Вас. Вы крепко полюбили Ильича. Ну что же тут говорить»[49]. Действительно, отношения Орджоникидзе с Лениным и Крупской быстро стали доверительными, даже дружескими.

Спустя непродолжительное время в Париж в 1911 году приезжает и его старый друг по революционной борьбе Камо, с которым Григорий Константинович проводит много времени. В жандармских сводках за Орджоникидзе закрепилось прозвище «Прямой»[50].

В Париже Серго поселился в одной квартире с двумя другими российскими революционерами И. И. Шварцем[51] и Б. А. Бреславом[52]. Дружеские отношения с ними у него будут до самой смерти Орджоникидзе. Их общая квартира находилась на шестом этаже, не имела ни отопления, ни электричества. Плохие условия проживания обострили имевшиеся проблемы со здоровьем у Орджоникидзе. Как позднее вспоминал Бреслав: «У Серго тогда болели уши, и ему приходилось регулярно, кажется через день, посещать коммунальную поликлинику. Для лечения у частных врачей или в частной лечебнице требовалось много средств, которых тогда не было ни у него, ни у нас»[53]. С 20 июня Орджоникидзе и его товарищи по квартире начинают заниматься в партийной школе в Лонжюмо (деревня в 18 километрах от Парижа), которую Ленин создал для повышения идейно-теоретического уровня партийных кадров.

«Серго прослушал тридцать лекций Владимира Ильича по политической экономии, десять лекций – по аграрному вопросу, пять – по теории и практике социализма. Семинары по политической экономии вела Инесса Арманд. Несколько лекций провел Н. А. Семашко, А. В. Луначарский вел занятие по литературе»[54]. Правда, Луначарский, как вспоминал один из учеников школы, скоро бросил читать лекции. Свои обязательства перед учениками соблюдал только Ленин[55]. И Орджоникидзе также не отлынивал от занятий, хотя и ждал с нетерпением разрешения вернуться в Россию. Н. А. Семашко, исполнявший обязанности секретаря и преподавателя школы, вспоминал об Орджоникидзе: «Это был молодой, красивый, статный грузин, который поражал нас жаждой знаний и исключительной преданностью делу… Поскорее научиться и поскорее поехать на родину – таково было его правило, и этого он требовал от других. К каждому занятию он относился с величайшей серьезностью, долго беседовал с лекторами, чтобы выяснить все неясные для него вопросы»[56].

Заявление Г. К. Орджоникидзе в комитет партийной школы при ЦК РСДРП с просьбой зачислить его в Партийную школу в Лонжюмо

6 мая 1911

[РГАСПИ. Ф. 338. Оп. 1. Д. 16. Л. 1. Подлинник. Автограф]

Помимо лекций, слушатели и лекторы школы «ходили гулять в поля, пели песни, лежали на стогах сена и разговаривали о разном. Катались на велосипедах по окрестностям, купались в реке. Ленин, Инесса [Арманд. – И. Р.], Серго Орджоникидзе и Луначарский любили ездить в театр на окраине Парижа на авангардные или пролетарские пьесы. Крупская оставалась дома – это развлечение ей было не по вкусу»[57]. Любовь к театру Орджоникидзе сохранит на всю жизнь, правда, в дальнейшем он смог посещать театры только через десять лет, по завершении Гражданской войны. Укажем в этом отношении на «Билет № 25 Г. К. Орджоникидзе, члена президиума Заккрайкома РКП, на посещение театров».

Не окончив предполагаемого полного курса лекций парт- школы, Орджоникидзе выехал вместе со своими товарищами Шварцем и Бреславом в Россию, куда их направили для восстановления большевистских организаций и подготовки созыва общепартийной Пражской конференции. В этот период за школой и ее деятельностью следили агенты охранки. В их отчетах нашлось место и для характеристики Орджоникидзе: «4. “Серго”, грузин или армянин по народности, ярый ленинец по убеждениям; его приметы: около 26–28 лет от роду[58], среднего роста и телосложения, продолговатое худощавое лицо, брюнет, усы и борода бриты, волосы зачесаны назад; носит черный костюм, белую соломенную шляпу, штиблеты; по-видимому, интеллигент; приличная внешность. Заявив о болезни горла или уха, уехал из Лонжюмо в Париж, якобы делать себе операцию. Имеются полные основания утверждать, что и он также командирован Лениным с особыми инструкциями в Россию»[59]. Проблема со слухом действительно имела место. Позднее, основываясь на данных заведующего заграничной агентурой о революционере «Серго» 1911 года, полицейское управление так описывало эту особенность Орджоникидзе: «Глухой так, что при разговоре с ним надо говорить громко»[60].

Из справки по особому отделу департамента полиции с описанием Г. К. Орджоникидзе

1912

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 5. Л. 5]

Зоной персональной партийной ответственности Орджоникидзе в 1911 году были украинские и новороссийские территории. В течение длительной поездки он посетил Киев (здесь состоялась его первая встреча с Г. Л. Пятаковым)[61], Харьков, Полтаву, Луганск, Херсон, Одессу, Николаев, Ростов-на-Дону. В последнем городе он встретился с известным закавказским большевиком Алешей Джапаридзе[62], ранее с ним он пересекался во время нелегальной работы в Закавказье. Это была его первая поездка в этот регион. Впоследствии, уже в советский период, он часто будет посещать эти города, руководя уже промышленным производством в них.

Из Ростова-на-Дону Орджоникидзе в начале августа 1911 года направился в Баку, а затем в Тифлис. Здесь он пробыл до конца месяца, после чего опять вернулся в Баку. В середине сентября Орджоникидзе уже в Санкт-Петербурге, где вновь встретился с Бреславом и Шварцем. Пребывание в столице было непродолжительным, и Серго вместе с Семеном Шварцем вновь выехали в Баку, где в конце месяца должно было состояться общероссийское совещание по предстоящей большевистской конференции[63]. Однако совещание было сорвано арестом его участников. Серго удалось скрыться только в результате того, что во время его проведения он вышел купить папиросы[64]. Второй раз вредная привычка спасла Орджоникидзе от ареста. Удалось скрыться и его товарищу Шварцу. Вместе они отправились в Тифлис, затем Серго выехал за границу. В конце октября 1911 года он уже находился в Париже у Ленина. В Париже, по сведениям российской полиции, Орджоникидзе поселился в квартире Г. Е. Зиновьева[65].

Из справки по особому отделу департамента полиции о революционной деятельности Г. К. Орджоникидзе

1911

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 5. Л. 8]

5 января 1912 года в Праге начала работу VI (Пражская) конференция РСДРП, большую роль в подготовке которой в качестве руководителя Заграничной организационной комиссии по созыву конференции сыграл Орджоникидзе.

Состав большевистского ЦК, избранного на VI (Пражской) Всероссийской конференции РСДРП 1912 года: В. И. Ленин, И. В. Сталин, Я. М. Свердлов, Г. К. Орджоникидзе, М. И. Калинин, С. Спандарьян

[ЦГАКФФД Спб]

От заграничной организации РСДРП в ней приняли участие четверо делегатов: Л. Б. Каменев, В. И. Ленин, И. А. Пятницкий, Н. А. Семашко, еще 14 делегатов было от России: А. К. Воронский, Ф. И. Голощекин, М. И. Гурович, А. И. Догадов, П. А. Залуцкий, Я. Д. Зевин, Г. Е. Зиновьев, Р. В. Малиновский, Е. П. Онуфриев, Г. К. Орджоникидзе, А. С. Романов, Л. П. Серебряков, С. С. Спандарян, Д. М. Шварцман.

При этом Орджоникидзе имел отношение и к установлению полномочий российских делегатов, например делегата от Екатеринославской организации «Виктора» (Д. М. Шварцмана), он подтвердил полномочия последнего.

Заявление Серго (Г. К. Орджоникидзе) и Виктора (Д. М. Шварцмана) по поводу утверждения Я. Д. Зевина на Пражской конференции об оторванности Российской организационной комиссии по созыву общепартийной конференции (РОК) от местных партийных организаций, в частности от Екатеринославской организации. Надпись В. И. Ленина: «внесено 19.01.1912 в 4-м заседании»

19 января 1912

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2800. Л. 46. Подлинник.

Надпись – автограф В. И. Ленина]

Серго на конференции проводил четко проленинскую линию. Отметим особое отношение к нему во время партконференции и со стороны Ленина. А. К. Воронский писал: «Из всех нас, делегатов, которым удалось пробраться через кордон, Орджоникидзе был с Лениным наиболее близок. Они встретились как старые знакомые, постоянно находились у них разные совместные дела»[66]. Серго также был ответственным за размещение и помощь прибывшим из России делегатам. Питерский делегат Е. П. Онуфриев вспоминал: «Он очень внимательно и заботливо относился к нам в перерывах между заседаниями и в свободное время. Он старался незаметно выведать материальное положение каждого из нас, и впоследствии мы узнали, что он, посоветовавшись с Ильичом, выслал нашим семьям по 30 руб. По тем временам это была большая сумма для нашей партии»[67].

Конференция постановила издавать легальный партийный орган – газету «Правда» (ее первым редактором будет депутат III Государственной Думы, большевик Н. Г. Полетаев, с которым у Орджоникидзе сложатся прочные дружеские отношения[68]), а также рассмотрела вопрос о выборах в Государственную Думу, выступив против течения «ликвидаторов» (противников нелегальных форм деятельности). Данный момент особо отметил Ленин в письме к М. Горькому: «Наконец удалось – вопреки ликвидаторской сволочи – возродить партию и ее Центральный Комитет. Надеюсь, Вы порадуетесь этому вместе с нами»[69].

Важным моментом пражской конференции стали выборы в большевистский ЦК. В состав нового Центрального комитета большевистской партии первоначально вошли Ф. И. Голощекин, Г. Е. Зиновьев, В. И. Ленин, Р. В. Малиновский, Г. К. Орджоникидзе, С. С. Спандарян, Д. М. Шварцман. При этом, согласно А. К. Воронскому, Малиновский прошел в ЦК благодаря настойчивости Ленина, который в этом деле использовал поддержку Орджоникидзе[70]. На первом заседании ЦК в его состав были кооптированы И. С. Белостоцкий и И. В. Сталин, а также намечены в качестве кандидатов на случай провала А. С. Бубнов, М. И. Калинин, А. П. Смирнов, Е. Д. Стасова и С. Г. Шаумян.

Для практического руководства партийной работой в России было воссоздано Русское бюро ЦК РСДРП. В его состав входили избранные на конференции и кооптированные уже позже И. С. Белостоцкий, Ф. И. Голощекин, Р. В. Малиновский, Г. К. Орджоникидзе, Г. И. Петровский, Я. М. Свердлов, С. С. Спандарян, И. В. Сталин, Д. М. Шварцман, А. Е. Бадаев, М. И. Калинин, А. С. Киселев, Е. Д. Стасова, А. В. Шотман. Ключевое положение в Русском бюро первоначально занимал Серго Орджоникидзе.

После конференции Орджоникидзе вернулся в Париж, а уже оттуда выехал в Россию, прибыв вскоре в Санкт-Петербург. Е. Д. Стасова вспоминала: «Однажды он приехал в Питер из-за заграницы в элегантном костюме тех времен, в шляпе и драповом пальто, а в Питере стояли большие морозы. Серго пришлось ехать далеко, на Обводный канал, – это окраина Петербурга. Когда приехал к месту назначения, у него руки настолько замерзли, что он не мог достать кошелька, чтобы расплатиться, и просил извозчика самого спутешествовать в его карман и достать деньги. Когда на следующий день, Серго прочел в газете, какой вчера был сильный мороз, он сказал: “Если бы я знал, я бы умер”»[71]. Самая низкая температура была зафиксирована 27 января (24,8 градуса мороза), а также 4 февраля (28,4 градуса мороза).

В городе на Неве он провел около месяца. В основном его партийная работа сводилась к восстановлению большевистских ячеек на предприятиях города. 10 февраля он писал Н. К. Крупской в ЦК: «Все без различия приветствуют наши начинания. В успехе не сомневаюсь. Почти на каждом заводе имеется сплоченная группа»[72]. О его работе в эти дни оставил воспоминание и участник пражской конференции Онуфриев: «После конференции, примерно в середине февраля мес. 1912 г. тов. Серго приехал в Петербург. Я помню его доклад на партийном активе районов, который состоялся на Васильевском острове, на углу Кожевенной и Косой линии, в том же доме, где проходили выборы на Пражскую конференцию»[73].

В 1912 году судьбы Орджоникидзе и Сталина вновь пересеклись. 18 февраля Серго приехал к Сталину, который тогда отбывал ссылку в Вологде. Помимо того, что он рассказал о результатах VI партийной конференции, которая состоялась в январе в Праге (в новый состав ЦК вошел как Орджоникидзе, так и Сталин), он также передал своему другу и товарищу по партии деньги и документы для организации побега. 29 февраля около двух часов ночи Сталин совершил побег. Следует обратить внимание на замечание историка-архивиста О. Эдельман: «Авторы многократно переиздававшихся мемуаров (в частности, вдовы Орджоникидзе и Свердлова) меняли текст, выбрасывая эпизоды со Сталиным. Причем в лучшем случае шли на умолчания, как З. Г. Орджоникидзе, в первой версии книги которой “Путь большевика. Страницы из воспоминаний о Серго Орджоникидзе” имелись упоминания о совместной деятельности Серго и Кобы, например, рассказ о том, как Орджоникидзе в 1912 году приехал к Сталину в вологодскую ссылку, помог организовать побег и вместе с ним выехал из Вологды (что подтверждается многими сохранившимися источниками, в том числе донесениями полицейских агентов наружного наблюдения). Во втором издании, переработанном практически в другую книгу, но вышедшем под тем же названием в 1956 году, этого эпизода нет, как нет и вообще упоминаний о Сталине. Однако З. Г. Орджоникидзе постаралась, по крайней мере, не писать явной неправды»[74]. Безусловно, это было не случайно. XX съезд определял если не запретные темы, то отношение к ним и соответствующую трактовку событий и исторических деятелей. В этом отношении представляет интерес письмо Е. Д. Ворошиловой к З. Г. Орджоникидзе от 9 ноября 1956 года: «Дорогая Зинаида Гавриловна! Пересылаю Вам письмо товарища Стасовой, адресованное Вам, но почему-то попавшее ко мне, и я его машинально вскрыла. Прошу прощения. Материал я не прочитала. Я увидела, что речь идет о Серго и только тогда обратила внимание на адрес. Пользуюсь случаем сказать Вам, что с чувством большого удовольствия я читала страницу в Правде, посвященную 70-десятилетию со дня рождения Григория Константиновича Орджоникидзе. Этим подтверждается мое мнение о том, что партия и народ не забывают своих лучших сынов. В настоящее время старые товарищи много пишут воспоминаний о 1905 годе, о работе в подполье, об участии в Великой Октябрьской Социалистической революции, о Великом и простом Владимире Ильиче Ленине, о замечательных большевиках, в том числе и о Серго. Подобные воспоминания очень нужны для пополнения истории борьбы нашей партии новыми неизвестными фактами и особенно полезны молодым. Читая мои строки, вы наверно решите, что я противоречу себе. Давно ли, думаете Вы – Екатерина Давыдовна не оправдывала мои усилия в области увековечения памяти Серго. Зинаида Гавриловна, отвечаю, что противоречия здесь нет. Я только считала и считаю, что не обязательно этим должны заниматься родственники. Однако от всей души желаю Вам успехов в подготовке к новому изданию Вашей книги о Серго, над которой, как мне известно, Вы постоянно много работаете. И еще мне очень хочется Вам пожелать, чтобы Вы не отдавали дань времени в связи с вопросом о культе личности. Будьте объективны, иначе теряется самое ценное – историчность и правда жизни. Всех благ. Ваша Е. Ворошилова»[75]. Разница между воспоминаниями получилась значительной.

Из Вологды через Санкт-Петербург, еще до побега Сталина, Серго направился в Киев. Отсюда 24 февраля он сообщил Ленину о своей поездке в Вологду к И. В. Джугашвили (Сталину): «Окончательно с ним столковались; он остался доволен исходом дела»[76]. Затем Серго выехал в Тифлис, а оттуда в Баку. Туда же после побега из ссылки направился и Сталин. Здесь 29 марта Сталин проводит совещание работников большевистских районных организаций Баку, которое поддержало решения Пражской конференции. Через два дня И. В. Сталин выезжает из Баку в Москву.

Между тем Орджоникидзе после Баку опять посещает Киев и оттуда едет в Москву. Здесь он встретился с членом большевистского ЦК Р. В. Малиновским, который одновременно являлся агентом царской охранки. Уже с 4 апреля Орджоникидзе находился под полицейским наружным наблюдением, его передвижения по городу тщательно отслеживались. 7 апреля Серго встретился в Москве с прибывшим из Баку Сталиным[77]. Полиция установила слежку уже за двумя революционерами, но пока не арестовывала их. Арест в Москве не был произведен с целью безопасности ценного для охранки агента Малиновского. Как указывалось в донесении начальника московского охранного отделения полковника П. П. Заварзина от 9 апреля 1912 года: «Ввиду близости к “Серго” и “Кобе” имеющейся в отделении центральной секретной агентуре и невозможности вследствие сего арестовать наблюдаемых в г. Москве, отъезду их препятствий мною не ставилось, и оба они, в сопровождении филеров, выбыли сего числа в г. Санкт-Петербург с поездом № 8»[78].

Справка по особому регистрационному отделу департамента полиции о революционной деятельности человека по кличке Серго, личность которого полиция не установила

5 марта 1912

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 5. Л. 23]

В Санкт-Петербурге Серго поселился у большевички Веры (Ревекка Лазаревна Швейцер)[79] по адресу Коломенская улица, дом № 5, квартира № 50. В течение четырех дней полиция продолжала за ним следить, пытаясь установить его связи с другими революционерами. Однако не все передвижения Серго по городу удавалось отслеживать. Поэтому вскоре, 14 апреля 1912 года, состоялся арест Орджоникидзе на одной из улиц Санкт-Петербурга. Орджоникидзе предъявил при аресте паспорт на имя крестьянина Тифлисской губернии Асана Новруз-Оглы Гусейнова. Однако полиция знала, с кем имеет дело, и наличие данного паспорта не помогло революционеру. На следующий день Орджоникидзе, учитывая предъявленные ему факты, признал свою фамилию, но указал, что приехал в Санкт-Петербург для лечения (у него при аресте был изъят только что купленный им врачебный рецепт)[80].

Г. К. Орджоникидзе в тюрьме «Кресты» после ареста. Тюремный снимок

Апрель 1912

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 9]

Тюрьмы и якутская ссылка

Шесть месяцев Орджоникидзе находился в Доме предварительного следствия. 9 октября 1912 года состоялся суд. В обвинительном акте «преступные действия» Орджоникидзе были описаны так: «Григорий Орджоникидзе, как установлено рядом свидетельских показаний на дознании, ранее выступал неоднократно в качестве профессионального оратора на митингах и пропагандиста революционных идей. Он публично говорил речи, в которых указывал, что существующий порядок управления никуда не годится, что надо все устроить так, чтобы не платить податей, не давать правительству рекрутов, что надо уничтожить помещиков и администрацию, всю землю поделить поровну между всеми и что народ должен управлять без царя, который ни к чему не нужен и является первым врагом народа. Орджоникидзе, заканчивая свою речь, говорил, между прочим: “Долой Николая II”, также указывалось на побег Орджоникидзе из Сибири»[81].

Согласно решению суда, Орджоникидзе был направлен в кандалах в Шлиссельбургскую каторжную тюрьму и размещен в ее четвертом корпусе. Трехлетнее заключение проходило в тяжелых условиях. Этому способствовал и характер Орджоникидзе, который часто вступался за своих товарищей по заключению, попадая за это в карцер.

Дневниковые записи, составленные Г. К. Орджоникидзе в период его заключения в Шлиссельбургской тюрьме

3 мая – 13 декабря 1913

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 67. Л. 141, 175. Подлинник. Автограф]

В тюрьме он пробыл до 8 октября 1915 года. В этот день Григорий Константинович был отправлен на вечное поселение в Сибирь.

В конце октября он был доставлен в Красноярскую тюрьму, а 29 ноября в знаменитый Александровский централ[82]. Здесь Орджоникидзе пробыл более пяти месяцев. Именно отсюда 19 января 1916 года он напишет прошение иркутскому генерал-губернатору А. Н. Югану о замене назначенного ему вскоре спецпоселения в Якутской области на Иркутскую область. В обосновании своей просьбы он ссылался на состояние здоровья[83].

Дело Якутского областного жандармского управления на ссыльного поселенца Г. К. Орджоникидзе. Анкета арестованного

1912–1916

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 6.

Л. 1. Подлинник. Автограф]

Ходатайство Г. К. Орджоникидзе иркутскому генерал-губернатору А. Н. Югану о предоставлении на время лечения права въезда в Иркутск

19 января 1916

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 6. Л. 16. Подлинник. Автограф]

Ответная телеграмма иркутского генерал-губернатора А. Н. Югана на ходатайство Г. К. Орджоникидзе с отклонением поданного им прошения

Январь 1916

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 6. Л. 15]

Прошение не было принято во внимание, в оставлении в Иркутской области Орджоникидзе было отказано.

В мае 1916 года Орджоникидзе отправили в Якутск, куда партия заключенных прибыла только 14 июня[84].

Дело Якутского областного жандармского управления на ссыльного поселенца Г. К. Орджоникидзе. Анкета арестованного

29 октября 1915

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 6. Л. 2–3]

Полицейские документы зафиксировали не только дату прибытия, но и рост Орджоникидзе в 2 аршина 6 вершков (169 см)[85]. Правда, указанные данные, на наш взгляд, вызывают вопросы, так как ростом он был явно выше, чем в документе. В семье Григория Константиновича сохранилась одежда гораздо большего роста. Возможно, что обмер был произведен формально, либо сказывалось состояние его здоровья в этот период.

В. П. Широкова-Диваева позднее вспоминала: «Григорий Константинович очень нуждался в усиленном питании: он прибыл в Якутск очень бледным, пожалуй, даже истощенным. Худой, с горящими глазами, он производил впечатление туберкулезного больного – и казался мне недолговечным. К счастью, в этом я ошиблась»[86]. Помощь товарищей исправила ситуацию, постепенно его здоровье пришло в норму. Орджоникидзе первоначально остановился на квартире ссыльного большевика Емельяна Ярославского и его жены К. И. Кирсановой. В сентябре в Якутск прибыл известный большевик, член IV Государственной Думы Г. И. Петровский. Якутская ссылка сблизила этих деятелей, положив начало их последующей продолжительной дружбе.

К этому времени Орджоникидзе уже постоянно проживал в селе Покровское в 90 км от Якутска.

Здесь он устроился на работу фельдшером в местную больницу. В сентябре познакомился со своей будущей женой Зинаидой Гавриловной Павлуцкой (1894–1960), местной учительницей. Ее привлекла жизнерадостность Серго, энергия и забота о пациентах, особенно о детях. Он выезжал к заболевшим якутам, делал прививки школьникам от оспы, работал с шести утра и допоздна. В 1935 году, уже занимая крупный государственный пост, он в беседе с Варварой Петровной Широковой-Диваевой (в 1916–1917 годах его знакомая по работе в больнице) говорил, вспоминая ссылку: «Работа по тяжелой промышленности легче, больше мне по душе»[87].

Дом, в котором жил Г. К. Орджоникидзе во время ссылки в 1915 году

Якутская АССР, с. Покровское, 1940

[ЦГАКФФД Спб]

Наблюдала Зинаида не только заботу, но и любовь к детям. Присланные в посылке братом Папулией грузинские сладости он почти все раздал местным детям[88]. Подобная бескорыстная отдача всего себя врачебной деятельности, забота о детях не могли быть не замечены его будущей женой. Постепенно они сблизились. Уже в рождественские дни 1917 года Серго и Зинаида приняли решение пожениться. Однако против этого возражала мать невесты, и вопрос о свадьбе был отложен. Серго говорил невесте: «Только революция навсегда может соединить нас»[89].

Революционный 1917 год

О Февральской революции 1917 года Орджоникидзе узнал, находясь на выезде в далеких якутских поселениях. «Радость его была безгранична. Всю дорогу до Покровского – а она продолжалась несколько суток – т. Орджоникидзе распевал, беседовал в большом возбуждении с якутом-возницей. Последний решил, что иностранец-фельдшер сошел с ума. Так и доложил он больничному начальству, когда доставил Серго Орджоникидзе в Покровское»[90]. Реакция Орджоникидзе понятна, почти 8 лет он провел в заключении и ссылках в царской России, и вот дело, которому он посвятил свою жизнь, победило. Был и личный аспект для него в этих событиях. Революция не только означала свободу, но и возможность жениться на любимой женщине.

Из Покровского Орджоникидзе вскоре выехал в Якутск. Он вошел в состав Исполнительного комитета Якутского Совета, был избран членом президиума Комитета общественной безопасности Якутской области.

Первомайская демонстрация в Якутске. В центре, среди участников демонстрации: С. Кецховели, далее – Г. К. Орджоникидзе, Г. О. Охнянский, А. Г. Метельшин-Красносельский, Г. И. Петровский, В. Н. Соловьев, И. Н. Перкон

Якутск, 1 мая 1917

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 10]

Здесь же весной 1917 года Зинаида Гавриловна ответила согласием на предложение Григория Константиновича выйти за него замуж. Серго, будучи крещен в православной вере, согласился на венчание в Покровском храме при местной семинарии. Молодых при закрытых дверях обвенчал брат Зины, отец Иннокентий (1883–1959).

Однако главным для него была революция, и он стремился в Петроград, где происходили важнейшие события. В письме Зинаиде Гавриловне он писал: «До двенадцати часов дня работаю в больнице, а остальное время посвящаю другой, любимой работе. Мы – политические ссыльные – думаем зафрахтовать отдельный пароход с баржей и уехать числа 17–20 мая…»[91]

23 мая 1917 года Серго Орджоникидзе вместе с женой и с другими ссыльными выезжает из Якутска в Петроград первым же пароходом (раньше санный путь уже не годился, потом царило сибирское весеннее бездорожье)[92]. В российскую столицу выехали уже сплотившаяся в Сибири «большевистская тройка» в лице Серго Орджоникидзе, Емельяна Ярославского и Григория Петровского, их оппонент в Якутске меньшевик Григорий Охнянский[93] и ряд других революционеров. Об этом отъезде бывших ссыльнопоселенцев позднее вспоминала участница социал-демократического кружка Д. С. Жиркова (1902–1988), впоследствии известная врач-подвижник: «Проводить ссыльных большевиков на пристани собралось много народу. Выступали с речами Орджоникидзе, Ярославский, Кирсанова… У нас, провожающих, было такое настроение, в котором мы сами не могли ясно разобраться. К чувству радости за отъезжающих на родину товарищей примешивалась горечь разлуки с ними. Уезжали учителя наши, дорогие старшие товарищи, с ними было связано так много хороших, светлых воспоминаний»[94].

Интересный эпизод для понимания характера Орджоникидзе, зафиксировала впоследствии в воспоминаниях младшая сестра жены Серго, В. Г. Павлуцкая (1901–1983). Как только пароход начал движение по Лене, Орджоникидзе попросил жену передать ему свое венчальное золотое кольцо, которое им ранее подарила мать невесты, и выбросил его вместе со своим кольцом в реку. «Нам эти побрякушки ни к чему, – спокойно сказал Серго, – а маму обижать не надо было. Она старый человек, у нее свои предрассудки»[95]. В новой революционной России для Орджоникидзе не было места для старых обрядов.

Путешествие на пароходе от Якутска до Качуга заняло две недели. На пароходе Орджоникидзе не оставлял своих споров с меньшевиками. При этом в данных спорах вновь проявился взрывной характер Орджоникидзе. Впоследствии его жена вспоминала: «Однажды Серго в каюте очень горячо спорил с одним меньшевиком. Его звали Осинский. Я, надо по правде сказать, просто опешила: никогда раньше не доводилось мне слышать таких горячих споров. Насколько мне помнится, вопрос шел об отношении к войне. Меньшевик отстаивал оборонческую точку зрения, Серго же стоял на пораженческой. В разгар спора Серго схватил яйцо и с силой бросил его об стол. Осколки попали в лицо меньшевика, он страшно обиделся»[96]. Как указывала З. Г. Орджоникидзе, «Серго был непримиримым пораженцем, он твердо стоял на ленинских позициях и так энергично отстаивал лозунг Ленина о превращении империалистической войны в гражданскую, что меньшевики еще в Якутске дали ему кличку “резать”»[97]. Правда, спорщики впоследствии помирились.

Далее, учитывая, что Лена кое-где обмелела, пришлось пересаживаться на баржу, которую тащил уже совсем маленький пароход. При этом и данный пароход не был последним. Вскоре последовала еще одна пересадка. По прибытии в Качуг прошло три дня в ожидании лошадей, и потом триста верст по степи до Иркутска. Это заняло еще три дня. Здесь Орджоникидзе и его жена, заболевшая в дороге, прожили около недели. Позднее бывшие ссыльнопоселенцы отправились поездом в вагоне третьего класса до Петрограда[98]. Путешествие заняло в общей сложности около месяца.

В середине июня 1917 года Серго Орджоникидзе приехал с товарищами и женой в Петроград[99]. Находившийся в Петрограде Сталин поручил встретить семью Орджоникидзе, как кавказцу, его давнему другу Камо, но тот занятый делами переадресовал это поручение другому человеку. Возможно, что сказался и ранний приезд поезда – около 5 часов утра. В результате Серго не встретили, поэтому он отправился с женой на квартиру Г. И. Петровского (встреча Камо и Серго произошла на следующий день)[100].

Петровские (супруги и их трое детей) скоро отправились на дачу под Петроградом, поэтому Орджоникидзе поселились на оставшейся без хозяев квартире товарища по сибирской ссылке. Здесь вскоре и произошла новая встреча Серго и Сталина. Как вспоминала Зинаида Орджоникидзе в мае 1938 года: «Встреча эта была в Петрограде в 1917 г., насколько мне помнится, в июне месяце (число не помню), на квартире тов. Петровского Григория Ивановича, где мы в то время временно жили. Адрес их кварт. Кирилловская улица д. 14, кв. 28. Около Суворовского проспекта»[101]. Позднее в двухкомнатной квартире Петровского у Орджоникидзе остановился его товарищ по работе в Закавказье Алеша Джапаридзе. По его приезду к Орджоникидзе вновь пришел Сталин.

Вскоре по предложению Ленина Орджоникидзе был введен в Петроградский комитет РСДРП(б), а позднее в Исполком Петроградского Совета.

Провал июньского 1917 года наступления русской армии на германском фронте, обернувшийся катастрофой, по времени практически совпал с бурными событиями в Петрограде. Временное правительство попыталось отправить на фронт хотя бы часть войск Петроградского гарнизона. Уже 2 июля Петроград был охвачен многочисленными солдатскими митингами. Ситуацию осложнил и неожиданный выход из правительства в ночь на 3 июля представителей партии кадетов, которые выступили против сепаратистских действий краевой власти на Украине – Генерального секретариата Центральной рады, провозгласившего автономию Украины, но отложившего ее реализацию до Учредительного собрания. Тем не менее в Киевском и Одесском военных округах, а также на Юго-Западном фронте начался процесс формирования украинских воинских частей. Разразился очередной политический кризис.

Член Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов Г. К. Орджоникидзе

1917

[РГАСПИ. Ф. 85.

Оп. 32. Д. 12]

Начало петроградским уличным демонстрациям положили солдаты 1-го пулеметного полка, где особенно сильным было влияние анархистов. Они призвали рабочих, моряков Кронштадта и части гарнизона к вооруженной антиправительственной демонстрации. К вечеру 3 июля к демонстрации примкнули солдаты Московского гренадерского, Павловского, 180-го, 1-го запасного полков и 6-го саперного батальона. Главными лозунгами демонстрантов были «Долой Временное правительство!», «Вся власть Советам!». 4 июля из Кронштадта прибыл большой отряд матросов во главе с большевиком Ф. Ф. Раскольниковым. К ним присоединились рабочие Путиловского и других заводов.

Целый ряд руководителей Военной организации большевиков, Петербургского и районных комитетов склонны были идти с демонстрантами до конца, в том числе первоначально такого же мнения придерживался Орджоникидзе.

В Петроград срочно вернулся В. И. Ленин. ЦК большевиков принял решение участвовать в движении для придания ему организованного характера. В этот день  – 4 июля  – в демонстрации приняли участие 500 тыс. человек, произошли вооруженные столкновения, погибли десятки и были ранены сотни людей. Временное правительство объявило Петроград на военном положении, с фронта прибыли верные ему войска под командованием поручика Ю. Мазуренко, начались аресты. На следующий день ЦК РСДРП(б) принял решение о прекращении демонстраций. Правительственный кризис продолжался – 7 июля в отставку ушел глава Временного правительства князь г. Е. Львов, и с 8 июля его возглавил эсер А. Ф. Керенский. Променьшевистский ВЦИК Советов признал за Временным правительством «неограниченные полномочия и неограниченную власть». Это был конец двоевластия.

Оценка июльских событий была различной. Проправительственная печать связывала эти события с Тарнопольским прорывом, представляя их «большевистской попыткой прорвать внутренний фронт». Керенский называл их ленинским восстанием. Большевики подчеркивали мирный характер демонстрации. Ленин оценивал их как «нечто значительно большее, чем демонстрация, и меньшее, чем революция»[102]. Один из близких к Ленину руководителей большевиков г. Е. Зиновьев отмечал, что для Ленина «вопрос о необходимости захвата власти пролетариатом был решен с первого момента нынешней революции, и дело шло только о выборе удачного момента». По его же утверждению, «в июльские дни весь наш ЦК был против немедленного захвата власти. Так же думал и Ленин. Но когда 3 июля высоко поднялась волна народного возмущения… Ленин, смеясь, говорил нам: а не попробовать ли нам сейчас! Но тут же прибавлял: нет, сейчас брать власть нельзя, сейчас не выйдет, потому что фронтовики не все еще наши…»[103]

После июльских дней на большевиков и революционных солдат и матросов обрушились репрессии. Был разгромлен их штаб – дворец Кшесинской, закрыты газеты, арестованы Л. Б. Каменев, А. В. Луначарский, Л. Д. Троцкий, Ф. Ф. Раскольников и многие другие. Ленина на основе данных контрразведки обвинили в шпионаже и государственной измене, был выдан ордер на его арест.

«Совещание по вопросу явки Ленина и Зиновьева в суд происходило на квартире Аллилуевых 7–8 (20–21) июля. Накануне этого совещания Ленина и Зиновьева навестили Н. К. Крупская и младшая сестра Владимира Ильича М. И. Ульянова. Ленин сообщил тогда Крупской: “Мы с Григорием решили явиться, пойди, скажи об этом Каменеву”. Надежда Константиновна отправилась к Каменеву, дабы известить его о решении товарищей. На совещании, помимо скрывавшихся, приняли участие И. В. Сталин, Н. К. Крупская, В. Н. Яковлева, В. П. Ногин, Г. К. Орджоникидзе и Е. Д. Стасова»[104].

8 июля Орджоникидзе было поручено вести совместно с В. П. Ногиным переговоры с членом Президиума ВЦИК меньшевиком В. А. Анисимовым об условиях содержания Ленина в тюрьме в случае его явки к властям. Первоначально сопротивлявшееся аресту Ленина меньшевистское руководство Петросовета постепенно изменило свою позицию. Большевики предлагали разные варианты явки Ленина при гарантии объективного рассмотрения дела и его помещения на период судебного разбирательства в Петропавловскую крепость, где был пробольшевистский гарнизон. Эти условия были поставлены под вопрос меньшевистским руководством Петроградского Совета. Анисимов предложил местом заключения знаменитую петроградскую тюрьму «Кресты». В результате Серго пришел к Чхеидзе, Церетели и Чхенкели в Таврический дворец, где тогда заседал Петросовет, и публично назвал всю троицу тюремщиками. «Лощеный, прекраснодушный Церетели схватился за голову. Вспыльчивый Чхеидзе закричал, что он не простит подобной клеветы. Серго тоже дал волю имеретинскому темпераменту. Шум поднялся страшный»[105].

Надежды на помощь меньшевиков оказались тщетными. В результате большевистским руководством было принято решение о переправке Ленина и Зиновьева в Сестрорецк. Первоначально они скрывались у рабочего Сестрорецкого инструментального завода большевика Николая Емельянова на чердаке его сарая, а затем в шалаше у озера Разлив. При этом Орджоникидзе по-прежнему оставался на связи с Лениным. Согласно воспоминаниям Серго, он ездил к нему в Разлив, «чтобы, с одной стороны, информировать Ленина, а с другой – получить от него директивы»[106]. Визит Орджоникидзе подтверждается воспоминаниями Г. Е. Зиновьева[107], а также жены Орджоникидзе[108].

20 июля 1917 года на заседании Второй Петроградской конференции большевиков Серго был избран делегатом от Петрограда на VI съезд партии. Он участвовал в подготовке съезда, который открыл свою работу 26 июля. На второй день работы съезда Орджоникидзе выступил с докладом по вопросу о явке Ленина и Зиновьева на суд Временного правительства. Он рассказал о развитии ситуации по поводу явки Ленина: «Известно, что нашим товарищам предъявлено обвинение по тем самым статьям, по которым предъявлялось и при старом режиме… Как же большинство Совета отнеслось к этому обвинению? Церетели заявил, что грязной клевете на Ленина, брошенной Алексинским, конечно, никто не может поверить, и она будет снята с товарища Ленина… Чхеидзе при встрече со мной на мой вопрос сказал: “Я отношусь так: если сегодня арестовали Ленина, то завтра будут арестовывать меня”… вожди меньшевиков и эсеров не верили в вину Ленина… Они должны были потребовать энергично расследовать дело Ленина и Зиновьева, но они этого не сделали… Мы ни в коем случае не должны выдавать т. Ленина… Таким образом, мы должны приложить все усилия к тому, чтобы сохранить в безопасности наших товарищей до тех пор, когда будут даны гарантии справедливого суда»[109]. Отметим полное доверие Ленина и Зиновьева к Орджоникидзе в эти июльские дни 1917 года.

Во время и после партийного съезда Серго активно задействуют как агитатора и пропагандиста на различных собраниях и митингах в революционном Петрограде, он выступал:

1 августа – на заводе «Вулкан» по поводу увольнения 900 человек с завода ввиду сокращения производства;

9 августа – на собрании большевиков 1-го городского района в клубе «III Интернационал» с докладом о Шестом съезде;

11 августа – в мастерских Путиловского завода, а также в Путиловском театре с докладом о текущем моменте;

12 августа – в лафетно-снарядной мастерской Путиловского завода; в этот же день на общем собрании рабочих Путиловского завода;

13 августа – на общезаводском митинге Обуховского завода;

17 августа – на трехтысячном митинге в Невском районе. Как писал Серго: «Собрание прошло удачно. Принята резолюция протеста против смертной казни, Московского совещания»[110];

19 августа – в Московском районе.

Вскоре после последнего указанного митинга Григорий Константинович и Зинаида Гавриловна выехали в Закавказье. Через Баку они прибыли в Тифлис. Здесь супруги пробыли несколько дней. Уже из Тифлиса, через Кутаиси, Серго заехал к родным в село Горешу, где после двухнедельного пребывания оставил жену, а сам отправился обратно в Тифлис для выполнения партийных поручений. Здесь он выступал с докладами о решениях VI съезда РСДРП(б) на многочисленных собраниях и митингах. Перед отъездом в Петроград он еще раз посетил родное село[111]. Далее, оставив жену в Гореше (она приедет в Петроград в конце декабря 1917 года), через Тифлис, Армавир, Курск и Москву выехал в революционный Петроград.

Выписка из учетного журнала агитационного отдела Петроградского комитета РСДРП(б) об учете проведенных Серго Орджоникидзе лекций и митингов по заводам, фабрикам и военным организациям Петрограда и его пригородов

Август – декабрь 1917

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 4. Д. 3. Л. 6]

Важную роль Орджоникидзе в петроградских летних событиях 1917 года отмечал впоследствии Сталин. В ответ на письменное обращение историка И. И. Минца о необходимости вставки ряда фотографий в первый том истории Гражданской войны Сталин перечислил ряд деятелей, в том числе более подробно обосновав необходимость размещения в издании фотографии Орджоникидзе: «Он был тогда в Питере и играл большую роль»[112].

Первые месяцы советской власти

24 октября 1917 года Орджоникидзе возвращается в Петроград и принимает активное участие в начавшемся вооруженном восстании большевиков, которое произошло как раз в день его приезда. Он направляется в Смольный и сразу включился в процесс, став активным участником Октябрьской революции 1917 года. В этот момент происходит и складывание тройки Сталин – Орджоникидзе – Киров. «Впервые Сталин и Киров встретились в 1917 г. на II Всероссийском съезде Советов. В этот период Сталин был членом Политбюро ЦК РСДРП(б) и вместе с Орджоникидзе окружил особым вниманием делегацию социал-демократов с Северного Кавказа и Закавказья, куда входил и Киров».

Как уполномоченный Петроградского ВРК, Орджоникидзе уже 25 октября был направлен встречать 3-й самокатный батальон, который был вызван с фронта еще 14 октября по приказу А. Ф. Керенского в Петроград на подавление предполагавшегося большевистского выступления. В эшелонах батальон все эти дни приближался к Петрограду. Настроение солдат было неоднозначное, многие не принимали данного приказа, тем более что часть из них были ранее петроградскими рабочими[113].

Руководители РККА. Рисунок из газеты «Заря Востока»

23 февраля 1924

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 24. Д. 61. Л. 4]

К моменту приезда Серго отряд находился около железнодорожной станции Новинка, примерно в 60 км от Гатчины. Орджоникидзе приехал в 11 часов утра. Первоначально принятый самокатчиками в штыки и задержанный солдатами, он сумел переломить их настроение в ходе продолжительной полуторачасовой речи с броневика. Говорить вдохновленно с броневика среди большевиков мог не только Ленин, как оказалось, смог и Серго.

После Орджоникидзе выступили четыре самокатчика, которые заявили о поддержке большевиков: «Нас большинство питерцев, сыновья рабочих, и, конечно, наш долг отдать себя в распоряжение военно-революционного комитета Питера. Наше место там, вместе с другими воинскими частями»[114]. Разагитированные самокатчики окончательно отказались исполнять распоряжения Керенского. В 13 часов эшелоны самокатчиков двинулись на Петроград, уже для поддержки большевиков. В 16 часов эшелоны прибыли в Царское Село.

26 октября 3-й самокатный батальон прибыл в Петроград и по распоряжению ПВРК был направлен в казармы 1-го запасного пехотного полка на Охте. Ему была поручена охрана Охтинского моста и подступов к Смольному с этого направления[115]. Характерна запись в протоколе II съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, куда явилась делегация от самокатчиков во главе с Серго: «Под необузданные взрывы восторга огромного роста самокатчик с двумя Георгиевскими крестами заявил: “Среди геройского третьего батальона нет никого, кто согласился бы пролить братскую кровь. А господину главноуговаривающему Керенскому даем предупреждение – не трожь съезд Советов и Военно-революционный комитет! Кишки выпустим”»[116]. Батальон, подтверждая слова делом, принял участие в подавлении юнкерского восстания 29 октября.

Вскоре и сам Орджоникидзе проявил себя как организатор защиты революционного Петрограда, на этот раз от войск Краснова – Керенского. Поход 26–30 октября 1917 года на Петроград генерала Краснова и Керенского имел первоначальный успех, выразившийся в захвате 27 октября Гатчины и 28 октября Царского Села. В ночь на 29 октября Серго в качестве руководителя агитационно-пропагандистской группы, вместе с Д. З. Мануильским[117], после беседы с Лениным вновь направили на «внутренний фронт». С Балтийского вокзала они выехали на приготовленном паровозе в Красное Село в район Пулковских высот, куда в эти дни наступали войска Керенского – Краснова[118]. Однако уже 30 октября нескольким сотням казаков, восьми сотням юнкеров и ударников, артиллерийскому дивизиону и бронепоезду были противопоставлены 8 тыс. красногвардейцев и матросов при поддержке артиллерии флота (общее руководство – М. А. Муравьев). Капитуляция казаков 1 ноября 1917 года была в таких условиях неизбежна. В письме жене Орджоникидзе так описывал эти события: «Мы здесь переживаем величайшие дни мировой истории. Борьба идет самая беспощадная. В двадцати верстах от Петрограда – настоящий военный лагерь. Ночью войска Керенского, разбитые наголову у Царского Села, бежали»[119].

По возвращении в Петроград он, как и многие другие члены ВРК, был задействован в различных мероприятиях этого органа новой власти. 16 ноября, согласно уже упомянутому воспоминанию А. Е. Десятых, Орджоникидзе вновь посетил казармы 3-го самокатного батальона, где выступил и отметил, что самокатчики оправдали оказанное им доверие, и пожелал отличной службы по охране подступов к Смольному и Охтинскому мосту[120]. Принимая в этот же день участие в заседании ПК РСДРП(б), Орджоникидзе говорил: «Наши шаги хоронят войну, это несомненно. Мы предприняли все, чтобы мир был всеобщим, и если этого не добьемся, то сепаратный мир, как и заявил товарищ Ленин, ляжет всецело на наших союзников… Мы делаем все возможное для развития революционного движения… Товарищ Нарчук[121] не надеется на социальную революцию на Западе, однако о том, что она назревает, знает всякий марксист, и мы должны сделать все возможное, чтобы подталкивать ее. Что касается лозунга революционной войны, то когда это будет необходимо, все пойдут на нее… Борясь за землю, борясь за мир, мы… сделались общенародной партией»[122].

Вскоре Орджоникидзе выехал в Минск, где участвовал 20–22 ноября по поручению ЦК РСДРП(б) вместе с В. Володарским в работе Второго съезда армий Западного фронта в Минске. Здесь он 20 ноября выступил с докладом о текущем политическим моменте: «Наша партия подверглась не только гонениям буржуазии, но и тех социалистических партий, которые 8 месяцев были во главе страны. Нас подвергало гонениям правительство Керенского и Авксентьева. Нас преследовали за то, что мы стояли за землю и мир»[123]..

По возвращении в Петроград, на заседании ЦК РСДРП(б) 29 ноября Орджоникидзе был направлен в распоряжение Я. М. Свердлова для представительства на областных и фронтовых съездах.

С подачи Свердлова Орджоникидзе, как ряд и других партийных деятелей, был включен в предполагаемый первый состав Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем при СНК. В состав ВЧК вошли Ф. Э. Дзержинский (председатель), Я. Х. Петерс, И. К. Ксенофонтов, Д. Г. Евсеев, Г. К. Орджоникидзе, К. А. Петерсон, В. К. Аверин, Н. А. Жиделев, В. А. Трифонов и В. Н. Васильевский. Данный состав ВЧК просуществовал только сутки, и лишь четыре члена комиссии (Дзержинский, Петерс, Ксенофонтов и Евсеев) остались в ней для дальнейшей работы[124]. Возможно, это было связано со спешным формированием комиссии. Так, фамилии Орджоникидзе и Васильевского в протоколе заседания СНК от 7 декабря были изначально указаны под знаком вопроса. Поэтому пребывание в комиссии оказалось для Серго кратковременным, хотя к работе в ней он и приступил, но работал только два дня.

В декабрьский период Орджоникидзе был задействован в различных городских и районных партийных совещаниях. Так он был представителем Петроградского комитета в декабрьском партийном совещании в Рождественском районе. Согласно воспоминаниям Е. М. Соловей, на нем решался вопрос о непартийном поведении начальника Красной гвардии района Корнилова. Направленный на борьбу с пьяными погромами, он сам принял участие в распитии спиртных напитков. Несмотря на имевшиеся заслуги Корнилова, в том числе участие в Октябрьской революции и в отражении под Гатчиной атак казачьих частей во время похода Краснова – Керенского, он был исключен из партии. Большую роль в этом сыграла позиция Орджоникидзе, который указал, что подобное поведение позорит партию, ее новые члены оценят борьбу партии за чистоту своих рядов, а молодая Советская республика приобретет новых сторонников[125].

На Украине и Дону

Декретом от 19 декабря 1917 года за подписью Ленина Орджоникидзе был назначен «Временным чрезвычайным комиссаром Украины для объединения действий функционирующих на Украине советских организаций»[126]. Вскоре Орджоникидзе выехал в Харьков. Его жена, прибывшая в эти дни в Петроград, не застав мужа, оправилась вслед за ним на Украину. Почему была выбрана кандидатура Серго для поездки на Украину? С одной стороны, Г. Е. Зиновьев, незадолго до этого, в ноябре – декабре 1917 года, побывавший на Украине с ответственным поручением, 13 декабря был избран вместо уехавшего в Брест на мирные переговоры с Германией Л. Д. Троцкого председателем Исполкома Петросовета. С другой стороны, Орджоникидзе явно пользовался поддержкой и полным доверием Ленина, что было важно для подобного назначения. Опять-таки укажем, что Орджоникидзе еще до революции неоднократно бывал на украинских и южнороссийских территориях, знал местных большевиков. Все это в совокупности и обусловило подобное назначение.

Кризис с продовольственным обеспечением Петрограда был чрезвычайно острым, и деятельность Орджоникидзе, по ленинскому выражению, была «архиважной». 13 января Ленин отправил Орджоникидзе и Антонову-Овсеенко телеграмму в Харьков, в которой указывал на образовавшийся затор между Орлом и Курском, что грозило голодом и остановкой промышленности. Ленин, видя в этом возможный саботаж, писал: «Настоятельно просим принять самые беспощадные революционные меры. Просим послать отряд абсолютно надежных людей. Всеми средствами продвигать вагоны с хлебом в Петроград, иначе грозит голод»[127].

Телеграмма В. И. Ленина в Харьков штабу В. А. Антонова-Овсеенко и Г. К. Орджоникидзе и в Москву главнокомандующему Н. И. Муралову и президиуму Московского Совдепа о необходимости принять самые беспощадные меры для ликвидации затора поездов с хлебом и углем между Курском и Орлом

13 января 1918

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 5157. Л. 1. Подлинник. Автограф

Н. П. Горбунова]

15 января Ленин в телеграмме торопил Орджоникидзе: «Ради бога, принимайте самые энергичные и революционные меры для посылки хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе Питер может околеть. Особые поезда и отряды. Сбор и ссыпка. Провожать поезда. Извещать ежедневно. Ради бога! Ленин»[128].

Известны и более поздние телеграммы схожего содержания от Ленина. Подобные указания давал в этот период и Сталин. Так, 12 января по прямому проводу он указывал Серго на катастрофическое положение с хлебом в Петрограде: «Где обещанный хлеб? У нас в Питере крайне плохо. Не пошлешь несколько поездов хлеба, положение станет катастрофическим. У нас запасов на два дня. Подвоза нет. Сталин»[129]. Характерна и более поздняя телеграмма, от 28 января, Сталина из Петрограда в Харьков Антонову о выезде Якубова[130], об отправке продовольствия в Петроград и необходимости совместных действий с чрезвычайным комиссаром Украины Орджоникидзе[131].

Письмо В. И. Ленина Г. К. Орджоникидзе и главкому советских войск Юга России В. А. Антонову-Овсеенко о необходимости срочной посылки хлеба в Петроград

15 января 1918 г.

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 5169. Л. 1. Подлинник. Автограф

В. И. Ленина]

Свои коррективы в деятельность Орджоникидзе вскоре внесло наступление германских войск, начавшееся 18 февраля. Успешные действия Орджоникидзе по направлению продовольственных грузов с Украины в Россию привели к тому, что постановлением от 18 марта за подписью Ленина и Цюрюпы он получил полномочия на чрезвычайные меры для эвакуации внутрь Российской республики хлебных и прочих продовольственных грузов, а также других предметов первой необходимости с Юга России[132]. Однако в новых условиях от него требовали теперь выполнения еще ряда других поручений. Весной 1918 года он становится представителем центральной власти на всех южнороссийских территориях, в том числе куратором деятельности местных республик: Донецко-Криворожской Советской Республики (в первую очередь), Крымской Советской Республики.

Это было важное поручение, так как указанные республики заявляли о своей самодостаточности, часто проводя решения на основе интересов этих республик, а не Петрограда и Москвы. Еще при образовании Донецко-Криворожской республики в январе 1918 года на съезде Советов Донецкого и Криворожского бассейнов председатель обкома С. Ф. Васильченко[133] (заместитель М. П. Жаков[134]) заявил: «По мере укрепления советской власти на местах Федерации Российской Социалистической Республики будут строиться не по национальному признаку, а согласно особенностям национально-хозяйственного быта. Такой самодостаточной в хозяйственном отношении единицей являются Донецкий и Криворожский бассейны. Донецкая республика может стать образцом социалистического хозяйства для других республик. В силу этого Донецкий и Криворожский районы должны иметь самостоятельные органы экономического и политического самоуправления. Власть, организующаяся в области, – Совет Народных Комиссаров – ответственна перед съездом и перед исполнительным органом съезда – областным комитетом». Речь шла о создании территориальной автономии. Подобный подход соответствовал взглядам левых эсеров, тогда входившим в советское правительство (РСФСР мыслилась ими как государство, состоящее из территориальных и национальных республик), но противоречил большевистской позиции Ленина – Сталина. Большевистские лидеры, соглашаясь с образованием национальных республик, были против территориальных республик как основы советской государственности.

Подобный прецедент грозил дезинтеграцией РСФСР, децентрализацией управления. Подобная опасность осознавалась советским руководством. Уместно здесь вспомнить письмо Ленина Орджоникидзе, написанное 14 марта: «Что касается Донецкой республики, передайте товарищам Васильченко, Жакову и другим[135], что, как бы они ни ухитрялись выделить из Украины свою область, она, судя по географии Винниченко, все равно будет включена в Украину, и немцы будут ее завоевывать. Ввиду этого совершенно нелепо со стороны Донецкой республики отказываться от единого с остальной Украиной фронта обороны. Межлаук[136] был в Питере, и он согласился признать Донецкий бассейн автономной частью Украины; Артем[137] также согласен с этим; поэтому упорство нескольких товарищей из Донецкого бассейна походит на ничем не объяснимый и вредный каприз, совершенно недопустимый в нашей партийной среде. Втолкуйте все это, тов. Серго, крымско-донецким товарищам и добейтесь создания единого фронта обороны… Насчет денег распорядитесь выдачей необходимого для обороны, но будьте архиосторожны, давая лишь в самые надежные руки и под серьезнейшим контролем, ибо охочих “хапнуть” или зря выкинуть теперь много»[138].

Ленин в данном письме указывал Орджоникидзе на две группы и две линии в руководстве ДКНР: группа во главе с Артемом, В. И. Межлауком, а также М. Л. Рухимовичем[139] и противоположная им группа Васильченко, Жакова, Филова. В результате последние трое 29 марта подали в отставку со своих постов. При этом Филов 2 апреля опубликовал в «Известиях Юга» статью «Кого судить?» с резкой критикой главы СНК ДКНР Артема, согласившегося на объединение с Советской Украиной. Во главе ДКНР остались сторонники ленинско-сталинской линии автономизации республики в составе Советской Украины. Характерно, что Артем, Межлаук, Рухимович станут с этого времени на длительный период последовательными сторонниками Сталина, а также соратниками и друзьями Орджоникидзе. Их судьбы в дальнейшем не раз еще будут связаны со Сталиным и Серго.

В марте 1918 года Серго приехал с женой в Ростов-на-Дону и оставался там более месяца. Проживали они в гостинице «Палас отель», что было удобно, так как напротив находился штаб.

Письмо В. И. Ленина Г. К. Орджоникидзе о включении Донбасса в состав Украины и образовании единого фронта против нашествия немцев

15 марта 1918

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 5486. Л. 1–1 об. Подлинник.

Автограф И. В. Сталина, В. И. Ленина]

Орджоникидзе по-прежнему пользовался поддержкой В. И. Ленина, который видел его своим представителем на Юге России. Декретом СНК РСФСР от 9 апреля Орджоникидзе было поручено организовать и возглавить Временный чрезвычайный комиссариат Южного района, объединяющий Крым, Донскую и Терскую области, Черноморскую губернию, Черноморский флот и весь Северный Кавказ до Баку[140]. Одной из задач Орджоникидзе как чрезвычайного комиссара стала борьба с анархистами в Ростове-на-Дону и с отступающими под ударами германских войск украинскими анархическими отрядами[141].

В этот же день в Ростове-на-Дону открылся съезд Советов рабочих и казачьих депутатов Донской республики[142], на съезде переименованной в Донскую советскую республику. Орджоникидзе был избран в ЦИК республики. На съезде Серго, представляя позицию СНК Ленина, заявил: «СНК верил, что трудовое казачество не пойдет против власти Советов, и в этом СНК и вся трудовая Россия не обманулись. Подтверждением этого является настоящий съезд, на котором почетным членом избран товарищ Ленин. <…> Мы знаем, что казачество станет на путь трудового народа… Разрешите от всей души, от всего сердца приветствовать трудовое казачество»[143]. Также в своем выступлении он отметил ключевые проблемы, стоящие перед советской властью в регионе: «В настоящее время перед нами стоят две задачи – дать отпор западноевропейским хищникам и построить новую жизнь внутри советской республики»[144].

Однако для выполнения этих задач было крайне мало времени и ресурсов. Продолжалось германское наступление, антисоветские казачьи выступления. Для отпора им 16 апреля в Ростове-на-Дону был создан Чрезвычайный штаб обороны Донской республики во главе с Орджоникидзе. В штаб входили Ф. Г. Подтелков, М. В. Кривошлыков и другие известные красные казачьи деятели. По предложению Серго при штабе также была создана чрезвычайная мобилизационная комиссия, которую возглавили Подтелков и Кривошлыков[145].

Решал Орджоникидзе в апреле и другие политические задачи. После своего прибытия он сразу же взялся за очищение местных общественных, рабочих организаций от меньшевиков, эсеров и других «контрреволюционных элементов». В результате Орджоникидзе сумел предотвратить ряд потенциальных антисоветских выступлений, в частности анархистское выступление[146]. Между тем 22 апреля из Ростова-на-Дону Орджоникидзе отправляет телеграмму Сталину, где отмечал продолжающееся наступление германских войск, а также то, что по всем станицам Новочеркасского округа «идет самая ожесточенная гражданская война»[147]. В ответ Сталин 23 апреля информировал Орджоникидзе о предполагаемом направлении М. А. Муравьева в Закавказье, а также о приезде германского посла Мирбаха для решения вопросов, связанных с Украиной[148]. Вскоре Сталин сам выезжает в Курск на переговоры с Украиной о границах между ней и РСФСР.

29 апреля Орджоникидзе получил уже телеграмму от Ленина, в которой Владимир Ильич информировал Серго о начавшихся переговорах с Германий. В соответствии с полученными известиями и задачами 2 мая Орджоникидзе вместе с двумя другими делегатами[149] выезжает по направлению к Таганрогу, занятому, вопреки условиям Брестского мира, германскими войсками. Очевиден был его выезд для возможных переговоров с немецкой стороной. Однако у станицы Армянская советская делегация во главе с Серго была арестована и отправлена в Таганрог. Только после заявленного протеста члены комиссии были освобождены и вернулись в Ростов-на-Дону[150].

5 мая Орджоникидзе телеграфирует отсюда Сталину о кризисной ситуации в Донецком регионе[151]. Угроза военных действий со стороны германских войск не была снята. 8 мая германо-австрийские войска вместе с казачьими частями занимают Ростов-на-Дону.

Орджоникидзе накануне выезжает в Царицын, но вновь не без происшествий. «На станции Тихорецкой Серго Орджоникидзе был задержан Сорокиным[152], командующим частями Северо-Кавказской Красной армии на Батайском фронте. Сорокин отказался пропустить Орджоникидзе в Царицын. Только после резкого требования Орджоникидзе Сорокин, испугавшись столкновения с советским правительством, пропустил его»[153].

В эти дни Серго также вновь столкнулся с проблемой неконтролируемых военных анархистских формирований. На этот раз это были анархистские отряды Петренко, которые шли по направлению к Царицыну. Только усилиями царицынских властей, при более раннем участии Орджоникидзе в разоружении тыловых анархистских подразделений Петренко, удалось разоружить данный отряд уже в самом городе[154].

С 9 мая 1918 года Орджоникидзе находился в Царицыне. Ситуация в городе была сложная, необходимо было наладить работу в новых условиях путем неординарных мер. Характерна в этом плане телеграмма Орджоникидзе от 23 мая из Царицына: «Положение здесь неважное – нужны решительные меры, а местные товарищи слишком дряблы, всякое желание помочь рассматривается как вмешательство в местные дела. На станции стоят шесть маршрутных поездов с хлебом в Москву, Питер и не отправляются… Еще раз повторяю, что нужны самые решительные меры, вокруг Царицына бушует контрреволюция»[155]. Об этом же Серго говорил на чрезвычайном заседании штаба обороны Царицына[156].

29 мая Сталин телеграфировал Орджоникидзе: «Я назначен общим руководителем всего продовольственного дела всего юга России, облечен неограниченными правами Совнаркомом вплоть до подчинения всех без исключения организаций железнодорожных и почтово-телеграфных, военных и политических, продовольственных и торгово-флотских моим распоряжениям. Через два дня выезжаю [в] Царицын. Я хотел бы знать, где Серго, насколько обеспечена линия Царицын – Тихорецкая, какова сила внутренних контрреволюционных сил. Как дело с Автономовым, каковы ваши отношения к упомянутому назначению. Сообщаю, что у меня будут строго дисциплинированные отряды. Жду ответа, дайте исчерпывающий ответ запиской»[157]. Ответы на поставленные вопросы он получил на следующий день от председателя Чрезвычайного областного комитета по продовольствию и снабжению на юге России (Чокпрода) А. С. Якубова, так как Орджоникидзе уже с 28 мая находился на Северном Кавказе. 6 июня в Царицыне Сталина встретили Якубов, Артем (Сергеев) и жена Серго Зинаида[158].

Северный Кавказ

Как и приезд Сталина в Царицын, так и отъезд Орджоникидзе на Северный Кавказ были вызваны в значительной степени необходимостью налаживания продовольственной работы в регионах. Так, Серго должен был обеспечить сбор и отправку продовольствия не только в Москву, но и в Баку, где был его существенный дефицит. 11 июня он телеграфировал в Баку: «Завтра отправляем десять тысяч пудов хлеба водой. Сделано распоряжение о немедленной отправке маршрутных поездов из Ставропольской губернии и Терской области»[159]. Продовольствие для Баку шло и из Царицына.

Однако только продовольственным вопросом деятельность Орджоникидзе не ограничилась. Вместе с Буачидзе, Кировым, другими большевиками он пытался разрешить крайне острые противоречия по земельному вопросу, особенно между терскими казаками и ингушами. В Моздоке на февральском съезде народов Терека «благодаря умелой политике Совнаркома, главным образом тт. Кирову и Буачидзе, – докладывал чрезвычайный комиссар Юга России Г. К. Орджоникидзе, – удалось расстроить и не допустить войну между казаками и горцами»[160]. Однако это удалось только на время. «Но стоило только открыться второй сессии Народного съезда, как во Владикавказе убито три ингуша. Это были не делегаты, а только сопровождавшие их», – указывал в своем мартовском выступлении в Пятигорске С. М. Киров. В докладе и в заключительном слове он привел целый ряд инцидентов как со стороны терских казаков, так и со стороны ингушей и чеченцев[161]. Подобные столкновения происходили и позднее. 20 июня 1918 года на митинге во Владикавказе, организованном казачьими офицерами в казармах 2-го Терского батальона, был убит выстрелом из толпы председатель СНК Терской советской республики С. Г. Буачидзе, друг Орджоникидзе еще со школьных лет. Для Серго это была первая потеря близкого соратника и друга. Отметим, что в этот период Орджоникидзе был далеко и от своей семьи. Но его друзья не забывали о родных Серго. Так, бывший большевистский депутат III Государственной Думы Н. Г. Полетаев, участвовавший в этот период в Гражданской войне на Северном Кавказе, специально приехал из Темрюка в Анапу и привез деньги семье Серго[162].

После смерти Буачидзе именно Орджоникидзе становится признанным лидером северокавказских большевиков. В июле 1918 года Орджоникидзе руководит подавлением в Терской области восстания под предводительством Г. Ф. Бичерахова[163]. В этом противостоянии Серго пытался опереться на горцев. С 23 июля во Владикавказе проходил IV областной съезд народов Терека, куда прибыл Серго. Обстановка в регионе была критической. В начале августа разгораются ожесточенные бои за Владикавказ. В ночь на 6 августа казачий отряд полковника С. Соколова вместе с осетинским отрядом напали на город и выбили оттуда большевиков, после чего начали грабеж города и близлежащих ингушских хуторов. Согласно многочисленным свидетельствам, в городе произошло уничтожение находившихся в нем на излечении раненых красноармейцев и новобранцев. Точное количество погибших неизвестно, но жертвами стали многие сотни человек. Например, советский историк И. Борисенко среди жертв этих дней упоминал председателя Совнаркома Пашковского, комиссара путей сообщений Долобко, а также много других, убитых на станции Змейской вместе с 64 делегатами съезда[164].

Орджоникидзе удалось спастись из захваченного казаками Владикавказа. Накануне заседание съезда закрылось поздно, и все делегаты, в том числе и Серго, остались в здании кадетского корпуса, где проходила работа съезда. При помощи рабочих Курской и Молоканских слободок им удалось дать отпор первой попытке штурма здания. Однако ситуация в городе была не в пользу большевиков, и Орджоникидзе принимает решение выехать в Ингушетию за военной помощью. «В обход города, через горы, проделав сорокакилометровый поход по тропинкам и горным перевалам, через Джайрак, он пришел в плоскостную Ингушетию… В Беслане тов. Орджоникидзе едва не попал в плен к контрреволюционному офицерью и случайно избежал расстрела. Пешком добрался он до ингушского селения Базоркина. Здесь, решив добиться помощи ингушей, Серго начал переговоры с председателем ингушского национального совета Васса-Гирей Джабагиевым»[165]