Читать онлайн Медовый месяц в Мёртвом лесу бесплатно

Глава 1

Говорят, давным-давно медовый месяц был другим. Молодые супруги проводили его вместе. Отправлялись в путешествие, только вдвоём. Днём – задушевные разговоры, ночью – любовные утехи, и каждую свободную минуту – поцелуи. Сладкие, как мёд. Такое было время.

А я думаю: брехня полная.

Только дурочки верят в эти сказки. Самое страшное время в жизни любой из нас никогда не могло быть таким. Не могло доставлять удовольствие и радость.

Уверена, медовый месяц выдумали старейшины. Поняв, что мужья не справляются в одиночку, правители Оста́ны призвали на помощь жён. Вот и вся история, без сладких поцелуев. Пока парни охотятся на бесовок, мы прикрываем тыл. А там есть, от кого.

Бесовки пробуждают мёртвых, создают чудищ из глины и коры, околдовывают зверьё. Вот от них-то, бесовкиных отродий, мы и бережём парней. Есть только одна загвоздка. Маленькая такая, прямо как жучок, ползущий сейчас по рукаву моей накидки. Нам, девушкам, не дают оружие. Всё, чем можно порезать или проткнуть, забирают мужчины. Да, им нужнее. Бесовки – куда более опасные противники. Я понимаю это. И всё-таки, когда возвращаюсь к мыслям об оружии, от несправедливости печёт в груди.

Я останавливаюсь у старой башни, подношу руку к кусту и терпеливо жду, когда жучок переползёт на лист. А потом, подпрыгнув, цепляюсь за выступ. Нога привычно находит выбоину, и я карабкаюсь вверх. Каждая вмятина, каждый неровный кирпичик знакомы мне с детства. Уж не знаю, почему, но меня всегда тянуло на высоту. Возможно, сердце чувствовало, что этот день настанет. День, когда я спрыгну с вершины и камнем полечу вниз.

Вот и зубцы. Остаётся лишь подтянуться, и башня снова покорена. Вороны с криками срываются с гнёзд, навитых за весну. До её конца – всего два заката. Скоро лето.

Я присаживаюсь на зубец, за много лет обкатанный дождями, и свешиваю ноги. В детстве башня казалась высокой, но теперь-то понятно – ерунда. Если знать, как правильно падать, сломаешь не так уж много костей. Хорошо бы повредить голень – и остаться хромой. Интересно, Кипрей уже отхватил себе палец?

Я встаю и смотрю на город: невысокие бурые дома, пыльные улицы, коричнево-зеленые квадраты огородов и блестящие крыши теплиц. Говорят, надо любить место, где родился, но я ничего не чувствую к По́дленецу. Только башня трогает сердце, но она не принадлежит городу. Она сама по себе. Каждый камень тут дышит потерянным временем. Вдох – вековая серость обтёсанных валунов с Ближних гор, выдох – бурый лишайник, единственный башенный сторож за сотни лет.

Многие страны, судя по рассказам Кипрея, по кусочкам восстанавливают старый мир. По крайней мере, стремятся к этому. Но только не Остана. В столице ещё ничего: снова осваивают электричество и заказывают у веленцев какие-то самоходные машины. А у нас, окраинных, свой путь: как-то выживать и бороться с бесовками. Сдерживать их натиск, беречь рубежи и не давать войти в силу. Не позволять разрушить новый мир – как они поступили со старым.

Помню, как подняла руку на уроке родной истории и спросила: «Почему из столицы не пришлют войска, чтобы они дрались с бесовками и отродьями? Они, а не мы?». Учитель, старик Гавро, разлепил сонные набрякшие веки: «Ты сомневаешься в нашей способности постоять за себя и других, Рури? Кажется, кого-то давно не запирали в кладовке».

Ветер колышет волосы и подталкивает в спину, напоминая, зачем я здесь. Пора прыгать. Глубоко вдыхаю, заношу ногу над пустотой и лечу. Но не вниз, а назад. Кто-то тянет меня за край накидки. Я вскрикиваю, больно приложившись копчиком о площадку башни, и оборачиваюсь. Кто посмел? Глаза упираются в круглощёкое и конопатое лицо моего жениха.

– Кипрей!

– П-прости! – Он тянет руки, чтобы помочь мне подняться, но я самостоятельно вскакиваю на ноги. – Не хотел, чтобы ты упала. Просто силу не рассчитал.

– Что ты тут делаешь? – я строго гляжу на него.

Веснушки Кипрея медленно растворяются в багрянце. Уж что-что, а мило краснеть он умеет: в такие моменты на его лице проступают детские черты. Вот он, мой малыш Кип, во всей красе. Этого достаточно, чтобы я перестала метать молнии из глаз.

Я не то чтобы без ума от жениха. Просто в нём сочетаются лучшие, на мой взгляд, мужские черты: скромность и внушаемость. К тому же, Кипрей – мой друг. Я знаю, что смогу жить с ним, не ломая себя.

Правда, вначале придётся сломать ноги.

Перевожу взгляд на руки Кипрея, всё ещё протянутые ко мне. У него короткие пухлые пальцы, густо заросшие рыжими волосками, но не это заставляет меня скривиться. Их десять. Пальцев по-прежнему десять.

– Так-так, – мой тон не обещает ничего хорошего. – Если бы знала, что струсишь, сама бы отхватила пару твоих пальчиков-корявчиков.

– Я не струсил. – Румянец разгорается с новой силой. – Просто утром ко мне зашёл Таран, и…

Будь я чайником, из носика сейчас повалил бы пар.

Таран не отличается ни скромностью, ни внушаемостью – следовательно, совершенно мне не нравится. Девушки шепчутся, что он красив, но я вижу лишь квадратный подбородок, несуразную гриву чёрных волос и прущие во все стороны мышцы. А сверху намазано густое и жирное самолюбие.

Большинство считает, что Висе, его невесте, крупно повезло. А я, когда вижу её у пруда, всегда с одной и той же зачитанной книжкой, задумчивую и воздушную – думаю лишь об одном: Таран раздавит её. Просто раздавит. И я сейчас не про тело.

Плохо, очень плохо, что они с Кипреем дружат. Крепко, с малолетства. Такую связь трудно разорвать.

– В общем, мы не можем так поступить. – С твёрдостью, совсем ему не свойственной, произносит жених. – Не можем дезертировать. Поэтому я не отрубил палец. И поэтому не дам тебе прыгнуть.

– Кип, ты чего? – Глаза рыскают по его лицу, выискивая хоть тень сомнения. Не находят, и сердце сжимается от тревоги. – Мы же всё решили…

– Послушай! – Обычно он не перебивает и не повышает голос, но сейчас всё наперекосяк. – Бороться с бесовками – наш долг. К тому же, Таран сказал, что это не так уж опасно. Отец по секрету открыл ему, что бесовки куда слабее, чем мы думаем. А значит, их отродья вообще ничего не могут! – Он решительно взмахивает рукой. – Нас просто готовят к худшему на всякий случай. Ну, чтобы были начеку. Тебе нечего бояться. А если что, я защищу тебя.

Я резко выдыхаю и сжимаю губы. Спорить бессмысленно: Кипрея не переубедить. В его глазах и позе читаются уверенность и убеждённость в правоте. Они чужие, занесённые извне, подселенные Тараном. И тем хуже: если бы Кип делился собственными мыслями, я бы в два счёта переболтала его. Увы, сегодня внушаемость жениха сыграла против меня.

Если бы мы покалечились, нас не отправили бы «исполнять долг». Беспалый и хромоножка – не лучшие охотники на бесовок и отродий. Мы спокойно отсиделись бы в городе. А потом, зализав раны, отправились бы в столицу, или в Велению, или ещё куда. Я не говорила Кипу, что хочу уехать. Но после женитьбы, уверена, смогла бы убедить его.

Какое гадкое зрелище: видеть, как твой план рассыпается в труху.

Ох, Таран-Таран, подери тебя бесовка!

Что бы ни плёл его отец, у меня есть глаза, уши и память. Я видела, слышала и накрепко запомнила, каков он на самом деле – медовый месяц в Мёртвом лесу. Мужья возвращаются оттуда уставшими, но довольными, и поздравляют друг дружку с удачной охотой. А жёны…

Помню опустошённые лица, точно огороды в годы засухи. Помню измождённые тела, что вздрагивают от любого шороха. Помню бледные ножки Костяники – как они покачивались в прелом воздухе теплицы.

Костя говорила, что каждую ночь ей снятся отродья. Безобразные, озлобленные. Не достав её в чаще, они дотянулись до неё через сны. Довели до петли.

Я не знаю, что лучше: вздёрнуться в родном городе или кануть в лесу. Иногда жёны не возвращаются – это я тоже помню.

Тех, кто погиб в борьбе с отродьями, не забывают и чтут. Правда, без лишнего рвения. Выходной в их честь, каждый год, сразу после окончания медового месяца – такова плата за жизнь. Правда, траурный день всегда превращается в праздник. С ярмаркой, карнавалом, уличными артистами, пьянством и драками. Такой ли памяти хотели несчастные жёны?

А впрочем, я сама люблю хорошенько гульнуть на празднике. Пятак, как говорится, измазан по самый хвостик.

– Ру, – окликает Кипрей, но я не готова говорить с ним. Даже смотреть на него не готова.

Уверена, вылазка в лес пройдёт для Кипа более-менее гладко. Он не попадёт в беду и вернётся домой героем, даже если палец о палец не ударит. А вот насчёт себя я такое утверждать не могу.

Нам с малолетства внушают, что дело в природе. Мужчины более ловкие, выносливые и смелые. Прирождённые охотники и защитники. Вот почему противники у них – сами бесовки, а не их отродья. Сильному герою – сильный злодей.

А женщины годятся только для тыла. Да и то с натяжкой, как многие считают. До меня не раз долетало: «Бабы слабы и трусливы, раз мрут в лесах». Не нужно далеко ходить, чтобы услышать такие разговоры. Они повсюду. Даже в кухне моего дома, когда к отцу приходят дружки, чтобы распить бутылку-другую. Вернее, ящик-второй.

А я вот что думаю: будь у женщин – у нас – оружие, всё было бы иначе.

Ну вот, опять печёт в груди.

– Рури! – снова окликает Кипрей.

– Если сдохну, моя кровь будет на твоих руках.

Отвернувшись, я запрыгиваю на зубец и наблюдаю, как Подленец варится в своём маленьком котле. С юга – чащи, аж до соседней Велении; с севера – Ближние горы, отделяющие от других городов Останы. «Кусок для двух глоток», так о нас говорят. На самом деле мы не нужны ни одной.

– Тебе не обязательно идти в лес, – тихо произносит Кипрей.

– Только если прыгну и сверну шею, – бросаю я через плечо. – Очнись, у нас нет выбора!

– Есть. Просто… – он глубоко вдыхает, – я не возьму тебя в жёны.

Между лопаток будто вонзается нож. Покачнувшись, я медленно поворачиваюсь к Кипрею. Мало мне одного рухнувшего плана. Теперь жених – бывший, по-видимому – решил разбить в пух и прах моё будущее. Не знаю, чего мне хочется больше – придушить его или разрыдаться от обиды. Я не делаю ни того, ни другого.

– Ах вот как. – Рот наполняется ядом. – Но ты же хочешь отправиться в Мёртвый лес. Хочешь убивать бесовок. Хочешь, чтобы другие парни звали тебя «Кипрей Отважный» или «Кип Смертоносный», а не «Кип-Кип-В-Какашку-Влип». – Он багровеет ещё сильнее. Это уже не стыдливый, а злой румянец. Ещё бы, я ведь припомнила его детское прозвище! – Скажи-ка, Кип-Кип, разве одиночек берут на охоту?

– Не берут. Но я не буду один. Я женюсь на другой, вот и всё.

– И на ком же, позволь спросить? – Губы кривятся в усмешке.

– Пока не знаю. Вас, девушек, много. На Осташке или Мальве.

Злость, а заодно и силы, с выдохом покидают тело. Ноги подкашиваются, и я сажусь на зубец. Действительно, я упустила из виду важный момент: незамужних девушек в городе куда больше, чем неженатых парней. Конечно, общая свадьба всего через три дня. Но, обойдя все дома, где живут девицы на выданье, Кипрей без труда найдёт мне замену. Да что там: первая, к кому он явится, ответит согласием! Кип – сын уважаемого доктора и сам будущий врач. Стать его супругой – почётно и выгодно.

Почётно и выгодно. Такой была моя первая мысль, когда Кипрей предложил выйти за него. Точно так же думает каждая девушка в Подленце. Ну, почти каждая. Кроме дурочек, верящих в любовь.

Что же мне теперь делать?

Избавленная от необходимости участвовать в медовом месяце, я не чувствую ни облегчения, ни радости. Кипрей, должно быть, мнит себя моим спасителем – вон как щёки надул, того гляди лопнут. Ни ногу ломать не нужно, ни с отродьями сражаться. Живи да радуйся.

Просто Кип – парень, и он не знает, что бывает с девушками-брошенками.

Весть о разорванной помолвке напечатают в газетах и растащат по всей Остане. Люди будут судачить, искать и находить во мне все мыслимые и немыслимые изъяны – ведь должна быть причина, почему парень отказался от женитьбы! И это ещё полбеды.

В моём табеле жизни, главном документе любой останки, появится позорная запись: «Отвергнута женихом». А уж это грязь, от которой не отмыться. После такого не берут замуж, но самое ужасное – накладывают обет оседлости. Я никогда, никогда не смогу уехать из Подленца. Как подумаю об этом – хочется выть.

Правда, я знаю о случае, когда отвергнутую позвали замуж. Вскоре после свадьбы она пропала, а через неделю безутешный вдовец надумал жениться вновь – и опять на брошенке. К её счастью, свадьба не состоялась, потому что в сарае у мужчины нашли бочку с отрезанными головами всех его жён. Их было пять.

Я смотрю сквозь Кипрея и чувствую, как силы вновь наполняют мышцы. Оказаться в списке жертв какого-нибудь кровопийцы – точно не для меня. Секунды отчаяния позади, в голове и теле пульсирует решительность. Теперь мне ясно, что делать.

Вскочив, я перемахиваю через зубец башни.

– Ру! – с отчаянием вскрикивает Кипрей.

Через мгновение я вижу его перекошенное лицо. Румянец схлынул, и кожа сделалась серой. Одарив бывшего жениха ухмылкой, я осторожно лезу вниз. Я уже не сержусь на Кипрея. Он, конечно, дурачок, но мой дурачок. Наша дружба – лучшее, что было у меня в Подленце.

– Кип! – я запрокидываю голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Да?

– Выбирай Мальву. Она ничего.

***

После встречи с Кипреем мне надо побыть одной. Вместо того, чтобы свернуть к пруду и короткой дорогой вернуться в город, я бесцельно брожу по опушке. Пинаю кучи старой хвои и думаю о бесовках. Дался им наш лес! Будь я могущественной колдуньей, создала бы себе летучего медведя из глины и умчала куда глаза глядят. Можно, конечно, сделать и лошадь, но зачем мелочиться? Мне всегда нравились медведи.

Так всё-таки, на кой бесовки торчат в нашем захолустье? Говорят, они вроде как подпитываются силой леса, но кое-что тут не сходится. Переворот бесовки пытались устроить в столице – значит, достаточно долго жили там. А я, хоть и не покидала ни разу Подленеца, обглядела карту в кабинете «Родной истории» со всех сторон. Нету вокруг столицы никаких лесов. Как же там выживали и, главное, колдовали бесовки?

От раздумий меня отвлекает дикое гиканье. У Рогатого камня, негласной границе человечьих и бесовкиных земель, играют мальчишки. Одни держатся подальше от леса: рубят осоку деревянными мечами, переглядываются, хихикают и подначивают друг дружку: «Ты иди! Нет, ты иди!». Остальные, их большинство, набирают воздуха и ныряют в лес, будто в холодную воду. Самые отчаянные ещё и покрикивают: «Бесовки-бесовки, отведайте морковки!» – и делают похабные движения бёдрами. Кто зайдёт дальше и проорёт громче – тот и победил.

Эта игра старее, чем прятки. Кип, Таран и другие тоже соревновались на смелость. Правда, бывший жених никогда не приближался к деревьям. Он был из тех, кто рубит осоку. А Таран – из тех, кто выигрывает.

По коже бегут мурашки. Каково Кипу будет там, в лесу? Как он справится, если на него нападут? Дурак, какой же дурак. Да, парни всегда возвращаются с медового месяца, но не каждый в целости и сохранности. У Еговы в прошлом году вышибло глаз. Волек вернулся больным – говорили, бесовки прокляли его – да так и не оправился, умер зимой. А у Феда помутился рассудок: в каждой встречной девушке он видел свою невесту, сгинувшую в лесу. Правда, он не бросался к ним с объятиями и поцелуями, а почему-то пытался изгрызть лицо. Его родителям пришлось посадить сына под замок.

Да взять хоть моего забулдыгу-отца: матушка рассказывала, что до медового месяца он был завидным женихом, а после стал никудышным мужем. Однажды, расчувствовавшись от бражки, отец мутным взглядом уставился на мать и пробормотал: «А я ж, правда, тебя любил». Она не сдержалась и с болью спросила: «Так что ж перестал?» Тогда он впервые ударил её.

Я не встала на защиту матери – мне было семь, и я испугалась, что тоже получу пощёчину. Убежав в свою комнату, я залезла под одеяло и зажала уши, чтобы не слышать новых ударов. Не знаю, были они или нет. Когда руки затекли, я опустила их и расслышала: отец что-то рассказывал матери – нудно, как старик Гавро. Не уловив ни слова, я погрузилась в тревожный сон. А на утро мать словно подменили. Она стала тише и настороженнее, но в то же время злее.

Вернувшись в город, я чувствую, что вокруг словно сгущается воздух. Хочется расстегнуть ворот рубахи. А заодно спрятать лицо в капюшоне. Все, кого я встречаю, либо пялятся на меня во все глаза, либо поспешно отводят взгляды.

Догадаться, что происходит, несложно: пока я гуляла, новость о расторгнутой помолвке разнеслась по городу. Теперь каждая собака знает, что одной брошенкой в мире стало больше.

Ну и пусть!

Нет, не пусть.

Я злюсь на себя за то, что мне не всё равно. Не всё равно на их мнения. На шепотки и переглядки. Нахмурившись, я стремительно пересекаю площадь Трёх защитников. На каждый шаг приходится слог: «Мне пле-вать! Мне пле-вать!». Ботинки мелькают всё быстрее, но тут я натыкаюсь на преграду.

– Смотри, куда прёшь!

Осташка потирает плечо и морщится. Если б она была змеёй, яд сочился бы у неё не из желёз, а прямо из чёрных глаз. Так и жалит взглядом!

Да Осташка, пожалуй, и впрямь похожа на змею – гибкая, плоскогрудая, и серо-зелёное платье облегает её, как чешуя. Вообще-то нам не советуют носить такую одежду до замужества, предпочтительны штаны и рубахи, но строгого запрета нет.

Зато есть лазейка в законе: если девушку изнасилуют, когда на ней юбка или платье, преступник отделается несколькими нравоучениями, а жертва, она же – провокаторша, загремит в Красный мешок. Да не на месяц, как при обычной потере невинности, а на три.

Так что Осташка рискует. Правда, несильно: на моей памяти в Подленеце было всего два изнасилования. Убийств, грабежей – тоже немного. Если не считать резчика голов, у нас тишь да гладь. Город слишком мал и все друг за другом присматривают. Как в хорошем, так и в плохом смыслах.

Понятно, на что Осташка надеется. Красивое платье на гибком теле (не сдержавшись, я морщусь от зависти) – последний шанс для неё. К следующему году подрастут новые невесты, и змеюка станет вторым сортом. Те, кто не вышли замуж в год своего восемнадцатилетия, остаются одинокими. На всю жизнь. Нет, конечно, бывают счастливые исключения. Но они так же редки, как преступления в Подленеце.

Мой взгляд задерживается на Осташкином подоле. Он темнее, чем верх. Почти чёрный. Раньше я этого не замечала, хотя уже видела это платье.

– Чего уставилась?– шипит Осташка, одёргивая подол. – Не хочешь извиниться? У меня будет синяк.

– Ага. Не заметила тебя, – бурчу я.

Думаю, это сойдёт за извинение. Ни огрызаться, ни язвить не хочется. Тем более, я действительно чуть не сбила змеюку с ног.

А вообще – нечего ошиваться на окраине города!

Обогнув Осташку, я продолжаю путь.

– В ратушу бежишь? – Несётся в спину. – Вот и правильно. Поспеши, а то скоро закроется.

– До свадьбы ещё два дня. Мало ли, что может случиться. – Обернувшись на ходу, я одариваю Осташку лукавой улыбкой. – Хотя, конечно, с некоторыми уже всё ясно. Чуда ждать не стоит. – Остаётся лишь добавить притворный вздох.

Я прекрасно понимаю, на что намекает змеюка – на позорную запись в моём табеле. Пара дней отсрочки – и на имя отца придёт штраф. Брошенке нельзя скрывать своё положение. Это роднит нас с теми, кто потерял невинность до свадьбы, только в их табелях пишут другое: «Доступная».

Осташка что-то бормочет вслед. Кажется, призывает быть осторожной. Это что, угроза? Я оборачиваюсь на мгновение и бросаю смешок.

Уверена, Кипрей последует моему совету и выберет Мальву. Будь Осташка полюбезнее со мной, да и с другими, я могла бы устроить её судьбу. А помогать змеюке – себе дороже.

И Мальва, и Осташка хороши собой, но обеим чего-то не хватает, чтобы получить предложение. Мальва тихая и робкая, в ней не достаёт огонька. А Осташка будет сварливой и требовательной женой, это уже сейчас заметно.

Я бы тоже оказалась в списке «чего-то не хватает», если бы не Кипрей…

А впрочем, я всё-таки тут. В списке.

Дома точно ждёт взбучка, и я не спешу показываться отцу и матери на глаза. Ноги сами приводят в кабачок «Солнцеворот» или, как его называют завсегдатаи, «У Альты».

Вот и моё «чего-то не хватает»: во мне маловато благопристойности. Я люблю ходить, куда не положено. И водиться с теми, с кем не следовало бы.

Хотя девушкам можно посещать некоторые кабаки и даже работать в них, такое поведение, мягко говоря, не поощряется. Добропорядочная останка должна проводить свободное время дома. С родителями, если не замужем. С супругом и детьми, если её судьба, по мнению большинства, сложилась удачно. А кабачок «У Альты» – для брошенок и тех, кого ни разу в жизни не звали замуж. Унылое место, где скапливаются одиночество и неустроенность.

Так считают те, кто ни разу тут не был.

Хозяйка «Солнцеворота» встречает меня широченной ухмылкой, совершенно не стесняясь беззубого рта. До Альты кабаком владел её отец. За жизнь он не обзавёлся ни сыном, ни зятем, ни каким-другим преемником. А потому, одряхлев и ослепнув, передал заведение дочери. Уж не знаю, по совпадению или нет, но вскоре в «Солнцеворот» перестали наведываться посетители. А вот посетительниц, наоборот, с каждым днём становилось больше. Так заурядный кабачок превратился в пристанище для одиноких женщин.

Тут совсем не уныло, что бы там не болтали. На каждом столе стоит глиняная кружка с букетиком полевых цветов: они маленькие, встрёпанные и трепетно жмутся друг к дружке. По тёмным стенам вьются алые, белые и золотые узоры, нанесённые рукой Горбатой Зольги. А запах в кабаке стоит такой, что слюна моментально наполняет рот. Вот сейчас воздух пропитан картофельной запеканкой с беконом, сыром и зеленью. Любой мужчина, попробовав стряпню Альты, облизал бы пальцы до костей и умолял о добавке. Да только мужчинам зазорно ходить в «бабское» место.

– А я говорила: будешь сюда наведываться, подцепишь от нас какую-нибудь заразу. Вшей или безбрачие, – произносит Альта вместо приветствия.

– Мне как обычно, – отвечаю я.

Плошка горячего бульона по секретному рецепту хозяйки (впрочем, никакого секрета тут нет – в суп просто вливается рюмка крепкой настойки) кому угодно вправит мозги. А мне как раз это и нужно. Хоть я и знаю, что хочу сделать, но пока не представляю, как. Надо всё хорошенько обдумать.

Альта, опустив плошку на стол, подсаживается ко мне. Слышу, как скрипят стулья и шуршат шаги. Посетительницы – Дубрава, Луфья, Полуносая Мида, Горбатая Зольга и другие – берут меня в кольцо. Вскинув голову, я скольжу взглядом по знакомым лицам. Чего им нужно? В глазах женщин – настороженность. В моих, думаю, тоже. Я не замечаю, кто первой протягивает руку, но вскоре все они кладут ладони мне на плечи. Прикосновения легки и ненавязчивы, от рук исходит тепло, но я всё равно вздрагиваю.

Это что, какое-то посвящение в старые девы?

«Нет, глупая, – подсказывает внутренний голос, – обыкновенное утешение».

– Как ты? – Альта прищуривается.

– Хорошо. Я хорошо. – Судя по лицам, женщины не верят, и тогда я рявкаю: – Всё хорошо!

Посетительницы покачивают головами и медленно расходятся, как круги на воде. Шуршат подолы. Здесь любят юбки и платья – никто уже не может указывать этим женщинам, что носить.

– Ну, раз орёшь – значит, точно правда, – насмешливо замечает Горбатая Зольга.

Я не до конца понимаю, что чувствую из-за разрыва с Кипреем. Так много всего – аж в груди тесно. Картинки несложившегося будущего всё ещё мельтешат перед глазами: сломанная нога, свадьба, отъезд. Новая жизнь. Я встряхиваю головой, отгоняя видения, и залпом выпиваю секретный бульон.

Пора подумать о том будущем, над которым я имею власть.

Пора подумать о побеге из города.

Вот он – мой, пока ещё не спланированный, план.

– Не сейчас, – шепчет Дубрава. – После медового месяца.

Она, единственная из всех, по-прежнему стоит рядом. Тяжёлые руки скрещены на груди, густые брови сведены к переносице. На меня не смотрит.

– Что? – вырывается у меня.

– Через горы – никак. Там нужна особая подготовка. Крюки, верёвки. Поэтому через лес, до границы с Веленией, там есть свой человек.

– Да о чём…

И тут я понимаю.

– Ты тоже? Тоже хочешь…

Кивок. Едва заметный.

– Почему через лес? – шепчу я. – Там же бесовки.

– После медового месяца их будет поменьше, так ведь? – она кидает на меня многозначительный взгляд, и я чувствую себя маленькой девочкой, хотя Дубрава всего на год старше.

– Надо всё обсудить. Что мне делать? Что взять с собой? – я стараюсь говорить одними губами, но на нас всё равно оборачиваются.

Не знаю, можно ли доверять женщинам, собравшимся тут. А самой Дубраве – можно? Узнай о моём плане Осташка, я тотчас загремела бы в Красный мешок. Сидела бы на голых камнях, отполированных сотнями задниц. Глазела на стены, кричащие одним алым словом: «Позор! Позор! Позор!» От одной мысли об этом – мороз по коже.

– У Рогатого камня, в день свадьбы, после заката, – успевает произнести Дубрава, и дверь «Солнцеворота» распахивается от мощного пинка.

Подпрыгнув на месте, я бьюсь коленями о стол. Пустая плошка, опрокинувшись на ребро, катится к краю.

На пороге стоит молодой мужчина. Я никогда не видела его раньше. У него тонкое, вытянутое лицо с широко расставленными глазами. Поверх узкой рубахи надета зелёная жилетка, а штанины заправлены в высокие сапоги. Так в Подленеце не ходят. От того, как не по-местному выглядит гость, у меня пресекается дыхание.

Плошка падает на пол. Незнакомец бросает быстрый взгляд на неё, а следом на меня.

– Думал, это каба-а-ак! – тянет он.

– Так и есть, почтенный господин, – отвечает Альта.

– Больше похоже на… – гость, покачиваясь, осматривается, – кружок выши… вышива-а-альщиц. Или вяза-а-альщиц. – Справившись со сложными словами, он победно икает.

– Вы видите тут спицы или пяльцы? – осведомляется хозяйка.

Незнакомец медленно поворачивается к ней и выпучивает глаза.

– Ты что, баба, хамишь? Мне?

– Ни в коем случае, почтенный господин.

– А, ну вас к отродьям! – Он отмахивается.

– Да не туда, не туда! – орут с улицы мужские голоса; грохочет хохот. – Ишь, прыткий! Пошли, столица, отведём в нормальное место!

Незнакомец, ещё раз бросив на меня взгляд, вываливается наружу.

– Это ещё кто? – хмурится Дубрава.

– Столичный. – Альта презрительно кривит губы. – Утром приехал. Говорят, хочет поглазеть, как проходит общая свадьба. У них же такого нет.

– А, ну да, – вспоминаю я, – года три назад тоже приезжали.

– Ездют, любопытничают, нет шоб самим на бесовок пойти…

– Ой, Луфья, жуй-ка лучше своё свиное копытце.

– А я шо, я ни шо.

Мой взгляд беспокойно прыгает по лицам: заметил ли кто-нибудь то же, что и я? Похоже, нет. Все возвращаются к своим питью, еде и тихим разговорам. Никто, вообще никто не увидел ничего странного. Кроме меня. По коже бегут мурашки.

Деля кров с пьяницей-отцом, я с детства на глазок умею определять, насколько глубоко человек утонул в бочке с бражкой. Готова поклясться, незнакомец из столицы не намочил и пяток. Он трезвее меня.

Глава 2

По дому разносится храп. В воздухе висит запах перегара и рвоты. На мою удачу, отец напился и впал в забытье. Сегодня у него даже был повод: нерадивую дочь отвергли накануне свадьбы, и его тонкая душа не выдержала такого позора. Ха.

А вот матушка не спит. Караулит, привалившись к дверному косяку кухни. Интересно, попробует ли влепить затрещину? Когда я была девчонкой, мать не брезговала поркой и оплеухами, но однажды я перехватила её руку, впившись отросшими ногтями в запястье. Я до сих пор помню это ощущение: как пальцы продавливают сухую кожу, а грудь распирает от страха и злой радости. Больше матушка меня не трогала. Решится ли сегодня? Жаль, что я недавно постригла ногти.

Сжав кулаки, я смотрю в холодные серые глаза. Даже немного обидно, что мне достались отцовские, похожие на переспелые вишни. «Тёплые» и «по-своему добрые», если верить словам Кипрея.

– Знаю, ты хотела сбежать, – медленно произносит мать.

Кровь покидает сердце и приливает к скулам. Я наклоняюсь, чтобы стянуть ботинки и спрятать покрасневшее лицо. Невероятно, что мать так быстро пронюхала о моём плане! Как и откуда? А главное: успела ли донести на меня?

– Не понимаю, о чём ты. – Я кидаю на неё осторожный взгляд.

– Ну не сбежать. – Мать морщится и подтыкает край рубахи, выползший из-за пояса юбки. – Ты хотела уехать. После медового месяца. С Кипреем.

Сдержав выдох облегчения, я разгибаюсь и повожу плечом.

– Этому не бывать, ты же знаешь.

– Да. Будешь и дальше жить со мной и отцом. Пока не помрём. А после, – она разводит руками и вдруг переходит на шёпот: – Будешь одна. Одна, Рури. Совсем одна.

Я не понимаю, что чувствует мать. Почему говорит это? Что выражает её странный тон? Бить меня она явно не собирается. Ругать, похоже, тоже. Так чего она хочет? Неужели, как женщины в кабачке, матушка надумала мне посочувствовать?

Я ошибаюсь.

– Это хорошо. – Она глядит в упор. Холодные, рыбьи глаза. Из-за них на языке привкус селёдки. – Тебе, и правда, лучше остаться одной. Незачем таким выходить замуж. Плодить дурную кровь. Так правильней.

Мать отворачивается, скрывается в кухне и прикрывает дверь, а я какое-то время стою в прихожей. Вот, значит, как. Матушка не рукой ударила, не отцовским ремнем, а словом. Дурная кровь. Я – дурная кровь.

Изо рта, как карканье, вылетает хриплый смешок. Отец замолкает на мгновение, а потом начинает храпеть вдвое громче. Стряхнув оцепенение, я иду в свою комнату. Шаг бодрый, пружинящий. А в чём, собственно, матушка не права? Я брошенка, а когда нарушу обет оседлости, стану преступницей. Как же меня называть, если не дурной кровью?

Жаль, что Дубрава хочет бежать после медового месяца, а не раньше. Я бы хоть сейчас сиганула в окно и помчалась к Ближним горам. Вот только одной, боюсь, мне не выжить. А Дубрава выглядит как человек, который может разорвать любое отродье голыми руками. А ещё ей, кажется, можно доверять. Да и план у неё вроде бы имеется. Надеюсь, завтра она поделится со мной подробностями. С этими мыслями я падаю на кровать, натягиваю одеяло до самой макушки и проваливаюсь в сон.

– Рури! – кто-то встряхивает меня за плечо.

Я распахиваю глаза и вижу матушкино лицо. Седые прядки выбились из причёски – висят и покачиваются перед носом, как паутина. Мой взгляд проясняется, и голова тоже. У матери дрожат губы, щёки блестят от слёз. Первая мысль: случилось что-то плохое. Вторая: кто-то умер. Третья: отец. Ёкает сердце, и я резко сажусь в кровати. Неужто допился?

– Рури, вставай. – Матушка вытирает лицо рукавом. – Нужна помощь.

Я мигом натягиваю штаны, застёгиваю рубаху и вслед за матерью выхожу за дверь. У меня нет ни единого сомнения: в соседней комнате стынет отцовский труп. В голове всплывает неожиданная картинка: мне три или четыре года, я устала идти, и он сажает меня на плечи. Страшно: вдруг упаду? А отец говорит: «Не бойся. Ты же храбрая девочка, Ру», – и крепко-крепко сжимает мои лодыжки. У него шершавые, тёплые ладони, и его прикосновение говорит: удержу. Во что бы то ни стало – я тебя удержу.

Иногда он не пил и бывал хорошим.

А сейчас я увижу его бездыханное тело. Во рту пересыхает, слюна будто превращается в песок. И в желудке – тоже песок, тяжёлый и рыхлый. Из такого хорошо лепить куличи. Картинка в голове меняется: пруд, жара, отец протягивает мне деревянную формочку, которую сам смастерил…

Переступив порог, я зажмуриваюсь от страха, и всё же сквозь ресницы вижу: отец, помятый, но живой, стоит в углу у входной двери. Он борется с вешалкой, пытаясь отнять у неё форменный китель.

Глаза щиплет от глупых слёз. Проморгавшись, я замечаю на скамье маму Висы – госпожу Доборею. В её лице ни кровинки, взгляд устремлён вниз, а в руках стиснута книга. Я перевожу непонимающий взгляд на матушку, а потом снова на книжку. С ней что-то не так. Страницы набухли и потемнели, обложка выгнулась, точно от боли. С корешка срываются капли и разбиваются об пол: плюм-плюм. Несмотря на покорёженный вид, я узнаю книгу. «Сказки и песни для благочестивых девочек». Виса любила читать её у пруда.

У пруда.

Я опять смотрю на матушку, потом на Доборею, и всё понимаю.

Предчувствие не обмануло меня. Кое-кто действительно умер. Только не отец.

Матушка, будто очнувшись, говорит мне:

– Рури, ты ходила вчера к пруду?

Я шумно сглатываю, и госпожа Доборея поднимает на меня взгляд. Глаза у неё красные и пылающие, как раскалённые угли. Она уже отплакалась, и теперь… что теперь? Ищет виновных? Жаждет мести?

– Нет, – выдавливаю я, и собственный голос кажется мне бесконечно лживым.

– Разве ты не лазила вчера на башню? – хмурится мать.

– Лазила. Но вернулась другим путём, по опушке. Меня видели мальчишки: Биш и другие. – Почему мне хочется оправдываться? – А что случилось? – Самое время притвориться дурочкой.

Несколько мгновений в прихожей звенит тишина – мерзкая муха, посидевшая на мертвечине, а теперь летающая по дому. Она несёт на лапках и крыльях следы трупного яда. Хочется прихлопнуть.

– Виса, – наконец выдыхает матушка, – погибла. Доборея хотела спросить…

– Ты видела её, Рури? – мать Висы не моргает; с книжки больше не капает вода. – В последний раз? Видела?

Я мотаю головой. Это правда. Сущая правда! Почему же меня не покидает ощущение, будто я что-то скрываю? И отчего мне кажется, что мать Висы думает так же?

Невольно я кидаю взгляд на отца. Лучше бы я этого не делала. Он смотрит так, словно у меня завелись вши и блохи. Смерть Висы отсрочила семейный скандал, но в конечном итоге усилит его. Теперь я не просто брошенка, а брошенка, которую в чем-то подозревают.

Я ведь, и правда, частенько ошиваюсь у пруда.

– Ты точно никого не заметила? – настаивает матушка. – Может, у башни? Или на опушке?

На дверь обрушивается стук, и все мы, кроме застывшей от горя Добореи, вздрагиваем. Мать открывает, и в дом вваливается господин Рожег. Он – отец безумного Феда, которого я вспоминала вчера во время прогулки. Примерно тогда же лёгкие Висы, должно быть, наполнялись водой.

Редкие седые волосы Рожега торчат во все стороны, от одежды несёт потом и бессонной ночью. Прозрачно-голубыми глазами, да и всем вытянутым лицом, он сейчас слишком похож на своего сына. Пугающе похож.

Мать обхватывает себя руками и кидает на меня быстрый взгляд. Да что происходит, отродья побери?

– Не вернулся? – хрипло спрашивает отец.

Рожег качает головой и, потупившись, бормочет в сторону Добореи:

– Это не Фед, Добо. Я знаю, он не стал бы. Фед, мой Федик, он – хороший мальчик…

Я ловлю себя на мысли, что все отцы говорят так о сыновьях. Даже если отпрыск пытался отгрызть кому-то нос. А вот про дочь, какой бы добропорядочной она ни была, редко такое услышишь.

Доборея переводит на Рожега немигающий взгляд. В комнате опять воцаряется молчание. Тяжёлое, невыносимое. Чтобы не слушать его, не быть в нём, я спрашиваю:

– Фед сбежал?

Вспоминается, как нынешней зимой он подкараулил меня на тропе, ведущей к башне. Тогда Феда ещё не запирали в доме, хотя все видели: с головой у него не порядок. Поначалу его нападения не несли большого вреда, но со временем становилось хуже. Он хватал девушек за руки – с такой силой, что оставались синяки. Вцеплялся в одежду – да так, что она рвалась. Волок жертв за собой – ничуть не беспокоясь о том, хотят ли они идти с ним.

Вот и меня Фед тянул, точно ослицу на привязи, и всё приговаривал: «Я спасу тебя, Луда. Спасу!» Тропа осталась позади, он волок меня через сугробы, и снег забивался в сапоги. Таял, пропитывая шерстяные чулки. Почему-то мне лучше всего запомнился этот мокрый снег – наверное потому, что он выражал безысходность. Как я ни вырывалась, как ни упиралась, ничего не помогало. Фед и раньше был крепким, но безумие придало ему ещё больше сил. Понимая, что сопротивление приносит мне лишь боль, я приказала себе расслабиться и идти за ним. Проваливаясь по колено в мягкий пухляк, я осипшим голосом бормотала: «От кого, Фед? От кого ты хочешь спасти меня? Мы не на медовом месяце. Бесовок тут нет». Он остановился, обернулся через плечо и шёпотом повторил: «Бесовок нет». Тогда я продолжила: «Луды тоже нет. Это я, Рури, помнишь меня?». Медленно моргнув, Фед выпустил мою руку, осел на колени и принялся молотить кулаками по голове. Дикий крик полетел над полем. Недолго думая, я припустила прочь.

Мне повезло. Следующая, на кого он напал, лишилась кончика носа и стала завсегдатаем «У Альты».

– Это случилось ночью, когда я пришёл сменить отхожее ведро. – Рожег возвращает меня из воспоминаний. – Федик обычно спал, но не в этот раз. Он толкнул меня и убежал. – Отец Феда бросает на Доборею беспомощный взгляд. – Он не мог, Добо. Клянусь жизнью, не мог!

– Никто не обвиняет ни Феда, ни тебя, – понимая, что Доборея не ответит, мать берёт слово.

– Мы найдём его, – гудит отец, непослушными пальцами застёгивая верхнюю пуговицу рубахи. – Соберём отряд, отправимся на поиски. Кинем все силы, чтобы отыскать твоего сына.

В его голосе слышится решимость. Я удивлённо покачиваю головой: надо же, кто-то вспомнил, что он у нас – главный страж города. Пусть и пропахший вчерашней рвотой.

– А убийца? – Доборея прижимает к груди мокрую книгу, словно компресс от боли. – Если ты кинешь все силы на поиски его сына, кто будет искать убийцу моей дочери?

Отец крякает и, не попав в рукав кителя с первого раза, говорит:

– Убийцу мы тоже поищем. Но ты должна понимать, Доборея: шансы невелики. Люди не всегда тонут от того, что их толкают в воду.

Мать Висы вздрагивает, как от пощёчины.

– Она не самоубийца! Она не делала этого! – теперь Доборея говорит точь-в-точь как Рожег: «Федик не стал бы. Он не мог».

– Юс имеет в виду, – вступает матушка, – что утонуть можно по случайности. Никто не говорит, что Виса сама…

– Она каждый день гуляла там. Каждый. День! – книга дрожит в руках Добореи.

Отец снова крякает. Одёрнув форменный китель и нахлобучив фуражку, он поворачивается к двери. Краем глаза я замечаю облегчение на его лице. Говорить с Добореей, просто смотреть на неё – в тягость отцу. Как и находиться со мной в одной комнате. Он кладёт ладонь на ручку, нажимает, заносит ногу…

– Надо допросить Тарана!

То, что вылетает из моего рта – полная неожиданность даже для меня самой. И всё же – это здравая мысль. Виса почти ни с кем не общалась, но с Тараном порой разговаривала. Вернее, слушала его россказни. Я пытаюсь убедить себя, что вспомнила о нём лишь потому, что он был женихом Висы. Однако мне навязчиво мерещатся его пальцы на тонкой шее. Руки с вечно вспученными венами, опускающие под воду маленькую Висину голову.

Отец оборачивается и смотрит на меня с недовольством и недоумением. К его щекам приливает кровь. Глаза по-прежнему мутны. Закон в его лице сегодня явно не в форме.

– До-про-сить? – по слогам повторяет отец.

– Спросить, – поправляюсь я.

– Без надобности. Таран наверняка весь день провёл с… – он багровеет. – Кипреем.

– Нет. – У меня такое чувство, что я рою себе могилу, но не могу остановиться. – Мы с Кипом встречались вчера. На башне. А с Тараном он виделся утр…

– Всё! – рявкает отец; его лицо, кажется, готово лопнуть и залить тут всё кровью. – Молчи, слышать тебя не могу!

Толкнув дверь, он вываливается наружу. Створка с грохотом закрывается, но не мешает отцовской ругани проникнуть в дом.

– Я слышал про помолвку, – бормочет Рожег, пятясь к выходу. – Мне жаль, Рури. Знаешь, Федик… может быть, в следующем году он захочет выбрать себе невесту… ну, когда выздоровеет. Ему лучше. Правда, лучше. Я скажу ему о тебе. Ну, когда он найдётся. Скажу ему.

Я не знаю, что ответить. Не понимаю: Рожег издевается, несёт чушь из-за волнения или говорит всерьёз? Не думает ли он, что делает мне одолжение? В одном я уверена точно: никогда, ни при каких обстоятельствах я не пойду замуж за сумасшедшего. За человека, способного впиться зубами в лицо девушки. Если не получится сбежать – лучше уж в пруд.

Может, Виса тоже так думала?

Постепенно дом пустеет: уходит Рожег, матушка уводит Доборею, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Идти никуда не хочется. Учебка сегодня закрыта, в домах вовсю идут приготовления к общей свадьбе.

Женщины намывают и начищают дома до блеску, украшают пышными лиловыми гортензиями и белыми лютиками, вешают на двери невест и женихов алую букву «М». Она – многозначный символ: во-первых, «М» как бы состоит из двух отраженных половинок, точно жених и невеста, а во-вторых, напоминает о медовом месяце в Мёртвом лесу. Мужчины в то же время, собравшись на главной площади, мастерят общие столы – дел там на час, а разговоров и ругани на день.

Всюду, куда не зайдешь, пахнет пирогами и утюгами – готовятся угощения и наглаживаются брачные одежды. У всех на устах одно слово: «Завтра». Завтра женихи и невесты Подленца пышно отметят свадьбу, проведут свои первые брачные ночи, а на рассвете отправятся в лес.

Кто-то из девушек так же, как и я, не рвётся на медовый месяц, но большинство готово бежать за своими мужьями – хоть в когти к бесовкам, хоть отродьям в пасти. Дурочки верят, что истинная любовь, как покров, укутает молодожёнов и отведёт колдовство.

Сложно их винить: эту ерунду нам с малолетства скармливают в учебке, на уроке «Семейных ценностей». Так и вижу, как госпожа Ликода улыбается, не разжимая губ, а потом сладко-сладко тянет: «Любо-о-овь! Вот что сбережёт вас самих и ваших супругов. Нету такой силы, которая могла бы противостоять любви-и-и». Она глядит исподлобья, поначалу с благоговением, но вскоре взгляд суровеет. «А если не любите мужа, то нет вам спасения. Сгинете, сгинете в лесу!» Сама она вернулась с медового месяца без переднего зуба – отродье вышибло.

Перед глазами проплывают, кружась и хихикая, мои соучебницы. Как они будут там, в чаще? Справятся ли? Тиша, Услада, Мальва…

Мальва, которую, возможно, я обрекла на смерть.

Да что ж такое. Куда ни глянь, куда ни плюнь – угодишь в напасть. Не пойдёшь в лес – останешься на всю жизнь одинокой. А пойдёшь – можешь и не вернуться. Бесовка подери, какой богатый выбор!

На скамейке у двери я замечаю Висины «Сказки». Странно, что Доборея забыла их. А может, нарочно оставила? Как напоминание для главного стража города? Или потому, что мокрая холодная книга обжигала ей пальцы, напоминая о мёртвой дочери? Я собираюсь оставить «Сказки» на скамье, но внутри беспокойно: как бы родители не выкинули. Взяв искорёженную книгу, я отношу её в свою комнату и возвращаюсь в прихожую. Надеваю накидку, выхожу во двор.

Проведу, пожалуй, весь день на башне – к неудовольствию местных ворон. Пусть город тонет в предсвадебной суете. Без меня! А я усядусь на старые камни и буду думать о новой жизни. У меня тоже есть шанс на кое-какое будущее. Завтра у Рогатого, после заката, мы встречаемся с Дубравой. Стоит признать, она выбрала самое верное время и место. Пока все будут пировать да плясать, мы обсудим план побега.

До сумерек я бесцельно лазаю по башне: то поднимаюсь на вершину, то спускаюсь к подножью. Не даю покоя ни ногам, ни воронам. Зато мысли в порядке. Теперь я, как большинство сегодня, думаю об одном: «Завтра-завтра-завтра». Только для меня оно совершенно другое. Раскрашенное яркими красками, пропитанное запахом дороги, зовущее – далеко и навсегда.

Когда небо переодевается из красного в сиреневый, я бросаю последний камешек в город, спускаюсь с башни и отправляюсь домой. Надеюсь, отец уже напился и вырубился, или на полпути к этому. Я в него верю. Сегодня есть два возможных повода: радость от того, что Фед нашёлся, или огорчение от того, что нет. Да и вчерашняя причина никуда не делась: мы с Кипом подарили отцу возможность не просыхать годами.

Издалека доносится нескладная музыка: трубачи, скрипачи и бандурщики репетируют перед завтрашним выступлением. Каждый год они играют одно и то же, а вот поди ж ты – никак не разучат мелодии. Кто-то из музыкантов снова сбивается, и все инструменты умолкают. Кроме скрипки. Оставшись в одиночестве, она нервно плачет под вечерним небом.

Подойдя к дому, я замираю в недоумении. На двери висит большой деревянный знак – алая буква «М». Кто-то ошибся или нарочно, для смеху, пометил жилище «брошенки». Я кручу головой туда-сюда, пытаясь найти виновников. Никого. Тут либо мальчишки во главе с Бишем постарались, либо змеюка-Осташка. А, может, и правда – всего лишь ошибка? Поднявшись на крыльцо, я вцепляюсь пальцами в букву и тяну на себя, но не успеваю её отодрать. Дверь распахивается.

– Ру-ури! – ревёт отец.

Обдав запахом бражки, он обрушивает руки мне на плечи и втаскивает в дом. Из-за резкого движения я спотыкаюсь о порог, но отец не даёт мне упасть. Он крепко держит меня и потряхивает – с каким-то странным довольством, точно свинью-копилку, набитую монетами. Взгляд плавает по моему лицу. Глаза отца похожи на запотевшие стёкла, так и хочется протереть их рукавом, чтобы прояснились.

– Пусти! – я дёргаюсь в сторону, и тиски разжимаются.

– Не знаю, как ты это сделала, – говорит отец заплетающимся языком. – И знать не хочу. Пускай. Главное, теперь всё. – Он рубит воздух ребром ладони. – Всё правильно будет. Как надо! Как должно!

– Ты о чём? – я настораживаюсь.

– О чём, пф-ф? – отец надувает щёки и с шумом выпускает изо рта воздух. – О свадьбе! О медовом месяце! О лесе! О чём ещё? Пойдё-ёшь, как миленькая пойдёшь. Всё будет, как должно.

Я отступаю в сторону и, стягивая ботинки, бормочу:

– Совсем допился.

А потом замираю.

Схваченная отцом, я не сразу заметила, что воздух в доме переменился. Утром тут пахло по-обычному – деревом, старыми половиками, варёной картошкой и перегаром. А сейчас – пирогом, утюгом и, тонко-тонко, почти не заметно, лютиками и гортензиями. Руки прижимаются к груди, чтобы придержать рвущееся наружу сердце.

Буква на двери. Слова отца. Запах.

– Кто? – тяжело выдыхаю я. – Кто посватался ко мне? Кип? – Может, он передумал?

Из отцовского рта вылетает хриплый забродивший смешок. Развернувшись на пятках, он со второй попытки проходит в кухню и кричит:

– Бо-о-ося, а дочь-то у нас шутница!

Он так редко называет мать по имени, что я теряюсь ещё больше. Вместо того, чтобы заорать: «Да скажи, кто мой жених, отродья тебя побери!», я молча плетусь следом за отцом. Возле печи суета. У матери словно выросли две лишние руки и ноги, так быстро она двигается, так многое делает разом.

– Совсем, совсем не было времени на подготовку, – ворчит она, успевая бросать на меня суровые взгляды. – Не могла раньше сказать. Вот вечно ты!

– Что сказать? – окончательно сбитая с толку, я приваливаюсь к стене. – Если ты про жениха, так я сама ничего не знаю!

– Шутница! – фыркает отец, осушив стопку.

– Глупая девчонка, – беззлобно бросает мать.

Может, кто-то сделал мне предложение, а я забыла? От этой мысли хочется присоединиться к отцу: нахлебаться бражки и начать хихикать. Правда, желание быстро отступает. Лоб охватывает горячка, а ногам становится нестерпимо холодно. Так же холодно, как бывает, когда снег набивается в сапоги. В голове проносится: «Знаешь, Федик… может быть, в следующем году он захочет выбрать себе невесту… ну, когда выздоровеет. Я скажу ему о тебе».

А если – не в следующем?

А вдруг – в этом?

Еле шевеля губами, я спрашиваю:

– Фед нашёлся?

– Ой, Рури! – отец морщится, отмахивается и проглатывает ещё одну стопку.

– Повремени, – говорит ему мать, переключаясь с готовки на глажку, – завтра напьёшься.

Отец снова отмахивается, но неожиданно соглашается:

– Последняя. – Наливает и, не донеся до рта, добавляет: – Пред. Предпоследняя.

Мать закатывает глаза и наваливается на утюг. Под ним – серо-серебристое, кружевное, чуть расшитое бисером по подолу и рукавам. Моё брачное платье, заготовленное с прошлого года. Удивительно, что мать не разделалась с ним тотчас, получив известие о разорванной помолвке.

Я обхватываю лицо руками и сдавливаю.

Нет, нет, это не Фед. Не он, только не он! Просто Кипрей, остыв, решил восстановить помолвку. Пришёл к отцу, объяснил, что погорячился, и заново попросил моей руки. Тот, кто передумал однажды, может передумать и дважды. Больше-то свободных женихов у нас нет…

Нет же?

Голова превращается в раскалённую печку, из ушей того и гляди повалит пар, а изо рта – пироги бессмысленных восклицаний. В груди щемит, и ноги едва держат меня. Всё просто. Мой жених – не Кип и не Фед, а тот, кто сегодня лишился невесты. Больше мне незачем лезть к отцу с расспросами, я уверена, что догадка верна.

– Помогла бы хоть матери, что стоишь! – несётся мне в уши.

Развернувшись, я бегу в свою комнатушку. Если мать спалит пирог и прожжёт платье, я буду только рада.

Глава 3

Всю ночь я сижу на кровати, подтянув колени к подбородку, и думаю. Чем ближе к рассвету – тем темнее мысли. Для меня нет худшего исхода, чем стать женой Тарана. Это правда. Даже Фед кажется не таким страшным вариантом. Безумцы хороши тем, что могут запросто погибнуть по неосторожности – и никто особо не удивится. Да, я действительно думаю о том, что могла бы подстроить смерть Феда. Сделать то же самое с Тараном не получится. Ужиться с ним – тоже.

Зачем я ему? Почему он выбрал меня на замену Висе? Она была тихая, покладистая, совсем не такая, как я. Хотя откуда Тарану знать, что у меня на душе? Возможно, ему хватило нескольких черт, чтобы всё обо мне понять – и понять, конечно, неправильно. Решить, что я похожа на Вису.

Я не дружу с другими девушками на выданье, и она тоже была одиночкой. У меня не особо складывается с учёбой, а Виса преуспевала только в чтении и письме. Наконец, я не уродина. Далеко не уродина, и знаю это. Виса тоже была хороша собой. Среднего роста, с тонкой талией, блестящими тёмными волосами и живыми, хоть и печальными, карими глазами. Худее и бледнее, чем я, но это не так уж бросалось в глаза. Пожалуй, нас трудно было различить между собой, если глядеть издали.

А что, если Таран и вправду убил Вису?

Дверь распахивается, и я вздрагиваю. Мать, не поздоровавшись, принимается за упрёки:

– Ты белая, как поганка! Хочешь и нового жениха спугнуть? А вчера что делала? Закрылась, ни помощи от тебя, ни благодарности.

Я вскидываю подбородок. Если она замахнётся – перехвачу руку. А что делать, когда мать хлещет словами? Бить в ответ.

– Ты же не хотела, чтобы я выходила замуж. Плодила дурную кровь. – Кривлю рот в ядовитой усмешке. – Так чего стараешься?

Мать столбенеет. Лишь ноздри подрагивают, да покачиваются безжизненные паутинки волос.

– Может, кровь и не будет дурной, – медленно произносит она. – Если повезёт. Если родишь мальчика.

Откинув одеяло, я спрыгиваю с кровати и проношусь мимо. Слова матери жгут, будто она приложила к моему сердцу утюг. Наверное, ей самой ужасно хотелось сына, а вот поди ж ты – появилась я. Видно, мать считает женщин недостаточно хорошими, недостаточно умными и недостаточно сильными для этого мира. Просто-напросто недостаточными. Недолюдьми. Что ж, я давно об этом догадывалась. Она и к себе относится так же.

Если у меня будет дочь…

Хотя нет, нет! Никого у меня не будет. Моим мужем станет Таран, и я уж расстараюсь, чтобы не плодить его дурную кровь. В кабаке «У Альты» чего только не обсуждают.

Отродья побери! Почему Дубрава не сказала: «Давай сбежим завтра», и почему я сама не предложила это? Может, ещё не поздно? Надо найти её. Конечно, я знаю Дубравин ответ, но кровь бушует и мне хочется обмануть себя. Сказать, что побег возможен. Не после медового месяца, а сегодня. Сейчас! Разве горы так уж непроходимы? Я прекрасно лазаю по башне, одолею как-нибудь и кряж.

Ботинки, накидка, вслед летит упрекающий оклик матери. Я выбегаю на улицу и, чуть не сбив с ног старуху Луфью («Оголтелая!»), устремляюсь к «Солнцевороту». Дверь на засове, даже ставни закрыты. Ах да. Сегодня же свадьба, а значит, из всех кабаков работает только один – «Красный день». Я на миг закатываю глаза, вдруг поняв, что у названия есть второй смысл. Речь тут не только про праздник, но и про кровь. На втором и третьем этажах кабака располагаются комнаты. В обычное время в них никто не живёт, но раз в году они наполняются голосами и… другими звуками. Там молодожёны скрепляют свой брак. Проводят первую ночь.

Не думать, не думать об этом. О том, как Таран вжимает меня в кровать, давит всей горой мышц, и его патлы лезут мне в нос. Вот бы чихнуть на него хорошенько, забрызгав слюнями. Может, передумает липнуть ко мне?

– Кое-кому улыбнулась удача. Да, Рури? – скрипит над ухом.

Я оборачиваюсь. Старик Гавро оглядывает меня с ног до макушки. Глаза у него точно яйца перепёлки – навыкате, в крапинку и непонятного желтоватого цвета. А вокруг – гнездо из бесконечных бровей и глубоких морщин.

– Кто бы мог подумать, а? Я бы ломаного гроша не дал!

– О чём вы? – спрашиваю я, хотя и отродью понятно, что речь о замужестве.

Гавро цокает языком и качает головой.

– Даже не поздоровалась. Рури, Рури. Не завидую твоему женишку, – старик склабится.

– Вы первым со мной заговорили и тоже обошлись без приветствий, – бурчу я.

– Нет, ну кто бы мог подумать, – Гавро продолжает гнуть своё. – Редкостное везение. Второй жених за одну весну! Смотри, не упусти его. С твоим-то норовом. А этакий женишок легко ускользнёт, – со стариковских губ срывается смешок.

Ускользнёт. Я задумываюсь о смысле сказанного. Гавро имеет в виду, что муж будет изменять мне? Ой, ну это я переживу. Или старик намекает, что мой жених – вовсе не Таран? А тот, кто уже ускользал недавно. Буквально вчера. Мысли опять возвращаются к безумному Феду.

Гавро явно знает, за кого мне предстоит выйти замуж. Да чего уж там, весь город осведомлён об этом, кроме меня. Нацепив что-то вроде улыбки, я осторожно спрашиваю:

– Господин Гавро, а вы не видели моего жениха? Ну, где он сейчас, не подскажите?

– Где-где, на главной площади, небось, со всем остальным молодняком. – Он почему-то пятится, с подозрением глядя на мой рот. – Тебя что, тошнит от волнения?

Улыбка, похоже, вышла неудачной. Лучше прибрать.

– А как он сегодня выглядит? – Не отстаю я. Давай, старик: цвет глаз, рост, имя! – Ну, я имею в виду, во что одет? Очень уж любопытно.

Я осторожничаю, как могу: совсем не хочется, чтобы кто-либо догадался о моей проблеме. Тем более, такой болтун, как Гавро. «Рури, которая не знала, за кого выходит замуж» – звучит как название замечательной байки, которую можно рассказывать долгие десятки лет, добавляя всё более неправдоподобные детали. Учитель наверняка прикрутит что-нибудь этакое: «А потом она спросила меня, не вы ли, господин Гавро, мой жених? И полезла лобызаться!»

– Да ты иди, сама погляди, – фыркает он, и насмешливый тон заставляет меня насторожиться.

Махнув шляпой в сторону площади, Гавро переходит дорогу и шаркает к мясной лавке. Размышляя, я провожаю взглядом его тщедушную фигуру. На полпути старый учитель наступает в лошадиную кучу и, обернувшись, почему-то бросает на меня гневный взгляд. Я-то тут при чём? Задрав глаза к небу и сунув руки в карманы, я отправляюсь на площадь.

Кого мне там высматривать? Понятия не имею!

Хотя, если увижу Феда в штанах, надетых вместо рубахи, всё встанет на свои места. Старик неспроста хмыкал да фыркал.

Столы для свадебного пира уже сколочены и ждут белоснежных скатертей, серебряных блюд с пирогами от всех семейств Подленца, а главное, молодожёнов, что усядутся напротив гостей. Мужья за северный стол, жёны за южный, а остальные между. Наевшись и напившись, все сползутся на поляну, где на вкопанных столбах безжизненно висят сине-красные ленты, а трава свежа и сочна. Её вытопчут до былинки, танцуя «Вертянку» и «Лабуду», а потом до следующей весны будут готовить поляну к новой свадьбе.

В прошлые года я и сама любила размяться у столбов. А сегодня буду плясать без желания – лишь потому, что так принято.

Первыми на поляну, как и всегда, выйдут молодожёны и, под звуки цимбалы и голос певуньи, закружатся под «Будем долгу верны». Этот танец учат с детства, но исполняют лишь раз. Я должна была плясать с Кипом. А впрочем, какие танцы со сломанной ногой? Может, всё-таки стоило спрыгнуть? Хотя бы для того, чтобы не идти по поляне под руку с мерзким Тараном или безумным Федом.

Я приваливаюсь к стене Ратуши и скольжу взглядом по юношам, что собрались на площади. Феда не видать. Вот Кип, лицо у него красное и влажное. Рядом Таран, он что-то рассказывает и делает непристойные движения – ну понятно, речь идёт о брачной ночи. Нахмурившись, я придирчиво разглядываю его одежду. Вроде ничего необычного, вот только рубаха расстёгнута до пупа. Возможно, старика Гавро смутила Таранова грудина? Меня, если честно, она просто выводит из себя. А вот Осташка – я замечаю её на другой стороне улицы – не сводит взгляда с Тарановых мышц, да ещё и нижнюю губу покусывает. Может, со мной просто что-то не так?

Хлопает дверь ратуши, выводя меня из задумчивости. Старейшина, должно быть, уже записал имена новоиспечённых мужей и жён в книгу сочетаний. До того, как начнётся пиршество, он встанет на белокаменной лестнице, произнесёт напутствие, огласит список молодожёнов и объявит начало празднества. Вот и вся свадьба, а дальше – только пироги, бражка да пляски.

Когда-то давно браки заключали в церквях, но после Того Дня верования потихоньку отмерли. Бесовки тоже поклонялись кому-то из богов, его отменили первым, а потом и других предали забвению. Верить-то люди продолжали, но открыто почитать перестали. Теперь в Остане, да и во всём мире, шарахаются от всего потустороннего. Церкви давно разобраны, а люди женятся без сложных церемоний.

Тут в голове словно вспыхивает огонёк. Книга сочетаний – вот, что мне нужно! Если получится сунуть в неё нос, я точно узнаю, кто мой муж.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я вдоль стенки крадусь ко входу в ратушу. Тяну за кольцо, и тяжёлая дверь неохотно поддаётся. Не представляю, где искать книгу, но ратуша не так уж велика. Главное, не попасться. Я заношу ногу, чтобы переступить порог, и тут мне на плечо обрушивается рука.

– Что ты задумала, Рури? – звенящим голосом спрашивает Мальва.

Я поворачиваюсь и чувствую запах ромашкового мыла, исходящий от новой невесты Кипа. Не сомневаюсь, что он выбрал именно её. Мальва сама как ромашка, простовата и бледновата, но не лишена деревенского обаяния. Волосы светлым пухом обрамляют круглое лицо, на щеках пыльцой золотятся веснушки. Мальва всматривается мне в глаза.

– Я знаю, зачем ты идёшь в ратушу, – заявляет она.

– Вот уж вряд ли.

– Тебе нужна книга, – голос звучит звонко, напряжённо, и люди начинают поглядывать на нас. – Книга сочетаний.

Мальва удивляет своей прозорливостью, но я стараюсь не подать виду.

– Не говори ерунды. Я просто… – повисает пауза: придумать причину для посещения ратуши не так-то легко.

– Ты решила расстроить свадьбу, так ведь? – Мальва сжимает кулаки и, словно испугавшись собственного решительного жеста, вздрагивает.

– И в мыслях не было.

– Хочешь украсть книгу. Или сжечь. Или вытворить ещё что-то!

– Потише. – На нас оглядываются всё чаще. – Разве не знаешь, мужья не любят крикливых жён.

Мальва, дрожа всем телом, встаёт между мной и дверью. Руки растопырены, подбородок выпячен, и весь вид говорит: «Не пущу!» Ума не приложу, с чего она решила, что я хочу уничтожить книгу?

– Я не позволю тебе всё разрушить, – звенит Мальва. – Кипрей принял решение, он не передумает, отпусти его!

Ах, вот в чём дело. Глупышка Мальва думает, что я вне себя от горя и мечтаю расстроить общую свадьбу, а всё потому, что Кип разорвал помолвку. Ей, похоже, жуть как хочется замуж за докторского сына. А может, вообще за кого угодно.

Вот она, благодарность, во всей красе. Будь Мальва поумнее, догадалась бы, почему Кип позвал её замуж. Поняла бы, кто поспособствовал. Ан нет.

– Опомнись. – Мой голос сух, как щепки для розжига. – Мне не нужна ни книга, ни Кип. У меня вообще-то есть другой жених. Ты что, не слышала?

Она опускает взгляд, но я успеваю прочесть в нём смущение и что-то ещё. Жалость? По-прежнему загораживая вход, Мальва бормочет:

– Да кто захочет за такого замуж…

Моё сердце начинает скакать из стороны в сторону, точно отплясывает «Лабуду». За какого «такого»? Вряд ли Мальва, как и я, невысокого мнения о Таране. Значит, всё-таки Фед. Меня выдадут за безумца.

Мальва больше не дрожит – настаёт моя очередь. Ночные мысли об убийстве, такие злые и смелые, теперь кажутся наивным самообманом. В своей постели, под покровом тьмы, все мы – отчаянные головы. А как доходит до дела… Впрочем, не буду прикрываться удобными «всеми». Речь обо мне. Я не смогу ничего подстроить. Не сумею лишить кого-то жизни. И не потому, что добрая. Просто я слабачка, верх дерзости для которой – перечить учителю и отсиживать наказание в кладовке.

К отродьям и книгу, и Мальву! Я отхожу в сторону, как бы случайно пиная щиколотку Киповой невесты. Она айкает – это достаточная мзда за её поведение. Надо найти Дубраву.

Городишко у нас не ахти какой большой, но затеряться можно. Среди теплиц, огородов и овощебаз, в яблочных и вишнёвых садах, на пыльных окраинах – я ищу Дубраву повсюду, но нигде не нахожу. Наверное, она отсиживается у себя дома, как любая невыбранная в день свадьбы. А где он, её дом, я понятия не имею. Жаль, что не спросила Луфью, когда столкнулась с ней сегодня. Больше никто из завсегдатаев «У Альты» не попадается мне на глаза. Близится час, когда старейшина выйдет на ступени Ратуши и произнесёт речь. Пора возвращаться домой, чтобы успеть переодеться в свадебное платье. Меня мутит от голода, усталости и чувства неизбежности.

Мать напускается на меня, точно на собаку, съевшую ужин хозяина. Я неблагодарная, безмозглая, наглая и только отродья знают, где меня носило. Словом, ничего нового.

– Опозоришь. Ты нас опозоришь, – твердит матушка, пытаясь расчесать мои волосы.

После беготни по городу они особенно всклокочены и непослушны. Сломав пару зубцов у гребня, мать прекращает бессмысленную борьбу. Наклонившись, она принюхивается ко мне, гневно машет рукой и велит немедленно принять ванну. Мои подмышки, и правда, темны от пота. День сегодня жаркий и душный: накидку, прихваченную утром, я полдня протаскала в руках.

– Только волосы, волосы не мочи! – доносится в спину. – Сто лет сохнуть будут.

Когда я, закончив мыться, возвращаюсь в общую комнату, мать продолжает:

– Намочила-таки! Что я тебе говорила, а? Совсем не слушаешь. Ничего-о, – она шумно выдыхает, – венок пышный, скроет. Спасибо цветочнице Улье, что сотворила такое чудо. – Мать с трепетом кивает на стол, где лежит нечто вроде гнезда, свитого из пушной травы, веточек плодовых деревьев и лютиков. – Ну, одевайся! Чего стоишь!

Может, сесть на пол, вцепиться руками в ножку дубового стола и рычать на каждого, кто приблизится? Мать ничего не сможет сделать, в этом я уверена, но отец сильнее. Если понадобится, он потащит меня вместе со столом.

Внутри сталкиваются своеволие и покорность, впитанная с молоком матери. Кровь, кажется, вот-вот закипит, а череп пойдёт трещинами от напряжения. Я не знаю, что делать. Совершенно не знаю. С этой мыслью я иду одеваться.

Может быть, рыба, заметив червя на крючке, догадывается, что тут есть какой-то подвох? Догадывается, но продолжает плыть к острию с разинутой пастью. Двигаться намеченным путём. Так и я плыву по течению к своему крючку.

Водрузив мне на голову венок, мать смотрит на часы, охает и под руки выводит меня на улицу. К нам тотчас подбегают девчонки-пироговщицы. Лет им от двенадцати до пятнадцати, и их задача на сегодня: доставлять к столам угощения, подливать бражку, подкладывать еду и напитываться силой великого праздника – на будущее. Мать охает снова, забегает в дом и возвращается с блюдом, отяжелевшим от двух пирогов – с квашеной капустой и яблочным вареньем. Двое девочек подхватывают блюдо, и мать мигом вцепляется в меня: будто боится, что дам дёру.

Из нескольких соседних домов тоже выходят девушки со своими матерями. Осиротевшие идут с мачехами или старшими сёстрами. На лицах у всех – волнение и радость. Хорошо, что я не вижу своё: зачем портить картину?

Мы неспешно движемся к главной дороге, где уже поджидают свадебщики со знамёнами, трещотками, барабанами и свистульками, что имитируют голоса птиц. На перекрёстке в нашу процессию вливаются другие, из ближних и дальних районов Подленца: невесты, женихи, матери, отцы, музыканты, знаменосцы и зеваки. Среди знакомых лиц я замечаю столичного хлыща – того, кто ввалился вчера к Альте. Он пританцовывает, хохочет и, похоже, снова изображает пьяного. Зачем ему это? Очевидно, чтобы втереться в доверие к деревенщинам и сойти за своего. Сам-то небось пьёт исключительно холодное пузырчатое вино, а у нас водится только бражка, вот хлыщу и приходится паясничать. Внутри у меня закипает раздражение: приехал ради потехи и играет с нами, как со зверушками. А потом вернётся в свою столицу, где нет ни общей свадьбы, ни медового месяца в Мёртвом лесу, ни смертей от бесовкиного колдовства. Вернётся, а мы останемся. Я останусь. Я и мой муж. Меня передёргивает, и мать шипит сквозь зубы: «Угомонись!»

Пары пока идут отдельно. Нам не дозволено объединяться аж до первого танца, а до него ещё долго. Для начала, пока мы ещё не дошли до площади, надо оплакать невест. Сегодня мы умираем для своей семьи, чтобы возродиться в новой. Все понимают: это иносказательная смерть, а потому не сдерживают улыбок. Только я мрачнее тучи.

Другие девушки, разумеется, знают, кто их будущие мужья. Пары перемигиваются, украдкой машут друг дружке, а кто давно в отношениях – обмениваются тайными знаками. Если бы моим женихом был Кип, я бы согнула левую руку и подняла локоть, а он отзеркалил бы мой жест: так в детстве мы сообщали, что всё в порядке. В плохие дни локти указывали в землю: мол, хоть в могилу ложись. Несмотря на то, что Кипрей – парень и сын уважаемого человека, в его жизни тоже не всё безоблачно. Искренне надеюсь, что новая невеста скрасит его дни.

Я нахожу их глазами в толпе: сначала Мальву, потом Кипа. Оба красные, как наливные яблоки, и не сводят взглядов друг с дружки.

– Совет да любовь, – бурчу я себе под нос, не сдержав гримасы.

А потом замечаю, что кое-кто тоже поглядывает на Мальву – и вовсе не так, как смотрят на невесту, мысленно желая ей счастья и благополучия. Осташка льёт на Мальву глазной яд: это длится недолго, но я успеваю заметить. Что они не поделили? Впрочем, мне всё равно.

Шествие движется к Ратуше, и каждый удар трещоток отдаётся у меня в голове. Скорее бы всё закончилось. Исподтишка, чтобы не раздражать мать, я озираюсь по сторонам. Феда не видно, а Таран вышагивает впереди с оголённой грудью и ни на кого не глядит.

– Рури, твой веночек чудо как хорош, – шепчет соучебница Услада, щурясь от удовольствия.

Я кривлю рот в улыбке, и она отступает назад, прямо как старик Гавро. Венок на моей голове – похоронный, но не иносказательно, в отличие от других. Что за Феда, что за Тарана – исход один. Если бы только мне встретилась утром Дубрава и я уговорила её сбежать до свадьбы. К закату мне никак не оказаться у Рогатого камня – в это время я буду плясать со своим мужем. В горле встаёт тошнотворный комок.

Словно подслушав мои траурные мысли, музыканты и певуньи смолкают. Теперь слышно, как в толпе подвывает младенец, шаркают о дорогу ботинки, а вдалеке заполошно покрикивает сойка. Женщины в алых платках выходят вперёд, и первая затягивает плач – тонко, жалобно, будто ветер в щелях. Другие подхватывают, голоса переплетаются, и некоторые матери вливаются в хор.

Петь невестам запрещено, хотя плачи исполняются от нашего лица. Я бы с удовольствием затянула с певуньями и матерями, но сдерживаюсь и повинуюсь правилам. Все невесты, как одна, опускают глаза, стискивают зубы и молча покачиваются под печальное песнопение.

Ой, матушка сыра земля,

приюти меня да схорони меня,

корнями затяни да рот мой залепи,

навек усыпи в холодной тени.

Плач нужно исполнить, пока не дошли до ратуши: в этом году певуньи, кажется, чуток припозднились. Вместо трёх куплетов они успевают спеть лишь два, и пресекаются, когда мы выходим на площадь. Солнце почти созрело для заката, но не утратило дневного жара. Душная волна катится над головами, и я чувствую, как пот выступает под венком и преют подмышки. Впереди, у ратуши, уже собрался народ – все ждут с нетерпением, когда начнётся веселье. Свадьба – словно ярмарка, только вместо товара невесты.

Я окидываю взглядом женихов. Они стоят отдельно, под знамёнами. Ветра нет, и полотнища на палках совсем не колышутся, как и ленты на столбах. Парни топчутся на месте, переглядываются между собой и с невестами, а некоторые посматривают на своих отцов – те держатся в стороне и сохраняют невозмутимый вид. В отличие от девушек, парням не нужно сопровождение. Плачей в их честь тоже никто не исполняет.

Музыканты подают сигнал с помощью народной «Заберухи», после чего женихи, невесты и их родители подходят к ступеням ратуши. Я не чувствую ног, и почти благодарна матери за то, что крепко держит меня.

Сверху раздаётся скрип. Тяжёлая дверь ратуши отворяется, и наружу выходит старейшина Куш. Он высок и худощав, если не считать выпирающего над поясом животика. На лысине, окаймлённой жидкими волосами, бликует свет. Куш несёт книгу сочетаний и треногу: том слишком тяжёл, чтобы держать его на весу. Освободив руки, старейшина обводит всех нас взглядом и щёлкает металлическими застёжками на обложке. Я задерживаю дыхание.

Голосом, натренированным за долгие годы, Куш произносит речь. Моё сердце колотится так, что я не слышу половины слов, но мне и не надо: во-первых, это пустая болтовня, а во-вторых, я помню речь наизусть. Куш, как и всегда, говорит про верность, честь, долг и новую жизнь, но всё, что мне нужно сейчас – услышать имя жениха. Услышать – и понять, насколько глубока яма отчаяния, в которую мне предстоит рухнуть.

– Сегодня, – вещает старейшина, – мы сплотим судьбы наших юных останцев и останок, чтобы укрепить рубежи родины и создать новые крепкие семьи.

Дальше он называет имена.

Кипрей и Мальва.

Жох и Услада.

Данек и Зарянка.

Ещё, и ещё, и ещё. Я ловлю каждое слово старейшины, и тут в голову врезается:

– Таран и В… – Куш заминается.

На его языке, очевидно, ещё вертится имя Висы, но в книге записано другое. Моё? Воздух, вмиг загустев, не лезет в лёгкие. Пот катится по вискам и шее. Подавшись вперёд, я сверлю Куша взглядом.

– …и Осташка, – произносит он.

Змеюка сияет всеми зубами и прикладывает руки к груди: её сердце, должно быть, заходится от восторга и готово выпрыгнуть наружу. Моё тоже готово, но по другой причине. Не знаю, не понимаю, что чувствую. Много всего: злость, безысходность и облегчение.

Всё разрешилось. Мой жених – Фед. Осталось понять, как жить с этим, и стоит ли вообще.

По толпе, в сторону Осташки, несутся поздравительные шепотки, и Таран удостаивает невесту короткого горделивого взгляда. Я кручу головой, выискивая глазами Феда, но замечаю лишь странное колыхание в ряду свадебщиков. До слуха долетает возглас: «Эй, погодь!» Мать крепко сжимает мою руку и шипит:

– Веди себя прилично, не вертись!

– И наконец, наша последняя в эту годину пара, – старейшина смотрит прямо на меня, и в его взгляде читается озадаченность.

Толпа резко вздрагивает, и это отвлекает Куша. Меня тоже. Раздаётся новый выкрик, и ещё, и ещё. В них – недоумение и тревога. Я встаю на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Воздух, разгорячённый и тяжёлый, давит мне на макушку. Перед глазами рябит. Ни отродья не видно!

– Федик! – я узнаю голос Рожега. – Федик, сынок!

Сквозь людей, разгребая их длинными руками, пробирается высокая сутулая фигура. Воздух становится ещё тяжелее, гнёт меня к земле и заставляет зажмуриться. Хотя нет, воздух тут ни при чём. Мне просто страшно. Страшно смотреть на жениха-безумца. На его жёлтый оскал, потрескавшиеся губы, дёрганую походку, грязную одежду, свалявшиеся волосы и клочковатую щетину.

– Фе-ед, – изумлённо тянет старейшина.

Я боюсь, что сейчас он добавит: «…и Рури», но Куш молчит. Преодолев ступени за два шага, Фед оказывается подле старейшины. Рука-грабля одним ударом сбрасывает с треноги книгу сочетаний. Куш шарахается в сторону, по толпе проносится возмущённо-испуганный крик, а Фед падает на колени. Вцепившись скрюченными пальцами в страницы, он комкает и рвёт их. Неистово, по-звериному. Клочки летят во все стороны, а некоторые Фед суёт себе в рот. Хохочет, давится и снова хохочет.

– Да приструните его кто-нибудь! – кричит старейшина.

Слова звучат как команда: Таран, Жох и другие парни срываются с места и бегут к Ратуше. Невесты и матери провожают их ахами и круглыми глазами, а мужчины уважительно гикают. Кое-кто из старшего поколения тоже выступает вперёд, но их медовые месяцы давно позади и кровь уже не так кипуча.

– Враньё, враньё! – сплёвывая бумагу, кричит Фед.

Рожег, мой отец и ещё пара молодых стражей вбегают по ступеням, опережая Тарана и его компанию. Отец одним рывком поднимает Феда и скручивает ему руки за спиной. Помощникам остаётся лишь бесцельно топтаться рядом.

Вероятно, Феда сейчас уведут и сунут в «Красный мешок». Означает ли это, что нашей помолвке конец? Я хмурюсь, принуждая себя не ликовать раньше времени, и тут Фед поворачивает ко мне голову. Зрачки безумца перестают метаться из стороны в сторону, и во взгляде читается узнавание.

– Я вспомнил тебя, вспомнил! Ты Рури! – Фед кричит изо всех сил: взбухают жилы на шее, лезут из орбит глаза. – Спой песню Луды! Спой, спой!

Он резко дёргается вперёд, будто намереваясь прыгнуть в толпу, и тогда мой отец бьёт его под дых. Фед сгибается и хрипит. Рожег причитает, суетится рядом, но боится оказать сыну помощь. Все вместе мужчины спускаются с лестницы.

– Расступись! – кричит один из стражников, и моего жениха уводят прочь.

Жители Подленца провожают взглядами Феда и стражников, а следом озираются по сторонам. На меня тоже посматривают, но не так много, как я ожидаю. Стыдятся, что ли? У одних на лицах написаны беспомощность и удивление, у других возмущение и гадливость. Таран и его компания, разумеется, относятся ко вторым. Оглядевшись, я замечаю, что Кип стоит рядом с Мальвой и сжимает её руку. Вот уж не думала, что он способен нарушить запрет и подойти к жене до первого танца. Мне же, вместо поддержки, достаются тычок в бок и шипение:

– Почему Фед говорил с тобой?

Какой глупый вопрос. Очевидно же: несмотря на безумие, Фед не забыл, кто его невеста. Потому-то и обратился ко мне. Луда, видимо, пела ему какую-то песню, и Фед решил, что пора попросить об этом новую будущую жену. Хотя нет, слово «попросить» тут неуместно. Скорее, потребовать.

Стиснув зубы, я цежу:

– Наверное, потому, что вы с отцом решили…

Меня прерывает громкий хлопок: старейшина закрывает потрёпанную книгу сочетаний. Прижав её к груди, он с трудом разгибается и окидывает толпу растерянным взглядом.

– На чём, кхе-кхе, мы остановились? – лицо Куша блестит от пота.

Выступив вперёд на полшага, мать подобострастно квохчет:

– На Рури, господин Куш. На моей дочери.

Она что, издевается?

Глава 4

Старейшина смотрит на мать и, медленно моргнув, переводит взгляд на книгу в своих руках. Из-под обложки торчат рваные края страниц.

– Мама, прекрати, – цежу я, чувствуя, как внутри разрастаются тьма и холод. – Это не имеет смысла.

Мать пропускает мои слова мимо ушей и даже не оборачивается; всё её внимание сосредоточено на Куше. Неужели она и вправду собирается настаивать, чтобы церемония продолжилась, и меня выдали замуж за Феда?

Не верю.

Старейшина откашливается.

– Да, так и есть. Мы остановились на Рури. На Рури, дочери Юса. – Мне кажется, что он почему-то тянет время. – Что ж. И правда, Рури и… её жених – наша последняя супружеская пара в эту годину. Властью, данной мне, я скрепляю их брак. – Куш делает паузу, во время которой мне хочется провалиться под землю. – Поздравляю всех вас, молодожёны! Любите друг друга и будьте верными союзниками в нашей борьбе. Мужья, защищайте жён и помогайте им. Жёны, почитайте мужей и берегите их. А сейчас, думаю, нам всем не мешало бы отдохнуть. Пироги да пляски – то, что нужно после встряски. – Он неловко смеётся.

Я жду, что Куш скажет ещё хоть слово, но он поспешно покидает ступени ратуши. Медленно повернув голову, я смотрю на мать. Она не выглядит довольной, но, кажется, более-менее удовлетворена. Губы поджаты, но не так сильно, как бывает порой.

– Что ты на меня волком глядишь? – отфыркивается она. – Потом спасибо скажешь.

Крепко взяв за руку, мать ведёт меня к южному столу. Я не сопротивляюсь.

Хочется смеяться – так, что щекочет в горле и носу. Неужели это происходит на самом деле? Меня выдали за безумца, только что рвавшего и жрущего книгу сочетаний, и все делают вид, что это нормально. Куш даже не смог произнести его имя – настолько был напуган поступком Феда, но всё равно «скрепил» наш брак. Как такое возможно?

Мать усаживает меня за стол между Мальвой и Зарянкой, а сама уходит к остальным гостям. Тогда я позволяю себе смешок – хриплый, громкий и совершенно безумный, под стать мужу. Мальва с Зарянкой одновременно отшатываются в разные стороны, а девушки, сидящие напротив, пронзают меня взглядами. Плевать. Зажмурившись, я смотрю на солнце. Закат начался.

Танцевать «Будем долгу верны» мне не с кем – так что, скорее всего, моё исчезновение заметят не сразу. Надеюсь, Дубрава всё-таки придёт к Рогатому камню. Удивительно, что малознакомая девушка из кабачка – моя последняя надежда.

Звучит перебор цимбалы, следом вступает скрипка, и певунья выводит:

Будем долгу верны,

Не уйдём от судьбы…

К южному столу подтягиваются женихи. Кип, даже не взглянув на меня, уводит Мальву, Данек подхватывает Зарянку, и места вокруг стремительно пустеют. Только я остаюсь на скамье, точно забытая кем-то вещь – шаль или шляпа – и отсчитываю мгновения. Пусть музыка войдёт в силу, молодожёны закружатся по поляне, и все взгляды прилипнут к ним. Тогда я встану и ускользну.

Не знаю, чем обернётся моя затея, но одно ясно: оставаться тут нельзя. Тут – на свадьбе. И тут – в Подленце. Чем думали эти люди, включая мать и отца, выдавая меня замуж за Феда? Его безумие не сочли веской причиной, чтобы отказаться от брака, а потому, боюсь, медовый месяц нас тоже ждёт. Меня и моего сумасшедшего мужа. Шансов выжить – буквально ноль.

Сердце начинает разбег, будто я тоже отплясываю на поляне. Солнце, садясь за верхушки деревьев, роняет на танцующих огненные полосы. Их лица то вспыхивают в лучах, то гаснут в тени. Я набираю воздуха в грудь и ободряюще киваю самой себе. Пора уносить ноги.

– Приглашаю тебя на танец, Рури, – раздаётся незнакомый голос.

Вздрогнув от неожиданности, я оборачиваюсь.

Столичный хлыщ, улыбаясь уголками рта, протягивает мне руку.

Отбросив смятение, я смеряю его взглядом. Волосы гладко-гладко зачёсаны назад, а одежда – наряднее, чем у некоторых невест. Высокие сапоги начищены до блеска. Жилетка, расшитая серебристым бисером, сверкает, как рыбья чешуя. Сорочка спорит в белизне с праздничными скатертями. Спорит – и выигрывает.

Дальше взгляд скользит по лицу незнакомца. Он отнюдь не красавец, хотя, стоит признать, в чертах есть что-то манящее. Тонкие изогнутые губы, длинноватый нос, а глаза по цвету – точь-в-точь болотная ряска. Говорят, у чудищ, созданных бесовками, радужки зависят от использованного материала. Если отродье сделано из глины, глаза у него коричнево-красные. Если из золы и угольев – чёрные с алыми прожилками. Если из старого металла – серо-рыжие. А если из тины, кувшинок, торфа и блуждающих огней – вот такие. Болотно-зелёные.

Хлыщ, конечно, не отродье. Обыкновенный мужчина, хоть и столичный.

– Нет, спасибо за приглашение.

Я встаю и, не притронувшись к узкой ладони, иду прочь от стола. Незнакомец – вот же настырный тип – вышагивает рядом. Он такой же высокий и длинноногий, как Фед. Только с хорошей осанкой. А ещё лощеный и пахнет фиалками.

– Нам лучше потанцевать, – в голосе звучат мягкая настойчивость и лёгкая насмешка.

– Отстань, столица, – бросаю я. – Ты не знаешь наших традиций. «Будем долгу верны» – для молодожёнов.

– В том-то и дело.

Его слова и тон заставляют меня остановиться. Подняв подбородок, я смотрю незнакомцу в глаза. Свет понимания медленно затапливает голову – да так, что мне хочется зажмуриться. Правда колет глаза – по-настоящему. Не сдержавшись, я тру веки, а следом спрашиваю:

– Вы мой муж? – сама не знаю, почему перестаю «тыкать».

Как же колотится сердце в ожидании ответа! Да что там сердце, всё, абсолютно всё внутри ходит ходуном: переворачивается желудок, сжимаются лёгкие и кровь словно начинает течь в обратную сторону.

Коротко вздохнув – мол, туповата ты, Рури, – незнакомец кивает и снова протягивает мне руку.

Что делать?

Новое знание не укладывается в голове. Я была готова к тому, что меня выдадут за Тарана и почти готова к тому, что за Феда, но не могла допустить и мысли о чужаке.

Тем не менее, всё встаёт на свои места: слова Мальвы, фырканье Гавро и даже то, что Куш не стал произносить имя моего жениха. Он просто-напросто забыл, как зовут приезжего. А подглядеть было некуда, поскольку Фед порвал и съел записи.

Так что же, бесовки подери, мне со всем этим делать?!

Солнце скрывается за макушками елей. Если Дубрава и пришла к камню, то ждать долго не будет. Однако во мне нет столько смелости, чтобы сорваться с места прямо сейчас, под взглядом мужа. Внутри у меня всё дрожит, а он твёрдо держит руку навесу и смотрит на меня сверху-вниз.

Сглотнув, я касаюсь протянутой ладони и позволяю отвести меня на поляну. По пути я не задаю ни единого вопроса, вообще не произношу ни слова: мне нужно время, чтобы хоть как-то уяснить произошедшее.

Итак. Хлыщ приехал пару дней назад. Увидел меня в кабачке. Посватался, и родители дали добро. Зачем ему понадобилось срочно жениться в Подленце? Очевидно, чтобы попасть на медовый месяц и поохотиться на бесовок. По слухам, люди в столице пресыщены, развращены и только и делают, что ищут новые острые впечатления. Некоторые приезжают, чтобы поглазеть на общую свадьбу и проводы в Мёртвый лес, но хлыщ пошёл ещё дальше. Я – его входной билет.

А как жить после медового месяца? Об этом он подумал?

Впрочем, если не заглядывать в будущее, всё не так уж плохо. Не Таран, вызывающий у меня рвотные позывы. Не Фед, которого я откровенно боюсь. Незнакомец, упавший мне на голову, кажется не таким уж дурным вариантом. Чувствую, как накатывает облегчение, но следом в голову влетает: а если он хуже Тарана, хуже Феда, хуже их вместе взятых? Я ведь совсем не знаю этого человека, и никто здесь его не знает. В памяти всплывают слова: «Ты что, баба, хамишь?», сказанные им Альте, и волна облегчения не докатывается до души.

Почему родители решили отдать меня чужаку? Ох, боюсь, ответ лежит на поверхности. Клеймо брошенки для них в сто раз хуже, чем незнакомец в зятьях.

С нашим миром определенно что-то не так. Кажется, он спрыгнул с башни, сломал все кости, и они криво срослись.

Сопровождаемые взглядами, мы с хлыщом выходим на поляну, в самый центр. Несколько пар, заметив нас, сбиваются с шага. Среди них – Осташка с Тараном, и я чувствую лёгкую щекотку злорадства. Мой муж откуда-то знает «Будем долгу верны» и уверенно ведёт в танце. Мы притоптываем и крутимся под финальный куплет. Не сводя глаз с незнакомца, я задаю первый и главный вопрос:

– После медового месяца ты заберёшь меня в столицу?

– Нет, – ответ бьёт обухом. – Я давно хотел перебраться в какое-нибудь тихое место. Так что не беспокойся, тебе не придётся покидать Подленец.

Именно это меня и беспокоит, но, думаю, пока рано делиться переживаниями с чужаком. Следя за выражением его лица, я спрашиваю:

– У тебя никогда не возникало желания отрезать девушке голову и положить её в бочку?

– Ты задаёшь интересные вопросы, – он выгибает бровь и как-то по-новому глядит на меня. – Нет, не возникало. Если мы говорим не о бесовках.

– Нет, не о бесовках. О девушках.

– У бесовок тоже есть пол.

– Да, но они старухи.

– Неужели?

– Да. Тот День был… – увы, уроки родной истории не слишком-то мне запомнились, – много лет назад. Больше ста. Бесовки очень старые. Они давно бы умерли, если бы их не поддерживал Мёртвый лес.

– А как именно это работает? Они едят какие-то ягоды или грибы? Хлещут себя ветвями? Мажутся смолой?

– Не знаю, – я хмурюсь.

– Вам, девушкам, не рассказывали об этом на занятиях?

– Говорили, бесовки подпитываются силой леса, но не уточняли, как именно. Кстати, я думала об этом недавно, – вспоминаю я. – О том, что вокруг столицы нет лесов. Раньше бесовки жили в Остановице, но у вас там степь, и им нечем было подпитываться.

Я сама не замечаю, как начинаю отвечать на вопросы незнакомца вместо того, чтобы задавать свои. А когда очухиваюсь и хочу спросить, почему его выбор пал именно на меня, музыка смолкает.

– Увидимся в «Красном дне», жёнушка! – вдруг заявляет хлыщ, да так громко, что все вокруг смотрят на нас.

К моим щекам приливает жар, а муж отворачивается и несётся к другим парням. Пихает Жоха, жмёт руку Тарану и бьёт в плечо Кипа.

– Ю-ху-у! – летят вверх две длинные руки. – Ну что, парни? Нажрёмся? Когда, если не сегодня?

Гикая, хохоча и подначивая друг дружку, мужья устремляются к своему столу. Только Кип оборачивается на мгновение: смотрит вначале на Мальву, а потом на меня. Он приподнимает локоть, но не решается закончить жест, и я не отвечаю.

– Повезло тебе, Рури, – мимо скользит Осташка. – Отхватила пьяницу, под стать папеньке. В семье будет мир да понимание.

Я измотана, чтобы огрызаться в полную силу, но с языка всё-таки соскакивает колкость:

– Повторить судьбу матери не так уж плохо. В моём случае, не в твоём.

Мать Осташки умерла при родах, так что сегодня на шествии её сопровождала двоюродная тётка.

– Это низко даже для тебя, – змеюка чуть запрокидывает голову и приспускает веки, от чего взгляд делается ещё более высокомерным. – Смотри, чтобы отродье не вырвало твой поганый язык.

Не удостоив её взглядом, я возвращаюсь за стол и обрушиваюсь на скамью. Ноги, если честно, совсем не держат: раньше я не подозревала, что тревога отнимает столько сил. Надо бы подкрепиться.

Я тянусь к пирогу с рыбой, чтобы положить себе кусок побольше, но тут подскакивает девчонка в фартуке и с лопаткой. Широкие плечи, густые чёрные брови – кого-то она мне напоминает, но я слишком устала, чтобы думать. Опуская угощение на тарелку, девчонка воровато оглядывается и шепчет:

– Сестрица просила передать поздравление.

Озадаченная её словами, я уточняю:

– А кто твоя сестра?

Вместо ответа девчонка косится на общий стол и, поставив передо мной пирог, стремглав убегает. Возможно, её спугивает Зарянка – она как раз возвращается на своё место.

Нахмурившись, я скольжу взглядом по гостям. Матери и отцы невест, отцы и матери женихов, несколько учителей, дети, супруги прошлых годин… И тут я чуть не подскакиваю на месте. Дубрава! Она смотрит прямо на меня. Брови, две мохнатые гусеницы, целуются на переносице.

Я сглатываю и с тоской понимаю, что кусок теперь вряд ли полезет в горло.

Дубрава злится на меня? Осуждает за слабость? Хочет лично окатить презрением? Поглядела бы я на неё, окажись она на моём месте!

Теперь мне уже не отвертеться от медового месяца. Да и с чего я взяла, что Дубрава согласилась бы на побег – сегодня, сразу, без подготовки? Думаю, если бы моим мужем оказался Фед, она не пошла бы на такой риск даже из жалости.

Так что нечего пялиться и супиться!

Я вопросительно поднимаю брови, и моя несостоявшаяся напарница отводит глаза в сторону.

Аппетит возвращается, но мысли о Дубраве не отпускают. Она пришла на свадьбу, хотя невыбранные обычно отсиживаются дома. Подослала ко мне младшую сестру, чтобы привлечь внимание. И смотрела, так смотрела… Может, она не сердилась, а пыталась что-то сказать? Доев пирог и хлебнув бражки, я решаю, что подойду к Дубраве чуть позже. Пусть толпа захмелеет и пустится в пляс.

Проходит совсем немного времени, и музыканты заводят «Лабуду». Гости быстро проглатывают всё, что есть на тарелках и в кружках, и устремляются на поляну. «Лабуда» – ленивый танец, совсем простой, знай себе прыгай из стороны в сторону. Не сплясать её на празднике приравнивается к тому, чтобы вовсе на него не прийти.

Дубрава, кажется, не собирается выходить на поляну. Глотнув ещё немного бражки для храбрости, я поднимаюсь и иду к общему столу. Краем глаза слежу за обстановкой. Мать прыгает на поляне с другими женщинами: давно я не видела её такой румяной и живой. Хлыщ – как же сложно называть его мужем! – пляшет с другими молодыми супругами. «Лабуда» не для пар, её исполняют компанией, и незнакомцу это явно по душе. Со мной он танцевал умело, но сдержанно, а тут входит в раж. Скачет, налетает на других парней, и над поляной летит хоровой басовитый смех. Мне бы порадоваться, что достался не бука и сыч, но в груди отчего-то подпекает. Голову не покидает мысль: «Я не знаю его. Никто его не знает». Что-то в нём есть странное. Ненастоящее, что ли. Или мне так кажется, потому что он – неместный? Обхватив Жоха за шею, хлыщ что-то весело орёт ему прямо в ухо, и оба валятся на траву. Я одёргиваю себя: хватит пялиться. Ещё насмотрюсь и, наверное, перестану видеть в муже чужака. Если не сдохну в Мёртвом лесу.

За общим столом почти никого нет: лишь беременные на позднем сроке, старики, малые дети и Дубрава. Я подхожу к ней и, стараясь сохранить спокойствие, говорю:

– Спасибо за поздравление. Твоя сестра передала.

– Не за что.

Сдержанно кивнув, Дубрава встаёт с места. В голосе вроде не звучало какого-либо недовольства. Тогда почему, при виде меня, она сразу решает сделать ноги?

Я ошибаюсь: Дубрава не уходит. Она наклоняется ко мне и, невесомо коснувшись рукава, шепчет:

– Я оставила для тебя свадебный подарок. – А следом почти беззвучно добавляет: – У Рогатого камня. Только забрать надо так, чтобы другие не видели. Никто не видел.

Я стараюсь не выдать лицом удивление, но вряд ли у меня получается. Едва шевеля губами, я спрашиваю:

– Какой подарок?

– Это мелочь. Одна вещица, – Дубрава делает паузу, – чтобы не повторить судьбу Луды.

– Что? – понимания у меня всё меньше, хотя вроде должно быть наоборот.

– Ру-ури! – раздаётся за спиной, и на плечи обрушиваются две большие ладони.

Развернув к себе, отец слегка встряхивает меня.

– Неподходящая компания, – он тяжело и неодобрительно глядит поверх моей головы. – Невыбранным да брошенным лучше держаться с такими же, как они. А замужним – с замужними.

– Дубрава просто поздравила меня со свадьбой.

– Кончай вертеться с этими «солнцеворотками», – отец качает головой.

Я оборачиваюсь, чтобы хоть словом, хоть взглядом задержать Дубраву, но её широкая спина уже мелькает среди танцующих. Она не пляшет – просто идёт через толпу, и я быстро теряю её из виду.

– Не знаешь, что ли, как говорят? – продолжает отец. – От кабака до «Красного мешка» – три вершка и два шажка. Найди себе подходящих женщин для общения, приличных, и помни главное: теперь муж – твой главный друг.

– Хотелось бы, чтоб так, вот только я совсем его не знаю, – подняв брови, я выразительно смотрю на отца. – Даже не представляю, как мы выживем в Мёртвом лесу. Нас должна беречь любовь, но невозможно полюбить человека за день.

Отец кашляет в кулак. Костяшки на нём выпирают так сильно, что, кажется, вот-вот прорвут кожу. Не сомневаюсь: сейчас отец сдерживает приступ недовольства. Он явно понимает, что я пытаюсь донести. «Вы отдали меня за незнакомца!»

– Ты неверно толкуешь любовь, Рури. Ты – за мужа, он – за тебя, и вы вместе идёте отдавать долг родине. Этого достаточно.

Я не развязываю спор, и отец разжимает кулак. Его лицо и плечи тоже расслабляются. Пригладив волосы, он прислушивается к музыке и неожиданно предлагает:

– Потанцуешь со своим стариком?

Удивительно, но он всё ещё не пьян, и я отвечаю кивком. Ведя меня к поляне под первые звуки «Яблоньки да яблочка», отец произносит полушутливым тоном:

– Кот в мешке лучше, чем пустой мешок. Уж поверь мне, дочь.

– Вот только мне жить с этим «котом» всю жизнь. У нас-то, в отличие от Велении, запрещены разводы.

– Ты где такого нахваталась? – отец пучит глаза. – Разво-оды. С этого-то всё и начинается. С придирок, приглядываний и думок: этот не такой, тот не сякой, пойду с другим, потом с третьим. А счастья как не было, так и нет. – Он берёт мои ладони в свои, и мы вышагиваем под голос певуньи:

Ох, яблочко, да покатилося,

Ох, яблонька, да накренилася.

– Как будто в Подленце все счастливы, – я кривлю губы.

– Да уж поболе, чем в Велениях всяких, – фыркает отец. – Его ж растить надо, счастье-то. Труд это, а не забава. А мыслишки и недовольства – от лишней свободы. Будь бесовки заняты мужьями, детьми и домом, ничего бы тогда не случилось.

Меня тянет припомнить ему все оплеухи, которыми он награждал мать, и спросить, так ли выращивают счастье, но я сдерживаюсь. Не хочется портить настроение ни ему, ни себе. Может быть, когда-нибудь я поговорю с отцом об этом, но не сейчас.

– Ты же говорил с ним, с моим мужем? – осторожно подступаюсь я. – Что он вообще за человек? Кем работал в Останице и что будет делать тут?

– Мы всё решили, – заявляет отец. – После медового ко мне пойдёт. Человек он порядочный, в столице стражем был, привёз рекомендательное письмо. Считай, одного поля ягоды.

«Под стать папеньке. В семье будет мир да понимание», – шипит в голове Осташка.

– А каков он в семье будет, это уже от тебя зависит, – добавляет отец.

Пока он не взялся за нравоучения на тему «что должна женщина», я перевожу тему:

– Как там Фед?

– Мы с Рожегом приладили в их доме цепь. Тянется от стены к ноге Феда, – отец морщится. – Временная мера. Пока парень не придёт в себя.

– Почему ты не посадил его в «Красный мешок»? – удивляюсь я. – Он съел книгу сочетаний.

Полгода назад я ждала, что Фед загремит в тюрьму из-за Миды и её носа, но тогда случилось непредвиденное: вначале жертва указала на сына Рожега, а потом отказалась от своих слов. Сказала, что было темно, и она толком не разглядела напавшего.

Теперь Полуносая Мида – частая гостья «У Альты».

– Тюрьма – не только место заточения, Рури, – отвечает отец. – Это место исправления. «Красный мешок» не поможет Феду. Ему лучше под присмотром отца.

– А что с Висой?

Отец шумно вздыхает и поворачивает меня вокруг оси.

– Сама знаешь, девчонка была странной, нелюдимой…

– Прямо как я.

Отец улыбается. Криво и неумело, но всё-таки искренне.

– Ну нет. У тебя неверное представление о самой себе. Ты храбрая девочка, Ру…

«Ты храбрая девочка, Ру», – эти слова звучат как эхо из детства и вызывают мурашки.

– …а теперь надо научиться быть благоразумной. – Отец подтягивает меня к себе и смотрит так, будто помнит. Помнит ту четырёхлетку, сидевшую у него на плечах. – На медовом месяце, – его шёпот пахнет вчерашней бражкой и капустой, – сиди в женском доме, с другими жёнами, не выходи без надобности. Лучше вообще не выходи. Парни сами разберутся. А там вернётесь и поглядим, что будет. – Он заминается, выпускает мои руки и, отвернувшись, зовёт: – Бо-ося! Иди сюда, спляшем, как в старые добрые.

Музыканты уже играют «Незабудку». Это парный танец, но, похоже, муж не спешит меня приглашать. Осташка, Зарянка, Услада и Мальва тоже остаются ни у дел. Наши супруги, сбившись гурьбой, что-то обсуждают на краю поляны. Судя по жестам, хлыщ спрашивает, другие парни отвечают, и все крайне взбудоражены разговором. Кип тоже, но ему, единственному из всех, отчего-то не по себе. Рдяный до ушей, он смотрит вниз и ковыряет землю ботинком.

Наверное, обсуждают брачную ночь. Ох, даже не представляю, как мы с…

Стоп.

Изо рта вылетает нервный смешок, когда я понимаю, что не знаю имени супруга. Ни личного, ни родового, никакого. Этак я могу оказаться госпожой Дристой, как музыкантша из учебки, или ещё кем похуже. Да и надо же как-то обращаться к мужу. Спросить бы отца, но он уже отплясывает с матушкой.

Можно и дальше использовать слова «хлыщ» или «незнакомец», но они слишком безличны. Пожалуй, надо придумать мужу прозвище. На время, пока не узнаю настоящее имя.

Направляясь к столу, я кручу в голове разные варианты. Серебряная Жилетка? Зализанная голова? Длинноногий? Всё не то. Незвучно, неинтересно. Усевшись, я машу девчонке-пироговщице, чтобы принесла кусок крыжовенника со сметаной и подлила бражки. Разломив пирог ложкой, я смотрю на светло-зелёное варенье, и меня осеняет. Губы растягиваются в ухмылке.

Глаза у мужа как у болотного отродья. Так почему бы не назвать его Болотник или, если ещё короче, Болот. Сгодится на первое время!

Идея кажется мне остроумной, и я позволяю себе громкий и бесстыдный хохоток. Мальва, сидящая рядом, поворачивается на звук и негромко произносит:

– Прости за то, что я сказала сегодня, Рури.

– Фто? – рот у меня забит крыжовенником.

– Я плохо высказалась о твоём муже, – её щеки заливает нежный розовый румянец. – Он приезжий, и я судила по себе – ну, когда говорила, что за такого никто не захочет пойти. Думала, он навсегда останется тут чужим, но этого не будет, – смущённо улыбаясь, она кивает в сторону наших мужей. – Он уже подружился с Кипреем и другими.

Я хочу сказать, что она просто боялась за своё будущее с Кипом, но прикусываю язык. Такой уж сегодня день: я помалкиваю больше обычного. Неужели к замужеству прилагается пресловутая «женская мудрость»?

– А ты ведь угадала, – я хмыкаю. – Книгу сочетаний действительно испортили.

Выражение лица у Мальвы меняется: становится серьёзным, задумчивым и в то же время растерянным. Протянув руку к своему венку, она вырывает лютик и мнёт его в пальцах. Глаза опущены.

– У меня бывают предчувствия, – тихо говорит Мальва. – Как картинки в голове. Они сбываются, но неточно.

– Вот как? – без интереса спрашиваю я, прихлёбывая из кружки. – Что скажешь про медовый месяц? Никто не помрёт?

Вырвав ещё один лютик, Мальва превращает его в уродливый комок и роняет под ноги.

– Мне нельзя об этом говорить.

Стоит мне услышать слово «нельзя», как тотчас просыпается любопытство.

– Это ещё почему?

В голове уже есть предположение: болтать о предчувствиях Мальве запретили родители. Потому что всё это чушь, небывальщина и, как говаривал на уроках старик Гавро, «опасные игры в колдовство, которые его оправдывают и делают привлекательным для неокрепших умов». Он, правда, имел в виду девчачьи гадания на суженого.

Мальва молчит, и тогда я решаю последовать совету отца: попробовать завести подружку среди других жён. Не то чтобы я этого хочу, просто тарелка и кружка пусты, девчонка-пироговщица крутится у другого конца стола, а музыканты играют торжественно-нудную «Защитникам Останы». Так что мне скучновато.

– Наши мужья уже подружились, – я киваю на парней, – может, и нам стоит? Кип был бы рад. Мы с ним… – надо быть осторожной в подборе слов, – как брат и сестра. На самом деле я никогда не хотела за него замуж, а он не видел во мне жену. Просто мы не знали, что можно по-другому.

Думаю, речь звучит достаточно убедительно. Тем более, в ней нет ни слова лжи.

Мальва моргает и, помедлив, подаётся вперёд. Взволнованно сопит, теребит скатерть, но слова всё-таки срываются с губ:

– Я видела смерть Осташки.

Её шёпот отзывается у меня колкими мурашками.

Глава 5

Я не верю в предчувствия и уж тем более в то, что змеюка не переживёт медовый месяц. Осташка точно не полезет в драку с отродьями: просидит все дни в доме, с вышиванием да книгой рецептов. Будет окукливаться до состояния идеальной жены.

А всё-таки от слов Мальвы на сердце неспокойно. Пусть мне и не нравится Осташка, она точно не заслуживает смерти. Лучше погляжу, как она будет стареть, терять красоту и мучиться от этого.

Я хочу ответить Мальве коротко и ёмко: «Чушь!», но быстро передумываю. Пожалуй, не стоит рвать тонкую нитку доверия, протянувшуюся между нами.

– Не люблю Осташку, – доверительно сообщаю я, – но, надеюсь, она не помрёт. Раз твои предчувствия сбываются неточно, она может просто поцарапаться о ветку или упасть в грязную канаву.

– Я видела воду, – шепчет Мальва, глядя куда-то мимо меня. – Подумала, что Осташка утонет. Сказала ей, а она…

– Ты сказала ей? – если бы сейчас я пила или ела, то поперхнулась бы. – На кой?

– Хотела предупредить.

– А она что?

– Толкнула, накричала, – бормочет Мальва, – и велела держать эту «бесовщину» при себе.

Я фыркаю и качаю головой.

– Толкнула, говоришь? Ещё раз тронет тебя и точно окажется в грязной канаве.

– Почему? – Мальва хлопает глазами.

– Потому что я её туда столкну, – заявляю я, и она тихонько хихикает.

Пироговщица наконец оказывается рядом, подливает в кружку и кладёт на тарелку кусок вишнёвника. Я отхлёбываю и морщусь: обыкновенный квас! Не удивлюсь, если матушка подговорила девчонку не давать мне бражку.

Впрочем, это к лучшему. Покатиться под горку вслед за отцом я всегда успею. Впереди брачная ночь и нужно сохранять голову ясной.

Я выискиваю глазами Болота. Он по-прежнему веселится в кругу парней и, кажется, пьян вдребадан – если не притворяется, как в день нашего знакомства. Что ж, скоро узнаю.

Доносятся звуки «Вертянки», и ноги сами несут меня из-за стола, а руки попутно сгребают Мальву. В прошлые годины я танцевала «Вертянку» одна: бралась за ленту у столба и крутилась до изнеможения, но танец можно исполнять и иначе, хватаясь друг за дружку и петляя между столбами. Мальва, похоже, не прочь поплясать со мной. Завтра мы отправимся в лес, засядем на месяц в тылу, отчего бы не повеселиться напоследок?

Рукоделие, готовка и, главное, помощь мужьям – вот чему будут посвящены наши дни. Жёнам действительно необязательно ходить вглубь леса, как и говорит отец. Дрова и пища есть в доме, а отхожее место, душевая и колодец находятся совсем близко от него. А чтобы помогать мужьям в охоте, надо не так уж много: подходить к забору один раз за ночь и обновлять светильники на навершиях – их сияние приманивает отродий. Привлекать их, разгружая парней, и есть наша основная задача. Безмозглые твари, завороженные огнями, сбегаются к забору и напарываются на колья. «Зачем бабам оружие, если сам дом бережёт их?», – рассуждают мужчины. Вот только Луда отчего-то канула в лесу, а Костяника сошла с ума, и в списке жертв, к сожалению, не только они.

Мы с Мальвой крутимся на поляне, подхватываем Усладу, а следом Зарянку, и круг растёт. Я ни разу не танцевала вот так, вместе с другими, но сейчас – уверена в этом – каждая из нас чувствует удивительное единение. Когда танец заканчивается, мы не спешим разбегаться. Девушки рассказывают, как к ним сватались и как они готовились к свадьбе, а я слушаю, почти не скучаю и даже задаю вопросы.

Внезапно Мальва спрашивает, как же так получилось, что мы с Кипреем расстались – и заливается краской. Похоже, бывший жених не успел рассказать ей, что я хотела сломать ногу и лишить его пальца – лишь бы не идти на медовый месяц. Не знаю, что на меня находит, но я сочиняю свою версию: мол, я назначила Кипу встречу на башне, мы взялись за руки и признались друг другу, что между нами нет любви. Я благородно отпустила его на поиски второй половины, а он пожелал мне встретить мужчину моей мечты.

Тут вопросы начинают сыпаться со всех сторон.

– А твой муж, как он посватался к тебе?

– Вы так славно танцевали, откуда он знает «Будем долгу верны»?

– У него такая красивая одежда, не сможет ли он привезти нам что-нибудь из столицы, ну хоть носовых платочков?

Не хочется признавать, но я приятно взволнована вниманием других жён. Так и тянет приукрасить, как в случае с Кипом, но лучше не завираться.

Девушки с открытыми ртами слушают историю о том, что я до последнего не знала, кто мой жених и думала на Феда (о Таране умалчиваю). В глазах у жён нет осуждения или насмешки. Напротив. Они ахают, качают головами и словно переживают этот момент вместе со мной. А когда я пересказываю им начало разговора с Болотом, они хихикают и восторгаются:

– Неужто так и сказала: «Отстань, столица»? Ну и ну!

Возможно, отец прав. Я не такая, как Виса.

Поэтому, может быть, выживу.

Виса…

– Зарянка, а ты сама вышила на подоле этих горлиц? – спрашиваю я.

Разумеется, мне нет дела до её подола, просто надо отвлечь девушек и подумать. Первая невеста Тарана захлебнулась в пруду, а Мальве привиделось, что Осташка тоже утонула. Вдруг это не совпадение? Что если жена Кипа, и правда, что-то почувствовала? Возможно, Таран – хладнокровный убийца?

Аж дыхание сбивается!

Что ж, совсем неплохо, что мой муж – страж из столицы. Отец не будет слушать мои предположения и не ударит палец о палец, чтобы выяснить, что случилось с Висой. Он всё решил: она сама прыгнула в пруд. А вот Болот, может, и заинтересуется внезапной смертью одной из невест. Надеюсь, он не остолоп и поможет мне во всём разобраться.

Снова затягивают «Заберуху», как в начале свадьбы, и все девушки вскидываются. Я не исключение. Это знак: свадьба для молодых жён окончена и сейчас нас поведут в «Красный день». Мужья придут позже, когда нагуляются вдоволь, а нам надо подготовиться к первой брачной ночи.

Следуя традиции, мы бросаем венки на землю и выстраиваемся в ряд за певуньями в алых платках – нашими провожатыми. Смех и болтовня смолкают, все погружаются в свои мысли и переживания. Девушкам не очень-то много рассказывают о брачной ночи – это непринято. Думаю, некоторым дают наставления матери, но это не мой случай. Всё, что я знаю о любовных утехах, почерпнуто из карточек Кипа. Он нашёл их в отцовском ящике с инструментами, когда нам было лет по двенадцать, и притащил к башне. Хотел припрятать там, под камнем, но вначале показал мне. Если бы поделился с Тараном, тот бы просто присвоил находку, а Данек донёс бы Кипову отцу. Доверить такую тайну он мог только мне. Пока мы разглядывали картинки, Кип сгорал от стыда, а я думала: ох, если мы поженимся, не хотела бы я выделывать с ним все эти штуки.

Отец Кипа, конечно же, всё узнал, карточки вернулись владельцу, а моему другу крепко досталось. Его не били и не сажали под домашний арест. Будучи доктором, отец Кипа просто-просто вырвал сыну один из задних зубов.

Шествие неспешно тянется к «Красному дню». Без танцев и толпы становится зябко, и я повожу плечами. Ускорить бы шаг, да нельзя, идти надо степенно. С поляны доносятся звуки гульбы, но помаленьку тихнут. Улицы Подленца пусты и темны. Со дворов подвывают скучающие собаки. «Заберуха» заканчивается, и остаток пути мы проводим в молчании. Я впервые задумываюсь о том, что название у кабака почти такое же, как у тюрьмы.

«Красный день» встречает распахнутыми дверями. В зале пусто, душно и пахнет печкой: натопили для молодожёнов, но перестарались и теперь гонят лишний жар. Я исподтишка оглядываюсь: ни разу тут не была. Низкие потолки, тёмные балки, на побелённых стенах – роспись: сцены свадебных гуляний. Тут и шествие, и танцы у столбов, и венки на поле. Природа изображена неплохо, а вот люди кривоваты. Узоры, нарисованные Горбатой Зольгой для «Солнцеворота» куда искуснее.

Хозяина нигде не видно. Наверное, он встречает только мужей.

Провожатые направляются к лестнице, и мы по двое следуем за ними. Ступени поскрипывают под ногами. Где-то с шумом захлопывается мышеловка – позади айкает Услада, а Мальва спотыкается и хватается за меня.

Коридор на втором этаже узкий и неосвещённый. Двери расположены близко друг к другу – на просторную комнату, похоже, можно не рассчитывать. Надеюсь, внутри хотя бы есть ванна. Даже мне, несведущей в любовных утехах, понятно: прежде надо помыться. Да и после не помешало бы. Мы с Мальвой переглядываемся: кажется, она думает о том же.

Провожатые открывают двери и называют имена: сюда Осташка, туда Зарянка и так далее, пока в коридоре не остаюсь я одна. Неужели обо мне забыли? Первый порыв – попяться и тихонько уйти, но тут одна из певуний произносит: «Рури!» Мне достаётся самая дальняя угловая комната.

Внутри деревянная кровать для двоих, кривое зеркало в раме, стул и небольшой стол, на котором я замечаю пачку свечей, спички, подсвечник, кувшин и кружку. Один из углов комнаты отгорожен ширмой. Заглянув за неё, я вижу сидячую ванну-чугунку с заткнутым стоком, полку с мылом и полотенцем, раковину, капающий кран и два ведра с водой, от которых идёт пар и запах нагретого металла. Стоит отдать должное хозяину: он подготовил кипяток к приходу жён.

Первым делом я зажигаю свечи, чтобы отогнать неуютный сумрак, и возвращаюсь за ширму. Самое время прогреться до костей и смыть следы безумного дня. Крякнув от натуги, я поднимаю ведро и выливаю в ванну, затем наполняю его под краном и разбавляю кипяток. Сбросив платье и нижнее бельё, залезаю в чугунку. Хорошо-то как! Хоть в чём-то у жён преимущество: можно вымыться горячей водой. К приходу Болота второе ведро наверняка остынет.

Внезапно я думаю: а что будет, если он явится прямо сейчас? Распахнёт дверь, зайдёт за ширму. Странная дрожь пробегает по телу, и мыло выскальзывает из руки. Я прислушиваюсь, но из коридора не доносится ни звука.

В ожидании мужа я успеваю не только вымыться, но и дважды изучить комнату. После первого осмотра я узнаю, что в правом верхнем углу живёт паук, окно выходит во двор, заставленный бочками, на одной из штор прожжённая дырка, восьмая и двенадцатая половицы скрипят, а постель жёсткая и пахнет фиалкой – так же, как Болот. Запах наталкивает на мысль, и я снова обвожу комнату взглядом: куда ещё не заглянула? Отодвинув стул, победно гикаю. Под столом стоит дорожный сундук.

Встав на карачки, я пробую откинуть крышку, но она не поддаётся. Остаётся довольствоваться осмотром снаружи. Сундук деревянный, тёмный, с латунными заклёпками, кожаными ручками и замочной скважиной. Увы, ничего интересного.

Я не сомневаюсь, что внутри вещи мужа. Получается, он сразу по приезду заселился в «Красный день». Разумно: Болот уже знал, что женится, и не хотел таскать вещи туда-сюда. Странно, конечно, что он не договорился о браке заранее: мог бы списаться со старейшиной и ему кого-нибудь бы подобрали. Возможно, приберегли бы для столичного Мальву или Осташку, и моя жизнь повернула бы на другой путь.

Проходит не менее часа – и до слуха долетают топот и бубнёж. Людей не слишком много, двое или трое, и все они не доходят до угловой комнаты. Хлопают двери – и всё. Тишина.

Совсем неплохо, что Болот поселился в укромном закутке: не придётся слушать, как проходят чужие брачные ночи.

Выпив воды, я сажусь на кровать и недовольно вздыхаю. Как же скучно! Если честно, я не отказалась бы сейчас даже от учебника «Практической арифметики». В нём, по крайней мере, были забавные задачки о госпожах Г и Д, которые вечно спорили и не могли поделить между собой то ткани, то овощи. Однажды госпожа Д даже побила госпожу Г зонтиком, и мы высчитывали суммы убытка для обеих.

Интересно, хоть кто-либо кроме меня думал о «Практической арифметике» на первой брачной ночи?

Перебирая в голове задачки, я опускаю голову на подушку, вдыхаю запах фиалки и смыкаю веки.

Дверь распахивается, и меня словно сдувает с кровати. Впрыгнув на ноги, я спешно оправляю подол. Во рту сонная сушь, а в голове каша. Через порог, покачиваясь и ухмыляясь, шагает Болот. Его волосы взъерошены. Нарядная жилетка пропала, одна подтяжка упала и теперь петлёй висит у бедра. Левая рука шарит по груди и, кое-как находя пуговицы сорочки, расстёгивает их. Вслед несутся свист и хохот. Болот кричит через плечо:

– Валите к жёнам, парни! Они вас заж… саж… жаждадись!

Захлопнув дверь, он отсекает гомон. Какое-то время из коридора ещё доносится шум, но вскоре всё стихает: мужья расходятся по комнатам.

Болот делает шаг вперёд – громадный, учитывая длину его ног. Я почему-то пячусь, натыкаюсь задом на стол и вцепляюсь в его край – крепко, до боли в пальцах. Щёки горят, руки леденеют. В коленные чашечки будто налили воды, до самой каёмки, вот-вот расплескаю. Мне хочется отмотать время и вернуться к госпожам Г и Д. Тогда было скучно, а сейчас… Сейчас страшно, волнительно, тягостно и любопытно.

Муж смотрит на меня, и его лицо стремительно меняется. Только что он выглядел пьяным и шальным. А сейчас кровь отливает от впалых щёк, и взгляд, мгновение назад маслянисто-горячий, становится сосредоточенным и холодным.

Не сводя с меня глаз, Болот медленно возвращает упавшую подтяжку на плечо, хотя должен снять вторую. Затем он застёгивает пуговицы сорочки до самого горла, медленно приглаживает волосы и говорит:

– Можешь ложиться.

Я не двигаюсь с места.

– В том смысле, – он смотрит на смятую постель, потом на меня, – что ты можешь ложиться спать, Рури.

– Спа-а-ать? – с недоверием тяну я.

Понимаю, что звучу, словно умалишённая. И всё-таки: «спать» – это значит спать? Завалиться на бок, подложить руку под щёку и засопеть? Вернуться в то состояние, из которого меня выдернуло появление Болота? Это я могу. С радостью. Но ведь, кажется, мы должны заниматься кое-чем другим.

– Первой брачной ночи не будет. Кровать в твоём распоряжении. А я устроюсь, – муж быстро оглядывает комнату, – здесь.

Не снимая сапог, он подходит к стулу и усаживается. Вытягивает ноги, трёт переносицу – словом, всячески показывает, как он измотан, но я почему-то уверена: Болот изображает усталость. Точно так же, как изображал опьянение. Если бы нужно было добежать до самых Ближних гор – а они, несмотря на название, довольно-таки далеко – он бы справился.

Значит, муж просто не хочет спать со мной. Или не может. Или что-то третье, о чём у нас, в Остане, даже думать запрещено. В кабачке «У Альты» рассказывали много всякого, да и на карточках Кипа попадались, так сказать, необычные распутства.

Тут меня осеняет:

– А-а, ты, наверное, хочешь, чтобы я притворилась спящей?

Такое я тоже видела на одной из карточек: обнажённая девушка лежит на кровати с закрытыми глазами, а к ней крадётся мужчина в приспущенных штанах.

Болот поднимает голову и смотрит так, будто видит меня впервые.

– Нет, – на его губах мелькает тонкая улыбка. – Хотя идея хорошая. Если спросят – скажи, что всё так и было.

Говоря, Болот стягивает сапоги, ставит их под стол и поудобнее, насколько это возможно, устраивается на стуле. Откинувшись на спинку, он прикрывает лицо ладонью.

– Не забудь погасить свечи.

– Кто ты такой? – мой голос дрожит.

Из-под ладони блестит левый глаз.

– Столичный. Приезжий. Чужак. Как ещё вы называете таких людей?

– Нет, – я мотаю головой и настойчиво повторяю, – кто ты?

Он отнимает руку от лица, и мне становится не по себе. Глаза Болота наливаются холодной тьмой – это уже не летняя ряска, а осенняя стылая тина. В горле пересыхает. Хочется схватить кувшин и выпить залпом всю воду. Или выплеснуть Болоту в лицо, чтобы не глядел так.

– Я твой муж, Рури, – произносит он. – Так что, будь добра, не докучай мне.

Шагнув к столу, я втягиваю воздух, с шумом задуваю свечи и цежу сквозь зубы:

– Доброй ночи.

Вот возьму и всем расскажу, что он немощный.

Простыня с правой стороны всё ещё тёплая, но зачем ограничиваться одной половиной, если вся кровать в моём распоряжении. Я ложусь звездой, закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Переворачиваюсь на бок, потом на другой, укладываюсь на живот. Верх платья давит на рёбра. Сон не идёт. Я осторожно смотрю на Болота: он снова закрыл лицо ладонью и, кажется, дремлет. Тихонько, чтобы не разбудить его, я расстёгиваю пуговицы и стаскиваю платье, оставаясь в тканевом нагруднике и панталонах. Так-то лучше. Спихнув свадебный наряд на пол, я устраиваюсь посередине кровати и вдыхаю во всю мощь лёгких. Тело расслабляется, веки тяжелеют, и под ними расходятся разноцветные круги. М-м.

– Рури, – окликает Болот.

– А? – я резко сажусь в кровати.

– Закутайся, а то мне тебя видно.

Схватив одеяло, я натягиваю его до подбородка. Отродья побери, я же почти уснула! Будить дважды – это уже чересчур, тем более, по такому поводу. Я смотрю на Болота, а он на меня. Внутри вспыхивает злость и, похоже, затмевает разум.

– Я твоя жена, – самое время отзеркалить его недавние слова, – поэтому тебе придётся иногда видеть меня без одежды. У нас будет одна спальня, одна ванна и один быт.

Я отпускаю край одеяла, и оно стекает по телу.

– Привыкай.

Взгляд Болота скользит по моим ключицам, погружается в ложбинку, касается нагрудника и падает на голый живот, а я заставляю себя не дрожать и не съёживаться. Мгновение – и глаза мужа застывают на уровне моей переносицы, но его заминка даёт мне преимущество.

– Отец сказал, ты был стражем в Останице.

Вспыхивает огонёк, загорается свеча. В полутьме кажется, что от пальцев Болота идёт дым, но это всего лишь догорающая спичка. Муж встаёт и потягивается. Не знаю, почему, но я во все глаза пялюсь на его острые лопатки, ходящие под сорочкой.

– Подленец умеет удивлять, – он глядит не на меня, а в угол с пауком. – Люди, которые кажутся молчаливыми и отчуждёнными, на поверку оказываются совсем другими.

– Вчера тут умерла девушка. Утонула в пруду. Может, слышал?

Помедлив, Болот отвечает:

– Слышал.

– Её звали Виса. Она была невестой Тарана.

Муж молчит, и я продолжаю:

– Теперь его жена – Осташка, и я беспокоюсь за неё…

– Тебе стоит беспокоиться за себя, – Болот присаживается на стол. – Завтра начнётся медовый месяц. Тебе дали какие-нибудь наставления?

Я фыркаю.

– Всю жизнь не давали, а сегодня дали. Отец сказал, чтобы я не высовывала нос из женского дома.

Болот внимательно смотрит на меня. Может, мне мерещится, но я улавливаю в его взгляде внутреннюю борьбу. Приглушённое, задавленное, но всё же сопротивление. Чему? Неясно.

– Правильно, – кивает он. – Так и сделай.

Это хороший совет или плохой? А муж мой плохой или хороший?

Не знаю. Не понимаю.

Изо рта вдруг выскакивает:

– Где твоя жилетка?

Болот вскидывает брови и, помедлив, отвечает:

– Отдал Жоху.

– Зря. Хорошая была вещь. А Жох потеряет или порвёт. Он тот ещё неряха, уж я-то знаю.

Муж коротко и задумчиво вздыхает, хочет что-то сказать, но вместо этого задувает свечу и бросает:

– Спи, Рури. Завтра трудный день.

– У тебя тоже. – Я ложусь и накрываюсь одеялом. – Кровать большая. – И добавляю: – Обещаю, что не буду к тебе приставать, если ляжешь.

Повисает тишина, а затем раздаётся скрип: Болот садится на стул.

Глава 6

Петух орёт так, будто сидит на соседней подушке. Я вскидываюсь, путаясь в одеяле, и первым делом ищу глазами Болота. Стул пуст. Сердце отчего-то заходится, но я слышу из-за ширмы плеск воды и успокаиваюсь.

– Доброе утро, – раздаётся голос мужа, будничный и спокойный.

Интересно, что выдало моё пробуждение? Скрип кровати или, может, заглохший храп?

– Ага, – хрипло откликаюсь я, – доброе.

Ноги опускаются на пол, руки вцепляются в платье. Надо одеться, пока муж в ванной. Вчерашняя выходка со сброшенным одеялом кажется чем-то далёким и нереальным, словно прошлогодний сон. Я кручу платье – ворот, рукава, да где же тут вход? – и наконец ныряю в кружева. Пуговицы не сходятся с петлями, будто я растолстела за ночь, и с губ срывается: «Отродья побери!»

– Что? – спрашивает Болот.

– Я ничего не говорила!

Раздаётся шорох полотенца, следом булькает слив. Я тяну платье за края и наконец застёгиваю его, но глянуть в зеркало уже не успеваю. Болот выходит из-за ширмы – полностью одетый, будто купался прямо в штанах и сорочке. Влажные волосы аккуратно зачёсаны назад.

– Можешь умыться, – предлагает он. – Я оставил немного воды в ведре, должно хватить. А из крана почему-то больше не льётся.

– В столице, наверно, водопровод никогда не барахлит, – замечаю я, проходя мимо. – А у нас не редкость.

– К этому будет сложнее привыкнуть, – доносится в спину.

Болот не договаривает «чем к твоей наготе», но я слышу в словах намёк на вчерашнее и лёгкую усмешку. Что ж, может, я не зря поддалась безрассудству? Муж должен понимать, с кем имеет дело. Мои губы трогает улыбка, но сразу угасает. Вспоминается «будь добра, не докучай мне», а следом «ты что, баба, хамишь?»

Сдаётся мне, у Болота с собой не только сундук с вещами, но и пара коробов с секретами.

Умывшись, я выхожу из-за ширмы и вижу, как муж затягивает дорожный мешок. Только теперь, окончательно продрав глаза, я замечаю: штаны, рубаха и сапоги на нём – другие, не свадебные, попроще и поудобнее на вид.

– Кабак далеко от твоего дома? – спрашивает Болот и сразу уточняет: – Надо заказать бричку или пойдём пешком?

– Тут близко. А ты разве не был у меня дома? – удивляюсь я.

– Нет.

– А сватался где?

По лицу видно, что муж не рвётся удовлетворять моё любопытство, но всё-таки отвечает:

– В участке у твоего отца.

– Какое подходящее место, – мой рот кривится в усмешке.

В стенах участка, никогда не знавших ремонта, не умолкает ругань. Пол липнет к подошвам, а скамьи такие жёсткие, что лишняя минута на них превращается в пытку. А самое отвратительное там – запах. Застарелый мужской пот, перегар, дурная бражка, страх и ненависть. Густо, не выветрить. Кажется, эта смесь въелась в каждый предмет. Даже в оконные стёкла. А иначе чем объяснить их вечную засаленность?

Набросив мешок на плечо, Болот берёт в руки куртку и спрашивает:

– Помнишь, как мы шли вчера на поляну?

– Да, – в моём голосе звенит настороженность.

Если честно, ничего я особо не помню: слишком погрузилась тогда в свои мысли. Перед глазами встаёт единственная картинка: Болот идёт чуть впереди, и его ладонь прижимается к моей.

– Я хотел бы точно так же дойти до твоего дома, – говорит муж.

– Держась за руки? – чувствую, как брови ползут вверх.

– Нет. Молча.

Мой первый порыв – окатить Болота ледяным взглядом, но я лишь криво усмехаюсь и пожимаю плечами. Нежелание говорить со мной, нежелание спать со мной, да любое его нежелание в мою сторону – это я точно переживу. Главное пережить другое – медовый месяц.

Дубрава собиралась покинуть Подленец, когда молодожёны вернутся из леса. Может, я всё-таки смогу к ней присоединиться? Понятия не имею, что закон говорит о сбежавших жёнах, но обет оседлости накладывается только на брошенных и невыбранных. Хм, не нащупала ли я случаем лазейку в правилах?

Тут меня словно бьёт по голове. Дубрава! Она же оставила мне какой-то подарок у Рогатого камня. Как бы исхитриться, чтобы забрать его?

Что ж, будет о чём подумать по пути к дому.

Болот выходит в коридор, я – следом. Похоже, наша пара первой покидает «Красный день», остальные ещё нежатся в постелях. Из-за одной двери доносятся скрип кровати и стоны. Не помню, кого из девушек увели туда. Кажется, Усладу.

Мы спускаемся по лестнице и выходим наружу. На улице свежо, сыровато и тихо, если не считать выкрики петухов. Бледный свет сражается с туманом, гонит в обочины и рвёт на белёсые клочья. Болот идёт по дороге, не сдерживая широту шага, и я едва поспеваю за ним. Ничего, перебежки мне на пользу, а иначе замерзну.

Стоит подумать об этом, как муж укрывает меня своей курткой, и я вздрагиваю от неожиданности. Раньше только Кип делился со мной одеждой, и при этом напускал на себя такой вид, будто я теперь по гроб жизни ему обязана. А Болот, кажется, укрыл меня по наитию и тотчас забыл. Я хочу сказать спасибо, но передумываю: пусть благодарностью послужит молчание.

Лицо мужа непроницаемо, и мне остаётся лишь гадать, куда делся тот весельчак со свадьбы. Склоняюсь ко мнению, что его никогда не существовало. Болот лишь изображал веселье, как и опьянение. «Он уже подружился с Кипреем и другими», – вспоминаются мне слова Мальвы. Нет, она не права. Муж просто втёрся к ним в доверие.

Ветер полощет простыни во дворах, наполняя их утренней свежестью, а заодно, кажется, прочищает мои мозги. Не многовато ли усилий Болот предпринимает ради кучки провинциалов? Конечно, мужчинам на охоте понадобится взаимопонимание, перед лицом опасности надо стоять плечом к плечу, но это не объясняет поведение мужа. Все его слова и поступки пронизаны ложью. Я вижу это. Чувствую.

Точно ли Болот – тот, за кого себя выдаёт? Без сомнения, нет. А верно ли я угадала, что он – пресыщенный столичный хлыщ, жаждущий пощекотать нервы на медовом месяце? Теперь я в этом не уверена. На такое мог бы пойти кто-то вроде Тарана, родись он в столице. А мой муж не выглядит таким уж тупицей. К тому же, будь он зажравшимся хлыщом, непременно переспал бы со мной: зачем лишать себя плотских утех? В том, что Болота привлекают девушки, я больше не сомневаюсь. Когда упало одеяло, взгляд выдал его с потрохами.

Что я вообще знаю о муже к сегодняшнему дню? Он из столицы – так сказали в кабачке «У Альты». Он страж и имеет рекомендательное письмо – так сказал отец. И, наконец, Болот решил осесть в Подленце – так сказал он сам. Негусто. По сути, муж мог приехать откуда угодно, привезти поддельные рекомендации и наболтать с три короба.

Может, он беглый преступник? Это многое бы объяснило.

Нет, это объяснило бы всё.

Законы Останы действуют в Подленце, но есть и значительные поблажки. Мужчины, сходившие на медовый месяц, освобождаются от прежних обвинений. Смывают грехи кровью бесовок. Не для этого ли прибыл в Подленец мой супруг?

Я поворачиваю голову к Болоту и вздрагиваю – он смотрит на меня. Хочу спросить: «Чего?», но передумываю и крепче сжимаю зубы. Хотел тишины – получай сполна. Я прищуриваюсь, глядя в болотные глаза, и надеюсь, что выгляжу достаточно уверенно и бесстрашно. Пусть не думает, что вызывает у меня дрожь.

– Рури, – Болот нарушает молчание. – Там женщина. Она смотрит на нас.

Слегка качнув подбородком, он указывает направление. За парой дубов, что растут рядом с родительским домом, стоит Доборея. В руке у неё ведро – судя по наклону, пустое. Волосы, обычно собранные в пучок, напоминают воронье гнездо. Думаю, она не расчёсывалась с позапрошлого дня.

– Это мать Висы, – шепчу я. – Девушки, которая…

– Помню.

Надо же. Муж, оказывается, умеет слушать. Может, он всё-таки заинтересовался смертью Висы?

Подняв руку, я неловко машу Доборее, и ноги сами несут в её сторону. Лицо женщины бескровно, а в глазах – ночной зимний лес с воющими волками. Если бы я только могла как-то утешить её или что-то пообещать… но у меня нет поддержки отца и мужа, а самой Тарана никак не прижать.

При условии, что он виновен. Я прекрасно понимаю, что моя нелюбовь к Таранту – не доказательство. Всё станет очевиднее, если Осташка отправится вслед за Висой, но лучше бы этого не случилось.

Прочистив горло, я приветствую Доборею:

– Здравствуйте, госпожа.

Болот повторяет мои слова и, забыв о вежливости, не представляется. Что ж, обойдёмся без знакомства. Не говорить же: «Это мой муж, имени не знаю, можете звать Болотным отродьем».

Доборея смотрит на меня, потом на Болота, а следом на ведро.

– Шла к колодцу, – растерянно и хрипло произносит она. – Не помню, как тут оказалась.

Я ничего не говорю, хотя прекрасно понимаю, почему дорога вывела Доборею к дому отца. Она думала о воде, а значит, просто не могла не переключиться на мысли об утонувшей дочери и главном страже города – человеке, в чьи обязанности входит раскрывать преступления и восстанавливать справедливость. Как жаль, что обязанности так часто ни к чему не обязывают.

– Не говори отцу, что я тут была, – Доборея опять смотрит на свою порожнюю ношу. – Да и матери не говори. Баба с пустым ведром – плохая примета, не хочу, чтобы Бося на меня взъелась. Никакого зла я тебе не желаю. Будь счастлива и здорова, Рури. – Она разворачивается, чтобы уйти, но оглядывается через плечо и спрашивает: – Если бы Виса пошла на медовый месяц, знаешь, какой совет я дала бы ей? – голос Добореи дрожит.

В горле встаёт комок, и я молча качаю головой из стороны в сторону.

– Нет у тебя друзей, дочка. Ни с одной стороны забора, ни с другой. Вот и всё. Своим умом надо жить. Только на себя полагаться, – произносит мать Висы и плетётся прочь.

Тут я вспоминаю о «Сказках» и окликаю:

– Госпожа, вы забыли у нас книгу. Могу принести, подождите немного…

Покачнувшись, Доборея останавливается. Не оборачивается, молчит, и я вижу, как напрягается её спина. Ведро в руке начинает трястись. Скрипит металлическая ручка. Чуть повернув голову, Доборея придушенно сипит:

– Выкинь проклятую книжонку. Она Лудина была, потом к дочке перешла, а с ней и несчастье перекинулось.

Отмахнувшись ведром, она быстро уходит.

– Что за книга? – спрашивает Болот.

– «Сказки и песни для благочестивых девочек», – окинув его взглядом, я с ехидцей спрашиваю: – Хочешь, дам почитать?

В голове шипит Осташка: «Поганый язык, поганый язык, поганый язык», и сейчас я с ней согласна. Как бы Болот не отвесил оплеуху за глупую подначку. Матери от отца прилетает и за меньшее.

Я не хочу бояться мужа. Не хочу вздрагивать, втягивать голову в плечи и отшатываться, но, увы, я уже заражена страхом. Он как заноза или жало пчелы, вошёл под кожу и зудит, а у меня нет иголки, чтобы вытащить.

Болот не сжимает кулаки, не замахивается, даже не рычит оскорбления сквозь зубы. Он тихо фыркает, внимательно смотрит сверху-вниз, и подкожный страх отпускает меня.

– Я мало похож на благочестивую девочку. Ты, кстати, тоже.

Готова поклясться, сейчас он вспоминает момент с одеялом или моё предложение притвориться спящей. В глазах мужа мерцает что-то вроде заинтересованности, а губы трогает усмешка.

Надо же, с ним можно шутить. Уже неплохо.

– Что ж вы не заходите, – на пороге появляется матушка с полотенцем на плече. – Юс уже на площади, а я жду вас. Накормлю, напою… спать не уложу, но вы, надеюсь, выспались.

Её голос тонок и мягок, как старая застиранная простынка, и я удивляюсь: обычно он режет наждаком. Следующее, что я с изумлением подмечаю: мать заметно похорошела. Она потуже затянула пояс на талии, припудрила лицо и подвела глаза. Ну и дела! Матушка сияет так, будто я привела в дом не своего мужа, а жениха для неё. Не сводя взгляда с Болота, она воркует:

– Добро пожаловать в семью. Я Бося, жена Юса и мать Рури. – Матушка делает приглашающий жест. – Да проходите же, проходите, дорогой зять.

Интересно, если я останусь за порогом, она вообще заметит?

– Благодарю, – бархатно отзывается Болот. – Рад личному знакомству. Жаль, на свадьбе не удалось станцевать с вами. Видел вас с Юсом на поляне, это было прекрасно. Надеюсь, мы с Рури с годами тоже не утратим изящества и пыла.

Мать зарумянивается, а я, пока никто не видит, закатываю глаза. Муженёк снова меняет характер на ходу. Был весельчаком, потом молчаливым букой, а теперь кто?

Болот входит в дом, мать по пятам следует за ним, а я плетусь следом. В общей комнате уже накрыт стол: хлеб в корзинке, горшок с парящей кашей, кувшин с молоком, тарелка творога, а в центре – вяленое мясо, нарезанное тонкими ломтями. Скатерть выстирана и выглажена так, что блестит на свету. Я помню: она достаётся только по большим праздникам, на День повиновения, Ночь победы и Зимний переход. Раньше, когда я была маленькой, мать стелила её на дни рождения – мой и отца, но потом перестала. Приглядевшись, я понимаю, что тарелки тоже другие. Их я вообще никогда не видела – наверное, они из материного приданого. Где она их прятала, ума не приложу.

– Садитесь, садитесь, – суетится матушка, указывая Болоту на место во главе стола. – Рури, налей мужу молока. И бутерброд сделай. И каши положи побольше, видишь, какой он рослый.

Я послушно беру кувшин и лью Болоту в кружку, а мать, опережая собственный наказ, нагружает ему полную тарелку овсянки. Мне тоже кладёт: в два раза меньше и без дополнительного брусочка масла.

Болот не прочь подкрепиться. Сунув в рот ложку каши, он одобрительно мычит. Мать прижимает руки к груди и смотрит на зятя так, будто он – долгожданный свет в её оконце. Я тоже принимаюсь за еду и, кажется, проглатываю свою порцию за один присест. Положить бы добавки, но горшок с кашей стоит у матери под рукой. Если попросить – точно откажет. Боится, что растолстею.

Болот, подхватив вилкой большой кусок мяса, кладёт его на хлеб и протягивает мне – так непринуждённо, будто сто раз это делал. Буркнув: «Спасибо», я вцепляюсь в бутерброд зубами.

– Рури! – шипит мать. – Это ты должна ухаживать за мужем, когда вы за столом, а не наоборот.

– Я нарушил какое-то правило, принятое у вас в доме? – с прохладцей осведомляется Болот.

– Нет, что вы, – теряется мать, – ничего такого.

Дальше мы едим молча, а потом я иду в свою комнату – надо переодеться и забрать мешок. Вещи уже готовы – матушкина работа. Я быстро проверяю, что она собрала. Внутри, кроме одежды и сменной обуви, лежат гребень, ленты для волос, зубная щётка с порошком, бинты, вата, кое-какие лекарства и три пряника, завёрнутые в тряпицу. Понюхав их, я удивлённо и недоверчиво фыркаю. Надо же, мать могла положить морковь или ещё какую-нибудь ерунду, но выбрала угощение. В груди разливается приятное тепло, но быстро сменяется тягучим жаром. Пряники, конечно, скрасят мне пару дней на медовом месяце, но не уберегут от травм или смерти.

Тяжело вздохнув, я медленно иду к выходу. Глаза так и ищут предлог, чтобы задержаться, и наконец находят. Взгляд падает на уголок «Сказок», ненадёжно припрятанных под шкафом. Недолго думая, я поднимаю книгу, заворачиваю в одну из рубах и сую на дно мешка. После слов Добореи книжка не пугает, а, напротив, манит. В проклятья и сглазы я не верю, но то, что «Сказки» перешли от одной умершей девушки к другой, кажется мне таинственно-занятным.

Ноги еле волочатся к двери, и я позволяю себе ещё раз оглядеть комнату. Вроде проверяю, не забыла ли чего, но на самом деле оттягиваю момент прощания.

Удивительно, но моя каморка кажется сейчас уютной и почти очаровательной. Тут всё просто, но чисто, а среди коричневой мебели и серых стен вспыхивают яркие детали: лоскутное одеяло на кровати, пара узорчатых картинок, выпрошенных у Зольги, и прозрачность намытого окна. К стеклу льнёт зелень сада, золочёная солнцем, и я вспоминаю: сегодня первый день лета.

Раньше, в детстве, это был праздник. Конец муторной учёбы, начало прекрасной поры. Можно строить шалаши в садах, дышать скошенной травой до привкуса на языке, слушать птиц и пчёл, играть в прятки, бросать камни в пруд, носиться до одури и покорять башню по несколько раз за день. Конечно, для меня никто не отменял огородную работу, но Кип был освобождён от этой повинности и часто отпрашивал меня у матери. Когда я была занята, он крутился с другими мальчишками, но как только освобождалась, становился моим и только моим. Он был верным, хоть и боязливым напарником в играх, но это почти не раздражало. «Пошли, подразним бесовок у Рогатого!», – каждое лето предлагала я. «Ру, даже не думай, – гудел друг, выдавая страх за ответственность. – Я за тебя головой отвечаю. Пойдем лучше бить крапиву!»

Жар в груди снова сменяется теплом. Я улыбаюсь и, пока оно не ушло, выхожу из комнаты.

Матушка показывает Болоту дом, и он с вежливым равнодушием поглядывает по сторонам. Я протягиваю ему куртку, но он забирает её не сразу: вначале цепко осматривает мою одежду. На мне рубаха, самые удобные на свете штаны, а в руке тёплая стёганка. Болот что, волнуется, не замёрзну ли я в лесу? Или ему просто нравится глазеть на меня?

В доме мы проводим ещё минут десять или пятнадцать. Я всё жду, что матушка назовёт Болота по имени, но она лебезит: «Дорогой зять, дорогой зять». Вот будет потеха, если я проживу с ним до старости, да так и не узнаю, как его зовут.

Хмыкнув под нос, я качаю головой. Рури, Рури. Что за фантазии? Неужто из-за курточки и бутерброда? Парень сделал тебе что-то хорошее, и ты уже представляешь, как встречаешь с ним восьмидесятый юбилей. А ведь недавно думала о побеге.

Матушка мнётся, явно хочет идти с нами на площадь, но Болот прощается с ней, прихватывает меня за плечо и уводит прочь. Когда мы сворачиваем за угол, муж убирает руку.

– Дивный денёк, не правда ли? – выдаю я.

Болот, разумеется, не отвечает. Даже бровью не ведёт. В молчании мы доходим до Площади трёх защитников. Здесь, согласно правилам, молодожёны должны проститься. Мужья пойдут вперёд, их дом расположен глубже в лесу и добираться до него дольше. Да и надо, в случае необходимости, расчищать дорогу для жён. Отец, другие стражи и старейшина как раз снабжают парней оружием. Победить бесовку можно только в ближнем бою, от пуль и стрел они уворачиваются благодаря колдовству, поэтому мужья нагружаются топорами и ножами.

Я оглядываю молодожёнов. Мальва и Кип держатся за руки и что-то шепчут друг дружке, Жох не может отлипнуть от губ Услады, но большинство жён и мужей стоят порознь. Неудивительно: мужчины, точно дети на игрушки, слетелись к лотку с оружием. Таран взвешивает в руке старинный меч, а Осташка кукует со своими подружками. У меня закатываются глаза: змеюка, чтобы идти в лес, нацепила платье.

– Что мне, в обносках по дому ходить? – щебечет она.

Наряд вроде тот же, в котором Осташка шастала по окраине, когда я врезалась в неё. Вот только подол гораздо светлее. Странно. То ли у змеюки два почти одинаковых платья, то ли одно, но меняющее цвет.

Хотя мне-то какое дело?

Муж вдруг хлопает меня пониже спины и заявляет на всю площадь:

– Ну, береги себя, жёнушка! У меня на тебя бо-ольшие планы.

Данек и другие парни, стоящие рядом, присвистывают и улюлюкают.

Наклонившись, Болот проводит пальцем по моей щеке и громко шепчет прямо в лицо:

– Буду весь месяц вспоминать эту ночку.

Опешив, я застываю и не мигая смотрю на мужа. Сально ухмыльнувшись напоследок, он отходит к Тарану и принимается выбирать оружие. Нахваливает кинжалы, проверяет остроту топора, а я стою и гадаю: что это вообще такое было?

Может, он не беглый преступник, а актёр? Слышала, в столичных театрах нередко ставят спектакли о Том Дне. Вдруг Болот приехал сюда, чтобы набраться опыта и вжиться в роль первого охотника на бесовок?

Нет, это уж совсем какая-то чушь.

Пока я размышляю, мужья прощаются с жёнами и другими провожатыми, выстраиваются в цепочку и один за другим заходят за Рогатый камень. Пропадают из виду. Растворяются в лесу.

Кип идёт последним. Достигнув камня, он оборачивается, моргает пару раз и, покачнувшись, шагает во владения бесовок. Теперь очередь жён. Серая глыба, расколотая надвое, смотрит мне в душу тёмными впадинами, хмурит мшисто-лишайные брови и кривит расселину рта. Внутри у меня всё сжимается, а кожу словно обжигает крапива.

Я нахожу взглядом отца. Вот бы снова стать маленькой, залезть ему на плечи и доверить неси себя. Заметив, что я смотрю на него, отец сдержанно кивает. Вот и всё прощание.

Подождав, пока девушки выстроятся, я замыкаю ряд. Мне и так известно, сколько жён отправляется в лес – ровно дюжина, – но я всё равно пересчитываю всех по головам. Да, верно, нас двенадцать. Сколько останется к концу месяца?

Первой в строю, разумеется, стоит Осташка. Мальва, Услада и Зарянка оказываются в середине цепочки, они машут мне, подзывают, но я улыбаюсь и делаю неопределённый жест рукой: мол, не хочу метаться. Сердце колотится то в груди, то в горле, а когда ряд приходит в движение, разрывается на сотни трепещущих крольчих сердечек. Одно бьётся в правом ухе, другое в левом, десятки скачут в желудке и падают в пятки. На лбу выступает пот, руки висят плетьми. Мне совершенно не нравится, как ведёт себя тело, но что тут поделаешь? Вот тебе и «храбрая девочка». Хочется ругнуться, но привычное «отродья побери!» не лезет изо рта.

Камень приближается с каждым мгновением, и всё больше напоминает огромную рогатую башку. Сейчас разинет пасть, вдохнёт и затянет в каменную глотку. Даже жевать не будет – сразу проглотит. Сжав кулаки, я продвигаюсь вперёд, пока не оказываюсь прямо перед Рогатым. Я ещё никогда не заходила так далеко.

Замедлив шаг, я перевожу дыхание и осматриваюсь. Где же Дубравин подарок? Тут ничего нет. Может, с другой стороны? Зайдя за глыбу, я замечаю выступ у самой земли, а возле него отчётливый отпечаток ботинка. Размер большой, под стать Дубраве. Присев, я делаю вид, что вожусь со шнурками, а сама стремительно запускаю пальцы под выступ. Есть! Что-то холодное, твёрдое, небольшое. Я выхватываю предмет и, не глядя, сую в мешок.

Глава 7

Лес. Это Мёртвый лес. И я иду по нему.

О-ох. Не так-то просто уложить в голове, что я действительно шагаю по бесовкиным землям. На смену трепету постепенно приходит другое чувство, более глубокое: настороженный страх. Звериный, нутряной. Он обостряет слух, зрение и чутьё. Он сидит внутри с рождения и пробуждается, когда рядом тот, кто может тебя сожрать.

Лес – может.

Деревья обступают меня. Шум Подленца глохнет, не проникая за зелёную стену, и даже собственные шаги звучат приглушённо – тропа устлана толстым ковром из прошлогоднего опада. Воздух тут густой, смолистый и, не знаю как сказать точнее, древний. Дышать им – всё равно что пить крепкий столетний настой из трав. Я стараюсь поменьше глотать его, словно боюсь чем-то заразиться от леса, но вскоре понимаю: это бесполезно. Запах селится во рту и лёгких, шорохи и щебет заполняют голову, а прикосновения ветвей и насекомых остаются на коже. Я иду вглубь леса, а он идёт вглубь меня. Почему-то это не пугает – наверное, всё место для страха уже занято. Сердце больше не скачет, оно бьёт тяжело и гулко, и с каждым ударом я осознаю: мне придётся принять свою участь. Не будет моей кровати, не будет матери, отца и Кипа, не будет привычной башни. Мне с рождения приходилось жить по законам Подленца, а этот месяц предстоит провести по законам леса.

Интересно, чувствуют ли другие нечто похожее?

Теперь мне немного жаль, что Мальва, Услада и Зарянка идут вместе, а я отдельно. Их не догнать, тропа слишком узка. Надеюсь, подарок Дубравы стоил того. Не хочу загадывать, но, думаю, она спрятала под камнем складной нож. Наказывают ли жён, тайно пронёсших оружие на медовый месяц? Наверняка. Хотя до меня так никто не делал. Или об этом не узнали.

Хочется достать подарок, рассмотреть, но другие девушки идут слишком близко и медленно, да ещё и озираются по сторонам. Любопытство придётся усмирить до вечера – к дому мы, чую, доберёмся только к закату. Жёны еле ползут, и я догадываюсь, почему. Из-за Осташкиного платья. Она идёт первой, юбка сковывает шаг, а колючие ветки так и норовят вцепиться в рукава – пока от одной увернёшься, пока от другой… Вот же бедняжка, обделила её природа мозгами.

Как бы ускорить наше шествие? Я гляжу в широкую спину Тиши, семенящей впереди, и тут она спотыкается на ровном месте. К верхушкам деревьев взлетает грудное: «А-ай!», Тиша кое-как удерживается на ногах, но её голос словно сшибает остальных. Девушки перепуганными зверушками разбегаются кто куда: ныряют в кусты, прячутся за деревья, прыгают за валуны. По лесу проносятся вскрики – вначале девичьи, а потом птичьи. Жёны, устроив переполох, вспугивают соек.

– Дуры-ы, – беззлобно тянет Тиша, – я просто споткнулась!

Девушки вылезают из укрытий, вновь собираются на тропе, и по нашему ряду летят хохотки. Вначале несмелые, придавленные, но, перекидываясь от одной к другой, они набирают силу. Кто-то из нас, кажется, Зарянка, вскрикивает по-совиному: «У-ху-ху!» – звук получается такой весёлый и лихой, что я немедля подхватываю, а затем ещё несколько жён. Мы хохочем и ухаем.

– Дуры! – теперь голос Тиши звучит отрывисто и сердито. – Накликаете отродий!

– Никого мы не накликаем, – я говорю громко, чтобы другие слышали. – Хотя в одном ты права: надо подумать о безопасности и прибавить шаг. Чем быстрее войдём в дом, тем лучше для нас. И хуже для отродий.

– Согласна, – поддерживает Зарянка. – Мы ползём как муравьи.

– А вдруг мы не успеем до темноты? – Ита, самая низенькая и худенькая среди жён, выкатывает огромные голубые глаза.

– Да, надо поторапливаться, – подхватывает кто-то.

– Оста-аш, – тянет одна из змеюкиных подружек, черноволосая и румяная Ровена, – может, переоденешься за кустиками?

– Мы шли медленно не из-за платья, а из осторожности, – Осташка фыркает и поводит плечом, – но, если хотите ломиться, как медведи – пожалуйста.

В меня летит остро-ядовитый змеюкин взгляд: она точно запомнила, кто первый заговорил о медленном шаге. Подобрав подол, Осташка устремляется вперёд и пропадает за еловыми лапами. Рукавам её платья – конец, но мне нет до них дела.

Ряд приходит в движение, и теперь мы идём куда быстрее. Вот и славно: а то подарок Дубравы жжёт мне спину через мешок. До того хочется узнать, подтвердится ли моя догадка. Будет ли у меня оружие.

Словно в отместку за безрассудные хохот и уханье, лес принимается за нас всерьёз: теснит, сужает тропу, цепляется ветками за рукава и волосы. Клочки неба, мелькающие среди спутанных крон, стремительно темнеют. Сейчас день, около двух, но кажется, что смеркается. Не могут же сумерки настать до заката? Воздух меняется, тяжелеет, давит. Пахнет вечно сырым мхом, старой корой и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на железо. Иногда тропа ныряет в ложбины, под ботинками хлюпает, и мне чудится, что у размякшей почвы – багряный оттенок. Не кровь ли это? Не лежат ли у нас под ногами останки несчастных жён, что не вернулись с медового месяца? Не разлагается ли там, под бурой хвоей, плоть Луды?

По спине прокатывается озноб.

Пусть мне повезёт. Пусть в мешке лежит нож!

Минута веселья в лесу кажется такой же далёкой, как свадьба, а женский дом – недостижимым. Туда ли мы вообще идём? Не сбились ли с пути? Вдруг свернули с человечьей тропы на звериную? Не верится, что совсем недавно здесь проходили мужья. Слишком мало поломанных веток, слишком много неразорванных паутинок, а среди девичьих следов не проглядывают мужские. У Болота такая длинная и узкая лапа, что я бы точно заметила отпечаток его ботинка. Меня не оставляет ощущение, что мы – первые, кто проходит тут за долгие годы, хотя разум пытается возражать: «Это не так!» Здесь были парни, а пару месяцев назад – отряды с провизией для женского и мужского домов. Им, гружёным мешками с едой, лекарствами, мылом и одеялами, ещё не грозило наткнуться на отродье или бесовку: колдовство пробуждается вместе с первыми древесными почками. Стоит проклюнуться клейким листочкам – знай: чёрная матерь, главная из бесовок, разлепила веки в своей норе.

Я представляю её вытянутой старухой, замотанной в тёмные лохмотья, с кожей цвета ободранной коры. Если мельком заглянешь в нору и посветишь лампой, то не признаешь в ней человека – подумаешь, гнилой ствол липы провалился под землю. А приглядишься – застынешь от ужаса. Она лежит на земле, скрестив длинные руки на груди, и её волосы вплетены в корни деревьев. Чёрная матерь мертва, но это не навсегда. Ноздри вздрагивают, закрытые глаза пробегают круг, и со страшным звуком раскупоривается рот. Она тянет воздух, жадно и властно, а с губ течёт густая смола. Хрустят кости и корни – матерь садится. Из-под век блестит живая белизна. Если не скрылся до этого – а ты стоял точно вкопанный – уже не убежишь.

За спиной, совсем близко, раздаётся шорох, и я резко оборачиваюсь. Белка, стоя на задних лапах, метёт хвостом по прошлогодней хвое и присматривается ко мне: не кину ли орех? Мне нечем её порадовать. Тем более, рыжая зашуршала невовремя: когда думаешь о главной бесовке, каждый звук в лесу – как ножом по сердцу.

То, какой я представляю чёрную матерь, всего лишь фантазия. Никто не знает, как сейчас выглядит женщина, разрушившая прежний мир. Когда-то она была высокой, статной и нестарой, с опущенными уголками губ, прямым носом и густой тёмно-русой чёлкой: я видела мутное изображение в учебнике. С тех пор умерло, родилось и снова умерло немало людей. Возможно, сама матерь тоже давным-давно канула, и теперь по лесу бродят её ослабевшие и неприкаянные соратницы. Лучше бы так и было.

Кип говорил, что отец Тарана выдал сыну секрет: бесовки не так опасны, как мы думаем. Хочется верить, да что-то не получается.

В ряду раздаётся всхлип. Одна из девушек – не разобрать, кто именно – плачет, пытаясь делать это тихо. Впереди крутятся головы: жёны ищут ту, кто поддалась страху и усталости. Хотят утешить или шикнуть? Не знаю. Лично я чувствую раздражение, но быстро притаптываю его, чтобы не разгорелось.

– Может, сделать привал? – шепчутся впереди.

– Если не дойдём до темна, хуже будет.

Мы не останавливаемся, и вскоре всхлипы заглушает другой звук: бегущая вода. Вынырнув из густой чащи, тропа петляет вниз между папоротниками, к ручью. Он довольно широкий и шумный: прыгая по камням, вода журчит, булькает и поднимает брызги. Через ручей переброшено бревно, грубо обтёсанное, с зарубками для лучшей сцепки с подошвой. Увидев его, я тихо выдыхаю: судя по тому, что нам рассказывали на уроках подготовки, женский дом совсем близко. Спустишься, перейдёшь мост, поднимешься, а там и ворота.

Осташка медленно подтыкает подол. Встав на бревно, она пару мгновений не сходит с места. Смотрит прямо перед собой, избегая глядеть на воду, и глубоко дышит. В моей голове звучит голос Мальвы: «Осташка утонет». Может, змеюка сейчас тоже думает о дурном предсказании?

Задрав подбородок, она стремглав проносится по мосту, оборачивается и объявляет:

– Не скользко, можете переходить, – голос у неё такой, будто мы все ей чем-то обязаны.

Хочется подбочениться, скривить бровь и сказать, что никто не назначал её главной, а перейти мосток – невеликое достижение. Прикусив изнутри щёку, я удерживаюсь от пустых перепалок и мысленно хвалю себя: «Мудрая Рури».

Вслед за Осташкой по бревну проходит Ровена, а потом и остальные девушки. Кто-то идёт, широко разнеся руки, другие крадутся бочком, а третьи пересекают ручей легко и быстро. Я провожаю глазами Мальву, Усладу и Зарянку, мысленно желая им удачи, и каждая благополучно достигает соседнего берега.

Наконец, настаёт моя очередь. За спиной подаёт голос кукушка: выкрикнув один-единственный слог, она неожиданно смолкает. Я встаю на бревно, делаю широкий шаг и, сама не знаю зачем, смотрю вниз. Вода прозрачна, но кажется чёрной из-за камней на дне. Взгляд следует за потоком и цепляется за что-то белое. Тонкие длинные полосы, образуя свод, выступают из донной тьмы. Ручей несёт сквозь них свои воды, и я чувствую, как у меня начинает кружиться голова.

Это кости. Рёбра. И, судя по размеру, человечьи.

Я сжимаю зубы, не выпуская наружу ни звука. Пальцы леденеют и вцепляются в ремни заплечного мешка. Колени превращаются в вату, подгибаются, и я чудом не теряю равновесие.

Сомнений нет: в ручье лежат останки одной из жён. Наверное, какое-нибудь отродье выловило её в лесу, обглодало плоть и бросило кости в воду. Я почти слышу крик несчастной, почти вижу окровавленные клыки и когти чудовища. Голова кружится всё сильнее, и мне приходится зажмурить глаза. Кажется, сейчас я упаду в ручей. Прямо на чужие кости.

– Эй, Рури, чего застряла? – бросает Осташка. – Не ты ли больше всех спешила в дом?

Её голос, точно пощёчина, приводит меня в чувство. Я разлепляю веки и отвожу взгляд от воды. Сказать о рёбрах? Нет, нельзя. По крайней мере, не сейчас и не здесь. Если простое Тишино «ай!» превратило жён в перепуганных зайцев, что сотворят с ними кости?

– Рури, – робко окликает Мальва.

Стоя у моста на другой стороне, она тянет ко мне руки. Её желание помочь вызывает смешанные чувства: холодок недовольства и тепло от проявленной заботы. Конечно, я не собираюсь опираться на Мальву, но её участливость подкупает. Я выбрала для Кипа хорошую жену.

– Всё в порядке. Просто голова закружилась, – я натягиваю лукавую улыбку и, расправив плечи, споро иду по бревну, – из-за бессонной ночи.

Многие девушки с пониманием фыркают, в том числе Услада, а Мальва зарумянивается и прячет глаза. Все понимают, о чём речь.

– В эту ночь многие не спали, да что-то не ослабели, – Осташка окидывает меня презрительным взглядом.

– Ну а мне не повезло, – спрыгнув с моста, я развожу руками. – Муж слишком прыткий достался. Столица, что поделать.

Несколько жён смущённо хихикают, другие с любопытством поглядывают на меня, а змеюка кривится. Так и вижу, как она ищет в своей голове остроумный ответ, но там лишь бессмысленное шипение. Вранью верят, а главное, оно отвлекает меня саму от костей.

Если девушки будут спрашивать, в чём проявлялась прыть Болота, перескажу им Киповы карточки.

Узкая тропа остаётся позади, и теперь мы можем идти не гуськом, а гурьбой. Меня тотчас окружают Мальва, Услада и Зарянка. Вместе мы поднимаемся из ложбины, и взгляду открывается высокий тёмно-серый частокол. Острия у него не только сверху, они топорщатся всюду. Прямо не забор, а шкура чудовищного ежа.

Девушки, идущие впереди, ускоряются и почти бегут. Со всех сторон несётся: «Ворота! Женский дом! Дошли!», – и в словах звучит облегчение. Двадцать, десять, пять шагов – и вот я тоже достигаю забора. Прошмыгиваю между кольями, направленными вперёд, и прижимаю ладони к толстым шершавым брёвнам. От них веет безопасностью, и это славное, нужное чувство. Подняв взгляд, я вижу наверху светильники, пустые, с налипшей хвоей и чуть закопченные изнутри – нам предстоит отмыть их и поселить внутри огонь. Также я замечаю какие-то лоскуты и застывшие бурые потёки на кольях. Надеюсь, это следы умертвлённых отродий.

Осташка, Ровена и другие подходят к воротам и принимаются отпирать засовы: натужно скрежещет старый металл. Калитки тут нет – иметь её небезопасно, как дыру в кармане, в котором носишь кошель. Нам нужно быстро пройти между створками и запереться изнутри. А дальше: готовка, уборка, чтение, рукоделие и, конечно, светильники. Почти привычная жизнь, если не считать приманивание и уничтожение отродий.

Отодвигается последний засов, девушки толкают ворота, но они не распахиваются. Створки едва-едва расходятся, образуя узкий зазор, и больше не движутся. Жёны, отпиравшие ворота, недоумённо переглядываются между собой. Крепкая Ровена наваливается на правую створку плечом, а на левую давят Калина и Леля. Ворота скрипят под напором, но шире не раскрываются.

– Что-то мешает, – говорит Ровена, сдувая смоляную прядь со лба.

В её голосе звучит тревога.

Все, кто шёл в середине и в конце, стягиваются к воротам. Сбившись в кучки, мы по очереди толкаем створки, будто надеясь, что они послушаются кого-то из нас. Ничего не происходит. Тогда мы пробуем тянуть ворота на себя: они закрываются, но дальше не поддаются, и приходится снова толкать.

– Нет смысла тут стоять, – Зарянка озвучивает общие мысли. – Надо заходить по очереди, вот и всё.

– В том же порядке, как шли сюда, – вставляет Осташка.

Это значит, что я – последняя.

Не медля, змеюка проскальзывает сквозь створки. За ней следует Ровена, потом Калина, затем Леля. Остальные жёны бьются локтями, оттаптывают ноги и пихаются. Никто не нарушает очередь, но, столпившись у узкого входа, мы мешаем друг другу и теряем время.

Каждый раз, когда кто-то заходит внутрь, я оказываюсь чуть дальше от ворот, хотя вроде бы должна приближаться вместе со всеми. Хочется поднять руки, вдавить в Тишину спину и пробиться вперёд, но нельзя. Глядя в чужие затылки, я переминаюсь с ноги на ногу, а в груди так же переминается сердце. В памяти звучит наставление отца: «Сиди в женском доме, с другими жёнами, не выходи без надобности», а следом раздаётся голос Болота: «Правильно. Так и сделай». О, я с радостью не высуну из дома и носа, мне бы только зайти. Зайти бы.

Хрусть!

За спиной, в чаще, разламывается ветка. Тело отзывается моментально: вздрагивает, холодеет, слабеет. Звук слышу не я одна: девушки впереди, ещё не прошедшие в ворота, подпрыгивают от испуга. Наверное, они оборачиваются к лесу, но я уже не смотрю на них. Мой взгляд – среди деревьев. Он мечется от граба к ели, от сосны к липе, и в мельтешении листьев и хвои ему чудится всякое. Из чащи таращатся, из чащи дышат, из чащи вот-вот выйдет оно – недоброе и неживое. Я слышу, как позади поднимается суета. Попискивая, точно мыши, жёны рвутся быстрее войти в ворота – и, похоже, кто-то нарушает очерёдность. Летят возмущённые оклики, и нашу маленькую толпу шатает из стороны в сторону. Мои ноздри подрагивают, чуя страх, свой и чужой. Я пячусь, не сводя взгляда с деревьев, и мысленно подгоняю девушек: «Скорее, скорее!»

Крик разрезает воздух. Рывком обернувшись, я вижу, что Услада прижимает рукав к щеке, а из-под него бежит кровь – похоже, она оступилась в суматохе и налетела на один из кольев. Моё сердце требует помочь ей, но разум понимает: пробиться к Усладе не получится. Да и не нужно: Мальва, схватив её за шкирку, проталкивает в проход вперёд себя. Бросив на меня встревоженный взгляд, жена Кипрея исчезает за воротами. Зарянка проходит следом. Осталось немного.

Хрусть!

Волосы на теле встают дыбом, и горло сжимается в сухую тростинку. В первый раз я обернулась быстро, а сейчас отчего-то медлю. Будто знаю: теперь уж точно увижу отродье. Оно там.

Оно здесь.

Я поворачиваюсь к лесу и открываю рот в безмолвном крике.

У отродья бугристая голова, космы из соломы, кабаньи клыки и серо-бурая шкура. Оно стоит довольно далеко, за деревьями, но не прячется и позволяет рассмотреть себя. Наверное, упивается моим страхом. Его много, хватило бы и на пятерых.

Силы утекают в землю, в глазах мутнеет, но голос в голове приказывает: «Хватит. На него. Смотреть!» Развернувшись, я со всех ног бегу к воротам. Передо мной только Тиша, и она уже протискивается в проход. За спиной хрустят ветки – неумолимо, неостановимо – и в памяти всплывают промытые белоснежные рёбра. Не мои ли они?

Я у ворот, но не могу пройти: Тиша стоит в проёме.

Нет, не стоит. Дёргается, словно рыба на крючке, и скулит:

– Я застря-ала.

Замерев, я выпускаю из лёгких воздух: «Ха-а-а», и снова поворачиваюсь лицом к отродью. Оно не бежит – идёт, покачиваясь из стороны в сторону, и глухо рычит. Я падаю на колени, ставлю перед собой мешок и запускаю в него руку. Если там нет ножа – не будет и меня.

Глава 8

Пальцы нащупывают подарок Дубравы, сжимают, но застревают на обратном пути, будто хотят остаться там – в безопасной тьме мешка. О, я бы залезла туда с головой, если бы только могла.

Пока рука дёргается, запутавшись в ненужных бестолковых тряпках, взгляд следит за отродьем. Оно приближается: шаг влево, шаг вправо, а следующий вперёд. Я слышу рык, подвывание и протяжный сип – оно с жадностью тянет воздух. Чует меня. Не знаю, видит ли. Соломенные космы скрывают глаза чудовища, наружу торчат лишь загнутые вверх жёлто-коричневые клыки. Тело отродья кое-где замотано в рваные грязные тряпки, из-под которых выбиваются куски шерсти. Оно не зверь и не человек. Создание, которого не должно существовать. Я цепенею от его вида. Не моргаю, не глотаю и едва дышу. Только рука, сжимая подарок Дубравы, продолжает трепыхаться в мешке.

Отродье останавливается, наклоняет голову, направляет клыки в мою сторону и шоркает ногой, поднимая вверх старую листву и хвою. Голодный утробный вой проносится сквозь деревья и бьёт меня в грудь. Кажется, я понимаю, что это значит. Отродье признало во мне жертву. Оно готово напасть. Мне конец.

Кто-то хватает меня за шиворот и тащит по земле, а следом волочится мой мешок. Из глотки рвётся хриплый крик, свободная рука пытается вцепиться в напавшего, но тут в ухо влетает: «Рури!», – и я узнаю голос Мальвы. Значит, вырываться не надо. Наоборот. Я отталкиваюсь ногами от земли, оцарапываю висок о левую створку ворот, бьюсь коленом о правую – и оказываюсь во дворе женского дома. Валюсь на спину, хватаю ртом воздух.

Ворота тотчас захлопываются, и жёны – суматошно, дрожаще – принимаются запирать засовы. Один, второй, третий – и тут на створки обрушивается удар. Разноголосый женский крик взлетает над частоколом. Несколько девушек бегут вглубь двора, другие, сотрясаясь от страха, продолжают дёргать и поворачивать задвижки. Когда они заканчивают, повисает густая тишина. Из-за ворот не доносится ни звука. Похоже, отродье скрылось в лесу.

Надо мной склоняется Мальва. Её щёки пылают, в глазах блестят слёзы. Глядя ей в лицо, я медленно сажусь, откашливаюсь и сиплю:

– Спасибо.

Вот уж не думала, что к доброте и скромности Мальвы прилагается ещё и недюжинная храбрость. Выскочить за ворота, схватить меня и затащить внутрь – кем надо быть, чтобы поступить так?

– Как ты, Рури? – у Мальвы подрагивает подбородок.

– Жива.

Моя рука по-прежнему в мешке, но теперь вытащить её не составляет труда. Оставив внутри подарок Дубравы, я встаю, отряхиваю штаны и оглядываю двор.

Тиша, обхватив колени, сидит на крыльце дома, плачет и икает. Осташка, Ровена, Калина и Леля, стоя у ворот, что-то обсуждают вполголоса. Зарянка набирает воду в колодце – думаю, чтобы промыть рану Усладе. Та по-прежнему прижимает рукав к щеке. Её плечи дрожат.

Мы проделали не такой большой путь, а уже столько всего случилось. Внутренний голос подсказывает, что это ещё цветочки, и скоро мы соберём – ох, соберём – урожай ягодок. Кровавых и горьких.

Я всегда знала, что нельзя заходить в этот лес.

Надо было столкнуть Кипа с башни и самой сигануть следом.

– Молодец, Рури. – Ко мне, сверкая глазами, направляется Осташка. – Чуть не угробила всех нас!

Я выпрямляю плечи и смотрю ей в лицо. В нём ни кровинки: мертвенная бледность делает змеюку ещё красивее и отвратительнее. Если она возомнила, что я оробею и начну мямлить извинения, не на ту напала.

– Это я-то чуть не угробила? – кулаки упираются в бока. – Тем, кто зашёл первыми, надо было помогать остальным. А ты что делала? Колючки от платья отдирала или начищала пряжки на туфлях? Когда Тиша застряла, ты могла бы втянуть её.

– А ты могла бы подтолкнуть! – заявляет Осташка. – Но вместо этого расселась у входа и пялилась на отродье.

Возразить нечего. Правда же: и расселась, и пялилась, а могла бы толкать Тишу. Внезапно мне вспоминается Болот – его роли, его игры – и я, надменно фыркнув, напяливаю маску уверенной и умудрённой особы. Такую не так-то просто сбить с панталыку.

– Вы хоть разобрались тут, почему ворота не открывались? – строго спрашиваю я, копируя тон отца, когда он ведёт допрос.

Я нарочно обращаюсь не к Осташке, а ко всем жёнам сразу, и вовлекаю их в наш разговор. Уловка срабатывает. Девушки растерянно переглядываются: конечно, они ещё не думали о воротах и пока не осматривались вокруг. Одни были заняты засовами, другие поглощены страхом.

Мой взгляд быстро скользит по земле у створок, замечает два крупных камня слева и справа, и я понимаю: именно они помешали воротам раскрыться. Широко шагая, я подхожу к одному из камней и пинаю его ботинком. Сидит крепко, но всё-таки немного шатается. Значит, не выход породы. Перенесён откуда-то и прикопан.

– Вот и ответ, – объявляю я. – Осталось понять, кто и зачем притащил сюда эти камни.

– Да чего тут непонятного. – Ровена кривит губы. – Жёны сделали. Те, кто был тут до нас. Решили насолить молодухам.

– Глупо как-то, – возражает Зарянка, промывая Усладе распоротую щёку.

– У меня есть старшая сестра, – в голосе Ровены звучит надсада. – Она была тут в прошлом году, и они с подружками вполне могли такое устроить. Уж поверь, я за жизнь от неё натерпелась. Сестрица сестрице – что волчица волчице.

Мы молчим какое-то время, а потом Осташка произносит:

– Ладно, пойдёмте в дом. Посмотрим, что там есть.

Она поднимается на крыльцо и, обогнув икающую Тишу, поворачивает ручку двери. Девушки тянутся за Осташкой, а я не спешу. Надо окончательно прийти в себя и оглядеться вокруг.

Двор просторный и почти пустой: справа у забора душевая, чуть поодаль отхожее место, а в центре колодец – между ними, сходясь к дому, петляют тропы. Трава, покошенная месяц назад, успела подрасти, и я замечаю среди неё вялые ромашки и пушисто-колкие пучки крапивы.

У одной стены дома сложена поленница, защищённая навесом, а у другой лежит приставная лестница. Пара ступеней светлее других – похоже, их недавно заменили. Невольно представляю, как одна из прошлогодних жён поднимается по лестнице, чтобы подвесить зажжённый светильник, и тут под её ботинком хрустит подгнившее дерево. Всплёскиваются руки, тело ухает вниз…

Впрочем, свалиться во двор не так страшно, как по другую сторону забора.

Сам дом приземист, широк и тёмен – сидит на земле, словно жирная серая гусыня. Этаж всего один, чтобы жилище не выглядывало из-за забора, а чёрная черепица покрыта мхом. Окна мелкие, вылитые бойницы, с мутными стёклами. Кое-где к стенам цепляется жидкий хмель.

– Прости, – доносится снизу.

Тиша по-прежнему сидит на крыльце и не мигая глядит на меня. Нос у неё, как у ярморочной клоунессы – круглый и красный, а глаза мерцают из-под припухших век.

– Живот втянула, – оправдывается она, – а попу никак. Вот и застряла, дура!

– Да, попы не втягиваются, – мои губы трогает беззлобная усмешка. – Ничего. Главное, что мы живы.

С лица Тиши спадает тень, оно смягчается от облегчения, и на щеках проступают ямочки. Пробормотав: «Спасибо, Рури», Тиша тяжело поднимается и заходит в дом. Я действительно не держу на неё зла.

– Кажется, надо зашивать, – до слуха долетает голос Мальвы, и я оборачиваюсь.

Она рассматривает щёку Услады, а подле хмурится Зарянка. Её руки, скрещенные на груди, покраснели от студеной воды, у ног стоит полупустое ведро, а на листке подорожника лежит вспененный брусок мыла.

– Будет шрам? – Услада стонет сквозь зубы.

– Не знаю, – Мальва качает головой.

Я подхожу ближе и всматриваюсь в рану. До этого момента я и не думала, как сильно пострадала Услада. Прореха в щеке глубокая, рваная, с неровными багряными краями. Кровь уже перестала течь, но кожа вокруг пореза выглядит точно мясо на прилавке господина Шорха. А хуже всего, что рана тянется от подбородка до скулы. Уверена: шрам останется. Прямо на круглой, нежной, розовой щёчке, так похожей на наливное яблоко. Сердце сжимается от жалости к Усладе.

– Кто умеет зашивать раны? – Зарянка повышает голос и оглядывает девушек, ещё не успевших зайти в дом.

Жёны не отзываются, прячут глаза, скрываются за дверью, и от общего молчания у меня печёт в груди. Шить тут умеет всякая, но одно дело – протягивать нить сквозь ткань, а другое – через кожу на живом человеке.

Как же мы все не готовы. Не готовы к тому, чтобы выживать здесь.

– Видела, как отец зашивал, – говорю я. – Несколько раз. На себе и на других стражах. – Звучит так, будто они получали ранения на службе, но виной были пьяные драки.

– Ты умеешь? – в глазах Услады читаются надежда и ужас.

– Не умею. Просто видела, как это делается, – уточняю я.

Надежда тает, а ужас растёт.

Мне совсем не хочется брать на себя ответственность, но, если не зашить, будет хуже. Рана может загноиться, это и дураку ясно. В голове обречённо звучит: «Как же мы не готовы, как не готовы».

Услада бледна и подрагивает, Мальва гладит её по спине, а я пытаюсь вспомнить, что делал отец. Он выдёргивал иглу из подушечки и прокаливал над огнём, а нитку протягивал через пальцы, смоченные спиртом. Потом усаживался на табурет, стягивал края раны у сослуживца и начинал шить – быстро, уверенно и криво, не обращая внимания на стоны и скрежет зубов.

Сценка, всплывшая в памяти, совсем не вдохновляет, но Усладе нужна помощь. Я собираюсь с духом, чтобы сказать: «Попробую, если никто другой не умеет», но меня опережают:

– Я могу.

Оборачиваюсь. Крошка-Ита, откидывая на спину каштановую косу-колосок, направляется к нам. Зарянка окидывает её недоверчивым взглядом: Ита выглядит странноватой из-за глаз навыкате, чрезмерной худобы и мелкого роста. К тому же, никто толком не знает её. Ита – вечная одиночка. Как Виса. Как я – до недавнего времени. Подойдя, Ита вытягивает руки-тростинки и говорит Усладе:

– Смотри, совсем не дрожат.

Верный ход: кажется, что такая кроха должна постоянно трястись от холода и страха. Однако Итины руки тверды, и вся она, как я замечаю сейчас, напоминает сухую, но крепкую ветку. Ита вовсе не хрупкая, а скорее жилистая.

– Ты делала это раньше? – уточняет Мальва.

– Помогала маме.

Точно. Я вспоминаю, что Итина мать работает в больнице, вместе с отцом Кипа. Мне самой ни разу не доводилось лечиться там, но я не раз навещала друга. Он валялся на койке то с температурой, то с отравлением, а то и с многочисленными ушибами – оступался на лестнице в доме и рёбрами пересчитывал ступени, по его утверждению. Отец лечил Кипрея сам. Калечил, как нетрудно догадаться, тоже.

Ита часто попадалась мне в больнице. Я видела, как она обрабатывала и штопала раны под материнским приглядом. Получалось ловко, а главное, Ита – обычно молчаливая – искусно забалтывала пациентов, отвлекая от болезненной процедуры.

Камень ответственности валится с моей души. Если бы я взялась зашивать Усладину щёку, Жох через месяц, вероятно, не узнал бы жену. А сейчас у Услады появился шанс сохранить не только здоровье, но и красоту.

– Я согласна, – выдавливает она сквозь зубы.

– У меня тут гнутая игла и обеззараженные нитки. – Ита встряхивает заплечный мешок, а затем присаживается на корточки, берёт мыло и моет руки в ведре. – В доме тоже должны быть инструменты и лекарства, но я прихватила кое-что с собой. Пойдём, – она кивает Усладе на дверь, – надо найти светлое место, сесть и быстренько всё сделать. – Голос у неё, точно тёплый чай с медком.

Мы с Мальвой и Зарянкой, обменявшись взглядами, идём следом.

В доме сумрачно. Пахнет золой, пылью и, кажется, подсохшими жертвами мышеловок. Голоса жён, скованные толстыми бревенчатыми стенами и низкими потолками, звучат гулко и угрюмо. Не верится, что тут может звучать смех.

В прихожей тесновато, на полу валяются комочки грязи с ботинок, а в углу, над ведром, висит перекошенный умывальник. Следующее помещение куда просторнее – это общая комната для еды и досуга. Посредине стоит длинный стол с лавками по обеим сторонам. Подле окон, двумя полукругами, расположены кресла. Вдоль стен выстроились сундуки: внутри, должно быть, ждут своего часа клубки шерсти, крючки для вязания, обрезки ткани, пяльцы и прочая ерунда.

За поворотом обнаруживается кухня. Там шуршат и переговариваются Леля, Калина и другие девушки: одни деловито проверяют припасы, другие лакомятся дольками сушеных яблок. Я заглядываю в шкаф с посудой и киваю самой себе: тут есть кастрюли и сковородки, тарелки и кружки, ложки и вилки с тупыми концами, но нет ни одного ножа. Мы не просто лишены маломальского оружия, нам нельзя даже порезать хлеб. Впрочем, он не входит в список припасов. Только сухари и разные крупы.

Правило об оружии всегда казалось мне странным, несправедливым и опасным, но теперь, после встречи с отродьем, я понимаю: оно ещё хуже. Оно безумное и бессердечное.

Пора узнать, что за предмет лежит у меня в мешке.

Хоть бы нож. Хоть бы нож!

Ита и Услада устраиваются в креслах у окна, Мальва и Зарянка остаются рядом, а я прохожу в общую спальню. Здесь двадцать постелей, застеленных серыми одеялами, и ряд абы как сколоченных шкафов. Некоторые девушки уже заняли койки: самые мерзлявые устроились у печки, а боязливые предпочли середину. Я выбираю место под окном, бросаю на него мешок и сажусь рядом. Кровать скрипит, тюфяк провисает. От одеяла несёт сыростью.

Я воровато оглядываюсь, но другие жёны заняты своими делами и не смотрят на меня. Вытащив рубаху, чтобы прикрыть руки, я погружаю пальцы в нутро мешка. Нащупываю гребень, пояс, шнурок – и тут металлическая прохлада касается кожи. Вот он, подарок Дубравы. Достаю, бросаю взгляд и прячу в карман. Сдерживаю улыбку.

Дубрава не подвела!

Ножик складной, совсем небольшой и помещается в ладони. На рукояти нет никаких узоров или других украшений, но так даже лучше: нож не бирюлька. Не знаю, остро ли его лезвие, но даже тупое оружие лучше чем ничего. Теперь главное случайно не выдать, что у меня появился стальной союзник.

Оставив мешок на постели, я возвращаюсь к Мальве и остальным. Услада держит в зубах пояс, сложенный вдвое, и тихо стонет. По лбу бисером рассыпан пот. Взгляд возведён к потолку, чтобы не видеть процесс штопки. Мне и самой становится дурновато, когда нить протаскивается через плоть.

Ита сосредоточена, но при этом, как я и ожидала, трещит без умолку. Рассказывает, как сама сделала предложение Полыху-заике, и ничуть этого не стыдится. У неё, говорит Ита, просто не было выбора.

– Он бы полчаса выговаривал слово «свадьба», так что я ускорила события. Так-то давно всё было решено: наши отцы дружат ещё со времён своего медового месяца.

– А матери? – спрашивает Мальва, мерно поглаживая Усладу по спине. – Тоже дружат?

– Нет. Они ненавидят друг дружку. Даже не знаю, почему.

Повисает тишина.

– Давайте свои мешки, – вдруг вырывается у меня. – Займу вам места получше. Кому какие нравятся? В серёдке, с краю? У печки уже всё.

– Я помогу, – вызывается Зарянка.

– Займи рядом с собой, – говорит мне Мальва.

– М-м, – выдавливает Услада: видимо, это знак одобрения.

– А мне поближе к пациентке, – Ита продолжает зашивать рану, – буду наблюдать за заживлением.

Беру мешки Мальвы и Услады, Зарянка несёт свой и Итин. По соседству с моей кроватью устраивается Тиша, но я прошу её выбрать другое место. Разумеется, она не возражает, но и не уходит в другой конец комнаты, просто сдвигается на три койки. Пока мы с Зарянкой занимаем постели, в спальню вплывает Осташка. За ней следуют Ровена, Калина, Леля, Важена и Лютишка. Похоже, у нас образовываются союзы. Группа Р и группа О.

Я тихо фыркаю, вспоминая госпожу Г и госпожу Д из «Практической арифметики». Надеюсь, у нас со змеюкой не дойдёт до драки. Очень надеюсь.

– Жёны! – Осташка, встав у центральной кровати, звонко хлопает в ладоши. – Пора исполнить наш долг и заняться светильниками. Рури, – в мою сторону летит короткий взгляд, – проявила неосторожность и приманила отродье. Так давайте убьём его! – Сверкают белые зубы.

Осташке отвечают слабым, но одобрительным гулом. Большинство жён, должно быть, рассчитывало на обед и отдых, но ни одна не возражает. Я тоже. Не хочется признавать, но в словах змеюки есть смысл. Если отродье всё ещё тут, недалеко от забора, надо приманить его и уничтожить.

Мы высыпаем из дома и, чтобы с чего-то начать, подсчитываем светильники. Их двенадцать, как и нас. Осташка, стремясь к верховодству, назначает каждую из жён ответственной за определённый фонарь. Первый достаётся ей, второй Ровене, третий Калине и так далее. Змеюка снова опирается на очередность, в которой мы шли по тропе, и мне отходит последний светильник – над отхожим местом. Чудесно.

– Важена, Лютишка, принесите из кладовой двенадцать свечей, спички и ветошь, – велит Осташка.

Похоже, она уже распределила девушек в своей группе на «слуг» и «господ». Пусть меня поберут бесовки, если скачусь до такого.

Важена и Лютишка, чуть ли не отвешивая змеюке поклоны, скрываются за дверью. Ожидая их, я разглядываю свой светильник. Он высоко, на уровне солнца, и лучи играют на подкопчённом стекле. Внутри видны остатки оплывшего воска.

«Слуги» Осташки возвращаются, сжимая в руках толстые сальные свечи. Не зная, куда положить, опускают их на землю – благо, сегодня не сыро.

– Начнём по порядку, – говорит Осташка. – Несите лестницу.

Всем ясно, кому отдан приказ: Важена и Лютишка снова срываются с места. Неужели не понимают, к чему всё идет? Быть им теперь девочками на побегушках – весь медовый месяц, а может и дольше.

Вскоре лестница прислоняется к частоколу – прямо под змеюкиным светильником. Подплыв к забору, она придирчиво осматривает ступени и командует:

– Держите. Да покрепче!

«Слуги» хватаются за боковины лестницы. Подоткнув подол, Осташка лезет вверх, снимает светильник с кола и задерживает взгляд на лесе. По её лицу ничего не прочесть, и Ровена не выдерживает:

– Что видно? – она заметно волнуется: ей лезть следующей.

– Тишь да гладь, – Осташка, прижав светильник к животу, начинает спускаться. – Рурин дружок убежал, не дождавшись от неё взаимности.

Несколько жён сдавленно хихикают, и я тоже подбрасываю в этот слабый костёр сухой смешок. То, что можно обсмеять, не такое уж страшное.

– Только мужу потом не рассказывай, что у тебя тут поклонник завёлся, —Зарянка хмыкает. – А то ревновать будет.

– Так, наоборот, хорошо, – усмехается Ровена. – Ревность – что топливо для страсти. Сестра вечно мужа изводит, строит глазки другим парням, а по ночам стоны на весь дом.

– Твоя сестра с мужем живут не отдельно? – удивляется Ита.

– Удобно устроились, – Ровена презрительно кривит рот. – Мать их кормит, обстирывает…

Я смотрю на Осташку и не без удовольствия отмечаю, как сужаются её глаза. Мало того, что не удалось поддеть меня, так ещё и внимание потеряла. Сейчас, небось, думает: не сделать ли вид, что оступилась, чтобы все взгляды снова обратились к ней?

Змеюка выбирает другой путь.

– Совсем вы, жёны, разболтались. – Спрыгнув на землю, она воздевает светильник. – Забыли, зачем мы тут? Давайте посерьёзнее!

Осадив нас, Осташка опускается на колени, макает ветошь в ведро и принимается истово тереть свой светильник. Ровена, стараясь не выдать волнения, повторяет все действия за змеюкой: лезет наверх, снимает фонарь, спускается и чистит. Следом то же самое проделывает Калина. После Леля. Дальше Важна. Очередь движется.

Я наблюдаю за девушками, когда те достигают вершины забора: одни тревожно и внимательно всматриваются в лес, другие бросают на него мимолётные взгляды, а третьи смотрят лишь на светильники в своих руках. Как поступлю я? Не знаю.

Количество фонарей на земле неуклонно растёт: когда их становится одиннадцать, волнение скручивает желудок. Пора. Я подхожу к лестнице, украдкой вытирая ладони о штаны. Если смотреть снизу, от первой ступени, лестница кажется слишком высокой и неустойчивой, но Мальва и Зарянка придерживают её для меня.

Лезу, ступень за ступенью, не глядя вниз – и вот забор кончается. Взгляд вырывается на волю и летит над деревьями. Солнце бликует на листьях, сочится сквозь хвою, и его свет впервые в жизни кажется мне недобрым. Он дурманит, хитрит и отвлекает. Я смотрю в лес и откуда-то знаю, что отродье по-прежнему там, и оно не одно.

Глава 9

Прижимая к себе светильник, я спускаюсь и благодарю Зарянку с Мальвой за помощь. Мышцы гудят от напряжения, будто забыли про башню и мою любовь к высоте. Может, дело в привычке: там мне знакомы все выступы и вмятины, а тут всё другое. Да и вид играет роль. С башни я смотрела на Подленец, возвышаясь над его обыденностью. А здесь гляжу в бескрайний лес, чувствуя свою заурядность и слабость.

– Да разве сложно лестницу подержать? – отзывается Зарянка на моё «спасибо». – Трудности начнутся, когда наполнится выгребная яма, – она ухмыляется, указывая назад: её спина почти прижимается к сараю с отхожим местом.

– Будем посыпать золой и повесим венчики сушеных цветов, чтобы не было запаха, – говорит Мальва.

– Где ты тут цветы возьмёшь? – Зарянка обводит двор рукой. – Три ромашки растут, и те чахлые.

– Ну выйдем за ворота на минутку…

– Даже не думай, – обрубаю я.

– Несите лестницу! – командует Осташка.

Важена и Лютишка, точно две верные псицы, устремляются в мою сторону, и наше дело встаёт на второй круг. Змеюка, неся огонь в фонаре, лезет вверх по ступеням. Повесив светильник, она снова всматривается вдаль, но на этот раз бормочет что-то себе под нос. А может, мне так только кажется.

Одиннадцать жён подвешивают фонари, и лестница опять оказывается у отхожего места. Напряжение уже покинуло мои мышцы – на смену пришла ватность. Внизу переговариваются Мальва и Зарянка: обсуждают Усладу – её упорный, сильный характер. Обе предлагали раненой помощь со светильником, но она отказалась: сама поднялась, спустилась и поднялась вновь. Было видно, что она измоталась: закончив с фонарём, Услада сразу ушла в дом и, думаю, прилегла. Когда она проходила мимо златокудрой красотки Лели, та наигранно отшатнулась и поморщилась. Надеюсь, Услада не заметила этого.

Голоса Мальвы и Зарянки отдаляются, в ушах свистит ветер, а бок греет свеча за стеклом. Я почти наверху. Мой фонарь не отмыт до блеска: когда я подошла к ведру, вода в нём совсем зачернела от сажи, а набирать новую было лень. Свет всё равно пробивается сквозь стенки – думаю, этого достаточно, чтобы приманить отродье. А завтра, с новыми силами, я вычищу светильник на совесть.

Подвешиваю фонарь и гляжу на другие. Солнце снова скрылось за тучами, небо потемнело, и на его фоне огни мерцают расплавленным золотом. Ночью они станут ещё ярче, но под утро свечи истают, и наше оружие перестанет действовать.

Ничего, с рассветом отродья слабеют. Так говорят.

– Кто сегодня готовит? – вопрошает Осташка, когда мы с Зарянкой осторожно опускаем лестницу на землю. – Надо установить очередность.

– Она уже есть, – отзываюсь я с затаённой улыбкой. – Не будем нарушать сложившийся порядок.

Змеюкина грудь вздымается, губы сжимаются в нить, но возразить ей нечего.

Если дежурить на кухне по трое, очередь доберётся до меня лишь на четвёртый день – и это замечательно. Поесть я люблю, а готовить не очень. Тем более, на такую ораву.

Болот ещё не знает, как ему повезло с жёнушкой. Ха.

Может, нам поселиться у моих родителей – по примеру Ровениной сестрицы? Правда, тогда, боюсь, мать так закормит зятька, что на поджаром, изящном теле вырастет пузо.

На поджаром, изящном… Я что, действительно, использовала эти слова? Хотя, если подумать, ничего удивительного. Болот такой и есть.

Он возникает перед глазами, и я бесстыдно рассматриваю его – чего стесняться, если на самом деле мужа тут нет. Я представляю Болота растрёпанным, как после свадьбы, с упавшей подтяжкой у бедра. Взгляд скользит по острому подбородку, ощупывает плечи и грудь в вырезе рубахи, касается впалого живота и медленно опускается ниже. Почему же он всё-таки отказался провести ночь со мной, как положено мужу и жене? Причина в болезни или, возможно, в странном благородстве: мы же совсем не знаем друг друга? Я разглядываю узкие бёдра, длинные ноги и чувствую, как тело превращается в светильник – в животе приплясывает жаркий огонёк. Нос почти улавливает аромат лаванды.

– Рури, – окликает Мальва, – ты идёшь?

Я встряхиваюсь, быстро киваю и трусцой бегу к дому. Щёки рдеют от внутреннего жара. Уф, что это такое было? Я что же, только что фантазировала о Болоте? Неужели нечто подобное чувствуют девушки, вздыхая по торсу Тарана? Возможно. Сейчас я даже готова допустить, что они не набитые дуры, как я думала раньше. Просто у нас разный вкус на мужчин. Мне не нравятся бугристые мышцы, но, похоже, нравится что-то другое. Длинные ноги и заострённые подбородки, упавшие подтяжки и взлохмаченные волосы? Или конкретно Болот – с его масками, тайнами и налётом столичной штучки? Хочется высмеять внезапное влечение к мужу и погасить огонёк в животе, но отчего-то не получается.

Войдя в дом, я сразу направляюсь в спальню, достаю из мешка флягу с водой и залпом выпиваю половину. Прижимаю металлический бок к щеке, чтобы остудить кожу. Опустившись на постель, приказываю себе думать о чём угодно, только не о Болоте.

С кухни доносятся звуки лёгкой перебранки между Осташкой и Ровеной. Это помогает отвлечься. Девушки не могут договориться, кто принесёт воду, а кто разведёт огонь, и змеюка поступает по-хитрому: говорит, чтобы решение приняла Калина. Та, разумеется, встаёт на Осташкину сторону: Ровена отправится к колодцу, сама Калина принесёт дрова, а змеюка будет топить печь. Громко бряцая вёдрами и что-то бурча под нос, Ровена выбегает во двор. Будет здорово, если она отколется от группы О и присоединится к нашей.

Поздний обед проходит в молчании: все устали и перенервничали, чтобы болтать. Сегодня у нас гречка в прикуску с солёными огурцами и горсткой сухарей. В целом, совсем неплохо. После еды Ровена вновь отправляется к колодцу, а Калина приносит дрова. Кипятится вода для мытья посуды, и Леля заговаривает о душевой. Ровена недобро косится на неё:

– Я больше вёдра таскать не буду, спина болит. Тебе надо – ты и делай.

– Давайте для душевой назначим других дежурных, – предлагает Зарянка. – Ты же с нами в тройке? Со мной и Мальвой? – обращается она к Леле.

Та кивает.

Я запоздало понимаю, что мои дежурства будут проходить вовсе не с Зарянкой, Усладой или Мальвой, даже не с Итой, а с Тишой и Важеной. Первая ещё ничего, и я мысленно отношу её к своей группе, а вот со второй каши не сваришь. В прямом и переносном.

Уверена, Осташка не упустит возможности и прикажет свой «служанке» греть уши, а после докладывать, о чём мы с Тишой разговаривали. Думаю, при ней лучше держать язык за зубами: любое неосторожное слово змеюка обернёт себе на пользу. А если узнает, что я подозреваю Тарана в смерти Висы, прицепится клещом.

– Вот мы душевой и займёмся, – продолжает Зарянка. – Вскипятим несколько вёдер и разбавим холодной. Хватит, чтобы сполоснуться. А завтра с утра следующие дежурные наберут побольше воды и зальют в бак. За день он должен прогреться.

Такое решение всех устраивает, и я ловлю себя на мысли, что у нас, пожалуй, не группа Р, а группа З. Ничего не имею против. Пусть Зарянка командует, раз есть голова на плечах. А я могу быть той, кто вовремя подшутит над соперницами.

В душ мы тоже идём по трое: Важена, чувствуя себя птицей из чужой стаи, отворачивается к стенке, Тиша стеснительно забивается в угол, а мне достаётся середина и доступ сразу к двум кадушкам. Сверху подвешен бак с лейкой, именно его надо наполнять водой, а потом поворачивать рычажок – тогда струи польются сверху, как в настоящем душе. Однако сегодня мы, уставшие после похода и ещё не привыкшие к дому, моемся по упрощённой схеме: поливаем себя из черпаков.

Закончив с душем, большинство жён стягивается к сундукам: со скрипом распахиваются крышки, звучат редкие возгласы, достаются пяльцы, обрезки тканей, нити, клубки шерсти и другой скарб для рукоделия. Изо рта у меня вылетает угрюмый смешок, когда оказывается, что даже иглы у нас чуть затуплённые и едва пролезают через ткань. А спиц и вовсе нет, только крючки.

Осташка, Ровена, Калина и Леля устраиваются в креслах у окна. Змеюка разворачивает белоснежное полотно и начинает вышивать гладью. Стежки у неё мелкие и ровные, словно нарисованные. На лице – одухотворение и покой. Показуха. Однако мастерства вышивальщицы у Осташки не отнять.

Чтобы занять руки и не привлекать внимания, я беру шерсть, крючок и устраиваюсь за столом. Вязать не собираюсь – просто катаю клубок туда-сюда, пока описываю отродье Мальве и Зарянке. Вторая вовсе не видела чудовище, а первая, хоть и выбежала за ворота, глянула на него лишь мельком. Обе слушают увлечённо, но по-разному: Зарянка храбрится и задаёт уточняющие вопросы, а Мальва молчит, не мигает и тяжело дышит. Вскоре к нам подсаживаются Ита и Тиша. Только Услада остаётся в постели.

Поглощённая собственным рассказом, я не сразу замечаю, что Мальва вышивает ворот серой рубахи тёмно-розовыми нитками. Сорочка явно мужская, а узор – полевой кипрей. Значит, она мастерит подарок для Кипа.

Я бы ему, конечно, такого не сделала. Даже не подумала бы.

В груди отчего-то неприятно печёт и хочется толкнуть Мальву под локоть, чтобы испортила вышивку. Отловив гадкое желание, я давлю его точно клопа и заставляю себя сказать:

– Славно выходит. Кипу понравится.

– Спасибо, – роняет Мальва, не отвлекаясь от работы. – Знаешь, что Кипрей рассказал мне вчера?

Хмурюсь.

– Откуда ж мне знать.

– Рассказал, что это ты посоветовала ему выбрать меня, – шепчет Мальва, не поднимая глаз. – А мне он всегда нравился. И нрав спокойный, и волосы как рожь на закате, и веснушки… – она заминается и чуть краснеет, – вылитая корица на булочке. Как думаешь, Рури, я смогу заслужить его любовь?

– Знаешь, что, Мальва? – внутри словно вода закипает. – Это ему надо заслуживать твою любовь, а не наоборот. Ты добрая, смелая и красивая. Не возражай, – отрезаю я, заметив, что Мальва собирается что-то сказать. – А вообще, думаю, вы отличная пара, и он уже от тебя без ума. Уж поверь, я-то его знаю. Такими глазами на тебя смотрел… – я выдерживаю паузу и прыскаю, – как на кусок вишнёвого пирога! А Кип его любит больше всего на свете.

– Булочка с корицей втрескалась в вишнёвник, – хмыкает Зарянка.

Мальва зарумянивается пуще прежнего, и на её губах мелькает счастливая, хоть и робкая улыбка.

Всё-таки чудной у неё характер: то от отродья меня спасает, то лепечет про «заслужить любовь». Да и не стоит забывать о предчувствиях.

Чуйка подсказывает мне, что Мальва ещё удивит всех нас.

Из-под ресниц я поглядываю на остальных. Зарянка вяжет, ничуть не беспокоясь о кривых краях и пропущенных петлях. Тиша делает вид, что читает книгу рецептов. А вот Ита читает по-настоящему. В её руках маленькая книжица в кожаном переплёте – похоже, какой-то самодельный учебник по медицине. Ну, если судить по сосредоточенному Итиному лицу и беззвучно шевелящимся губам. Значит, не я одна захватила с собой книжку. В женском доме скудный выбор литературы: только про домоводство, воспитание детей, сад и огород, а ещё книги рецептов. На кой они нам, если в каждом первом встретишь: «порежьте морковь» или «почистите свёклу». Чем же нам резать и чистить? Собственными ногтями?

За столом становится сумрачно. Жёны достают, расставляют и зажигают свечи, а я подхожу к окну. Стекло напоминает мутную водицу – с грязными разводами и застывшими внутри пузырьками. Когда смотрю через него, мир кажется иным. Более сумрачным и по-недоброму волшебным. Над забором теплится приглушённый рыжий свет, а трава во дворе кажется синей, почти фиолетовой. От окна тянет вечерней прохладой, предстоящим дождём и крадущейся простудой. Я отхожу, поводя плечами.

– Ночка нас ждёт не летняя, – говорит Зарянка. – Надо бы затопить.

– Этим займётся третья тройка, – тотчас командует Осташка.

Никто не спорит: если готовила первая, а за душ отвечала вторая, следовательно, тепло в руках третьей. Работёнка по дому снова обходит меня стороной, сейчас отдуваться Усладе, Ите и Лютишке. Надеюсь, сегодня мы остановимся на печках, и никому не взбредёт на ум, что нужно срочно перебрать всю крупу в кладовке.

Ита прячет книжицу во внутренний карман стёганой кофты, встаёт из-за стола и зовёт Лютишку:

– Пойдём за дровами.

Такая услужливая с Осташкой, сейчас Лютишка не спешит покидать насиженное место. Им с Важеной не досталось кресел рядом с их предводительницей, поэтому они принесли с кухни табуреты и расположились за спинами Калины и Ровены. Мне немного жаль, что та не рассорилась с Осташкой, но впереди ещё двадцать девять дней.

– А где третья? – озирается Лютишка. – Как её? Услада?

– Ей нужен отдых. Мы вдвоём справимся.

– Она щёку порезала, а не руку, – упирается Лютишка. – Может таскать дрова.

– На лице множество чувствительных нервных окончаний, – холодно произносит Ита. – Услада сейчас чувствует сильную боль. Ей даже пришлось отказаться от еды.

– А мне-то какое дело.

Змеюка, похоже, собрала вокруг себя сплошь жаб да гадюк. Шагнув к Лютишке, я ввинчиваю раскалённый взгляд ей в лоб и цежу:

– Будь человеком, если хочешь, чтобы и к тебе относились по-человечески. На месте Услады могла оказаться любая. Ты тоже. И ещё можешь, месяц только начался.

– Рури, ты что, угрожаешь Лютишке? – Осташка изображает, что задыхается от возмущения. – Что значит «ещё можешь»? Надеюсь, не ты толкнула бедняжку Усладу на колья? Я вот не видела, как она напоролась.

– Тебе от окна надуло? Несёшь бред, как при температуре, – огрызаюсь я.

Не думаю, что хоть кто-то воспринимает слова змеюки всерьёз, но каждый такой выпад – капля, падающая на камень. Рано или поздно вода стачивает даже гранит.

– Лютишка, – к «служанке» оборачивается Ровена, – тебе, и правда, надо заняться печью.

– Может, поменяемся тройками? – голос у Лютишки становится жалобным. – Я могу быть с Важеной и Лелей, а остальные пусть сами распределяются.

– Нет, – вдруг возражает Леля. – Если будем меняться, запутаемся, кто и сколько работал.

Наверное, она чувствует, что не сможет помыкать «служанками», как Осташка. День-другой совместных дежурств, и Леля запросто пополнит их список. Отойдёт для змеюки на второй план.

А может, Осташка просто велела ей приглядывать за Зарянкой и Мальвой. В каждой тройке – по шпионке. Удобно.

– Пусть Рури сегодня подменит Усладу, – змеюка обнажает жемчужные зубки. – Вы же подруги. Когда она выздоровеет, отплатит тем же.

Ну и как мне теперь поступить? Я не прочь подсобить Усладе, но подчиняться Осташке совсем не хочу. Вижу, что она делает: лепит из меня новую «служанку», только не свою, а общую. Если сегодня потружусь за кого-то, от меня будут ждать этого и в следующий раз.

– Можно подменять по очереди, – Мальва опускает мягкую ладонь мне на плечо, – если Услада не выздоровеет.

– Хорошее правило, – подхватывает Зарянка. – Если одна из нас заболеет, – она обводит взглядом всех жён, – пусть её обязанности берут на себя подруги.

– Молодец, Мальва! – громко заявляю я. – Спасибо за дельное предложение. Так и поступим.

Теперь, надеюсь, никто не вспомнит, что первой про замену заговорила Осташка. Насвистывая, я вслед за Итой отправляюсь к дровнице. Следом плетётся Лютишка. Можно сказать, что мне повезло: топить печь – единственное, что я люблю делать по хозяйству.

За дверью сумрак и морось. Нагрузившись дровами, мы быстрым шагом возвращаемся в дом.

Большая кухонная печь работает за двоих: её задняя стенка выходит в общую комнату. А вот в спальне – своя небольшая печурка. Сегодня её ещё не топили, так что надо начинать с малышки.

В спальне темно и зябко: ни свет, ни тепло из общей комнаты сюда не дотягиваются. Прохлада хватает за пальцы, дышит на кончик носа и касается губ. Я различаю равнину пустых кроватей с единственным холмом недалеко от окна: Услада лежит, закутавшись с головой. Меня колет совесть: надо было раньше подумать об обогреве. Ита, должно быть, чувствует то же самое и тихо окликает:

– Услада, ты как?

Вопрос повисает в воздухе. Наблюдая, как мелкие капли беззвучно бьются о стекло, я шёпотом предполагаю:

– Спит.

Надеюсь, это действительно так.

Я открываю заслонку и, усевшись у печки, принимаюсь за дрова. Отколупываю кору с поленьев, откладываю в сторону крупные, кроме одного, и подтягиваю поближе ветки толщиной с пару пальцев. Они лягут первыми, на обдирку и щепу, чтобы воздух свободно ходил между ними. В голове звучит наущенье отца: «Вначале шалашик, потом палашик». Он говорил так, показывая мне, малявке, как растапливать печь. Однажды я спросила, что такое «палашик», и отец, помявшись, ответил: «Это такое оружие с длинным прямым клинком, но в присказке речь о тонких полешках».

Сложив в топке шалаш из щепы, я подсовываю кору, а сверху пристраиваю «палашики». Тут можно и поджигать, но у меня своя манера: предпочитаю сразу добавить одно увесистое брёвнышко.

Чиркаю спичкой, и серный запах щекочет нос. Подношу огонёк к коре – она жадно вспыхивает, сворачиваясь и чернея по краям. Пламя бежит по щепкам, уминает за обе щеки и перекидывается на ветки. Из топки летит сладкий хруст, и этот звук ласкает уши не хуже мурлыканья кота. Сухой и живой, он обещает тепло.

Огонь разгорается. Жар бьёт в лицо, но я не отстраняюсь. Мне нравится, когда щёки пылают, а спина ещё холодная. Пламя танцует, играет оттенками, и я подкладываю ещё одно полено. Оно пришепётывает, выпуская влагу, и я вдыхаю дымок – терпкий и смолистый.

– Красиво, – говорит Ита. – Пойдём, Лютишка, растопим большую печь. Тут Рури помощь не нужна.

– Угу, – у «служанки» кислая мина, но она не перечит.

Оставшись одна, не считая Услады, я даю огню добавку – уже покрупнее. Нужно поддерживать высокое пламя, чтобы дымоход прогрелся как следует. Дрова проседают, и вверх летят искры. Через пару минут печь начинает гудеть – глухо и басовито. Вот и тяга разыгралась. Я подкладываю дрова и прикрываю дверцу.

Тепло расползается по спальне. Сначала робко, но совсем скоро оно набирает уверенности. Я встаю, отряхиваю колени, а заодно вытираю пальцы о штаны. В груди, как в топке, теплится приятное чувство. Я знаю, что в разведении огня мне нет равных. Теперь главное не забыть закрыть заслонку, когда пламя спадёт.

Через час, посидев с жёнами в общей комнате, я проверяю печку в спальне. Угореть – последнее, что нам нужно. Огонь ещё пирует, я даю ему полчаса, и перекрываю дымоход, чтобы тепло не улетело прочь. Не знаю, как с большой печью управляются Ита и Лютишка, но, думаю, у них всё получается. На кухне и в общей комнате тепло. Выждав немного, Ита тоже закрывает заслонку.

Я оглядываю жён: все клюют носами, но спать не идут. Словно ждут команды или боятся быть первыми. Сладко потянувшись, я прихватываю Мальву за плечо и спрашиваю:

– Не пойти ли нам баиньки?

Она радостно кивает, а я вдруг вижу, как спустя годы прихожу в их с Кипом дом. На полу возится рыжеволосая малышня. Завидев меня, они картаво кричат: «Тётя Лули, тётя Лули!», – и лезут в карманы. Там всегда припасены сласти. Мальва ласково ругается на детей, и они, разобрав угощения, разбегаются кто куда. Я усаживаюсь на кухне, Кип разливает бражку, и из моего рта сыплются жалобы на неудачный брак, Подленец, Остану. Мальва и Кип слушают, терпеливо кивают и украдкой переглядываются.

Тьфу! Ну что за ерунда лезет в голову?

Переодевшись в ночные рубашки, мы с Мальвой укладываемся. Я гляжу на Усладу: холмик мерно вздымается. Значит, спит. Вот и правильно: сон лечит. Так всегда говорит матушка. Уж в чём в чём, а в этом она права.

От окна поддувает, но спальня хорошо протоплена, так что дыхание ночи почти не тревожит меня. Надеюсь, жара хватит до рассвета.

Словно выловив из воздуха мои недавние мысли, Мальва шепчет из тьмы:

– Я сегодня сказала, что мне всегда нравился Кип. Соврала немножко. Он мне не просто нравился. Я знала, что стану его женой. У меня было предчувствие. Поэтому я так разозлилась и поругалась с тобой у ратуши. Даже не из-за Кипа, а из-за того, что верю своим видениям. Смешно, правда?

По голосу слышу: смеяться ей совсем не хочется.

– А как это всё… ну, происходит? – я подпираю голову кулаком. – Во снах?

– Нет. Мне только кажется, что я сплю, а на самом деле в такие моменты душа покидает тело и летит сквозь время. Может заглянуть куда угодно. Только я не умею управлять полётом. И не хочу учиться. Слишком страшно.

– Думаю, это всё-таки сны, – не стоит поощрять Мальвины заблуждения. – Души не существует. Это образ из книжек.

– А как же тогда появились бесовки? Они потеряли свои души.

По стене плывёт отсвет. В спальню, защищая ладонью огонёк свечи, входит Ита, а за ней ещё несколько девушек. Мальва смолкает. Тем лучше.

Вскоре все жёны собираются вместе, и спальню наполняют шорохи: снимается одежда, скользят по волосам гребни, срываются с губ шепотки и, наконец, задуваются свечи. Поворочавшись в постели, я подкладываю ладони под щёку, вздыхаю и погружаюсь в сон. Из тьмы выступают огни: двенадцать светильников на кольях. Только я вижу их не со стороны двора, а снаружи, из леса. Как я здесь оказалась? Дыхание перехватывает, сердце рвётся к забору, и ноги подчиняются ему. Я бегу. Корни выгибаются на пути, еловые лапы хлещут по лицу. Сверху натужно и жутко ухает филин. Лес пытается остановить меня, тянет назад, но я не подчиняюсь. Забор не приближается, совсем не приближается, и тут вдруг возникает на расстоянии вытянутой руки. Лёгкие горят, со лба катится пот, и я позволяю себе замедлиться. Взгляд устремляется к светильникам – и тело пригвождает к земле. Изо рта рвётся вой, колени подгибаются, и я падаю на землю. Вместо фонарей на колья насажены головы. Одиннадцать женских голов. Не хватает только моей. Их глаза и рты распахнуты – из них бьёт, затапливая всё, алый свет.

– Нет. Нет, нет. Нет, – слышу из мрака.

Это не мой голос.

Слово капает, точно вода из подтекающего крана. Навязчиво, зовуще. Встань, заткни! Открыв глаза, я глубоко вдыхаю подстывший воздух, утираю пододеяльником влажное лицо и снова улавливаю:

– Нет. Нет, нет. Нет.

Звук доносится с соседней кровати.

Мальва сидит, обхватив колени, и шевелит губами. Свет растущей луны, падая из окна, покрывает её лицо белой пудрой, а пушистые волосы – сединой. Приподнявшись, я шёпотом окликаю:

– Эй, Мальва.

Она устремляет на меня взгляд – такой потрясённый и невидящий, что моё нутро окатывает ледяной волной.

– Кип, – падает с дрожащих губ. – Я видела Кипа.

– Тебе приснилось что-то? Дурное? Про Кипа? – я туго соображаю: сама только-только вынырнула из кошмара. – Не волнуйся. Он в мужском доме, с другими парнями, с ним… – я не могу знать, но должна сказать это: – всё хорошо.

Мальва качается из стороны в сторону, словно умалишённая, и явно не слушает меня. Её взгляд наливается тьмой, и я чувствую, как она ускользает обратно в свой кошмар. За окном, добавляя тревоги и страха, на разные лады завывает ветер. Как бы Мальва, и правда, не потеряла разум от расстройства и веры в свои предчувствия.

«Нет» она больше не произносит. Теперь изо рта вырываются тихие, надсадные хрипы. Отродье побери, как же ей помочь?

– Сейчас, – отдёрнув одеяло, я наклоняюсь и ищу на полу носки, – схожу на кухню, принесу воды, – пальцы натыкаются на что-то твёрдое и, подстёгнутые недоумением хозяйки, тянут предмет на себя.

А, всего лишь Висина книжка. Похоже, она выпала из мешка, когда я сунула его под кровать. Да где же носки?! Стоит разозлиться, как под свободную руку подворачивается шерстяной комок. Я хочу положить книгу обратно на пол, но бросаю взгляд на Мальву и передумываю.

– На-ка, – сую ей «Сказки и песни», в надежде хоть немного отвлечь от «предчувствия». – Найди там какую-нибудь колыбельную, чтобы успокоиться. Скоро вернусь.

Натянув носки, я крадусь к выходу. Не хочу перебудить всех жён и поставить Мальву в неловкое положение. Ей и так досталось от Осташки за дурное предсказание. Хорошо, что змеюка не цепляется к нашей «провидице» и не подстрекает других. Вроде.

Стоит вспомнить Осташку – вот и она. Выскочив за дверь, я врезаюсь в змеюку и чуть не сшибаю её с ног. Прямо как в тот день, когда Кип разорвал помолвку и я бродила одна по окраине. С губ срывается ругательство, а Осташка рявкает в ответ:

– Куда прёшь! Совсем чокнутая!

– Извини, не заметила, – мне сейчас не до скандалов.

Хочу обойти змеюку, но она увивается вокруг и продолжает напускаться:

– Чокнутая и косорукая! Ты хоть знаешь, что сделала?

– Ну задела тебя немножко, чего орать, как…

– Я не про это! – лицо у неё перекошено от злобы. – Твой светильник погас! Единственный из всех. Он не горит, и под ним уже столпились отродья! Глухая, что ли? Не слышишь, как воют?

Она права. Звук, который я спросонья приняла за ветер, совсем не похож на него. За окном стонут и улюлюкают. Не звери, не люди. Твари, способные оторвать наши головы, одну за другой, и насадить на колья вместо фонарей.

Глава 10

Вой лезет под кожу, просачивается в кровь и превращает её в лёд. Тошнота подкатывает к горлу. Вернуться бы в спальню, залезть под одеяло, накрыть голову подушкой – да нельзя.

Не знаю, могут ли отродья перелезть через забор, если встанут друг на дружку, – но именно такая картина возникает сейчас в голове. Если они способны на это, нам конец.

Натянув ботинки и стёганку, я бросаю Осташке:

– Разбуди остальных. А ещё, – добавляю на бегу, – попроси кого-нибудь выйти, подержать мне лестницу.

– Паника – именно то, что нам сейчас нужно, – змеюка увивается следом.

Поймав мой недоумённый взгляд, она закатывает глаза.

– Хочешь, чтобы жёны тоже подняли вой? Не надо никого будить и пугать. Вдвоём справимся.

В голову закрадывается сомнение: уж не обманывает ли? Может, мой светильник по-прежнему горит, а Осташка просто хочет поиздеваться? Выпихнуть меня за дверь, в стылую ночь, и запереть засов? В учебке она делала так с неугодными: под каким-нибудь предлогом заставляла выйти наружу, а иногда просто выталкивала, и закрывала входную дверь на щеколду. Девочкам потом вменяли прогул и назначали трудовую повинность: копаться в огородах, помогать швеям или разбирать бардак в библиотеке. Ни одна из жертв Осташки, к слову, не вышла замуж в этом году. Вернее, одна должна была. Виса. Впрочем, насколько помню, змеюка не так часто изводила её: всего раз или два.

Осташка распахивает дверь, и мерзкий вопль вонзается мне в уши. Он озлоблен, дик и доносится из леса. Голоса отродий убеждают: змеюка не собирается издеваться надо мной. Сейчас не до глупых игрулек.

– Давай быстрей! – Осташка скрывается в темноте.

Знаю и без неё: время не ждёт. Надо скорее отделаться от чудовищ и вернуться к Мальве. Ох, надеюсь, какие-нибудь песенки из книги Висы немного успокоят её.

Выбежав на крыльцо, я сразу замечаю: мой фонарь действительно погас. Дело наверняка в старом воске и копоти. Побери бесовка! Ну чего мне стоило очистить стенки как следует? Скрипя зубами, я вцепляюсь в лестницу с одной стороны, и Осташка берётся с другой. Несём.

Мокрая земля чавкает и разъезжается под ногами. Холод лезет под ночную сорочку, но горячая злость помогает мне не мёрзнуть. Прислонив лестницу к забору, я карабкаюсь вверх. Сердце колотится так громко, что отдаётся в ушах – и всё-таки недостаточно, чтобы заглушить вопли отродий. Они совсем близко. Подстёгнутая страхом, я споро перебираю руками и ногами.

Внизу, со стороны леса, что-то с силой бьётся о забор. Бах! Вскрикнув, я оскальзываюсь, и правая ступня повисает в воздухе. Пальцы изо всех сил сжимаются на перекладине. Нельзя, нельзя падать, уже слишком высоко. Встав поустойчивее, я гляжу вниз: Осташка на месте. Она жестом велит мне поторапливаться, но грязь, налипшая на подошвы, сделала их скользкими – значит, спешить опасно. Сосредоточившись на своём теле, я в размеренном темпе продолжаю путь наверх. В голову лезет всякое: рогатые, клыкастые и когтистые отродья, напуганная предчувствием Мальва, Кип, – но я гоню мысли прочь. Сейчас есть только я и моё дело. Надо снять фонарь, спуститься, зажечь свечу и повесить обратно.

Понятия не имею, почему отродья не бросаются на колья под другими светильниками? Неужели должны гореть все, чтобы приманить их? Об этом нам на уроках не рассказывали.

Дрожащими пальцами я вцепляюсь в фонарь. Приказываю себе не смотреть за ограду, но не удерживаюсь и бросаю взгляд. По телу проносится дрожь.

Отродья повсюду. Кишат внизу, точно крысы в компостной яме. Фонари не дают достаточно света, лес охвачен туманом, но я различаю смутные очертания чудовищ: горбатые спины, длинные лапы, рога и космы. Отродья кружат у частокола. Мелькают среди деревьев. Завывают, рычат и гаркают. Подбираются к забору, скребут когтями и колотят по брёвнам. Сколько их? Пытаюсь сосчитать, но голова идёт кругом, и я сбиваюсь. Десять? Двадцать? Было бы проще, если бы отродья стояли на месте, но они постоянно мечутся.

Надо хватать фонарь и спускаться, но я продолжаю смотреть. Это не любопытство и не завороженный ужас. Не только они. Мне хочется понять, разобраться, получить хоть какую-то подсказку: как одолеть чудовище, если оно нападёт. Когда оно нападёт. Глаза привыкают к мраку, и я различаю больше деталей.

Одно существо, особенно крупное, лохматое, прыгает на четвереньках. Другое, поменьше, пристроившись между кольями, молотит лапами по забору. Третье, вытянутое и угловатое, всё в какой-то траве, с ветвистыми оленьими рогами, скачет по кругу и словно подначивает других.

Сердце превращается в камень, идущий ко дну, когда в толчее я замечаю кабаньи клыки и соломенные космы. Отродье, пытавшееся напасть на меня, вопит громче всех и трясётся в неистовстве.

Почему, почему же они не бросаются на острия? Отчего кружат тут, словно ждут чего-то?

Внезапно отродье с оленьими рогами застывает, вскидывает голову и глядит на меня. Я не вижу его глаз, но чую нутром: заметило. Оно меня заметило! Разинув пасть, чудовище выпускает утробный рёв. Другие глядят на него, и оно кривой клешнёй указывает на забор – прямо на меня. Оцепенев, я наблюдаю, как отродья один за другим поворачиваются к ограде и поднимают головы. Мне хочется заорать, но они опережают. Многоголосый истошный вопль бьёт по ушам. Так звучит голод, который вот-вот утолят. Остервенело. Ликующе.

Лестница подо мной вздрагивает.

– Рури! – рявкает снизу Осташка. – Чего застряла?

Оторвав взгляд от отродий, я понимаю, что всё ещё не сняла фонарь с крюка. Сдёргиваю его – и лестница снова шатается. Мне хочется крикнуть змеюке, чтобы держала крепче, но в горле словно застряла кость.

Прижав к груди светильник, я начинаю спускаться. Двигаюсь осторожно, но каждая ступень так и норовит выскользнуть из-под ног. Отродья ревут и беснуются, они совсем близко, и я стараюсь не думать, что нас разделяет преграда толщиной в одно бревно. На забор обрушиваются удары. Сильнее и злее, чем первый. Чудовища знают, где я, и пытаются добраться до меня. До всех нас. Лестницу встряхивает – раз, другой, – и она начинает ползти в сторону. О нет, только не это! Пытаюсь найти баланс, хватаюсь за перекладины обеими руками и нечаянно выпускаю фонарь. Он летит вниз. Я провожаю его взглядом, и внутри всё переворачивается.

Осташки нет.

Лестница плывёт влево.

– Держи! – ору я змеюке, хоть и не вижу её. – Осташка, держи!

Ноги скользят, руки деревенеют. В позвоночник словно вонзаются раскалённые штыри. Кажется, я забываю вдыхать – только выталкиваю, выталкиваю, выталкиваю воздух наружу. С хрипом, с паром.

Лестница ускоряется, уезжает вбок, и тело больше не чувствует опоры.

Я ухаю в пустоту.

Перед глазами всё вертится, изо рта рвётся крик. Руки отцепляются от перекладин и хватаются за воздух. Волосы хлещут по лицу, в ушах свистит ветер. В голове вспыхивает: «Я падаю с лестницы? Нет, я прыгаю с башни!» Болот, свадьба, отродья – мне всё привиделось. И Виса не погибла, и Услада не распорола щёку, и у Мальвы не было никаких страшных предчувствий. Я просто сиганула с башни, чтобы не идти на Медовый месяц. И не пойду, не пойду! Как же хорошо! Надо сгруппироваться и…

Спину разрывает боль. Из лёгких вышибает воздух. Что-то подо мной трещит, ползёт и осыпается. В глазах темно, во рту солоно, а руки отчаянно ищут, за что зацепиться. Проходит пара секунд, и мозг шлёт сигнал: мы больше не падаем. Пальцы ощупывают шершавую неровную поверхность, затем натыкаются на что-то мягкое и влажное. Зрение возвращается, и я понимаю, что лежу на крыше отхожего места. Повезло, что черепица покрыта толстым слоем мха. Впрочем, кажется, я всё равно сломала несколько плиток.

Приподнявшись, я морщусь от боли и смотрю вниз. Лестница валяется в грязи, а рядом, с моим фонарём в руках, стоит Осташка. К ней уже бегут, кутаясь кто в куртки, кто в одеяла, остальные жёны. Впереди Зарянка и Ровена.

– Скорее! – надрывно кричит змеюка. – Надо зажечь и повесить светильник!

Ровена тотчас хватает фонарь, а Зарянка окликает меня:

– Рури, ты цела?

– Вроде. – Спина и рёбра ноют, но не думаю, что кости сломаны.

– Взяли! – командует Зарянка, и они с Тишой приставляют лестницу к сараю.

Смогу ли я встать и преодолеть несколько ступеней? Кажется, что нет, но куда деваться? На карачках отползаю к краю крыши и медленно, очень медленно перелезаю на лестницу. Ощущение такое, будто позвонки и рёбра разламываются при каждом движении и острыми осколками впиваются в мышцы.

Кое-как спустившись, я сразу попадаю в тонкие, но цепкие руки Иты. Она ощупывает меня и задаёт с десяток вопросов о самочувствии. Отвечаю: «Да, нет, не знаю», – а сама не свожу глаз с Осташки. Перехватив мой взгляд, она задирает подбородок и говорит:

– Знала бы, что ты такая трусиха, позвала бы других на подмогу.

– Трусиха? – цежу я. – Где ты была, когда лестница начала падать? Ты должна была держать меня!

– Я и держала. До последнего, – в голосе звучит оскорблённое достоинство. – Ты слишком сильно тряслась от страха и расшатывала лестницу, а она и так еле стояла в грязи.

– Не ври. – Сжав кулаки, я делаю шаг вперёд. – Ты отпустила лестницу и ушла.

– Ничего подобного. – Осташка сверкает глазами. – Я была тут. Просто пришлось отпрыгнуть в сторону, когда ты уронила светильник. Иначе он пробил бы мне голову!

– И на сколько ты отпрыгнула, на десять метров? Я смотрела вниз – тебя там не было!

– Совсем сбрендила?

– Девочки, – доносится сбоку.

– Признайся, что бросила лестницу!

– Не бросала!

– Девочки! – между нами, держа горящий светильник, возникает Ровена. – У вас обеих, что ли, крыши поехали? Нашли время собачиться! Не слышите? – она указывает на забор.

Фонарь снизу вверх озаряет её лицо, превращая в мрачную маску из тени и света. Глаза огромны и черны. Рука, выставленная в сторону ограды, подрагивает от напряжения. Страх и решительность, исходящие от Ровены, возвращают меня в реальность.

Отродья беснуются: колотят по брёвнам, скребутся и вопят. Каждый крик, каждый удар отбирают силы и взращивают беспомощность. Что мы, безоружные и никудышные, можем против них? По ту сторону забора – порождения тьмы, зла, бесовкиного колдовства, а по эту – обыкновенные девчонки. Ни наши фонари, ни наш забор с кольями не способны остановить чудовищ. Ещё утром ограда выглядела такой надёжной и крепкой, но сейчас кажется, что отродья могут проделать в ней брешь. Пробиться, процарапаться.

Хочу запустить руку в карман, нащупать нож, но вспоминаю: он остался в штанах. Надо переложить в куртку и хранить её не на вешалке в прихожей, а возле кровати.

Леля начинает хныкать, к ней присоединяется Важена, а следом раздаются торопливые шаги: Тиша, зажав уши руками, убегает в дом. Проводив её взглядом, я запоздало понимаю, что среди жён нет Мальвы. Услада тоже не вышла во двор.

Вот и правильно: нечего коченеть тут да с ужасом пялиться на забор – от этого ничего не изменится.

– Почему отродья не насаживаются на колья? – голос Лютишки звенит натянутой струной. – Они же должны… должны…

– Надо повесить светильник, – настаивает Осташка. – Отродья видят лазейку. Толпятся там, где темно. Свет отпугнёт их.

– Отпугнёт? – хмурится Ита. – Он же должен, наоборот, приманивать.

Змеюка закатывает глаза и дёргает плечом: мол, сейчас не до этого – главное, чтобы чудовища перестали драть глотки и колотить по забору.

– Я слазаю вместо тебя, – Ровена кивает мне и устремляется к ограде. – Калина, Зарянка, помогите с лестницей.

Отвернувшись от Осташки, я бреду вслед за Ровеной. Меня не звали, но странно покидать двор, пока не решён вопрос с моим светильником. Каждое движение отзывается колотьём в спине и рёбрах, а походка напоминает утиную: я переваливаюсь из стороны в сторону и тихо покрякиваю от боли. От недовольства собой – тоже.

Похоже, я сплоховала. Дважды. Первый, когда не очистила светильник как следует, и огонь быстро погас из-за гари и налипшего воска. Второй, когда уронила фонарь и упала следом. Я не видела Осташку внизу, но что если зрение обмануло? Может, она и правда отшатнулась от рухнувшего светильника?

На плечи мягко ложатся чьи-то руки. В лицо заглядывает Ита.

– Пойдём в дом, – говорит она. – Тебе надо согреться и выпить травяного отвара, а мне – осмотреть твою спину. У меня есть мазь, чтобы снять ломоту. Ломит же? Не отвечай, вижу и так.

– Давай подождём, пока Ровена повесит светильник.

– Она справится, – говорит Ита, и фраза продолжается в моей голове: «В отличие от тебя».

– Знаю, – в горле скребёт: надеюсь, от холода, а не подступающих слёз. – Но всё-таки подожду.

Ита кивает, и мы наблюдаем, как Ровена ловко карабкается по лестнице. Зарянка и Калина страхуют внизу. Некоторые жёны уходят в дом, другие сбиваются в маленькие группки и с надеждой глядят вверх. Мы все ждём одного: когда фонарь вернётся на место – отродья оставят нас в покое.

– Заметь, – шёпотом произносит Ита, – кого Ровена попросила помочь. Не Осташку. Зря ты доверила ей свою жизнь.

– Мой светильник погас, – поясняю я, – надо было действовать быстро.

– Вначале думай, потом делай. Мама всегда мне так говорит.

– А моя говорит: «Рури, ты опять порвала колготки» – ну или что-то вроде этого.

Ита фыркает.

Одним быстрым движением Ровена водружает светильник на крюк, но чуда не происходит. Все двенадцать фонарей снова пылают на заборе, но отродья не смолкают, не разбегаются в ужасе и не напарываются на колья. Хотя, может, кто-то и бросается на ограду, но по звукам не скажешь. Гомон стоит такой, будто у отродий какое-то празднество, и они перебрали бражки. Кажется, им всё равно: горят светильники или нет.

– Почему… почему огонь не работает? – Лютишка крутит головой, ища ответа у других жён, но его нет.

– Может, они как звери? Чуют нас? – Ита прихватывает меня за рукав.

– Тупые бараны! – вдруг выплёвывает Осташка и, развернувшись, уносится в дом.

Я хмыкаю. Не хочу проникаться к змеюке уважением, но она, очевидно, не так сильно боится отродий, как другие. Не каждая бы решилась обругать чудовищ – пусть даже так, через забор. Ну либо ей, бедняжке, не хватает мозгов, чтобы понять: мы все тут в смертельной опасности. Отродья не просто мешают нам спать, они могут полакомиться нашей плотью.

Обменявшись взглядами, мы с Итой киваем друг другу и отправляемся в дом. Она подстраивается под мой утиный шаг и немного придерживает под локоть. Обгоняя нас, Лютишка сквозь слёзы бормочет:

– Они стали сильнее. Вот почему огонь не помогает. – Обхватив голову руками, она с тихим отчаянием добавляет: – Нам нет спасения. Нет… спасения…

От её слов по телу разрастаются колючие мурашки. Если Лютишка права, это значит, что бесовки тоже окрепли и злое колдовство охватило лес. В мыслях всплывает испуганное лицо Кипа, следом холодно и решительно вспыхивают глаза Болота. Неужели парни в опасности?

В доме тепло, тихо и всё ещё пахнет кашей, но нехитрый уют не может унять тревогу. Пока Ита ищет мазь в своём мешке, я подхожу к Мальве и, поддавшись странному порыву, приобнимаю её за плечи. Она вздрагивает и оборачивается.

Зрачки почти съели серо-голубую радужку, а на щеках теперь, вместо мертвенной белизны, мухоморные шляпки румянца. Рот перекошен, грудь быстро вздымается. На коленях лежит раскрытая книга, и палец так сильно прижат к странице, что, кажется, проткнул её.

Не знаю, что происходит с Мальвой, но ясно одно: она не успокоилась.

– Прости, – выдыхаю я, не зная, что сказать, – я пошла за водой, но…

– Песня, – перебивает Мальва; её голос хрип и сух. – Тут песня.

– Да-а, – стараюсь говорить мягко, – это же сборник сказок и песен…

Она мотает головой.

– Тут песня из моего видения. – Мальва зажмуривается, что-то мычит сквозь губы, а потом отчётливо произносит: – Кип, кровь, песня. Я это видела. Понимаешь, Рури?

Чьи-то ледяные пальцы перебирают внутри каждую косточку. Не верю, не верю, не хочу верить, что Кип в опасности. Предчувствий не существует, они – ерунда и бред, я была убеждена в этом, но…

Существуют же отродья.

Существуют же бесовки.

Существует же наш, вывернутый наизнанку, мир.

Наклонившись к книге, я всматриваюсь в строчки.

Глава 11

Баю-баюшки-баю,

Ты не слышишь – я пою,

Ты прилёг – а мне вставать,

Ты нашёл – а мне искать,

Ты уходишь – прихожу,

Ты проснулся – я усну.

Серый встанет из золы,

Чёрный вспрянет из земли,

Красный прыгнет из огня,

Милый выпорхнет из сна.

Кто-то глазки распахнул,

Кто-то руки протянул,

Баю-баюшки-баю,

Я тебя бужу.

Под последним словом – полумесяц прорези, оставленный Мальвиным ногтем. «Бужу, бужу», – эхом звучит у меня в голове, и больше там нет ни одной мысли, пусто до гулкости. Зато грудь, по ощущениям, забита чем-то тяжёлым. Дровами, по которым скользит язычок пламени. Мне и так неспокойно, а песня ещё больше нагоняет тревогу. Сомневаюсь, что с помощью неё можно убаюкать дитя. Скорее, напугать.

– Странная колыбельная, – шепчу я Мальве.

Она молча кивает. Хочу задать ей сотню вопросов – что было в видении, при чём тут кровь, какая угроза нависла над Кипом, – но к нам подходит Ита. В одной руке у неё – прозрачная банка с желтоватой студенистой мазью, в другой – кружка.

– Пей отвар и задирай рубаху, – деловито произносит она, но, глянув на Мальву, отвлекается: – Что с тобой? Неважно выглядишь. Лихорадит?

Отдав мне отвар и банку, Ита трогает Мальвин лоб, оттягивает веки и просит открыть рот. Та повинуется. Глаза при этом смотрят на меня – так же неотрывно, как раньше в книгу.

– Температуры нет, и горло не воспалено, – объявляет Ита. – Как ты себя чувствуешь?

– Всё в порядке, – сипит Мальва. – Просто дурной сон приснился.

Ита кивает и поворачивается ко мне. Поставив кружку на пол, я приподнимаю ночнушку, и только тогда понимаю: ткань отсырела от пота. Переодеться бы, но мать не положила запасную: не думала, что дочь будет бегать в ночи по двору и падать с лестниц. Прохладные пальцы Иты осторожно ощупывают рёбра и проходятся по позвонкам. Больновато, но не настолько, чтобы стонать или хныкать.

– Рури, что случилось? – голос Мальвы звучит взволнованно: похоже, она наконец сбрасывает морок, наведённый предчувствием и песней.

– Мой светильник погас, я полезла за ним и упала с лестницы. В общем, ты пропустила самое интересное.

Она присаживается рядом и сочувственно наблюдает, как Ита обмазывает меня вонючей склизкой мазью. Глаза у Мальвы уже не так черны, а щёки не так красны. В голове невольно прокручивается: «Чёрный вспрянет из земли, красный прыгнет из огня». Ох, надеюсь, дурацкая песня не застрянет у меня в голове на целый месяц. Я гляжу на руки Мальвы: не держит ли она по-прежнему книгу? Нет, «Сказки и песни» остались на её кровати.

«Выкинь проклятую книжонку, – в памяти звучит голос Добореи. – Она Лудина была, потом к дочке перешла, а с ней и несчастье перекинулось».

Не хочу ударяться в суеверия, и всё-таки изнутри гложет червячок: «Зря, зря ты дала книгу Мальве».

Надо подумать, но не выходит: спальня гудит как рой. Все жёны снова в сборе. Напуганные ночным происшествием, они не торопятся расходиться по постелям. Жгут свечи, кучкуются и пытаются разобраться, почему отродья не поубивали себя. Все по кругу задают друг другу одни и те же вопросы, но ответов нет. Лютишка повторяет: «Отродья стали сильнее», – но Осташка напускается на неё, обвиняет в глупости, трусости и паникёрстве. Светильники, говорит она, подействуют, просто не сразу. Ровена соглашается со змеюкой, а следом и многие другие.

Они не могут допустить и мысли, что мы все обречены.

– Кости не сломаны, но ушибы довольно сильные. – Ита отодвигается и закручивает банку. – Завтра утром помажу снова. А теперь пей, – кивает на кружку, – пока не остыло.

– Спасибо, – я спешно делаю глоток, и тогда Ита направляется к Усладе.

Наши с Мальвой глаза встречаются, и головы склоняются друг к другу, как у подвядших цветов. Пока остальные жёны заняты общим разговором, самое время обсудить видение.

– Рассказывай. Только глотни сначала, – сую кружку, – а то сипишь, как сапожник после трёх дней пьянки.

Выдавив слабую улыбку, Мальва пьёт успокаивающий отвар. Её руки почти не дрожат. Хороший знак.

– Рассказывать особо нечего, – потупившись, шепчет она. – Я уже говорила, что видения не похожи на сны. Я чувствую запахи, чужие эмоции и… всякое, – Мальва неопределенно покачивает головой. – Сегодня всё началось с костра. Отгоревшего костра, который вспыхнул вновь. – Она поднимает глаза, и я почти вижу в них отблески огня. – Я почуяла запах. Вначале дрова, а после… страшный. Горелые волосы, обожжённая плоть. Потом я увидела ладони. Свои. На них была кровь. Следом появилась книга. Твоя книга. Ветер листал её страницы и остановился на той колыбельной. «Баю-баюшки-баю. Я тебя бужу». А в конце, – кружка начинает трястись, и я забираю её, – я увидела Кипа. Он лежал на траве и выглядел странно, но… – Мальва заминается, – это неважно, а важно то, что его сердце не билось. Я почувствовала пустоту. Тишину. Мёртвую тяжесть. В его груди. – Она судорожно сглатывает и зажмуривается.

– Ты сказала, он выглядел странно. Может, это был кто-то другой?

– Я ни с кем не перепутаю своего мужа, – голос Мальвы звучит твёрдо, почти оскорблённо.

Всё, что она рассказала, без сомнения, чушь. Страшный сон. Фантазия напуганной девчонки. Однако, сколько ни повторяю это, легче не становится. Только тяжелее. Слова Мальвы надрывают сердце, и из него капает кровь, но не с привычным звуком. «Кип-кип-кип», – повторяет рана.

Да, я не хотела, что мы с ним шли на медовый месяц, но переживала больше за себя, чем за друга. Пусть Кип не храбрец, но у него есть оружие, много оружия. А главное – у него есть Таран. Как друг, он обязан защищать Кипа и помогать ему.

Вот только я совсем не доверяю Тарану.

Надо успокоиться. И Мальву тоже угомонить. А то вон, опять руки дрожат, и в глазах нездоровый блеск.

– Твоё видение… очень… – я осторожно подбираю слова, – нереалистичное. Например, отгоревшие костры не могут сами по себе зажигаться вновь.

– Кто знает, – бормочет Мальва.

– Все знают, – отрезаю я. – А как это было с Осташкой? Я имею в виду предчувствие её смерти. Оно такое же? Ну, обрывочное?

– Предчувствия всегда такие. Нечёткие, туманные. И картинки, мне кажется, выстраиваются не по порядку. – Мальва глядит в окно, вспоминая прошлое видение, и начинает рассказ: – Светило солнце. Осташка зашла в воду, по колено, не глубоко. Я не видела её лица, только затылок и спину, но чувствовала: ей страшно. Да, она была напугана. И ещё злилась, и как будто… сопротивлялась чему-то. Волна набежала на берег, кто-то окликнул Осташку, но я не разобрала голос. А потом были пузыри. Много-много пузырей. Они бурлили в воде, а за ними было лицо. Из него они и вырывались, эти пузыри. Изо рта, из носа, и их место занимала вода. Я почувствовала отчаяние, ужас и… – Мальва прерывисто вздыхает, – всё закончилось.

– Так, – я тру лоб, – а что это был за водоём, ты не разглядела?

– Наш пруд, – без заминки отвечает она.

– Вот как. А время года какое?

Мальва задумывается.

– Всё выглядело, как сейчас. Зелено, сирень. Да, точно, там пахло сиренью.

– Ну, тогда Осташка утонет не раньше, чем в следующем году. Когда мы вернёмся из леса, сирень уже отцветёт.

– Да, – Мальва не спорит, но и не соглашается: – это может случиться через год. Или два. Или три. Я не знаю, когда. Видение о свадьбе с Кипом посетило меня несколько лет назад.

– А знаешь, что? Твоё предчувствие точно не сбудется, если мы срубим ту сирень.

У Мальвы едва-едва приподнимаются уголки губ, но печаль в глазах намекает: она не верит, что судьбу можно обмануть. Вот придём с топорами к пруду, но нам обязательно что-то помешает, и Осташка всё равно утонет. А может, мы с Мальвой вообще не вернёмся с медового месяца и срубить сирень будет некому.

– В одном ты права, – в шёпоте Мальвы звучит какая-то незнакомая горячечная нота, – нельзя сидеть сложа руки. Помоги мне, Рури. – Она вдруг сжимает мои запястья. – Обещай, что поможешь.

– Конечно, – я отвечаю прежде, чем подозрение колет под ребро.

– На рассвете. – Мальва наклоняется так близко, что касается моего лба. – Когда отродья ослабнут, а другие девочки ещё не проснутся. – Пух волос щекочет мне лицо, и слабо пахнет ромашкой. – Закрой за мной ворота.

– Что? – я отстраняюсь так резко, что кружка чуть не опрокидывается, и пальцы Мальвы слетают с моих рук.

Она ничего не уточняет, лишь смотрит пытливо, не мигая. Знает, что я всё поняла. Тем не менее, глупое «Что?» ещё раз срывается с губ.

Тогда Мальва произносит:

– Я должна помочь Кипу.

– Как? Чем? – мигом вскипаю я. – Ухайдакаешь пару бесовок книжкой, а отродий заколешь тупыми иголками для вышивания?

– Я пойду в мужской дом…

– Так не делается! – не желаю слушать её бредовый план. – Ни одна жена не ходила в мужской дом. Никогда!

– Ру-ури, – с мягкой укоризной тянет Мальва. – Сколько раз учитель Гавро запирал тебя в кладовке за нарушение правил? Не тебе говорить, что можно, а чего нельзя.

– Как раз мне! Я-то знаю, каково это. В кладовке воняло мышами и старым тряпьём. Там было одиноко и…

– И ты всё равно туда возвращалась.

– Повторяю ещё раз. – Я одним махом проглатываю остывший отвар; нет, он не сможет меня успокоить, но если не выпью – расплескаю на одеяло. – Ты. Ничем. Не поможешь Кипу. У него есть оружие и Таран…

– Я согласна с Лютишкой, – вдруг заявляет Мальва. – И ты тоже: я вижу по твоему лицу. Отродья стали сильнее, свет их не берёт, и мы знаем, что это значит. Бесовки опаснее, чем раньше. Опаснее, чем думают мужья. Я должна предупредить Кипа. Предупредить их всех.

На секунду у меня перед глазами возникает лицо Болота. Остальные мужья хотя бы выросли в Подленце, впитали с молоком матери истории о бесовках и отродьях, худо-бедно знали, что их ждёт в лесу. А этот-то, столичный от макушки до пят, как справится? Оружием он, может, пользоваться и умеет. А думать как местный и чуять опасность нутром – нет.

Впрочем, мне-то какая разница? Останусь вдовой – горевать не буду.

Может, только чуть-чуть.

– Ты не дойдешь, – я сверлю Мальву взглядом.

– До мужского дома всего пять-шесть часов ходу. Если выйду с рассветом, доберусь до ещё полудня.

– Это не прогулка, Мальва. Лес кишит отродьями!

– Утром они слабеют и прячутся.

– Так было раньше. А как сейчас – мы не знаем.

Мальва молчит какое-то время, а потом произносит:

– Рури, я всё равно уйду. Ты же не хочешь, чтобы ворота остались открытыми? Просто закрой их за мной.

– Ах вот как. Это тебе стоит кое-что закрыть – закрыть свой рот. Я сейчас встану и всем расскажу, что ты удумала. Мы свяжем тебя и…

– Ты не можешь допустить, чтобы Кип умер. – Мальва расправляет плечи и сверкает строгими глазами, точно какая-нибудь забытая богиня. – Чтобы я умерла – можешь. Чтобы он – нет. Ты веришь в мои предчувствия. Не признаёшься себе, но веришь. Видишь, что я не вру. Книга, которую ты дала мне, была в моём видении. Я не знала о ней, но она была там. Как и Кип. Мёртвый Кип.

– Эй, вы! – громким шёпотом окликает Зарянка: нас от неё отделяет лишь пустая постель Мальвы. – Хватит шептаться. Все уже легли, даже отродья притихли, а вы всё шу-шу и шу-шу. Завтра наболтаетесь.

Я вытягиваю шею и напрягаю слух. Действительно, притихли. Неужто Осташка оказалась права, и фонари подействовали? Рассвет точно ни при чём – за окном темным-темно. Хочется выскочить во двор, забраться на лестницу и поглядеть, не висит ли на заборе парочка мёртвых чудовищ, но не в моих интересах тревожить других жён.

Пока я гляжу в окно, Мальва перебирается на соседнюю кровать. Взяв книгу, она кладёт её под подушку, будто свою собственность, и с головой накрывается одеялом. Последнее слово остаётся за ней.

Это слово – Кип.

Мёртвый Кип.

Какое-то время я сижу впотьмах, пытаясь переварить услышанное, а затем укладываюсь на спину. Ночнушка, пропитанная потом и мазью, липнет к коже. Я будто в лягушачью шкуру одета, бр-р. Мерзко, холодно. Стянув сорочку, развешиваю её на спинке кровати, а с пола поднимаю дневную рубаху. Взгляд падает на штаны, и пальцы касаются кармана. Нож на месте. Он бы пригодился Мальве в пути…

Нет, нет, глупости!

Я переодеваюсь, покряхтывая от боли, и залезаю под одеяло. Вытягиваюсь. Вздыхаю. Закрываю глаза.

«Кип-кип-кип», – капает из сердца, не давая мне уснуть.

Жёны посапывают на разные лады, я пытаюсь сосредоточиться на этом спокойном обыденном звуке, но ничего не выходит. Меня переполняют тревоги и сомнения. Я то убеждаю себя, что Мальва могла увидеть книгу у Висы, запомнить случайно замеченный текст и поместить его в своё видение. То представляю Кипа: как его вздёргивает в воздух по мановению бесовкиной руки и насаживает на острый кривой сук – насквозь, насмерть.

Отпустить Мальву так просто, а не отпускать так тяжело.

Или наоборот?

Вконец запутавшись, я проваливаюсь в сон. Бегу куда-то по лесу, спотыкаюсь о корень, лечу ладонями вперёд – и открываю глаза. Судя по серому свету из окна, я проспала часа три. Со двора не доносится ни звука: отродья ушли, а если повезло – убились. В воздухе пляшут пылинки, пахнет деревом, хвойным мылом и немного ромашкой. Мигом вспомнив вчерашний разговор, я поворачиваюсь к Мальвиной постели.

Серо-голубые глаза смотрят пронзительно и вопрошающе. Мальва уже одета. Она сидит на кровати, прижимая к себе опустошённый мешок и свёрнутое в рулон одеяло. Бесшумно поднявшись, она направляется к выходу.

Я сгребаю одежду и крадусь следом. Тело ноет, но несильно: наверное, бушующая кровь заглушает боль. В общей комнате я натягиваю штаны и сменную рубаху, а Мальва мышью шуршит на кухне: судя по звукам, берёт припасы и обновляет воду во фляге. Она, похоже, всё продумала, а вот я – нет. До сих пор не знаю, почему иду за ней: чтобы вручить нож и закрыть ворота или преградить путь в последний момент? Единственное, в чём я уверена: надо разузнать, сколько отродий погибло вчера. Надеюсь, не ноль.

Мальва возвращается с кухни. Её мешок округлился, а сбоку к нему привязано одеяло. Лицо у Киповой жены бледное, но решительное. Страх есть, куда без него, а вот сомнений – нисколечко.

Во двор я выхожу первая. Утренний воздух, прохладный и влажный, лезет под незастёгнутую куртку. Запахнувшись, я озираюсь по сторонам. Грязь, размешанная нашей ночной суетой, ещё не подсохла. Почти все ромашки растоптаны, только одна, растущая рядом с крапивой, держит голову. Светильники не горят.

– Ты будешь меня отговаривать, – тихо произносит Мальва. – Не надо.

В её голос и выражение лица возвращается прежняя мягкость. А вот робость, которую я замечала прежде, похоже, выгорела, как свеча в фонаре. То ли замужество изменило Мальву, то ли я всегда ошибалась в ней.

– Я должна сделать это, – она смотрит на колья. – Сделать всё возможное. Если не пойду, а с Кипом что-то случится, я не прощу себя. Поступлю, как Костяника.

Моя рука ныряет в карман и сжимает нож.

– Не говори ерунду, – бормочу я, и мы идём к воротам.

Неужели я действительно её отпущу? Видимо, да.

Правда в том, что я тоже не прощу себя, если Кип погибнет. Нет, вешаться в теплице не стану, но жизнь себе точно испорчу. Буду топиться в бражке день за днём и думать: «Что было бы, не помешай я Мальве?»

Пусть идёт.

Я тяну из кармана подарок Дубравы, собираясь расстаться с ним, но тут сзади раздаётся:

– Вы куда?

Мурашки пробегают по телу, но разум быстро понимает: для тревоги нет веских причин. На крыльце – не змеюка и не её приспешницы. Ита, поддерживая Усладу, помогает ей спускаться со ступеней.

– А вы куда? – отбиваю я.

– В нужник, – поясняет Ита.

– Услада, ты как? – встревоженно спрашивает Мальва.

– У неё жар и слабость.

Итин голос не выдаёт тревогу, чтобы Услада не услышала, а вот в глазах-озёрах читается: дело плохо. Покой и сон не особо помогли раненой. Вокруг глаз у Услады скопилась тьма, тонкие прядки прилипли ко лбу, а губы обескровили. Она еле переставляет ноги.

– Может, в мужском доме лучше с лекарствами, – произносит Мальва. – Или отец Кипа дал ему что-то с собой.

Ита поднимает взгляд, и я вижу: она всё понимает и более того – ничуть не удивлена.

– Ещё вчера догадалась, что вы что-то замышляете, – её голос спокоен. – Хотите предупредить мужей, что светильники больше не работают?

– Но они работают, – возражаю я. – Отродья же перестали выть. Думаю, штук пять за ночь погибло.

– Ни одного, – Ита качает головой. – Мне не спалось, и Зарянке тоже. Решили проверить, когда всё стихло. Она подержала лестницу, я поднялась. Там полно следов, клочки шерсти, но ни одного мёртвого отродья.

Желудок скручивается, будто его отжимают. Хочется самой забраться на забор и посмотреть, но у меня нет основания не верить Ите. Ни одно отродье не умерло. Из всей толпы, что я видела вчера. Ни одно. Как же так?

У Услады подкашиваются ноги. Застонав сквозь зубы, она наваливается на Иту. Та, маленькая и хрупкая с виду, не сгибается, не охает и вообще никак не выдаёт, что ей тяжело. Почти взвалив Усладу на себя, Ита ведёт её к сараю, а по пути бормочет что-то подбадривающее.

Я снова сжимаю в кармане нож. Смотрю на Мальву, потом в землю. Выжившая ромашка льнёт к крапиве.

Остановившись, Ита оборачивается к нам:

– А кто закроет ворота, вы не подумали? Снаружи запирать нельзя.

Я гляжу на Усладу, стараясь не задерживаться на кривом воспалённом шве, а затем перевожу взгляд на Иту.

– Да Рури не… – начинает Мальва, но я перебиваю:

– Ты, Ита. Ты закроешь.

По крайней мере, мне кажется, что я произношу именно эти слова. Кровь шумит в голове, словно нагнетаемая невидимым насосом, и я не слышу собственного голоса. Металл в кармане так нагревается, что жжёт пальцы.

Глава 12

– Рури! – голос Мальвы доносится как из-под толщи воды. – Рури!

Выпустив нож, я подставляю пальцы ветру, глубоко вдыхаю и отвечаю на оклик:

– Отпирай ворота.

– Ты уверена? – уточняет Мальва. – Не надо…

– Отпирай ворота, Мальва. А ты, Ита, готовься закрыть.

Услада что-то бормочет, но слова тонут в протяжном стоне. Глянув на неё, Мальва торопливо тянет засов. Пора. Усладе и Ите – в сарай и по постелям, а нам – в лес. Скрежещут металлические задвижки, и створки ворот упираются в камни. Ах да, мы же так их и не убрали.

Думаю, Ровена ошиблась. Вряд ли прошлогодние жёны принесли валуны, чтобы насолить новеньким: они о нас и не думали. Камни просто служили держателями – чтобы можно было выглядывать наружу, а в случае опасности быстро закрывать ворота. Лазить туда-сюда по лестнице весьма утомительно, а глазеть тридцать дней на пустой двор просто невыносимо. Да и проверить поутру, сколько отродий сгинуло, тоже нелишнее.

Интересно, тогда светильники ещё работали? Наверняка. Иначе нас бы предупредили.

С шумом втянув воздух, Мальва выглядывает за ограду. Смотрит налево, направо. Кивает через плечо: путь свободен. Ита, придерживая Усладу, подходит к воротам, и мы с Мальвой по очереди выскальзываем наружу. Слышу за спиной скрип дерева, глухой удар створки о створку, а следом лязг металла. Не оборачиваюсь.

Не мешкая, Мальва устремляется по тропе в лес. Я иду следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью в рёбрах и спине. Ничего, пять-шесть часов потерплю, а там выйдем к мужскому дому. Возможно, у Кипа найдётся обезболивающее получше, чем Итина мазь. Уверена, отец нагрузил его лекарствами по полной.

Пока деревья не заслонили обзор, я бросаю взгляд назад. Земля у забора взборонена лапами чудовищ, но серые колья пусты. А я-то надеялась: может, Ита с Зарянкой что-нибудь упустили. Больше я не оглядываюсь.

Ноги по щиколотки тонут в белёсой дымке, что стелется по земле. Воздух свеж и прел одновременно: то щекочет чем-то тонким и неуловимо-утренним, то бьёт в нос прошлогодним опадом. Кроны шумят под ветром, и макушки вековых елей со скрипом тянутся за летящими облаками. Небо окрашено в бледно-розовые тона. Приветствуя рассвет, со всех сторон заливаются птицы.

Уверена: они пели и раньше, но за забором их было не слышно, для меня всё заглушал грохот сердца. А сейчас я, видимо, примирилась со своим решением и немного успокоилась.

Мальва замедляет шаг и оборачивается.

– Направо же, да? – её губы трогает растерянная улыбка.

Я подхожу ближе. Здесь тропа разветвляется на две: одна уводит обратно в Подленец, вторая к мужскому дому. На мгновение я тоже теряюсь, но Мальва права: вчера мы пришли слева, значит, теперь нам направо.

– Да, сюда.

– Тропа достаточно широкая, чтобы не идти гуськом, – замечает Мальва.

– Мужья неплохо её протоптали.

Дальше мы шагаем плечом к плечу. Стоит признать: так спокойнее. Надо бы поддержать это хлипкое чувство, завести разговор об учебке, еде, родителях или предстоящем распределении на работу, но с языка соскакивает:

– А меня не было в твоём видении?

– Нет, – Мальва покачивает головой. – Только книга.

– Вот и прекрасно. Теперь всё будет наоборот: я есть, а книги нет. Чем больше несостыковок – тем выше шанс, что предчувствие не сбудется. Так ведь?

Мне не нравится, как Мальва глядит на меня. Она похожа человека, который знает, что виноват, но не собирается признавать совершённую оплошность.

– Ты взяла книгу? – догадываюсь я. – Зачем?

– Просто почувствала, что так нужно. – Мальва и сама понимает, оправдание так себе, и спешит добавить: – В видении от книги не исходило опасности. Даже наоборот. Когда она появилась, я почувствовала что-то вроде… надежды.

– Ты точно читала, что там написано? Серый из золы, чёрный из земли. У меня мурашки от этой колыбельной. Она похожа… – я проглатываю подступившее слово, – даже не знаю, на что.

– Знаешь, – тихо возражает Мальва. – Она похожа на заклинание.

Мне хочется шикнуть на неё и пихнуть в бок – да так, чтобы улетела в папоротники. Нет, ну кто говорит такие слова – посреди бесовкиного леса? Пронзив Мальву осуждающим взглядом, я отрезаю:

– Нет. Эта колыбельная – бред сивого мерина.

Какое-то время мы идём молча, но я не выдерживаю и спрашиваю:

– Думаешь, – голос сам собой понижается до шёпота, а руки принимаются заплетать косу, – «Сказки и песни» – бесовкина книга?

Жду, что Мальва округлит глаза и воскликнет: «Нет! Конечно, нет!», но она интересуется:

– А где ты её взяла?

– Книга была у Луды. Потом у Висы, – дальше я рассказываю о визите госпожи Добореи и забытых на скамейке «Сказках и песнях». – Тебе не кажется подозрительным, что все, кто читал эту книгу, умерли?

– Вряд ли у неё были всего две читательницы, – замечает Мальва. – А как книга попала от Луды к Висе?

– Не знаю, – морщу лоб. – Доборея не говорила. Если Луда брала книгу в лес, её вместе с другими вещами принесли жёны. Ну, или мужья. А если оставила дома, то, может, мать Луды отдала книгу Висе. Куда важнее другое: откуда она взялась изначально?

– А откуда берутся книги?

Интересный вопрос. Новые раз в год, после одобрения Старейшин, привозят из столицы. Подержанными торгует старуха Луфья. А ещё книги есть в учебке, в домах у жителей и библиотеке. Вроде бы всё.

– Давай проверим, нет ли чего-нибудь на страницах? Вдруг там написано: «Собственность госпожи Гавро», – я поднимаю уголок рта.

Жена учителя, и правда, похожа на бесовку: старая, с крючковатым носом и большой бородавкой под глазом, из которой растут волоски. Хотя Болот, помнится, сомневался, что все бесовки – старухи. Может, он читал где-то, что они умеют возвращать молодость? Не удивлюсь, если в Остановице знают о бесовках больше, чем в Подленце.

Мальва приглушённо хихикает и, опустившись на корточки, достаёт книгу.

Взяв «Сказки и песни», я открываю их и вижу: сразу за обложкой, покорёженной от воды, синеет овальное пятно. Оно, хоть и расплылось, но по-прежнему узнаваемо. Такие же стоят на наших учебниках. Это штамп библиотеки.

– Помнишь, как Осташка вытолкала Вису за дверь и ей назначили наказание? – спрашиваю я.

– Осташке? Наказание? – Мальва поднимает брови.

– Да нет же, где это видано? У нас жертв наказывают чаще, чем преступников.

– Кажется, что-то припоминаю. Вису отправили в огороды?

– Нет. Вот сюда, – стучу пальцем по штампу.

– Получается, она взяла книгу в Бедотеке? Когда отрабатывала прогул?

Я усмехаюсь углом рта: приятно, что прижилось придуманное мной прозвище. Библиотека у нас, действительно, та ещё Бедотека. А как иначе назвать здание, с которым вечно случается что-то плохое? То крыша прохудится, то крысы набегут, то пожар вспыхнет.

В кабачке «У Альты» поговаривают, что когда-то в Бедотеке хранились книги о Чёрной матери, бесовках, их заговоре и былых временах. Если такие истории и существовали, теперь их нет. Раз в пару лет с библиотекой происходит какое-нибудь несчастье – и Подленец лишается десятка-другого книг. К каждому новому поколению их доходит всё меньше. Неизменно выживают лишь хроники урожаев и преступлений после Того Дня, учебники да всякие пособия – о том, как строить, чинить, шить, выращивать, воспитывать детей и прочее. Такую скукотищу даже наводнения не берут.

Раньше, когда в библиотеке работала госпожа Пупавка – высоченная сутулая старуха с шерстяным платком на плечах – там был маломальский порядок. Она спасала и разбирала всё, что могла, но потом померла и возиться с книгами стало некому. В позапрошлом году Пупавкина картотека сгинула в очередном пожаре. Об этом в кабачке рассказала Луфья.

Я застываю, и книжка вздрагивает в руках. Странная мысль влетает в голову, точно всполошенная птица в открытое окно: вдруг все те беды – не случайность? Может, бесовки как-то влияют на библиотеку? Насылают пожары, наводнения, крыс? Чтобы мы забыли, как бороться с колдовством. Чтобы были слабыми и невежественными.

Возможно, Висина книжка – одно из уцелевших пособий, где рассказывается, как противостоять злу?

Или, наоборот, «Сказки и песни» подложили сами бесовки, чтобы затуманить нам мозги?

А если подложили, то как? Вероятно, чужими руками. Значит, в Подленце есть предатели…

– Рури? – мягко окликает Мальва. – Надо идти. Давай покажем книгу мужьям? Может, они рассудят: дурная она или нет?

– Показать-то можно, – я смотрю Мальве в глаза, – ты только не рассказывай про свои видения. Чтобы не вышло, как с Осташкой. Ладно?

Кивнув, она прячет книгу в мешок, и мы продолжаем путь.

Туман сходит, обнажая цветущие островки: тут солнцу подставляют лепестки ветреницы, там слезами на зелёных ресницах висят купены. Кажется, я чувствую их аромат. Напоминает фиалку.

Напоминает о Болоте.

Интересно, почему от него пахнет фиалками? Это духи? Или, может, крем для бритья? Наверное, и то, и другое. Хлыщ, что с него взять. У меня вот никогда не было духов.

Представляю, как Болот подносит пузырёк к запястьям, опрокидывает, и немного маслянистой жидкости попадает на кожу. Он втирает золотистые капли, затем проводит руками по шее. Под рубашкой ходят лопатки. Подтяжки висят на бёдрах…

К щекам приливает кровь.

Отродье побери! Чего мне вечно мерещатся его подтяжки?

Поняв, что отстала, я ускоряю шаг, догоняю Мальву и чуть не врезаюсь ей в спину, когда она резко останавливается.

– Рури. Что это?

Выглянув из-за пушистой гривы, смотрю по сторонам. Еловые лапы, сосновые шапки, чуть дальше дубы. Деревья, деревья и ничего больше. Правда, некоторые из них словно обладают лицами: у одного – дупло как вопящий беззубый рот, у другого – обломок ветки, похожий на заостренный нос, у третьего – густая мшистая борода. Жутковато, но явно недостаточно, чтобы вогнать Мальву в ступор.

– Тропа, – подсказывает она, и по тону ясно: что-то неладно.

Ещё не взглянув под ноги, я думаю, что дорога исхудала и затерялась в папоротниках, но ошибаюсь. Мне открываются две хорошо различимые и утоптанные тропы, расходящиеся в разные стороны. Перекрёсток.

Поддавшись глупому порыву, я оборачиваюсь. Хочу удостовериться, что дорожка, по которой мы шли, никуда не делась. Разумеется, она на месте.

Боковое зрение улавливает, как слева взлетает еловая бахрома – будто кто-то отпускает ветку. Вздрагиваю. Прижимаю руки к груди. И гляжу, гляжу на тёмную повисшую лапу. «Птица спорхнула или белка прыгнула», – успокаиваю я себя, когда в глазах начинает рябить от натуги.

– Ты не знаешь, куда… – начинает Мальва.

Где-то вдалеке, глубоко в чаще, с хрустом разламывается ветка. Нас с Мальвой бросает друг к дружке. Мы прижимаемся плечами, всматриваемся в лес и дышим, как набегавшиеся собаки.

Справа в подлеске что-то шуршит. Ходит ходуном папоротник, дрожит мелкая поросль. Шорох приближается, и я уже различаю лёгкую скорую поступь. Шурх-шурх-шурх, топ-топ-топ. Нырнув в карман, рука выхватывает нож и выпускает лезвие.

На правую тропу, перемахнув муравейник, выпрыгивает заяц. Он застывает в профиль, выпучив овальный чёрный глаз, а затем срывается с места и уносится прочь. Между кочками и корнями мелькает белое пятно хвоста.

Из моего рта вырывается смешок, а Мальва с шумом выдыхает. Взглянув на меня, она в первый момент улыбается, а потом айкает.

– Рури, это… это же…

Надо спрятать лезвие и убрать нож, но я не спешу. Раз уж выдала себя – пусть Мальва смотрит. Пусть привыкает, что мы – нарушительницы, и у нас есть оружие. Знаю: Мальва никому не выдаст меня. Она сама – та ещё попирательница устоев, иначе не потащилась бы в мужской дом.

– Откуда он у тебя? – она завороженно глядит на лезвие.

– Подарил один хороший человек. – Думаю, лучше не выдавать Дубраву.

– Кто-то из «Солнцеворота», да? – догадывается Мальва. – Знаешь, я всегда завидовала тебе. Из-за того, что ты не боялась ходить туда.

– Не боялась и не впредь не буду. Чего же там страшного? – от Мальвиных слов я чувствую себя более опытной и взрослой; на лице вырастает уверенная усмешка. – У Альты собираются одни женщины, и никто никого не обижает.

– Ну, – мнётся Мальва, – туда ходят только брошенки, невыбранные и вдовы. Кроме тебя. Есть примета: кто в «Солнцевороте» поест или попьёт, та замуж не выйдет. Теперь-то понятно, что чепуха.

– Есть ещё какая-то примета про зайца, – вспоминается невпопад. – Если он прыгнет на дорогу, это к удаче. Или к несчастью. Что-то такое.

– Пусть будет к удаче, – Мальва указывает на правую тропу. – Не возражаешь, если пойдём сюда?

– Доверюсь твоему чутью. – Моё-то твердит, что не стоило выходить из женского дома.

Попив воды, мы продолжаем путь. Странно, конечно, что дорога разветвилась, но две – лучше, чем ни одной. Вероятно, у мужей несколько домов. Это разумно, учитывая, что им приходится много бегать по лесу, выискивать бесовкины норы и сражаться. Думаю, парни разделились на отряды – один ушёл по левой тропе, другой по правой. Какую бы мы ни выбрали, везде найдём мужей. Хоть бы так было!

Мысли вроде успокоительные, а в груди всё равно печёт от тревоги.

До сих пор не верю, что мы с Мальвой идём по бесовкиным владениям. А всё из-за Кипа. Ради Кипа. Он мне по гроб жизни будет обязан.

То ли разыгрывается воображение, то ли лес взаправду становится темнее, скученней и безмолвней. Стихают птицы. Сосны, сквозь которые так вольготно льётся свет, остаются позади. Дух стоит еловый, влажный, и почва до сих пор не подсохла, хлюпает под ногами. Всё гуще растут мох и хвощ, оплетают кору, стелются у корней. Тут и там на деревьях гнездятся белёсые грибы. Ядовитые или нет? Не знаю. Чудно это – жить у самого леса и ничего не знать о нём. Нас не учат различать съедобные плоды, охотиться и спасаться от диких зверей, ориентироваться в чаще. Ступай по тропе, заходи в женский дом, зажигай светильники, рукодельничай да жди возвращения мужей – вот и всё обучение. Будто неведение может спасти нас. Да разве так бывает?

Какое-то время мы идём молча, а потом Мальва говорит:

– Не беспокойся, я никому не расскажу о твоём ноже.

– А я о твоих видениях.

– Знаешь, иметь с кем-то общие тайны довольно приятно.

– Только с теми, кому можно доверять.

Невдалеке, будто споря со мной, вскрикивает птица. А может – какой-то зверь? Я не слишком-то разбираюсь в голосах животных, но от клича заходится сердце. Звук повторяется. И снова, и снова. Он похож на предупреждение или тревожный зов. «Охой, охой!» – разносится по лесу. Я смотрю на Мальву – её глаза широко распахнуты. В них отражается чаща.

– Странный, – она сглатывает, – голос.

Я вслушиваюсь – и сердце ускоряет бег. Несётся, спотыкается, падает и поднимается вновь. Оно хочет умчаться как можно дальше, но я остаюсь на месте. Не шевелюсь, не моргаю и дышу через раз. Мальва тоже. По её лицу видно: она слышит это. Как и я.

По лесу кто-то ходит. Впереди, прямо там, куда ведёт тропа. Я настороженно вслушиваюсь, и взгляд мечется от дерева к дереву. Хвойно-мшистая пелена стоит перед глазами.

Олень? Медведь? Уж лучше зверь, чем отродье.

Надежда колышется свечкой в фонаре – и гаснет.

Между елями возникает существо. Большое, лохматое и буро-зелёное, будто ком жёваной травы. Я видела его у забора: оно скакало на четвереньках. Сейчас отродье идёт на двух ногах – неуклюже, вразвалку, будто тело слишком тяжёлое для костей. Морду не видно – сплетение веток, листьев и трав скрывает её.

Крик рвётся наружу, но я душу его. Тело каменеет – ноги, плечи, даже веки. В голове, гудящей от ужаса, носятся обрывочные вопросы.

Отродье видит нас? Слышит? Чует?

Стоять? Прятаться? Бежать?

Мальва издаёт тонкий сдавленный звук – что-то среднее между всхлипом и стоном. Её пальцы до боли сжимают мой локоть, и каменная корка осыпается с тела. Запустив правую руку в карман, левой я вцепляюсь в Мальву. Беззвучно шевелю губами: «Тихо», – и тяну её вниз.

Мозг решает, что укрыться – лучшее, что можно сделать. Если побежим – поднимем шум. Если продолжим стоять – отродье точно нас увидит. А раз оно до сих пор не бросилось – значит, ещё не заметило.

Пригнувшись к корням, мы прячемся за широким еловым подолом. Хвоя шуршит, качается ветка. Все звуки становятся слишком громкими, а движения – резкими. Даже грохот сердца, кажется, способен выдать нас.

Отродье неподвижно стоит какое-то время, потом разворачивается и медленно идёт прочь по тропе. В первую секунду мне кажется: миновало. Вот только я ошибаюсь.

Мы не издаём ни звука, застываем у корней, сливаемся с мхом, но отродье всё равно оборачивается и срывается с места. Бежит прямо на нас, и земля сотрясается под его тяжестью. Оно знает, где мы. Всегда знало. Просто играло с нами.

Мы с Мальвой вскидываемся и несёмся сквозь лес. Мешок болтается за спиной. Ноги цепляются за коряги и корни, проваливаются по щиколотку в мох. Ветви хлещут по лицу – так, что губы солонеют от крови. Я кое-как прикрываюсь одной рукой. Вторая сжимает нож.

Позади топот. Хруст. И молчание.

Отродье не рычит, не воет, не сзывает сородичей. Просто гонится за нами. Упрямо и неотступно.

Мозг не поспевает за происходящим, и всё превращается в какие-то вспышки. Вот мы с Мальвой держимся рядом, а вот уже бежим порознь. Вот острый сучок пропарывает мне штанину. Вот я оскальзываюсь на мхе, но удерживаю равновесие. Вот глотаю ртом воздух. Вот ноют рёбра. Вот тянет спину. Вот колет в боку. Вот мне кажется, что я больше не выдержу.

Впереди – поваленный ствол, такой огромный, что вдвоём не обхватить. Собрав все силы, я устремляюсь к нему. Отродье замешкается, пока будет перелезать или огибать его, а мы с Мальвой проскочим снизу. Дерево приподнято от земли, лежит на камнях, и какой-то зверь выкопал под ним лаз.

– Мальва! – зову я. – Сюда!

Сзади раздаётся крик, и мои ноги прирастают к земле.

Оглядываюсь.

Отродье в десяти шагах от Мальвы. В семи. В трёх. Время замедляется, и я вижу, как лохматая шкура развевается на бегу. Длинная лапа выбрасывается вперёд и хватает Мальву за плечо. Она кричит и валится на землю. Мешок летит в сторону.

– Нет! – я не узнаю собственного голоса.

Отродье нависает над Мальвой. Вцепившись в неё обеими лапами, переворачивает на спину и рычит прямо в лицо. Гневно, властно. Так, будто имеет право держать её. Имеет право охотиться на нас. Имеет право сожрать.

«Ты не можешь допустить, чтобы Кип умер. Чтобы я умерла – можешь. Чтобы он – нет», – вспыхивает в памяти.

Мальва кричит сквозь зубы, мотает головой, пытается высвободиться, но лишь беспомощно елозит по мху и опаду. Если отродье убьёт её, предсказание точно не сбудется. Я ещё могу нырнуть под ствол, унести ноги и отыскать женский дом.

Не помню, как делаю первый шаг. И второй. И третий.

Я бегу к Мальве, выставив вперёд лезвие ножа.

Боль исчезает, страх сжимается до пульсирующей точки, и всё заполняет ярость. Она несёт меня подобно крыльям. Деревья расступаются, корни ужами расползаются в стороны. В голове – чисто и ясно.

Отродье не имеет права держать Мальву. Не имеет права охотиться на нас. Не имеет права жрать наши тела.

Никаких прав!

Я подбегаю сбоку и прыгаю ему на спину. Отродье вздрагивает, пытается скинуть меня, но левая рука крепко-накрепко вцепляется в шкуру. А правая бьёт ножом в шею.

Лезвие входит легко и быстро. Не успев подумать, я вытаскиваю его и вонзаю снова. В первый раз отродье издаёт мучительный вопль, во второй – хрипит и булькает. Оно пытается распрямиться, схватить меня лапой, но вместо этого неуклюже валится на бок. Я бьюсь о землю, ноги оказываются под чудовищем, но нож по-прежнему со мной – словно прирос к ладони. Рукоять, как и пальцы, в крови. Она липкая и горячая. Красная.

Отродье сипит. Его грудь тяжело вздымается. Из-под травы и листвы, скрывающих морду, пробивается живой блеск – кажется, оно смотрит на меня. Я кое-как выбираюсь из-под чудовища, ползу назад, но оно вцепляется мне в ногу. Пинаю по лапе – и тиски разжимаются.

Хрип глохнет с каждым мгновением, но оттого становится более страшным, почти невыносимым. Крупное тело приподнимается из последних сил. Я отползаю дальше, но отродье больше не пытается схватить меня. Оно сгибает левую лапу и, помедлив, указывает локтем вниз. Косматая голова опускается на мох. Раздаётся натужное: «Р-р-у», – и наступает тишина.

Нож выворачивается у меня из пальцев.

Глава 13

Хоть в могилу ложись.

Вот, что означает жест с локтем. Если укажешь вверх – всё хорошо, если вниз – хуже некуда. Мы с Кипом придумали его в детстве, чтобы втайне ото всех делиться чувствами.

В памяти проносятся картинки.

Кип опускает локоть, когда отец в очередной раз избивает его.

Кип опускает локоть, когда Таран и другие парни принуждают его надувать лягушек и бросаться камнями в птиц.

Кип опускает локоть, когда я… я…

Нет. Нет-нет-нет.

Зажмуриваюсь, мотаю головой. В груди нестерпимо печёт: кажется, я горю изнутри. Сдёргиваю стёганку, тяну ворот рубахи. Ловлю ртом воздух, но его не хватает. Задыхаюсь.

Хоть в могилу ложись. Хоть в могилу. В могилу.

– Рури! Рури!

Мальва хватает меня за плечи, но я с силой отталкиваю её. Неужели она ещё не поняла? Хотя откуда ей? Мальва не знает нашего с Кипом жеста. Никто в целом мире не знал. Или…

Может, это бесовкин морок? Вдруг колдуньи сделали так, что я, только я, увидела этот жест, а его вовсе не было?

Я ползу к неподвижному телу, похожему на могильный холм, и вцепляюсь в него дрожащими пальцами. Ощупываю голову. Разгребаю листву, ветки и пучки трав на лице. Под ними – зелёно-коричневая ткань, а в ней две небольшие прорези на уровне глаз. Видна кожа. По сомкнутым векам – навечно сомкнутым – разбрызганы веснушки.

То, что я принимаю за надежду – всего лишь самообман.

Глаза режет от слёз, пальцы не слушаются. Я кое-как подцепляю край тканевой маски и медленно тяну вверх. Обнажается подбородок с ямочкой, окровавленные губы, бледные щёки.

Сбоку раздаётся крик и глухой удар, но я не оборачиваюсь.

Маска ползёт дальше. Вижу нос, глаза и, наконец, рыжие волосы. Они всклокочены и влажны от пота. Я привычным жестом поправляю пряди, но тотчас отдёргиваю руку. Помню: на ней была кровь, и не хочу испачкать волосы Кипа. Но крови нет – лишь подсохшие разводы. Ну да, я же трогала куртку и рубаху. Теперь кровь Кипа всегда будет со мной.

Его лицо качается и плывёт. Последнее, что я успеваю заметить: на нём нет спокойствия. Только растерянность и печаль.

Белая муть застилает глаза, и слёзы потоком обрушиваются на щёки. Изо рта рвётся придушенный вой. Стиснув кулаки, я бью себя по лбу и вискам, а потом валюсь рядом с Кипом. Нашариваю его руку. Стаскиваю маскировочную перчатку. Сжимаю.

«Р-р-у».

Кажется, сердце сейчас разорвётся. Нет, не сердце. Я вся. Лопнет кожа, разойдутся мышцы, разломятся кости. Пусть, пусть. А если боль не испепелит изнутри, может, Мальва возьмёт нож и перережет мне горло? Сопротивляться не буду.

От руки Кипа идёт холод. Она не ледяная – ещё нет, – но уже не живая. Я сжимаю её сильнее, будто это что-то изменит. Будто, если держать достаточно крепко и долго, тепло вернётся.

Не возвращается.

Время расползается, словно вода, и я тону в нём. Не слышу, что происходит вокруг. Вижу то лесную подстилку, то размытые пятна. Прекращаю плакать, потом начинаю опять.

Душевная боль всё-таки не разрывает меня – наоборот, отступает в тень. Тело настойчиво требует внимания: затекают согнутые ноги, ноют спина и шея, и челюсти начинают отбивать дробь.

Рядом раздаются шаги, и меня укрывает одеялом.

Вновь накипают слёзы, но я сдерживаю их. Уткнувшись носом в колючую шерсть, вдыхаю запах ромашки. Мальва, бедная Мальва. Откуда в ней столько сил и света, чтобы подойти и укутать меня – вместо того, чтобы двинуть ботинком по рёбрам. Я бы точно двинула на её месте.

Разжав пальцы, я выпускаю руку Кипрея и медленно сажусь. Вытираю лицо рукавом. Нахожу глазами Мальву.

Она сидит на земле, привалившись к дереву, и читает «Сказки и песни». Веки красные, нос опух, на щеках тропинки слёз, но выражение лица – отрешённое. Мальва выглядит так, будто стала частью леса. Отдала ему себя, чтобы ничего не чувствовать. Одежда измазана грязью. Волосы топорщатся, словно шерсть. Палочки, листья и куски мха торчат из копны.

– Прости, – хриплю я. – Ты не сможешь, знаю. А всё-таки прости.

Мальва поднимает взгляд.

Молчит.

Чего я жду от неё? Чтобы сказала: «Не вини себя, ты же хотела меня защитить!» или «Это несчастный случай, я всё понимаю»? Какая чушь.

Поглядев в небо, Мальва закрывает книгу и безжизненно произносит:

– Нам надо где-то спрятаться.

– Там, – я киваю за спину, избегая смотреть на Кипа, – есть большое дерево. Поваленное. Можно накидать веток, сделать шалаш.

– Хорошо.

Мальва снова устремляет взгляд в небо, и я повторяю за ней.

Наверху спелая синева. Солнце сдвинулось, и свет загустел. Теперь лучи падают под другим углом, разливаются по деревьям от макушек до корневищ, искрятся на мхе и обводят золотом каждый листок папоротника. Лес выглядит мирным и красивым.

А Кип мёртв.

Взгляд падает на нож. Такой желанный, такой ценный подарок. Сейчас он лежит на мшистой подушке, лезвие – в запёкшейся крови.

Что я наделала?

Что я, бесовки поберите, наделала?

Надо было приглядеться, подождать, подумать, а не бросаться так сразу на Кипа. Если бы я не ринулась на него с ножом, то поняла бы: отродье – ненастоящее.

Чувствую, как лицо искажает гримаса злости. Опять хочется колотить себя по голове. А лучше встать, разбежаться и со всей дури врезаться в дерево. А ещё лучше сжать рукоять и…

– Пусть он пока побудет у меня. – Мальва поднимает нож, складывает и опускает в карман.

Шатаясь, я кое-как встаю и обхватываю себя руками. Роняю одеяло. Оно тяжело падает в листву.

– Что происходит, Мальва? Что тут вообще происходит?

Надеюсь, она всё поймёт без уточнений и хоть что-то ответит, но Мальва твердит о своём:

– Надо укрыться. Помоги мне… – она подходит к Кипу, – отнести его.

– Куда?

Мальва имеет в виду женский дом? А может, сам Подленец? У нас не хватит сил, чтобы доставить Кипа – ни сюда, ни туда. Никуда. Сомневаюсь, что мы вообще сумеем его поднять.

– К дереву. О котором ты говорила.

Я медленно киваю. Да, Мальва права. Нельзя оставлять Кипа здесь, надо спрятать его. От зверей и – сердце крошится и осыпается, подобно углю – от других мужей.

От других мужей, которые бегают сейчас по лесу, наряженные отродьями.

К горлу подкатывает тошнота, во рту горчит от желчи, и я сплёвываю себе под ноги. В голове ворочаются вопросы, отдаваясь болью в висках. Как же так? Почему? За что?

Наверное, я могла бы убедить себя, что Кипа поймали и заколдовали бесовки, но знаю: это не так. Ещё ночью, стоя на лестнице и наблюдая за отродьями, я ловила себя на странном чувстве. Тогда было трудно осознать и ещё труднее признаться, что именно я вижу, но сейчас с глаз словно упала повязка, а с разума – путы.

У ограды бушевали не чудовища. Это были люди, изображавшие чудовищ. Мужья.

Для храбрости и дерзости они нахлебались бражки, потом напялили свои нелепые костюмы и устроили пляски. В их ломаных движениях, как я сейчас понимаю, не было ничего нечеловеческого: они не прыгали выше собственного роста, не выворачивали конечности под немыслимыми углами и не выпускали из глаз струи огня. А мы ещё поражались: отчего светильники не работают и отродья не бросаются на колья? Был свет, были острия, а главного не было. Не было чудовищ.

Кип, когда мы с Мальвой наткнулись на него, тоже повёл себя как человек.

Повёл себя как Кип.

Заметил нас. Оторопел, заволновался. Подал сигнал другим, но те либо не услышали, либо сбились с пути. Тогда Кип решил показаться нам. Должно быть, надеялся, что жена и подруга тотчас повернут назад, но мы укрылись за елью. Постояв в растерянности, он пошёл было прочь, но представил, что скажут другие мужья, когда узнают о нас. Что скажет Таран. Кип зажмурился, стиснул зубы и развернулся. Побежал.

Не думаю, что он хотел навредить нам. Только припугнуть. Сделать что-нибудь такое, чтобы мы убежали обратно в женский дом.

Кип и подумать не мог, что мы отправились в лес ради его спасения.

Мальва присаживается рядом с мужем и, позволив себе короткий судорожный вздох, начинает стаскивать с него маскировку.

– Кипрей тяжёлый, надо сделать его полегче, – поясняет она.

Я зажмуриваюсь, боясь, что под костюмом – голая плоть, но на Кипе нательное бельё. В нём он выглядит как большой ребёнок, и я хватаю себя за горло, чтобы сдержать рыдания. Стискиваю. Почти не дышу.

Как Мальва держится? Не представляю. Наверное, она сохраняет разум, потому что хоть кто-то из нас должен действовать здраво. Этот кто-то – точно не я.

– На счёт три, – говорит Мальва. – Раз, два…

Нам очевидно: поднять Кипа целиком не получится. Придётся волочить. Не сговариваясь, мы берём его под руки: Мальва слева, я справа. Легче было бы тащить за ноги, но мы не можем допустить, чтобы голова Кипа билась о камни, корни и кочки. Приподняв тело над землёй, мы внаклонку пятимся в сторону поваленного дерева. Ноги Кипа оставляют борозды на лесной подстилке, голова мотается вправо-влево – то ко мне, то к Мальве. С каждым шагом он, кажется, становится всё тяжелее. Руки подрагивают от напряжения, спину ломит, и гадкий голосок точит изнутри: «Что, трудно тебе? А Кипу – нет. Ему теперь ни трудно, ни легко, ни весело, ни грустно. Знаешь, почему? Потому что ты его убила. Убила, убила». Мне хочется заорать, но изо рта вырывается лишь бессильный хрип.

Споткнувшись бессчётное количество раз, мы доволакиваем Кипа до поваленного дерева. Снизу тело не подсунуть, сверху не перекинуть, и нам приходится делать крюк. Сучья цепляют за одежду, царапают ноги и мешают тащить Кипа – хватают, держат, требуют: оставь, оставь. Зверью, муравьям и червям, почве – оставь. Для леса Кип – мясо, но мы ни за что не отдадим его на съедение. Надо спрятать тело, и лежащее дерево выглядит подходящим вариантом. Оно ещё больше, чем казалось издали. Ствол полый, будто выскобленный, внутри лишь бурые волокна и приглашающая пустота. Опустив Кипа рядом, мы выпрямляем спины и разминаем руки.

– Давай положим его внутрь, – предлагаю я.

Мальва осматривается и возражает:

– Нет. Лучше сами укроемся в дереве, а Кипрея оставим снаружи. Только прикроем ветками. – Она коротко вздыхает. – Нам придётся тут ночевать. На земле мы замерзнем, а он нет.

– Ночевать? Ладно, так и сделаем. – Не могу спорить с Мальвой, но осторожно уточняю: – А что дальше?

– Там видно будет, – уклончиво отвечает она, продолжая по-звериному, исподлобья осматривать место стоянки.

– Нам надо вернуться в женский дом, рассказать о мужьях…

– Утро вечера мудренее, – отзывается Мальва.

Подавив раздражение, я киваю и принимаюсь собирать еловые лапы. Наверное, Мальве надо время – чтобы проститься с Кипом. Не идти, не бежать. Замедлиться, остановиться. Побыть наедине со своим горем. Я бы предпочла со всех ног помчаться к женскому дому, чтобы ветер выбил все мысли, а путь через бурелом вконец измотал, но Мальва другая.

Мы собираем ветки с листьями и хвоей. Перво-наперво с ног до головы накрываем Кипа, а потом забрасываем расщелину в стволе – на случай дождя. Закончив, Мальва возвращается на место Киповой смерти. Забирает маскировочный костюм и своё одеяло, а на обратном пути заметает веткой борозды от ног мёртвого мужа.

Я смотрю на Кипа. Его не видно под кучей лапника, но он там. В голову лезет бред: «Как бы он не задохнулся под такой кучей». Глаза снова заволакивает мутью, в горле першит. Мне хочется очистить лицо Кипа, подставив воздуху и свету, но знаю: нельзя. Наверное, мне тоже нужно время. Пройдёт час, второй, ночь, и я перестану видеть друга под ветками. Поверю, что это просто бугор, и нет там никакого Кипрея. Никаких пальцев с рыжими волосками и обгрызенными ногтями. Никаких круглых щёк с веснушками. Никакого мальчишки, который делал мою жизнь сносной.

Закусив дрожащую губу, я качаю головой. Нет, не поверю.

Мальва прячет костюм в корнях дерева, а одеялом застилает днище в нашем укрытии. Внутрь не лезет. Садится рядом, приваливается к стволу и достаёт из мешка книгу. Раскрывает, шуршит страницами и, чуть сдвинув брови, погружается в чтение. Что она хочет найти среди песен и сказок? Вероятно, утешение.

Потоптавшись на месте, я тоже опускаюсь на землю – не слишком близко, но и не далеко от Мальвы. Теперь, когда я не занята делом, мне всюду мерещатся шаги, приглушенные покашливания и пересвисты. То ветка качнётся, то хрустнет сучок, то дятел застучит по коре – и волоски на теле встают дыбом.

Мужья будут искать Кипа.

Возможно, уже ищут.

Я смотрю в лес, слушаю его, и страх выступает на лбу холодной испариной. Смахнув пот, перевожу взгляд на Мальву. Она читает, и я не смею выдёргивать её из книги. А может, просто боюсь. Пока её внимание – там, на страницах, груз вины не так гнёт меня к земле. Пусть Мальва утешается, как может, а я буду сторожить.

Время больше не напоминает воду. Оно тягучее и липкое, как смола. Из синевы небо переходит в желтизну, из желтизны в оттенок дикого кипрея, а следом наливается кровью. Мучает жажда, подло покручивает желудок, но я запрещаю себе первой, до Мальвы, прикасаться к воде и еде. А она вряд ли захочет.

Звенят комары, издалека поквакивают лягушки. Взгляд больше не цепляется за каждое движение, а слух воспринимает все звуки как неделимый голос леса. Кажется, я привыкаю к нему, и страх притупляется. Веки наливаются тяжестью, я давлю зевок и не сразу замечаю, как прикрываю глаза. Затылок опускается на мшистый ствол, но я тотчас встряхиваюсь. Подняв голову, смотрю на Мальву. Она уже перевалила за середину книги.

А мне-то чем отвлечься? Только и остаётся, что думать. Пытаться понять, что здесь всё-таки происходит.

Я мысленно перебираю всё, что знаю об отродьях. Что из этого правда, и есть ли она вообще? Зачем молодые супруги каждый год отправляются в лес? Почему мужья наряжаются отродьями и запугивают жён? Ответ как будто лежит на поверхности: чтобы мы были послушными, смирными и знали своё место.

Что же тогда случилось с Лудой? И другими, кто не вернулся?

Неужели мужья не только кружат и воют у забора, но и по-настоящему нападают на жён? Входят в раж, вживаются в роли чудовищ?

Нет, нет, я не хочу в это верить. Тут что-то не так.

Глубоко вдыхаю.

Надо зайти с другой стороны. Начать не с отродий, а с бесовок.

Перед глазами встаёт старик Гавро: пиджак с заплатами на локтях, лацканы и пальцы испачканы мелом, дряблая шея дрожит при каждом слове. Учитель рассказывает о Том Дне. Что же он говорил тогда?

В нашем мире когда-то существовала магия: с одной стороны, она была даром, но с другой – чем-то наподобие болезни. Ею с рождения обладали некоторые женщины, единицы из тысяч. Поначалу их боялись и жгли на кострах, а потом какие-то умники решили извлечь из магии пользу. Миром тогда правили не старейшины. Во главе государств стояли – хм, как же их? – претенденты или что-то вроде того. Правители прошлого, если верить Гавро и учебнику, были полными дураками. Вначале они торговали бесовками, как оружием: приобретали сильнейших за огромные деньги и хвастали друг перед дружкой. Год за годом, век за веком, влияние бесовок росло. Из товара они превратились в советниц. Вот только магия постепенно разъедала бесовкам мозги и в конце концов они окончательно съехали с катушек. Или, как выразилась недавно Мальва, «потеряли свои души». Тогдашний правитель наших земель сильно возвысился благодаря бесовкам – он собрал целую колдовскую армию. Претендент не думал, что она может обернуться против него. Бесовки во главе с Чёрной матерью попытались устроить переворот и захватить власть, но они не могли действовать слаженно и потерпели неудачу. Тогда бесовки вышли на главную площадь города, стоявшего на месте нынешней Остановицы, объединили свои силы и обратили старый мир в прах. Обычные люди, выжившие после катастрофы, смогли дать отпор ослабевшим бесовкам и загнать их в Мёртвый лес. С тех пор на жителей Подленца легла важная обязанность: каждый год напоминать злым силам, что их время прошло и Тот День не повторится.

Теперь, когда я знаю, что отродий не существует, встаёт другой вопрос: бесовок тоже нет? Может, их никогда и не было? Или все до единой погибли в Тот День? Или, как знать, они действительно укрываются в лесу, но настолько слабы, что не могут колдовать?

Череп потрескивает от натуги, но я только рада этому: лучше уж ломать голову над глобальной проблемой, чем думать о Кипе. Сомкнув веки, я потираю виски, и тут громкий шёпот врывается в уши:

– Рури.

Я распахиваю глаза и резко сажусь.

Ох, всё-таки задремала! Ну что за тупая овца!

Мальва протягивает мне флягу и желтоватый кусок вяленого мяса.

– А ты? – хриплю я.

– Уже.

Она наверняка врёт, но я не в силах сопротивляться жажде и голоду. Сделав три больших глотка, я впиваюсь зубами в сухую курятину. Пока жую, спрашиваю:

– Никого не видела?

– Нет. Всё было тихо.

– Наверное, мужья сильно напились вчера. Весь день отсыпались, а ночью снова пойдут к женскому дому.

Мальва смотрит в потемневшее небо, а потом на меня.

– Ложись спать, Рури. По-нормальному. В укрытии.

– А ты? – повторяю я.

Мальва качает головой.

– Я ещё посижу.

Её черты заострились, под глазами пролегли тени, но сквозь усталость и горе проступает нечто иное. Не злость. Не отчаяние. Кажется, решимость. В голове у Мальвы варится какая-то идея, но я не могу разгадать её.

Бросив взгляд на Кипа, так и не ставшего безымянным бугром, я встаю, делаю пару шагов и заползаю в дерево. Переворачиваюсь на спину. Вдыхаю сладковатый и густой запах заболони. Мальва заглядывает в проём, и я приподнимаюсь на локтях.

– Не вылезай из укрытия, что бы ни услышала, – произносит она. – Ладно?

– Что? Мальва, я…

– Поклянись памятью Кипрея.

– Мальва, так нельзя! – голос подводит меня.

– Поклянись памятью своего друга. – Она сжимает мои лодыжки. – Памятью моего мужа.

– А ты поклянись, что не задумала ничего дурного и глупого! – вырывается у меня. – Что не причинишь себе вред. Что не пойдёшь искать мужей. Что не… – больше я не могу ничего придумать.

– Клянусь, – у Мальвы вздрагивают губы. – Я просто хочу побыть с Кипреем. Сколько возможно. У нас было так мало времени.

«Прости» рвётся изо рта, как жалостливый скулёж, но я крепко-накрепко сжимаю зубы. Киваю Мальве и, улёгшись на спину, закрываю глаза. Мне тревожно оставлять её одну, но разве можно иначе?

В укрытии чуть влажно, но тепло и почти уютно. Чувствую, как расслабляются мышцы, и тело наливается сонной тяжестью. Аромат древесины несёт покой: так, должно быть, пахнет во свежеструганных колыбелях и гробах. Поелозив на одеяле, я соскальзываю в сон.

Баю-баюшки-баю,

Ты не слышишь – я пою,

Ты прилёг – а мне вставать,

Ты нашёл – а мне искать,

Ты уходишь – прихожу,

Ты проснулся – я усну.

Мне снится песня. Она вязко течёт по воздуху, колышется золотой взвесью и принимает разные формы: рука, нож, цветок мальвы, цветок кипрея – картинки меняются слишком часто, не уследить. Звук охватывает лес, подобно пожару, а следом возникает запах. Горящие сучья и дым.

Кажется, я просыпаюсь, но не могу пошевелиться. Сверху давит что-то, будто на грудь положили камень, а руки и ноги точно спелёнаты. Сквозь лапник, прикрывающий расщелину в дереве, я вижу рыжие блики костра.

Серый встанет из золы,

Чёрный вспрянет из земли,

Красный прыгнет из огня,

Милый выпорхнет из сна.

Сердце превращается в зайца. Скачет, всё быстрее и быстрее, а потом забивается в нору и сжимается от страха. Я силюсь поднять голову, но не выходит. Хочу позвать Мальву, а голоса нет. Снаружи – переливы песни, треск горящих дров и громкий шорох, будто человек или зверь ползёт по земле.

Кто-то глазки распахнул,

Кто-то руки протянул,

Баю-баюшки-баю,

Я тебя бужу.

Гаснет костёр. Стихают все звуки, и я слышу только своё дыхание, что волнами раскатывается в пустоте ствола. Духота вышибает пот, и волосы липнут к лицу. У меня получается оторвать голову от одеяла, но она тотчас валится обратно. Закатываются глаза. Закрываются веки. Я хрипло вдыхаю, раз, другой, и выпадаю из реальности – если вообще была в ней.

Тук-тук. Чивик-чивик. Ка-а-р-р!

Я резко поднимаюсь на локтях и смотрю вперёд. Там, за границами укрытия, бледно светит раннее утро. Пробудившийся лес полон звуков. Он живёт своей жизнью и не помнит, что было ночью.

А может, ничего и не было. Никто не пел колыбельную, не жёг костёр и не ползал возле укрытия. Вовсе не удивительно, что, после всех вчерашних событий, мне приснился странный сон. Если подумать, в ночном видении не было ничего страшного. Хотя при воспоминании о нём по спине разбегаются мурашки.

Мальвы не видно, но где-то поблизости шуршат шаги. Какие-то странные, неуклюжие, точно медведь топчется на задних лапах. Я прислушиваюсь.

– Так. Вот так, – голос Мальвы пробивается сквозь шорох, – осторожнее.

Мужья выследили нас? Или жёны пришли на подмогу? С кем говорит Мальва, и почему её голос так ласков и нежен? Застыв, я изо всех сил напрягаю слух, но ничего больше не улавливаю.

Кто бы там ни был, надо вылезать из укрытия. Трусливый разум требует затаиться, послушать и понаблюдать подольше, но я не имею права медлить – это нечестно по отношению к Мальве. Набрав воздуха в грудь, лезу к свету. Ноги и руки еле шевелятся, спину ломит, и я упираюсь ладонями в шершавые стенки укрытия – чтобы хоть как-то толкать себя к выходу. За ночь я будто стала частью дерева: не гнусь и скриплю.

Наконец, ветер и лучи касаются лица. Я вылезаю и, придерживаясь за ствол, встаю. Боль разбегается по телу, но в ней есть что-то приятное. В ней есть жизнь.

Я глубоко вдыхаю, оборачиваюсь и давлюсь криком.

Глава 14

Кип опирается на Мальву. Она обвивает его руками, но не держит навесу – это было бы невозможно. Он стоит сам.

Нет, не просто стоит – идёт! Ноги, заплетаясь, шуршат по лесной подстилке. Тело кренится то влево, то вправо.

– Осторожнее, – увещевает Мальва, – не спеши.

Мои глаза ещё не верят, а сердце – уже. Радость, почти мучительная, пронзает его сотней тончайших иголочек. Всхлипнув, я закусываю ребро ладони и умоляю собственный разум: «Пусть это будет не сон!»

– Ки-ип! – изо рта вылетает крик, и я срываюсь с места.

Слёзы туманят взгляд, голова идёт кругом. Меня несёт вперёд, сквозь ветки и бурелом. Лес не хлещет, не держит меня – расступается, расстилается. Кип всё ближе.

Я не убила его. Не убила. Только ранила.

– Рури! – обернувшись, Мальва выставляет руку вперёд. – Стой!

Что? Она не хочет, чтобы я приближалась? Почему? Кипу точно нужна помощь – и я готова сделать что угодно, лишь бы он поправился. Не останавливаясь, я на бегу утираю рукавом глаза.

Кип жив. Малыш Кип жив!

Его нательное бельё покрыто грязью и хвоей, всклокоченным волосам не помешала бы расчёска, а на шее тёмной коркой запеклась кровь.

Ничего, мы всё исправим.

Я всё исправлю.

– Подожди! Рури! – тон у Мальвы – строгий, почти приказной.

Внутри вскипает раздражение. Она что, думает, я опять наврежу Кипу? Ни за что. Никогда. Вчера я не знала, кто передо мной, но сейчас-то вижу.

Кип медленно поворачивает голову.

Только что сердце радостно отплясывало лабуду, но вот оно спотыкается. Ноги тоже – на ровном месте, – и я чуть не лечу на землю. Застываю, неловко раскинув руки. Глотаю воздух.

Лицо у Кипа перемазано углем и золой. Сквозь грязь проступает серо-голубая кожа, а слева на лбу и виске багровеет ожог. Губы темны, приоткрыты, нижняя челюсть съехала набок. А глаза… их не узнать. В них нет ни света, ни цвета, ни тепла. Белёсая холодная пустота.

– К-кип? – сделав неровный шаг вперёд, я утыкаюсь в ладонь Мальвы.

Кип медленно моргает и, кажется, пытается сфокусировать взгляд. Рот открывается шире, и я вижу язык – он ворочается, силится найти слова, но выходит только мычание.

Судорожно всхлипнув, я прижимаю руку к губам и смотрю на Мальву. В её глазах – настороженность зверя и спрятанное, приглушённое тепло, которое предназначено Кипу. Тому, кем он стал.

– Я должна была, – произносит Мальва.

Кип тяжело переваливается с ноги на ногу, и его голова безвольно клонится то к одному, то к другому плечу. Изо рта снова вырывается: «Мыы-уу», а следом: «Рыы-ууу». Моё сердце больше не радуется, не пляшет, оно летит в пустоту – в пустоту Киповых глаз.

У меня подгибаются колени. Хватаюсь за берёзу, и жёлтые шершавые серёжки падают на лицо. Ладони скользят по коре, вниз, вниз, пока я не плюхаюсь на землю.

– Ты сделала из него… сделала… – слово на «о» подступает к губам, но я не позволяю ему вырваться наружу.

– Я вернула его, – заявляет Мальва.

Она что, ослепла? Или сдурела от горя? Или колдовство разъело ей мозги?

Существо, что стоит сейчас рядом, не наш Кип. Его часть или оболочка, но не мой друг и не Мальвин муж. Втянув воздух сквозь зубы, я выдыхаю:

– Как? – на Мальву не гляжу. – Как ты сделала это? – и тотчас догадываюсь: – Книга. С помощью книги, да?

– Рыы-ууу! – Кип несуразно взмахивает рукой.

– Ну всё, всё. – Мальва помогает ему усесться и опускается рядом. – Да. Книга. Колыбельная. Она была дверью, а моё видение – ключом.

– А понятнее нельзя? – цежу я.

Кип, уронив голову на грудь, тихо порыкивает и подёргивает плечами. Велю себе не смотреть на него, но не могу отвести взгляда. Жалость, обёрнутая в ужас, скребёт по горлу и сердцу. Мальва, Мальва, что же ты натворила?

– Колыбельная – заклинание, чтобы вернуть того, кто уснул беспробудным сном. – Она сгоняет муху со щеки Кипа. – Я читала её, читала, и тут поняла, что нужно делать. Вчера, рассказывая о предчувствии, я кое-что пропустила. В видении Кипрей был в костюме отродья.

Вздрагиваю. Вот оно – слово, которое я не могла произнести. Слово, обозначающее нынешнего Кипа.

– Я не сразу поняла это. Только после. Когда всё случилось. – Мальва глубоко вздыхает. – Пока ты спала, я развела костёр. Знаю, нас могли заметить, но я… я просто чувствовала, что не прощу себя, если не попробую.

Дрожь пробегает по моим рукам, от пальцев к плечам. Обхватив колени, я исподлобья смотрю на Мальву. А за это она сможет себя простить?

– Я убрала ветки, которыми мы забросали Кипрея. Села у огня и начала напевать колыбельную, раз за разом, по кругу. Костёр прогорел, и тогда я посыпала Кипрея золой.

Серый встанет из золы.

– Потом засыпала землёй.

Чёрный вспрянет из земли.

– А после этого, – Мальва смотрит мне прямо в глаза, – костёр загорелся снова. Сам. Как в моём видении. И я протащила Кипрея через пламя.

Красный прыгнет из огня.

– Мыы-руу! – Кип начинает заваливаться набок, но Мальва подхватывает его и продолжает:

– Думала, он сразу проснётся. Задышит, откроет глаза. Но нет. Тогда я вспомнила, что в видении на моих руках была кровь. И всё сложилось. – Мальва поворачивает ладонь, и я вижу намотанный бинт, сквозь который проступает ржавое. – Я порезала руку твоим ножом и приложила к Кипрею. Вначале к сердцу, потом к голове. Тогда он ожил. – Уголки её губ приподнимаются, и я не выдерживаю:

– Он не ожил! – голос похож на хриплый лай. – Ты не видишь? Он… – у меня перехватывает дыхание.

Кип мотает головой, и снова чуть не валится на землю. Крепко прижав его к себе, Мальва волчицей глядит на меня.

– Не говори так! – рубит она. – Кипрей всё слышит. Ему обидно.

– Обидно? – всхлип, вылетающий изо рта, полон отчаяния. – Эй, Кип, ты правда, обиделся? Ну скажи. Скажи ей! – меня трясёт.

Кип скрипит, точно отсыревшая подвальная дверь.

– Ты применила к нему колдовство, – обвинения разрывают изнутри и лезут наружу. – Использовала бесовкину книгу! Как ты могла?!

– Я не виню тебя за то, что ты сделала, – медленно произносит Мальва. – И ты не вини меня. Пойми, Рури. Я поступила так, как должна была.

– Никто не должен применять колдовство!

– Когда-то оно служило людям. Бесовки не только разрушали, они и помогали…

Я рычу, и Кип подхватывает.

– Может и так. Но ты забыла, чем всё кончилось? – пальцы вцепляются в волосы, и я срываюсь на крик: – Мальва, опомнись! Ты не умеешь колдовать, не знаешь ритуалов! Ты что-то сделала неправильно. Иначе он не был бы…

Кип роет землю скрюченными пальцами, и в моих глазах накипают горячие слёзы.

– …не был бы таким!

– Кипрею просто нужно время, – говорит Мальва, – чтобы восстановиться.

– Да откуда ты знаешь? – капли слюны летят во все стороны. – Ты ничего не знаешь!

– Он сидит рядом со мной. Вот что я знаю. Это главное. – Мальва сильнее прижимается к Кипу: будто не держит неповоротливое тело, а держится за него. – Я научусь. Найду способ ему помочь. Сделаю всё, чтобы он выздоровел. – Из её глаз катятся слёзы; из моих тоже. – А ты, Рури?

Спрятав лицо в ладонях, я пытаюсь выровнять дыхание и понять, что делать. Идти в женский дом? Кип там всех распугает. В мужской? Для нас с Мальвой это опасно. Да и для Кипа тоже. Не представляю, чтобы Таран дружески похлопал его по плечу и сказал: «Ничего, приятель! Пусть твоя жена пока обучается колдовству, а я буду за тобой присматривать». Даже я не могу принять Кипа таким, мужья и подавно не сумеют.

Что нам остаётся?

Раздвинув пальцы, я смотрю на Мальву и Кипа.

– Надо идти в город. Ночью проберёмся в «Солнцеворот», дождёмся утра и попросим помощи у Альты и остальных. – Вспоминается, как женщины клали руки мне на плечи, утешая после разрыва помолвки. – Они – наша единственная надежда.

Мальва чуть склоняет голову набок, выражая настороженность и сомнение.

– Это Дубрава подарила мне нож, – признаюсь я. – Мы возьмём у Альты еду, спички, одеяла, какую-нибудь одежду и пойдём дальше. За Ближние горы.

– А потом в Остановицу? – в глазах Мальвы вспыхивают огоньки. – В тамошней библиотеке могут быть книги о колдовстве. Какие-то заклинания, которые помогут Кипрею.

– Да, пойдём Остановицу, – я держусь, чтобы снова не сорваться на крик. – Будем выдавать Кипа за больного. Только не заразного. Соврём, что он такой с рождения.

Мальва кивает.

– Первым делом пойдём к стражам, потом в какую-нибудь газету. Расскажем всем, что на самом деле творится в Подленце.

– А твой муж, – осторожно произносит Мальва, – как думаешь, он…

Перед глазами встаёт, во всю высоту своего роста, Болот. Не сомневаюсь: он знал, что ждёт нас в лесу. Знал, кто здесь охотники, а кому уготована роль дичи. Странно, что приезжий был в курсе событий, а некоторые местные – нет. Кип до последнего оставался в неведении – в этом я тоже не сомневаюсь. Он всё узнал на свадьбе или сразу после неё, когда нас, девушек, увели в «Красный день». Представляю, как это было. Молодые жёны уходят, следом – остальные женщины, и на вытоптанной поляне остаются только мужчины. Младших окружают старшие. Рассказывают правду о лесе. Наущают, как вести себя с жёнами. Готовят к тому, как изображать отродий.

Среди тех, кто делится ценным опытом, – мой отец.

Битое стекло встаёт в горле.

За что? Почему? Какой во всём этом смысл?

– Болот нам не поможет, – кашлянув, я качаю головой. – Никто из мужчин не поможет.

– Болот?

Отмахиваюсь. Вот уж не время обсуждать, какой кличкой я наградила мужа.

Кип, устав копаться в земле, подносит грязные пальцы ко рту и принимается их облизывать. Как хорошо, что я ничего не ела со вчерашнего дня.

– Пора собираться.

Поднявшись, я на негнущихся ногах иду к поваленному дереву. Достаю одеяло, встряхиваю, скручиваю рулетом. Краем уха и уголком глаза слежу за Мальвой с Кипом. Сердце стучит неровно. Отродья опасны – об этом мне твердили всю жизнь, и вот теперь мой друг – один из них. Мне стоит бояться Кипа?

А Мальву?

Первый шок проходит, и я начинаю соображать чуть лучше. Если Кип теперь – отродье, и таким его сделала Мальва, значит, она – бесовка. Одна из тысячи, кто обладает колдовством, иначе заклинание не сработало бы. Рано или поздно она захочет найти подобных себе, объединиться с ними, и что тогда будет? От этих мыслей бросает то в жар, то в холод.

Подобрав с земли мешок Мальвы, я креплю к нему одеяло – и тут замечаю нож. Он валяется у кострища, лезвие в пепле и побуревшей крови. В голову лезет дрянное воспоминание, а следом мысль: «Не придётся ли мне снова использовать его?» Пальцы сжимают рукоять. До боли, до отпечатка на коже. Не хочу думать, что Мальва и Кип опасны. Не хочу бояться их. И при этом не хочу быть той, кто навлечёт беду, притащив в столицу бесовку с отродьем. Пусть наш мир несовершенен, но это не повод снова превращать его в руины. Если я замечу, что Мальва подпала под власть колдовства, а Кип ведёт себя агрессивно, мне придётся остановить их.

Сердце пропускает два удара подряд.

Сунув нож в карман, я на всякий случай заваливаю ветками кострище. Мальва, прислонив Кипа к дубу, утирает пот со лба и спрашивает:

– Ты помнишь, куда идти?

– Вернёмся туда, где… – встряхиваю головой, – где Кип схватил тебя. Не думаю, что мы убежали слишком далеко от тропы. Поищем её, вернёмся к первой развилке, потом ко второй, – я стараюсь, чтобы голос звучал уверенно.

– Хорошо бы поскорее выйти к ручью. Надо наполнить флягу, да и Кипрея умыть.

В памяти всплывает рёберный свод, сквозь который несутся прозрачные воды. Желудок дёргается, когда я представляю, что придётся пить из того ручья. Не жена ли, убитая мужем, лежит там? Желудок дёргается снова.

Взвалив на плечо Мальвин мешок, я поясняю:

– Понесу его, чтобы ты могла поддерживать Кипа.

– Спасибо, – отзывается Мальва.

Я напряжённо прислушиваюсь – ни шагов, ни голосов, только птицы поют – и устремляюсь вперёд. Путь ждёт неблизкий. Хочется идти быстро, чтобы оказаться как можно дальше от мужского дома, но я нарочно сдерживаю себя. Кипу, даже с Мальвиной поддержкой, не так-то легко шагается.

Не так-то легко шагается, когда ты наполовину мёртв.

Достигнув прогалины, где погиб Кип, я невольно зажмуриваюсь. Не гляжу ни по сторонам, ни под ноги – боюсь увидеть следы борьбы и засохшую кровь. Помню, Мальва подметала тут, но разве всё приберёшь? Пробежав проклятое место, я останавливаюсь, чтобы осмотреться. Ищу хоть какие-то подсказки, куда идти дальше, и замечаю надломленную ветку. Затем ещё одну. И, наконец, отпечаток ботинка в грязи.

– Туда, – я даю отмашку и иду направо.

Слышу по шороху, что Мальва и Кип следуют за мной.

– Рури, – доносится в спину спустя какое-то время, – а ты не знаешь, что имел в виду Фед?

Вздрогнув, я повожу плечами.

– Он говорил с тобой. На свадьбе, – продолжает Мальва. – Помнишь? Просил спеть песню Луды.

– Фед сумасшедший, – отрезаю я. – Нёс околесицу.

– Наша книга…

Ах, теперь она «наша»!

– …была у Луды. Может, она тоже…

– Стала бесовкой? – я зыркаю через плечо: надеюсь, Мальва видит мои сведённые брови и тяжёлый взгляд.

– Почему сразу «бесовкой»? Просто научилась чему-то.

– Научилась бесовкиным делам по бесовкиной книге, – сквозь зубы говорю я.

– Рури, – в Мальвином голосе звучит строгая нотка, – ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! – останавливаюсь, разворачиваюсь. – Что будет, если нас поймают? Что будет, если все узнают о Кипе? Что будет, если он навсегда останется таким? – руки сжимаются в кулаки. – Я убила его, Мальва! Убила.

Я впервые произношу эти слова, и они отзываются болью в голове и груди.

– А я вернула из мёртвых.

– Вернула? Он дышит? У него бьётся сердце?

Мальва отводит глаза.

– Пока нет.

Закусив губу, чтобы снова не разрыдаться или не разораться, я продолжаю путь.

– У меня нет ответа, что будет, если нас поймают и узнают о Кипрее, – говорит в спину Мальва. – Я уверена только в одном: если он не выздоровеет, я всё равно останусь с ним. Не брошу, не подведу. Никогда.

Вцепившись в лямки мешка, я впечатываю ботики в мягкую пружинящую подстилку. В носу свербит, хочется хлюпнуть, но я сдерживаюсь: Мальве не надо знать, что её слова тронули меня.

Лес смыкается вокруг: деревья теснятся, цепляются друг за дружку кронами, обступают. Над головой то нарастает, то тихнет шелест, будто листья перешёптываются о нас – говорят недоброе. Сердце колотится, отдаваясь в рёбрах. Взгляд бежит по корням, листьям, траве и белым цветкам звездчатки. Где же тропа?

– Ры-у! Р-ры! – раздаётся сзади.

– Рури, – окликает Мальва, – кажется, Кипрей не хочет туда идти.

Обхватив Кипа руками, она увещевает: «Пойдём, ну пойдём же, пожалуйста, нам нужно найти дорогу», но он тянет Мальву в другую сторону. Неживое-немёртвое тело шатается туда-сюда, и Мальву тоже болтает. Из Кипова рта рвётся рык – всё громче и громче. Рано или поздно он навлечёт на нас беду.

– Кип! Тихо! – шикаю я.

Он оборачивается и, рыкнув напоследок, смолкает.

Надо же, понял.

– Иди сюда.

На этот раз не срабатывает. Кип не слушается, продолжает загребать влево, и Мальва, почти повиснув на нём, волочится следом. Мне ничего не остаётся, как пойти в ту же сторону. Обгоняю их – и встаю как вкопанная.

Тропа!

– Вот видишь, – в глазах у Мальвы мерцает гордость. – Кипрей всё понимает. И вспоминает. Ему лучше с каждой минутой!

Я молчу и не смотрю на неё, чтобы не выдать сомнение ни словом, ни взглядом. Пусть Мальва верит в светлое чудо. Изо всех сил, от всего сердца. Вдруг тогда оно окажется правдой? Горбатая Зольга однажды сказала: «Когда очень-очень чего-то хочешь, аж не можешь, это сбывается». А потом, хлебнув из кружки, ухмыльнулась и добавила: «Правда, всегда коряво как-то, с подвохом, с зубом. Я вот мечтала: будет у меня дом, распишу в нём все стены своими картинками. Расписала, – она указала на золотые узоры, – да только стены-то кабачные». Альта, подлив горбунье, в шутку обиделась: «А чем тебе тут не дом?», и Зольга ответила: «То-то и оно».

А я, например, не хотела торчать в Мёртвом лесу целый месяц – и вот возвращаюсь домой. Исполнилось желаньице, ничего не скажешь. Как и заметила Зольга: «С подвохом, с зубом».

Кип встаёт на тропу и шуршит налево. Мне кажется, он выбрал неверное направление, но деваться некуда. Силком такую махину не потащишь, а переубедить не получится. Мальва больше не придерживает его и всё бросает на меня многозначительные взгляды: мол, смотри, какой малыш Кип молодец! Столько в её глазах любви, столько веры в лучшее, что хочется пролистнуть время, заглянуть в конец нашего пути и, если там всё плохо, умереть на месте от разрыва сердца.

Мальва, Мальва, что же ты натворила?

Да и я хороша. Пятачок измазан по самый хвостик.

– Думаю, Фед мог узнать, – Мальва возвращается к прошлой теме, – что Луда научилась колдовать. Вдруг он из-за этого сошёл с ума?

Хочу рявкнуть на неё, чтобы прекратила болтать о бесовкиной книге, но одна мысль вынуждает прикусить язык. Я думаю не о Луде. О Висе. Что, если она тоже научилась чему-то? Запретному, тёмному. Кто мог узнать об этом? Виса была одиночкой, вряд ли она с кем-то поделилась своим секретом. Значит, убийца случайно заметил, как она колдовала? Мысли снова сходятся к Тарану.

Накануне свадьбы он сказал Кипу, что «бесовки не так уж опасны». Таран услышал об этом от отца, и я уверена, разговор у них был долгий и состоялся довольно давно. Они с отцом – яблоко от яблоньки. Напыщенные и самовлюблённые мужланы. Так что Таранов папочка наверняка подготовил сыночка, чтобы тот, когда придёт срок, покрасовался перед другими парнями. Почему все отцы не поступили так же? Ну, с Киповым-то ясно. Его воспитание – не разговоры, а тумаки. А остальные? Наверное, боялись, что сыновья проболтаются или, чего доброго, выступят против. Лучше уж так: после возлияний, за часок до брачной ночи, чтобы лишние мысли в голову не лезли.

А Таран знал. Точно знал.

Он мог прийти к пруду, увидеть, что Виса колдует, и впасть в ярость. Вседозволенность развязала ему руки. Схватив невесту, точно соломинку, он погрузил её голову под воду. Думал ещё, небось, что совершает благое дело.

Правда, тогда получается, что у нас в городе какой-то рассадник бесовства. У Луды, как думает Мальва, был дар. У Висы, как предполагаю я, он тоже открылся. Теперь ещё у одной. Неужто колдовство – заразная штука? Что, если я…

Ну нет! Это уж совсем бред.

– Рури, – окликает Мальва, – о чём думаешь?

Помедлив, я признаюсь:

– О Висе, – и делюсь своими соображениями.

Под разговор легче шагается, и на душе тоже становится не так тяжко. Я сосредотачиваюсь на преступлении, а не на полувоскрешённом Кипе, и мне больше не хочется орать и плакать. Кровь разносит по телу не стылый ужас, а злой азарт. Вот бы вывести Тарана на чистую воду.

На воду.

Мне вспоминается видение Мальвы об Осташке, и наружу рвётся вопрос – страшный, но неизбежный.

– Как думаешь, – осторожно начинаю я, – мужья… ну… далеко заходят? Я не про лес, а…

– Хочешь спросить, убивают ли они жён? – Мальва всё понимает.

Киваю.

– Луда умерла, а до неё другие, и я видела смерть Осташки. Это не доказательства, но… они зачем-то наряжаются отродьями. Приходят к женскому дому. И им совсем нестрашно бродить по лесу. Заметила, что парни были без оружия? И Кипрей тоже.

Я не обратила на это внимания, но Мальва права: ряженые мужья заявились к женскому дому без топоров, мечей и копий. Значит, они не боятся и не ждут нападений. Вывод напрашивается сам собой.

– Нет тут никаких бесовок, – выдыхаю я. – Только жёны и мужья.