Читать онлайн Лепестки Ветириоса: Смерть тебя любит бесплатно

Посвящается

Всем тем, кто боится пустоты.

Возможно, однажды и вас спасёт истинная любовь…

Напоминаю, что наша настоящая сила заключается в умении любить самого себя.

Плейлист

Green Apelsin – Зверь

Sarah Hester Ross – Savage Daughter

Eleanor Rigby – The Beatles

Наша Таня – Намордник

Sleeping Wolf – PAIN

Green Apelsin – Чревоугодие

Green Apelsin – Кукловод

Celtic Woman – Teir Abhaile Riu

Tommee Profitt, Fleurie, 2WEI – Mad World

Green Apelsin – Сердце не бьётся

Adam Jones – You can run

Green Apelsin – Бремя Проклятого

Green Apelsin – Труп невесты

NF – Can You Hold Me

Loren Gray – Queen

Green Apelsin – Игрушка

July Jones – Girls can do anything

Green Apelsin – Станцую на твоей могиле

Paris Paloma – the warmth

Пролог

Чувство будто снова в груди бьётся сердце Я тебе открою смерти нежной дверцу Мы покинем мир живых нам здесь нет места Ты живой жених, я мертвая невеста

Green Apelsin – Труп невесты.

Мы дали друг другу слово, что не станем утешением или светом, но будем взаимным падением. Если ты сорвёшься в пустоту, я последую за тобой не для спасения, а, чтобы вместе сжечь дотла последний мост между разделяющими нас мирами. Ты пообещал, что, если я обращусь в прах, твои руки соберут меня вновь, возрождая плоть, кости и мечты, возвращая дыхание жизни.

Пылающее копьё в руке разрезает тьму. В груди разгорается жгучая, тянущая боль то ли от жара оружия, то ли от силы, которая уже на пределе, но, несмотря на это, я готова биться до последнего монстра.

Мчась сквозь лес, я замечаю, что деревья склоняются и расступаются, впуская богиню под свои мрачные кроны. Огонь, танцующий вокруг, не обжигает: он ласково скользит по листве, понимая, что в этот раз я пришла не за разрушением.

Грохот грома раздаётся над головой, и этот выплеск энергии пронзает уши. Это звериный рык, вырвавшийся из озлобленной пасти небес. Кому, как не мне, знать, кто так активно гневается, расширяя ноздри в очередном приступе ярости… Всё это пробуждает магию в моих венах, так как времени осталось совсем мало.

Хорошо, что свет пламени указывает дорогу и защищает меня, окутывая сиянием, которое не сулит прощения тем, кто пришёл погубить людей.

Монстры, изуродованные творения моих братьев и сестёр, надвигаются из мрака лесной чащи, ведомые жаждой мести, которой их насытили те, кто именует себя богами. Я поднимаю копьё, и оно дарует очередную вспышку, возвращая миру рассвет. Один удар разрывает грудную клетку твари, являя окровавленные лепестки плоти, которые так похожи на лотос.

Запах горящей кожи бьёт в нос, возвращая воспоминания о годах, проведённых в постоянной войне.

Руки знают, куда нанести следующий удар. Но я не боец, а явление, желание, а это великое жертвоприношение всем смертным, где каждый взмах оружия оттягивает конец человеческого существования.

Босые ступни скользят по траве, не оставляя следов, а лёгкие полупрозрачные алые ткани вокруг бёдер трепещут, подчиняясь ветру и ритму моей ярости. Ленты, обвивающие руки, извиваются, как длинные паучьи лапы, пока я вращаюсь, рассекая чужие тела.

Во время битвы губы шепчут песню: ту самую, что возлюбленный пел, когда держал мою голову на коленях. Мелодия едва различима сквозь грохот сражения, но с каждым словом проникает глубже, вплетаясь в ритм боя.

Под этот напев пасти тварей разеваются, когти рвут воздух, но клинок опережает любое движение. С каждым взмахом тело становится быстрее и смертоноснее, целиком и полностью подчиняясь желанию поставить вредителей на колени.

Я – богиня войны. Это кажется забавным, ведь именно я защищаю этот мир от кровопролития.

Ещё одно движение, и я ловко подкидываю копьё, отрубая голову чудовищу.

Под ногами слышен хруст костей. В воздухе витает запах гнили и смерти, следующий за мной, будто за создателем. Сердца монстров не бьются, но их тела движутся, словно живые. Они готовы укусить, выпить кровь, истощить мою плоть. Их голодные рты так близко, но лезвие вышибает клыки каждому.

Если бы чудовища дотянулись, они могли бы прожевать меня в несколько укусов. Будучи бессмертной, я не способна умереть быстро, но мне не неведома всепоглощающая боль. Но даже так улыбка на губах сохраняется, когда кровь чудовища брызжет в лицо. Монстры прибывают волнами, их злобные рты жаждут человеческой плоти.

Они рвутся ко мне, желают меня, пока я со смехом ломаю им руки и ноги.

Наконец бой окончен. Я громко выдыхаю и поднимаю взгляд к небу: тучи рассеялись, и сама природа будто вознаграждает меня; солнце нежно греет, ветер ласково гладит кожу. Но вдруг свет гаснет, и тьма снова падает на землю, накрывая всё вокруг.

Это уже не чудища, что хотят съесть людей. Это – моя семья.

Теперь лишь молния, ударившая в дерево рядом, освещает пространство, и я вижу спустившихся богов. Это зрелище олицетворяет могущество, но также таит в себе злобу, укоренившуюся в бьющихся бессмертных сердцах. Каждый из них излучает свет, кажущийся живым, но редко приносящий с собой что-то помимо отчаяния.

Все шестеро окружают меня, лица семьи отражают гнев из-за предательства.

Я знала, что суда не избежать, но надеялась, что у меня будет больше времени.

Штормволл выступает вперёд. Огромный, почти вдвое выше, он наклоняется, и взгляд его жжёт, пытаясь отыскать в моих глазах стыд – но наталкивается лишь на холодную решимость и гордость, что не нуждается в оправдании. Всё было сделано осознанно.

Понимая, что извиняться я не стану, он позволяет нашей семье высказать всё своё недовольство.

– Ты предала нас, – говорит Аривира, а её голос звенит, будто кто-то разом опрокинул со стола тысячи хрустальных бокалов.

Её красота могла бы лишить зрения, будь собеседник смертен.

– Ослушалась воли, – рявкает Буревол, сдерживая ярость.

– Это не твоё копьё, – шепчет Дженсания, богиня жизни, и в её голосе сквозит печаль, смешанная с презрением.

Пальцы крепче сжимают орудие. Они ждут покорности, раскаяния и склонения головы. Но в ответ я могу лишь горько усмехнуться. Сейчас, когда силы мои ослабли, я не могу дать отпор, но принимаю грядущее наказание.

– Это оружие принадлежит всем, – мой голос звучит спокойно, но непреклонно.

Ветер вокруг нас поднимается, окружая и цепляясь за кожу.

Конечно, Буревол зол, и природа отвечает на зов брата.

– Большинство было против, – напоминает Буревол. – Почему ты решила, что твоё слово выше воли совета?

– Потому что, в отличие от вас, родные, у меня нет желания топить мир в крови.

Ноздри Штормволла расширяются от гнева. Когда-то я была ему ближе всех, его любимицей, а теперь предала, ударив в спину. Такое не прощается… Только не им.

Боги взмахнули руками и отбросили моё тело в сторону. Спина с треском ударяется о дерево, раскалывая ствол. Я медленно поднимаюсь, слыша хруст вывихнутых костей, и резкими движениями вправляю их на место.

– Решили избить меня в наказание? – непринуждённый тон лишь раздражает семью.

Молнии бьют в землю одна за другой, ослепляя вспышками, от которых трещит воздух. Гром разрывает тишину, каждый раскат – рёв ярости Семи, сотрясающий мир. Буря, вызванная спуском богов, стала небесной карой, живым воплощением власти. Ветер, налитый злостью, ревёт, как зверь, вырывая с корнем деревья, что ещё недавно отчаянно защищали меня. Я физически ощущаю, как семья наносит непоправимый вред природе, безжалостно демонстрируя мне, сестре-предательнице, собственную мощь.

Как же сейчас страшно людям, что прячутся в своих домах, не понимая, почему природа так гневается, где они допустили ошибку, что мир вдруг начал рушиться… Птицы падают на землю с изломанными крыльями, и даже реки, кажется, пытаются убежать, меняя русла. Всем страшно. В этот миг я на секунду содрогаюсь, понимая, что больше не увижу взгляда супруга, не почувствую нежности его пальцев и не услышу сладких речей, что шепчут о любви.

– Мы не собираемся тебя бить, – наконец произносит Штормволл.

Его голос прорывается сквозь ветер. Он звучит прямо в ушах, внутри черепа и в груди.

В его устах слышится древний зов смерти, и всё это обращено лишь ко мне.

Они поднимают оружие одновременно – шесть божественных клинков, направленных в одно сердце.

Среди блеска лезвий и завывания бури, единственным желанием становится взглянуть в глаза того, кого люблю: те, в которых нет осуждения, только тишина и принятие. Почувствовать тепло его губ, убедиться, что он ещё здесь, дышит. Но я молюсь. Лишь бы Таолорис не пришёл. Не увидел, как исчезает та, что называла себя его безумной богиней.

Та, чьё сердце скоро перестанет биться.

Волна магии ударяет в грудь и всё внутри будто разрывается. Тело сгибается, воздух вырывается из лёгких с хрипом, когда начинается разрушение. Кости трещат одна за другой, ломаясь с глухими, влажными звуками, будто внутри рвётся мокрая ткань. Позвоночник складывается, как деревянный домик под сильным напором ветра. Кожа горит, медленно, мучительно, отслаиваясь клочьями. Мой собственный огонь больше не щадит меня, свою недавнюю повелительницу.

Сознание не уходит. Оно держится, как последний бастион, и в этом их жестокость: дать прочувствовать всё. Услышать, как трескается таз. Как ломается шея. Как когда-то бессмертное сердце, бьётся всё медленнее, и в последний миг: замирает, оставляя за собой тишину.

И воссоздал он ее

Мужчина нашёл её кости: хрупкие и забытые, будто выветренные временем. И долго обнимал их, прижимая к груди, словно это был единственный свет в его холодной вечности.

Смерть опустил их в землю, так же, как люди сажают семена в надежде вырастить сад. Он пытался вернуть к жизни цветок, разорванный беспощадной магией богов.

Кости спали в промёрзшей почве долго. Магия стекала по ним, как вода, согревала, напитывала, дарила отблески солнца.

Казалось, если его рука коснётся цветов – они завянут. Если приблизится к живому – оно умрёт. Но её тело собиралось по крупицам, медленно, терпеливо, от его осторожных прикосновений.

Он едва дышал рядом, боясь, что слишком долгая близость уничтожит всё, что так мучительно рождалось в терниях его собственной надежды.

Оставалось только верить, как люди верят в богов. Так и Смерть верил: она вновь придёт в этот мир из пустоты.

Бог ждал. И молил всё мироздание, но не о милости, а лишь о её воскрешении.

Глава 1

Тьма окутывает, словно холодный саван, в котором нет ни движения, ни света. Все, что остается это погружаться в призрачные волны воспоминаний, осознавая: будущего нет. Есть лишь бесконечное прошлое, растворяющееся в пустоте.

Вечная ночь въелась в мозг настолько, что я забываю, как выглядело солнце, какого цвета были листья на деревьях. В голове остаётся лишь бездонное, черное пятно… Дни сливаются в одно, сдавленные безысходностью и глухой тишиной отчаяния. Воздух словно ускользает, а дыхание остаётся со мной лишь по привычке. Забвение это обманчивое тепло, которое не согревает, а отнимает жизнь. Мысли и чувства словно пленники, скованные цепями немоты, навеки заточённые внутри когда-то бессмертного тела Богини Войны.

В попытках ухватить хоть крупицу прошлого, сознание проваливается в бездну. Опустошение, будто холодный ветер, пронизывает каждую клетку, и боль утраченных возможностей тянет вниз, где даже надежда способна умереть одной из первых.

И всё же, отказ от борьбы не в моём характере. Я продолжаю думать, продолжаю вытаскивать из своей памяти хоть что-то, чтобы не пропасть окончательно. Не стать марионеткой в руках смерти. Я борюсь за сохранение себя, чтобы не погрузиться в безумие этой безысходности. Хочется верить, что за границами этой тьмы есть нечто большее. Где-то сияет свет, который мне вновь предстоит увидеть. Возможно, это лишь мираж, но усталость от мрака настолько сильна, что я готова ухватиться за малейший проблеск спасения.

Сколько времени прошло с тех пор, как я мертва? Сто лет? Двести? А может, тысяча?

Вначале после гибели я ощущала покой, но вскоре он сменился гневом, и ненависть к братьям и сестрам разгорелась в душе. Их жестокость не знала пощады к предателям, хотя я была частью их семьи. Тысячи лет мы существовали рядом. Я не совершила зла, лишь желала спасти людей. Однако Боги уже вынесли приговор, и спорить было запрещено. В мире небес мнение большинства ценилось гораздо выше, чем голос одной несогласной богини. Все они были самовлюбленными и эгоистичными, но и я не отличалась от них.

Мы – семеро великих Богов, чья власть простирается над небом и землёй. Королевства преклонялись пред нами, возносили молитвы ежедневно. Но с течением веков их голоса стали тише, обращений к нам всё меньше. Мы ослабли. Человеческие молитвы подпитывали нашу магию, без них она была всё ещё сильной, но недостаточно для тех, кто желал подчинить себе каждый океан, каждую душу. Вскоре исчезли и наши образы со стен дворцов, даже малейшие следы веры растаяли из домов смертных. Вместо нас люди избрали иных богов, тех, что ходят по земле, ближе к их сердцам. Мы остались одни, на холодных тронах, пленники собственного эгоизма. Ведь нельзя быть королём или королевой без своего народа, можно быть лишь одиноким богом, покинутым всеми.

Ярость охватила Штормволла, жгла его изнутри, словно раскалённое пламя, и он предложил жестокий план – запугать людей, заставить их вновь вспомнить о нас, о богах, которых они забыли. В порыве общей магии возникли создания из самых тёмных глубин кошмаров: монстры, несущие с собой безысходность. Они были бледны, с шеями, изогнутыми и вывернутыми в нечеловеческих позах, вызывая ужас одним лишь взглядом. Их тела были длинны и тонки, напоминая человеческие, но источая лишь голую жестокость. Когти, острые как лезвия, мгновенно разрывали плоть, а зубы ломали кость, выпивая кровь жертвы до последней капли, оставляя позади пустые оболочки.

Они беспрестанно рыскали по земле, сея хаос и разрушение, безжалостно уничтожая всё, что попадалось на пути.

Я смотрела на весь этот ужас, созданный в том числе и моей магией, и всё чётче понимала, что это было неправильно. Тогда я схватила Копьё Огня, оружие, созданное нами специально для сдерживания собственных созданий, если те выйдут из-под контроля и начнут разрушать всё вокруг. Воспользоваться копьём стало единственным шансом навсегда покончить с монстрами. Этих чудовищ мы прозвали кровавыми поглотителями и направили их разрушать разные участки трёх королевств.

Перед своей смертью мне удалось остановить лишь две из трёх точек. Возможно, моя жертва была напрасной. Третья всё же пробудилась, и чудовища с ненасытным голодом прошлись по земле, оставляя за собой лишь боль, а люди, некогда забывшие богов, теперь с отчаянием в голосе снова шепчут их имена, умоляя о пощаде.

Мысли вязнут. Внутри тяжесть поражения, сжимающая горло, словно пепел очередной войны, медленно покрывающий старые, потревоженные могилы.

И вдруг что-то меняется. Пространство дрожит. Во тьме, разъедающей сознание, появляется трещина, тонкая, почти незаметная, и через неё пробивается свет. Он зовёт к себе. Сначала это шёпот, едва уловимый издалека. Затем он становится голосом, полным покоя, словно нежное касание губ возлюбленного.

Внезапно, я чувствую, что луч проникает сквозь броню, в самые глубины призрачного тела. Я не могу объяснить, что это за чувство, но оно наполняет новой силой, новой энергией.

Не понимаю, что происходит, но страх покидает.

Рывок вперёд, как будто сама душа вырывается из неподвижности. Я мчусь, хотя не чувствую ног, двигаюсь, хотя не знаю, зачем. С каждым шагом прибавляется всё больше сил, а ощущение собственного тела возвращается.

Я ещё здесь. Жива, хоть и не слышу биение своего сердца.

Мир обретает форму. Воздух дрожит, и каждое его движение подобно лёгкому прикосновению. Я вновь вижу яркий голубой купол и пышные облака, настолько прекрасные, будто смотрю на них впервые.

Я оглядываюсь, и вблизи проступает силуэт. Человеческая фигура, окутанная тьмой и холодом могил, хотя сегодня светит лишь солнце, но тьма всё равно обнимает его. Это не Таолорис. Я чувствую, что не он. Но даже так… Биение сердца супруга звучит в моих костях, в нервах, в магии, что вновь течёт по венам. Мы всё ещё связаны. И эта нить, сотканная из любви и боли, натянутая как струна, ведёт меня прямо к нему.

– Не знаю, кто вы, – голос звучит тише, чем хотелось бы. Глаза всё ещё не привыкли к солнцу, а лицо передо мной расплывается. – Спасибо… за то, что вернули меня. Но теперь я должна идти к нему.

Он заслоняет собой свет, и тень падает на землю так плотно, словно день снова погрузился в ночь. Высокий. Его фигура нечеловечески вытянута и стройна, хотя плечи широки. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с глазами цвета ясного неба. В их глубине медленно плывут белые, пушистые облака: весь небесный свод заключён в этих глазах.

От него немного пахнет сигарой.

– К нему? – в голосе искреннее непонимание. Он склоняет голову набок, длинные чёрные волосы соскальзывают с плеч, напоминая волны ночного моря.

– Таолорис. Он же ждёт нас?

Мужчина внимательно рассматривал меня, подмечая что-то про себя, но не произнося вслух. Нежное лицо, испещрённое шрамом, проходящим от одного глаза к другому, было непроницаемым. Но взгляд… Если всмотреться, в глубине этих облаков видишь, как они движутся, тихо и медленно, унося за собой мысли и время.

Это не человек. Ни один смертный не излучает подобной энергии. И ни один не способен устоять, когда я рядом. Сила, спящая во мне, легко сбивает людей с ног, принуждает преклонить колени и молить о пощаде даже не зная, причиню ли я боль. Такова природа богини войны, если дать ей волю в глубине сердца. Такова и моя судьба, отрешённая от человечества. Я люблю их… но они боятся, даже когда осмеливаются сражаться. В их легендах моё имя звучит синонимом разрушения, бурей, несущей голод и смерть.

– Да, он ждёт тебя, – наконец произнёс мужчина, выглядящий не старше двадцати пяти, но наполненный той древней энергией, что дышит тысячелетиями.

Ветер ласково тронул волосы, солнце разлилось по коже живительным теплом. Воздух был напоён ароматами цветов, а деревья вокруг сияли такой зеленью, будто мир решил расцвести только для меня. После долгого сна в безмолвной гробнице, я проснулась. Пение птиц было слишком нежным, слишком реальным, будто само небо приветствовало моё возвращение. Я медленно обернулась, и взгляд наткнулся на то, что, возможно, должно было остаться забытым: могила. Та самая, где совсем недавно покоились мои кости.

По позвоночнику прошёл ледяной ток: беспокойство и страх – чувства, которые обычно принадлежат лишь людям. Я не вернулась в своё тело; оно было новым. Плоть оставалась всё той же мёртвой материей, а пробудилась лишь сила, сгусток энергии, отголосок души, сотканный из магии и боли.

Я подошла ближе, опустилась на колени и дотронулась до земли. Она была холодной, но в её покое я ощущала память. Словно сама почва хранила мою смерть и молчаливо наблюдала моё возвращение.

Как? Почему именно сейчас? Кто осмелился вернуть богиню из самой ПУСТОТЫ?

Ответов не было. Вопросы рвались к горлу, но их время ещё не пришло. Пока мир пульсировал светом, пока листья шептали на ветру, я позволила себе вдохнуть этот момент. Просто поробовать эту новую жизнь, даже если лёгкие давно опустели.

Мир вокруг стал новым. Каждый шаг и взмах ресниц наполняли безмерной благодарностью за то, что мне был дарован второй шанс. Я оглянулась, наслаждаясь обновлённым воздухом и вновь обретенными прелестями жизни. Не думая ни о чём, я закружилась в диком танце. Музыка звучала в моей голове, ведя тело вперёд, а красное прямое платье развевалось вокруг меня. Я зарылась руками в свои длинные чёрные волосы и громко закричала. Это был крик пробудившейся Богини, сотрясший весь лес и землю.

– А я хотел, чтобы всё прошло тише, – выдохнул мужчина, поправляя чёрную рубашку, испачканную землёй.

Лишь на миг он улыбнулся, встретившись со мной взглядом. Я знала: моя радость искрилась в глазах, плясала на губах, стремилась в раскрытые в стороны руки.

Я не дышала, а если и пыталась, то лишь по привычке. Моё сердце не билось, а кожа оставалась холодной. Не жива и не мертва. Присутствую, существую, но не так, как остальные. Это не расстраивает: я всё ещё способна ощущать жизнь вокруг. И если мертва внутри, это не мешает наслаждаться всем, что окружает.

Сейчас я счастливее любого живого.

Вновь закружившись в танце, я громко напевала весёлую мелодию. Волосы развевались, ноги то отрывались от земли в лёгком прыжке, то скользили по мху. Я касалась деревьев, проводя по ним пальцами, приветствуя каждого из них лично. Именно так боги раньше выражали свои чувства, они играли музыку, танцевали друг с другом и растворялись в удовольствии.

Мужчина стоял, скрестив руки на груди, наблюдая за мной с лёгкой полуулыбкой, будто я была диковинным зверьком. Он не торопил и не звал, просто смотрел, позволяя мне насладиться моментом.

– Не так я себе представлял богиню войны, – наконец сказал он, чуть наклонив голову вперед, как будто изучал меня под новым углом.

Остановившись я сделала круговое движение рукой, указывая на себя от макушки до носков.

– Я должна была быть выше? – спросила я и рассмеялась, указывая на свои полтора метра.

Он усмехнулся, качнув головой, и шагнул ближе.

– В легендах ты холодная, решительная… и ни секунды не тратишь на что-то, что может называться весельем, – голос его был насмешлив, но мягок.

– Всегда знала, что должна была родиться богиней жизни, как Дженсания, – пошутила я, делая пару движений бедрами. – Но вселенная решила иначе.

– Так гораздо лучше. Война танцует передо мной, – сказал он, качая головой, – не думал, что что-то ещё сможет удивить меня за столько лет существования.

– Я ещё и петь умею.

– Не сомневаюсь, только что слышал.

Я замерла, вдохнула глубже и подошла, сбросив остатки беззаботности с плеч.

– Какая магия смогла вернуть меня к жизни? – спросила я, глядя в его голубые глаза.

Он усмехнулся, как будто только этого вопроса и ждал. Его взгляд стал могильным холодом, но голос остался спокойным:

– Магия бога смерти.

Я моргнула, не сразу осознав услышанное.

– Что? – переспросила, шагнув ближе и почти шепча.

Он не отступил. Наоборот, мужчина тоже шагнул ко мне, не отводя взгляда, повторил:

– Магия бога смерти, – и медленно поклонился мне.

Глава 2

Среди высших ходили легенды: полушёпотом, будто само имя приносило беду. Они говорили, что где-то во тьме существует Бог Смерти. Ни один бессмертный, сколько бы тысячелетий он ни прожил, не осмеливался утверждать, что взглянул в его лицо. И в этом была естественная гармония: если существует богиня жизни, значит, где-то ходит её противоположность – Гибель.

Но в отличие от неё, Смерть, как гласили легенды, не даёт вторых шансов: не воскрешает и точно не возвращает из пустоты.

Тогда… как же он смог вернуть меня?

Смерть не был одним из семи. Он изгнанник даже среди всех живых существ. Он не правит и не вмешивается. Бог лишь ждёт конца всего, чтобы завершить своё предназначение. Говорят, что прикосновение мужчины уничтожает даже бессмертного, что воздух, которым он дышит, отравляет всех вокруг.

Раньше я бы, наверное, содрогнулась. Не позволила бы себе ни секунды расслабления, готовясь к битве, встретив неведомое существо, окружённое таким шлейфом проклятой славы. Но после пустоты… страха больше нет, как и желания сражаться.

Я Война, и это не только про битвы. Это ужас в глазах, когда ты понимаешь: неизбежное уже рядом. Это слёзы на щеках тех, кто теряет самых близких. Это безмолвная боль, пронизывающая грудь, когда живой шагает через мёртвого и идёт дальше. Но это и сила. Сила духа, когда ты сражаешься ради того, чтобы спасти свой народ и семью.

Даже спустя много лет я слышала крики смертных, ощущала дрожь их сердец. Я не была наполнена гневом и яростью. Во мне всегда оставалось слишком много человеческого. И чем больше времени я проводила рядом с людьми, тем отчётливее это чувствовала. Их воля и сила питали меня, а победы всегда возрождали ту мощь, что не снилась другим богам.

– А имя у тебя есть? – спросила я, разглядывая существо, в чьих глазах отражалась та самая пустота, в которой моё тело находилось еще пару минут назад, угасая как ритуальный костер к утру.

Мужчина выглядел так, будто был оттуда. Будто сам – часть той тишины или её создатель.

– Басморт, – отозвался он.

– А я – Сэриия.

Он снова улыбнулся. Медленно и нежно. Это совсем не подходило для его холодного, отчужденного образа.

– Я знаю. Ты же понимаешь, я бы не стал возвращать к жизни кого-то, чьё имя и существование не имеют для меня никакой ценности, милая хига?

Не придавая значения тому, как он назвал меня, я держалась за единственную мысль, которая проникала в сознание острыми медвежьими когтями, заставляя переживать лишь за одно живое существо, важнее меня самой.

– Но… разве не Таолорис просил тебя сделать это? – мой голос дрожал. – Что он отдал тебе, богу смерти, за моё возвращение?

Его не было рядом, но где-то внутри, в венах, в глубине дыхания я всё ещё ощущала сердце супруга. Оно билось… Но не была ли это чья-то жестокая насмешка, заставляющая верить, что возлюбленный где-то на земле?

Мужчина продолжал молчать, позволяя мне сконцентрироваться на своих ощущениях, привыкнуть к реальности и самой разобраться, что небьющееся сердце выдумывает, а что является истиной.

Ко мне приходили самые худшие мысли… А если он… отдал свою жизнь? Если прямо сейчас, где-то вдали он трескается изнутри, как храм, чьи стены навсегда покинули молитвы? Мы поклялись друг другу в любви, той, что сильнее смерти, той, что выжжена в душах. Клятва, произнесённая в день нашей свадьбы, сплела наши сердца, объединила их в одно целое. Было ли ему больно, когда я умерла? Я даже не хочу знать. Не хочу представить тот миг, когда Таолорис остался один. Но если бы он умер… я бы подняла каждый камень, перевернула землю и небо. Я бы заставила само солнце искать его душу в каждом уголке вселенной.

Мы умеем любить так же, как люди, а может, и сильнее. Но боги рождаются не только от света и не от плотской воли, а из разломов человеческой нужды.

Мы возникаем в миг, когда боль достигает предела, когда мольба ревёт сквозь гром. Каждое наше появление – это трещина в истории мира. Иногда вырастаем из тишины, как отблеск давно угасшей звезды. Из шёпота леса, из первобытного страха или острого желания, из самого зова природы. Нас так много, что уже и не сосчитать.

В самом начале мы похожи на детей, диких, потерянных, ослеплённых светом собственного существования. Мы не знаем границ, потому что нас не учили жить, не указали путь. Но со временем, с веками, мы учимся понимать не только мир, но и себя в нём.

Я – одна из таких.

Я родилась тогда, когда человек впервые поднял руку на брата. Из-за гнили, что начала прорастать в голоде, в зависти, в борьбе за плоть и землю, за женщин и детей, за себя самого. Когда их руки окрасились кровью, моё дыхание обрело форму. С тех пор я питаюсь не поклонением, а желанием сражаться, победой в самых сложных войнах. Сама битва кормит меня, делая сильнее.

Люди шепчут моё имя в страхе, просят остановиться. И в отличие от прочих богов, ко мне не забывают дорогу. Даже умирая, они всё ещё смотрят в сторону Богини Войны.

Мир, в котором я пребываю, не поддаётся измерениям. Моё зрение не ограничено формами: я вижу осколки в намерениях, слышу тяжесть выбора, ощущаю вес несправедливости, прежде чем она упадёт на плечи слабых. Стояла за спинами королей, судей и убийц. Была почти в каждой войне на стороне и победивших и проигравших. Исход битвы не всегда предрешала я, позволяя людям делать то, чего они хотят. Но стоило им переборщить, взять больше положенного, как тут же приходилось вернуть чашу весов на свое место. Мой гнев не шумен. Он не требует слов. Он приходит точно и без пощады. Моя сила не в разрушении, а в уравнивании. Я наказываю тех, кто ставит себя выше закона, не написанного людьми.

Я знаю, какими бывают люди. Противоречивыми, непостоянными, часто жестокими. Но именно это и роднит их с богами.

Штормволл был рождён раньше меня. Он возник с первой молнией, со вспышкой света, пронзившей небо. Бог был чистым порождением природы. Так же появился и Буревол – из первой бури, из чистого урагана. Они неотделимы: один призывает другого.

Аривира была иной. Её породили женщины, их одержимость красотой и молодостью. Она стала образом, в который они вкладывали своё желание быть замеченными. Её сила держится на их вере и жертвах. Она не сила природы, а отражение людской потребности быть идеальными. Женщины приносили ей жертвы, чтобы сохранить молодость и красоту.

Дженсания, Рождённая из желания продолжения рода. Её сила растёт с каждым, кто появляется на свет. Пока в людях есть воля жить и плодиться, она существует. Она не требует поклонения, её подпитывает сам факт рождения.

Ещё у нас есть сестра Майодия, богиня, рожденная с желанием, чтобы люди отдохнули и провели хотя бы день в спокойствии, без кровопролитий и спешки куда-либо. Когда раньше смертные решали прекратить свои дела, они молились ей, чтобы отдых прошёл гладко и без лишних бед. Она не участвовала в моём убийстве; я видела её, но свою руку она не занесла, как и брат Корнан, бог дружбы, партнёрства и желание любить друг друга. Ему молились, чтобы он благословил людской брак, создал успешный союз.

Мы не связаны кровью. Семьёй нас сделал только выбор, когда мы объединились, дали себе общее имя. Штормволл назначил нас главными. Он вознёс нас на небо, а всех, кто не вписывался в его замысел, изгнал. Те, кто пытались сопротивляться, были уничтожены мной. Я исполняла приказы, полагая, что он знает, что делает.

Он управлял мной, как куклой. Тянул за каждую нить. Но когда я обрела собственную волю и начала задавать вопросы – он стал отстраняться. Он зашил мне веки отгораживая от небесных дел. Никто и не мог подумать, что я решусь предать своих братьев и сестёр, но Таолорис открыл своей глупой супруге глаза, напомнив, как другие страдают и как страдает он, будучи маленьким богом на посылках моей семьи. Он порождение людских страстей и сплетен, поэтому слышит чужой шёпот и следит за происходящим вокруг. Он докладывает остальным о том, как часто люди вспоминают богов, как часто преподносят им дары и, когда начинают забывать нас.

– На самом деле, я пробудил тебя по собственной воле, – сказал он. – Но ты увидишь его. Я позабочусь об этом.

– Хорошо, – ответила я.

Только это и имело значение. Всё остальное – лишний звук.

Люди любят говорить, будто боги существа высших стремлений, отрекшиеся от желаний и плотских привязанностей. Что мы живём среди звёзд, не ведая страсти. Это ложь. На деле, всё, что мы обычно делаем, это думаем о себе.

– Найдя остатки твоих костей, – продолжал он, – я вплёл в них энергию, ища твою душу в пустоте. Твоё тело росло, словно дерево, ветка за веткой, слой за слоем. На это ушло много лет. А потом ты наконец открыла глаза. Но живой ты до конца не стала. Я поднимал из земли трупы и прежде, но энергию жизни вернул впервые. Обычно это – просто куклы без воли и сознания. Сейчас всё иначе. Только твоё сердце и лёгкие ещё не работают.

Он подвёл ко мне коня, протянул руку в кожаной перчатке до локтя. В его жесте не было ни показной вежливости, ни торопливости. Он знал, чего это возвращение стоило – и мне, и ему.

Он не допустил ни одной ошибки. Иначе я бы осталась по ту сторону. Он собрал меня из праха. И я уверена, это невозможно повторить. То, что я здесь, – не случайность. Бог смерти пошёл на большой риск, а это значит, что ему очень нужна моя помощь.

– Я справлюсь, – сказала я, и в этом ответе не было показной гордости – только искренняя радость вновь чувствовать, как тело подчиняется воле, как работают суставы, как тянутся мышцы.

Вскочив в седло, я провела рукой по густой, чёрной гриве. Конь был живым существом, а не порождением магии, и потому его дыхание казалось особенно приятным.

– Ты спала шестьсот лет, – сказал Басморт.

Голос прозвучал буднично, будто речь шла не о времени, которое способно разрушать империи.

– Ты хотел сказать, что я была мертва, – поправила я. – Боги не спят. Мы или есть, или нас нет.

– Не хотел каждый раз напоминать, что ты была мертва, довольно трагичный опыт.

– А я не из тех, кто забывает, что побывал по ту сторону. Этот опыт только напомнил, почему жизнь стоит того, чтобы за неё держаться.

– Неожиданная философия для богини войны.

– Сказал бог смерти, который предпочёл вернуть жизнь, а не отнять.

Его низкий смех сотряс поляну, усеянную ветириосами* вокруг нас.

– К сожалению, чтобы вернуть тебя, мне всё-таки пришлось убить, – устало выдохнул он, хотя боги редко испытывают усталость, они только теряют свою магическую силу, требуя некоторого времени для восстановления.

– Я убил бога лести. Найти его оказалось сложнее, чем лишить жизни.

Несомненно…

– Меня это не смущает, – взгляд мой скользнул по горизонту. – Всё-таки, я рада, что вновь жива.

– Почти жива, – уточнил Басморт без особого нажима, словно просто фиксируя факт.

– Это можно исправить? Возможно ли… заставить сердце снова биться?

Мы ехали медленно, почти неслышно, и разговор напоминал старую беседу, которую мы будто когда-то уже начинали – не раз. Открытость между нами казалась странной. Не так я представляла себе бога смерти. Совсем не так.

– Чтобы воскресить тебя, мне пришлось убить одного из нас, – повторяясь ответил мужчина. – Даже тогда энергии едва хватило. Твоё тело откликнулось, но сердце осталось в тени.

Он замолчал на миг, будто прислушивался к тому, как копыта его коня касаются земли.

– Но в твоём случае есть шанс. У тебя есть супруг. Связь между вами не была разорвана. Если вы встретитесь, и ваша нить укрепится, если вы оба узнаете друг друга – сердце может пробудиться.

– Это не убьёт его?

– Нет. Связь между богами, вступившими в союз, – нечто иное. Мы не знаем её границ, и потому – мы на неё опираемся.

– Ты знаешь, где Таолорис? – спросила я, и голос мой, пусть едва слышно, но дрогнул.

– Знаю, – ответил он. – Мои люди донесли мне, где он сейчас. Я сам никогда его не видел. Его двор окружён живыми, их слишком много. Моё присутствие… несовместимо с жизнью.

– Даже с животными?

Он кивнул и взгляд его скользнул к лошади.

– Даже животных, – произнёс он без сожаления, как говорит тот, кто давно научился принимать неизбежное. – Вот почему я ношу перчатки. – Басморт поднял руку, и кожа туго натянулась на пальцах. – Это не защита для меня. Это отсрочка для них.

Чёрная рубашка облегает тело, застёгнутая до самого горла, а брюки затянуты в высокие сапоги. Кожа перчаток гладка и темна, они тянутся почти до локтей словно броня, оберегающая от прикосновений. Лишь лицо остаётся открытым – уязвимая деталь в этой броне. Но даже оно, вероятно, обычно скрыто тенью капюшона. Сквозь мрак проступают только голубые глаза.

– А богов?

– Только слабых. Сильные… они чувствуют меня. Рядом со мной им становится пусто, как если бы из мира вычерпали всё тёплое, живое и светлое.

– Странно. Я ничего не чувствую, – произнесла я, отрешённо протягивая руку. Лошадь вскинулась вбок, и мир на миг пошатнулся, будто напоминая, что он ещё подо мной.

– Ты уже была за гранью. На тебя это не действует. Но не испытывай судьбу. Ты теперь… не отсюда.

– Богиня войны вне мира… – усмехнулась я. – Уже звучит, будто начальная строка баллады

– Поверь, твоя история давно вышла за пределы песен. – Его голос стал почти шёпотом, будто слова не предназначались воздуху. – Шесть столетий. Люди произносят твоё имя – с благоговением, со страхом. Они помнят, почему ты ушла и как отчаянно билась за их жизни. Слагают о тебе истории.

Да, это правда.

Но тогда… я не верила, что умру. Даже когда я прыгнула в самую гущу, где воздух звенел, как натянутая тетива, и земля дрожала от ярости богов. Мне казалось, самое страшное, что они могут сделать, – это запереть меня. Залить каменные стены небес энергией, вытравить моё имя из людской памяти и ждать, пока я рассыплюсь в одиночестве. Но я ошиблась. Штормволл всё же решил поквитаться с той, кто ослушалась. Он, в чьём голосе я слышала гром, но не гнев, а защиту. Он мог кричать, бить, крушить всё вокруг, но я думала, что его руки не поднимутся на ту, кого он называл семьёй.

Предательство, пришедшее не от врага, а от того, с кем делила бессмертие. От того, кто знал мою суть – и всё же отверг.

– Что за истории? – наконец прошептала я.

Смерть поднял взгляд.

– Легенды. Шепот на порогах храмов. О богине войны, что ослушалась воли своих, чтобы сразиться с чудовищами, вышедшими из-под контроля. О той, кто не ждала триумфа – лишь мира, пусть и выкупленного собственной плотью. Люди верят, что ты пала с оружием в руке. Что сражалась не за славу, а чтобы никто больше не погиб под именем богов. Они молились за твой покой в мире душ.

– Там пустота, нет никого мира для душ богов.

– Дорогая, я знаю, – ответил бог смерти. – Все души уходят в пустоту, людские тоже, только отдельно. Каждая смерть проходит через меня.

– И как часто?

– Каждую секунду кто-то умирает, поэтому я уже перестал замечать чужие души, ищущие путь в пустоту.

– Если бы они знали куда идут, то вряд ли бы искали вход.

– У них нет выбора, ни у кого из нас нет такого выбора. Даже боги по-своему смертны, ты уж точно знаешь это.

Я печально улыбнулась.

Моя лошадь шагала следом за Богом Смерти. Басморт не оборачивался, и ему не нужно было. Молчание между нами было не тревожным; оно было покоем перед тем, что внутри меня уже начинало шевелиться нечто темное и угнетающее. Мои мысли бродили в том же мире, из которого я вышла: в бесконечной тьме, лишенной направления и голоса. Пространство, где время не умирало, а просто отсутствовало, как и всё прочее. Ни шага, ни дыхания, ни звука. Я была заключена в оболочку, которую не могла ни разрушить, ни ощутить. Это была клетка, где даже страдание было бы утешением, но не было и его. Каждое воспоминание об этой пустоте заставляло меня волноваться. Противные мысли возвращались, как густой, вязкий туман, скользя по коже, проникая под кости.

То место нельзя сравнить с тем, которое представляют люди, думая о покое. В нём не было ни ярости, ни карающего пламени, ни мягких облаков: только вечная, равнодушная пустота. И всё, чего жаждала тогда моя душа – вовсе не света или спасения, а лишь какого-то знака: хоть боли, хоть крика. Хоть искры, которая докажет: я ещё есть и не исчезла где-то в небытие.

Теперь, вернувшись, неважно как, неважно зачем, я держусь за каждое мгновение. Я благодарна за слёзы, за боль в мышцах, за громкий смех. Благодарна за жар солнца, за землю под ногтями.

Потому что здесь я могу быть. Пусть и не той, кем была прежде.

– Приехали, – сказал бог смерти и я подняла голову.

Ветириос – это черный цветок с десятью сердцевидными лепестками, который часто кладут на могилы.

Глава 3

Королевство Тёмного Сердца. Я была здесь однажды, когда гуляла по лесу с Таолорисом. Но никогда не навещала жителей. Боги не приближаются к людям. А наша семёрка обычно и вовсе не ступает на землю, считая это ниже своего достоинства. Штормволл всегда утверждал: мы ВЫШЕ. Смертные не больше чем тени, временные оболочки, что исчезнут в бесконечности времени. Ходить среди них всё равно что разглядывать скот перед бойней, надеясь разглядеть в нём разум.

Теперь я шла по этим землям совсем иначе, изучая внимательнее и вспоминая, каково это двигаться среди всего живого.

Лето подходило к концу и осень одаривающая мою душу особым теплом, прячущимся под покровом увядания, вступала в свои права. Но всё же солнце ещё цеплялось за небо и согревало почву под ногами, зная, что скоро уступит место холодной ночи.

Королевство Тёмного Сердца окружено высокой каменной стеной. За ней поднимается замок, древний и чёрный, словно застывшая кровь. Когда-то он принадлежал правителю, принесшему клятву Штормволлу, но те времена давно прошли. Теперь же башни стали выше. Их острые шпили тянутся в небо, словно вороньи когти, выискивая тех, кто ещё не успел согнуться под тяжестью власти. Раньше этот богатый дом отражал суть своего хозяина, того, кто прятался за этими стенами и молился о пощаде. Молился своему богу, скорчившись на полу в собственной спальне, умоляя, чтобы молния прошла мимо, а гром утих.

Лес, вокруг замка, был достаточно густым, чтобы терять тропинки там, где, казалось, ты только что ступал. Деревья, будто обладая своей волей, затягивали тебя под пышные кроны, в переплетение ветвей, похожее на паучьи сети. Они отдавали путника на растерзание хищникам и духам, бродившим здесь в поисках чужих страхов и несбывшихся мечт, гоняясь за ними, как за редким лакомством.

Густой мрак плотно окутывал чащу, и каждый, кто хоть раз бывал в этих местах, знал: лес не прощает беспечности. Чем меньше твоя вера в его духов и силу, тем быстрее он тебя найдёт. Их следует почитать, задабривать угощениями, которых в лесу не сыскать: печеньем в глазури, пряниками с пудрой, сладкими лепёшками или плитками шоколада.

Духи ведут себя как дети: стоит отвлечь их внимание, и они тут же забудут о тебе.

Под ногами шуршали опавшие листья хрупко, с тем мерзко-сладким ломким звуком, который издают кости, пролежавшие в мёрзлой земле не одну зиму, совсем старые и потрескавшиеся. Я знала этот хруст. Слышала его на древних полях сражений, когда под сапогами трещали грудные клетки мёртвых, останки которых обнажил дождь, смывший землю. Здесь, в лесу, под моей подошвой, будто снова лежали они – безымянные и всеми забытые.

– Ты живёшь среди людей? – удивилась я, когда мы подошли к воротам замка. – И… в доме короля?

Мне казалось, что бог смерти должен прятаться где-то в безжизненной пустыне, в месте, куда никто не доберётся, где тишина глушит даже мысли.

А оказалось, что он живёт здесь. В королевстве, которое я не успела спасти. Среди руин, где, как я думала, монстры дышали в затылок людям, пока душа богини войны находилась в пустоте.

Басморт молчал. Но я видела, что он точно понял, о чём я думаю.

– Я не мог убить тех, кого вы называли кровавыми поглотителями, – тихо произнёс он, протягивая руку, чтобы помочь мне сойти с лошади. Пальцы в перчатках дрогнули, бог колебался, будто даже через ткань боялся приблизиться. Но всё же взял меня за локоть: легко, почти невесомо, и помог, как будто я была смертной девушкой. Ситуация показалась даже забавной, и я не стала её прерывать, вдруг это были его первые попытки общения с кем-то живее камня. – Зато я смог их поймать. Запереть. Сделать так, чтобы мой народ больше не страдал. Ты сократила их число. Благодаря тебе мне было легче.

– Королевство выстояло? – уточнила я.

– Да. И теперь я здесь – новый правитель.

– А люди знают, что их король – бог смерти?

– Они меня никогда не видели. Пока никто не страдает и всё работает исправно, им всё равно кто ими правит.

Я посмотрела на высокие стены, отделяющие замок от внешнего мира, от города.

– Ты отгородил себя.

– Так проще, – он не стал отрицать. – Я делаю всё сам. Если нужна помощь – нанимаю кого-то временно. Но, думаю, что народ чувствует меня, знает, кто здесь, поэтому и сами не спешат подходить близко.

Звучит грустно. Значит, чаще всего, в этих стенах нет жизни и лишь он в одиночестве бродит по холодным, тёмным коридорам.

Мы прошли через ворота. Так печально, что король скрывается от своего народа и тайно крадётся в замок, лишь бы никому не навредить… Возможно, бог смерти провёл в пустоте ещё больше, чем я, только его пустота – это весь этот мир.

Войдя в его замок, я поняла, что это место представляет из себя внутренний мир бога смерти, или мир, каким видит его он сам. Темнота здесь не просто цвет. Она живое существо, поглотившее каждый угол, куда бы могла спрятаться мышь, но и ее тут нет. Тьма висит на стенах, лежит на полу, впитывается в воздух и в легкие, даже если ты и вовсе не дышишь. Стены будто пропитаны горькими слезами тех, кто когда-то называл это место домом, но теперь не может выбраться.

Глухой шаг на холодном полу разбудил эхо. Мы шли вперёд, по широким проходам, где пламя свечей едва трепетало в попытках достать до моего лица, что даже после смерти было ярче, чем у Басморта.

Украшения на стенах казались потерянными во времени, забытыми и ненужными, но, завидев нового посетителя своей обители, стремились поймать хотя бы один взгляд восхищения в память о былой красоте.

Старинные картины, пыльные портреты и цветные стёкла… Витражи в этом тёмном замке, словно единственные живые глаза, оставленные в каменной коробке. В тусклом свете солнца они загораются, как первые искры в костре: рубины вспыхивают алым, а изумруды мерцают, как сердце леса в этом королевстве.

Холод пронизывал до костей. Я не могу замёрзнуть, не в том смысле, как это происходит с живыми, но это не значит, что я не ощущаю отсутствие солнца или хотя бы намёка на тепло. Пространство вокруг казалось безжизненным.

Растений не было нигде. Лишь камень. Белые статуи выстроились вдоль коридора, будто насмехаясь над отсутствием души в этих местах. Они казались единственными, кто ещё мог выслушать Басморта, даже если никто из них не умел отвечать. И чем дальше мы шли, тем явственнее ощущалась суть этого мужчины. Она не касалась кожи, не вызывала страха, но притягивала к себе. Бог смерти не шёл, он как будто существовал во всех точках коридора одновременно, и тень его двигалась не по камню, а по моим мыслям, что пытались изучить какой Басморт на самом деле.

– Атмосфера тут как на кладбище. И поверь, я знаю, о чём говорю – всё-таки я была мертва, – усмехнулась я, позволяя себе почти насладиться мрачной эстетикой этого дома.

– Напомни мне об этом ещё тысячу раз, – отозвался Басморт устало, но всё же не стал скрывать улыбку.

– Обязательно напомню. Когда возвращаешься оттуда, откуда никто не возвращается, хочется кричать об этом каждому встречному. Или хотя бы тому, кто идёт рядом.

– И каково это? – спросил он после короткой паузы.

– Одиноко, – ответила я, не колеблясь.

– Поверь, я знаю, что такое одиночество. Намного дольше, чем ты.

– Тяжело быть богом смерти?

– А богиней войны – легко?

– Когда-то – да. У меня была семья. А потом появился супруг.

– Твоя семья тебя убила.

– Ах да… Эти семейные ссоры, – рассмеялась я, натянуто, будто звук смеялся сам по себе, не дожидаясь согласия с моей стороны.

Басморт мягко улыбнулся и распахнул передо мной дверь. Я сразу поняла – эта комната создана специально для меня. Это единственное яркое место в замке.

Внутри было тепло и светло. На столах стояли вазы с живыми цветами: вишнёвыми ветками и даже ликорисами, которые здесь не цветут. В камине мерцал ровный огонь. У дальней стены возвышалась кровать на низком подиуме, застеленная алыми простынями, переливавшимися в отблесках пламени. С балдахина ниспадали полупрозрачные занавеси, вышитые тонкими серебряными нитями. На стенах же висели пейзажи: далекие края, знакомые до боли: леса и берега, свет рассвета и очертания моего любимого королевства Алой Зари.

– Ты сам всё здесь обустроил? – спросила я, оглядываясь.

– Да, – прошептал он, не отводя взгляда от моего лица.

Я представила, как бог смерти, пряча руки в перчатках и тщательно скрывая тело, собирает цветы. Как подбирает их по цвету, расставляет в вазы, выбирает картины, которые могли бы мне понравиться.

Он знал, что я люблю красный. И всё это – ради меня. Столько заботы. Столько точных деталей.

– Значит, я тебе действительно для чего-то нужна, – очевидно, что меня воскресили не для маленького дельца. – Ты слишком хорошо подготовился к моему возвращению.

– Я возлагаю на тебя много надежд, – ответил он спокойно.

– Тогда говори. Что произошло такого, что тебе понадобилось вернуть богиню войны?

Бог Смерти сел рядом, на мягкий ковёр перед камином, сохраняя осторожную дистанцию. Даже сквозь ткань он избегал прикосновений, словно опасаясь случайно причинить мне вред. Басморт взглянул на меня внимательно, почти изучающе. И затем начал рассказ о том, что произошло после моей смерти.

С его слов мир изменился до неузнаваемости.

Оставшиеся шесть богов разошлись. Первой ушла Майодия – она устала подчиняться приказам и просто пожелала тишины, своего покоя, подальше от остальных. Штормволл, величественный бог небес, долго наблюдал, как его влияние слабеет. Он пытался удержать власть: ужесточал правила, запрещая любые союзы с младшими божествами и требуя беспрекословной лояльности. Но вместо порядка это вызвало лишь глухое сопротивление. Остальные отвернулись от него, не желая быть узниками небес, и стремились к свободе, к жизни вне его предписаний.

Когда Штормволл попытался изгнать ослушавшихся, конфликт обернулся открытой враждой. Гнев богов вышел за пределы небес – началась война. Она прокатилась не только по их дому, но и по земле. Пламя вечных споров обернулось пожарами, гром выливался в ураганы, проливни несли наводнения, сменяясь засухой. Стихии вышли из-под власти законов природы, подчиняясь исключительно ярости своих создателей.

Люди оказались между молотом и наковальней. Их земли трещали от землетрясений, деревни сносились потоками, урожаи гибли, не успев созреть. Мир, некогда устойчивый, утратил равновесие. Страх вошёл в дома, и больше не покидал их.

– А теперь войну начали и люди… Королевства нападают друг на друга, стремясь отнять земли с плодородной почвой.

– Но твою, вряд ли, рискнут, – заметил я. – А если и попробуют – пожалеют. Учитывая, кто ты.

– Я-то всегда смогу дать отпор. Но толку? Это борьба с последствиями. Проблему нужно вырывать с корнем. А корень – это твоя славная семейка.

Повезло мне, конечно… Хотя, бывают ли семьи, где никто не хочет перегрызть друг другу горло?

– И чем же я могу помочь?

– Дорогая, ты – богиня войны. Ты питаешься тем, что происходит сейчас. Если не ты, то кто ещё сможет остановить эту бойню на небесах?

Да-да, знаю… Но после смерти во мне не осталось особого желания влезать в чужие дела. И всё же – он дал мне шанс. Он вернул меня, и теперь я должна отплатить.

– Чисто теоретически, если я не соглашусь, ты можешь меня… ну, умертвить обратно? – уточнила я, не без сарказма.

– Могу, – усмехнулся Басморт. – Но не стану. Даже если откажешься.

– Имей в виду, я могу и сбежать.

– Беги, – спокойно пожал он плечами. – Только куда? Жизнь твоя – вечна. И если небо падёт, а за ним рухнет и земля, ты останешься одна, посреди пустоты. Тебе нравится мир, нравится его красота. Я это вижу. Так вот скажи – если всё исчезнет, куда ты тогда убежишь?

Он словно озвучил все мои тревожные мысли.

– Зануда… – пробормотала я и, скривив губы, выдохнула: – Ну и что у нас за план?

– Придётся отложить встречу с твоим супругом. Ненадолго.

Если бы моё сердце могло биться, оно, наверное, замерло бы. Эта мысль – вновь увидеть его – была моей тихой мантрой, моей опорой. Таолорис. Моё якорное имя в мире, где всё давно пошло ко дну.

Я скучала по нему до боли. Хотела прижаться к нему так, как будто в этом прикосновении есть вся суть моего существования. Вдохнуть запах его кожи. Запутаться в белоснежных, как снег, волосах. Он был моей опорой, моим убежищем, моим ровным дыханием в пламени войны.

Мы были разлучены, да, но нить наших сердец держалась. Все эти столетия без него были хуже пустоты. Без прикосновений, без слов, без дыхания на моей шее. Без смеха, который звучал, как обещание. Моя кожа жаждала его прикосновения, мои губы жаждали поцелуя возлюбленного.

– Я долго без него не выдержу, – прошептала я. – Наши сердца всё ещё тянутся друг к другу.

– Пока ты со мной, ни один бог не почувствует, что ты вернулась, – спокойно ответил Басморт. – Не бойся. Вы обязательно встретитесь.

Если он всё ещё на посылках у других богов, то может пострадать. Если хоть кто-то тронет его пальцем, я сама заставлю этот мир гореть.

– Для начала нам нужно найти богов-отшельников, и ты сразишься с ними. Да, чужая борьба подпитывает тебя, но своя собственная – с другими богами – даст силы, чтобы в будущем победить Штормволла. То, что сейчас происходит, – лучшее время для тебя стать сильнее и раз и навсегда прекратить этот конфликт. Ты создана помогать людям, поэтому поступи по справедливости и покончи со своей семьёй.

– Ты хочешь, чтобы я убила своих братьев и сестёр?

– Только если они не послушают тебя.

Штормволл никогда не послушает.

– Хорошо, если понадобится, я убью их всех.

Это была правда. Если не останется другого выхода, моя рука не дрогнет, и я занесу меч над шеей каждого бога. Они желали войны – пусть встретят ту, кому принадлежит власть над ней.

Глава 4

Дни без возлюбленного тянулись, как тени по стенам заброшенной древней церкви, тяжёлые и неподвижные. Песчинки в часах застыли меж стеклом, не желая утекать вниз. Я смыкала веки, подражая сну смертных, и вновь раскрывала их лишь для того, чтобы убедиться: в комнате по-прежнему только я, а память, словно раскалённый клинок, вонзается в виски, оставляя на языке вкус его имени:

Таолорис.

Объятия супруга сжимали мою плоть так, будто он вырезал своё имя иглой на моих костях. В мыслях томятся воспоминания о наших совместных приключениях, о разговорах под луной и обещаниях, данных в страшные бури гнева Штормволла. И хотя сейчас жизнь проходит в разлуке, я верила, что наша любовь окажется сильнее любых преград. Так и будет…

Раньше мне претили мысли о том, чтобы влюбиться и посвятить себя кому-либо. Да и как такое возможно для богини войны идущей вслед за смертью и болью, но с супругом жизнь преобразилась, он рассказывал истории, что не наполнены кровопролитиями, это были маленькие шалости богов и людей, которые он подслушивал. И тогда мир, прежде казавшийся бескрайним полем битвы, внезапно сжался до размеров его ладони. Мне больше не нужны были ни небеса, ни война, ни Штормволл, чьи стены давили, как проклятие. Мне никогда не приходилось любить себя, лишь восхищаться, но я научилась любить Таолориса.

Мы шептали в темноте о том, что, если когда-нибудь нам предложат выбрать между любовью и долгом, мы выберем друг друга.

– Ты обещал стать моей тенью, даже если будешь слабым и не сможешь меня защитить. Я, в свою очередь, обещала быть твоим голосом. Когда боги запечатают твои уста – мои слова превратятся в отравленные клинки. Когда тебя попытаются сломать – я стану твоей яростью, продолжением руки. Я не просто закрою тебя своим телом – я вонжу когти и клыки в глотку любому, кто посмеет бросить на тебя унизительный взгляд, и вырву его гортань, – произнесла я клятву, которой мы связали друг друга.

Мы непременно встретимся вновь, мой возлюбленный.

Я выскользнула из покоев, и замок поглотил меня целиком: эти бесконечные коридоры, лестницы, уводящие в никуда, заполненные тьмой ночи. Каждый камень здесь кричал об отсутствии любимого. Кровь в висках стучала яростным призывом: седлать коня и нестись по зову сердца туда, где я чувствую своего супруга.

Иногда мне казалось, что Таолорис в опасности, и именно поэтому Басморт не пускает меня к нему. Но он сам предупредил: если я сорвусь и дам мертвому сердцу взять верх, скрыть моё присутствие будет невозможно. А сейчас я не готова бросить вызов Штормволлу…

Пока Басморт готовится к нашему долгому пути к тем богам, чьи имена даже не стоит произносить, я лишь молюсь об одном, чтобы всё закончилось быстро. Сделаю, что должна, и уйду.

Раньше я не знала столько сомнений и переживаний, никого не ждала с таким необузданным желанием. Я брала меч и мир склонялся перед моей волей. Восстанавливала города не из милосердия, а потому что хаос должен иметь границы.

Я была тем, кто стоял на мосту между жизнью и смертью, решая, сколько крови должно пролиться, чтобы насытить жажду человечества к разрушению. Разрешала им убивать друг друга – не из веры в их свободу, а потому, что знала: только на моих условиях они не разрушат мир полностью. Но потом я увидела, во что превратилась. Я слышала, как матери кричат, обнимая тела детей. Видела, как старики сходят с ума в горящих храмах, прижимая к груди иконы покинувших их богов. И поняла, что все эти годы не несла никому помощи – я была палачом. Люди не марионетки в нашем божественном спектакле. Они рвут нити, которые мы привязываем к их суставам, и пишут свои собственные судьбы, желая свободы. Они горят, чувствуют этот мир. А я лишь наблюдала, как река крови несёт меня всё дальше, пока не стало слишком поздно. И когда люди отвернулись от богов… Штормволл показал своё истинное лицо. Он кричал о "невмешательстве", но, когда смертные осмелились забыть нас, он обрушил на них всю свою ярость. Где был их выбор тогда? Где было его пресловутое равновесие? Теперь моя очередь. Я прошла путь от слепого орудия до предателя. И если этот мир должен сгореть – пусть пламя начнётся с небес. Началось со Штормволла, на нём и закончится.

Сейчас каждую ночь грозные молнии разрывают небеса, гром гремит так, будто сама земля треснула. Люди, испуганные и сбитые с толку, бросаются в укрытие, просят прощения у богов, которых они забыли. Даже сквозь толстые стены этого убежища я слышу их – этот хор страха. Как бы Басморт ни старался защитить свой народ, спасти их от бури он не сможет.

– О чём задумалась?

Голос возникает из тьмы за спиной, холодный и знакомый. Отворачиваюсь от открытого окна уже и забыв, когда к нему подошла – бог смерти стоит в глубине коридора, будто сама тень материализовалась.

– О том, как странно устроено моё существование. То я должна рубить головы, то – подбирать их и приставлять обратно к окровавленным шеям.

После смерти мои мысли, в основном, заполнены тем, что хочу лишь я, а не тем, что ждут от меня другие.

– Что бы ты сделала, если бы могла?

–…Что? – этот вопрос ввел меня в ступор.

– В глобальном смысле… или просто для себя?

– И то, и другое, – Он наклоняет голову, и в его взгляде был лишь интерес.

Я задумываюсь. Что бы я сделала? Что же…

– Я бы остановила все страдания.

– А для себя?

Губы сами складываются в улыбку – горькую, но вполне искреннюю.

– Я бы прожила вечность. С тем, кто заставил меня понять, что даже богиня войны может любить.

Бог Смерти прислонился к стене, поправляя кольца на кожаных перчатках. Алый камень в его перстне вспыхивал в унисон с молниями за окном, будто он управлял самой бурей. Гром сотрясал стены, ледяной ветер пробирался в окно, но лицо Басморта оставалось невозмутимым: холодным, как узор на замёрзшем зимой стекле.

Он медленно поднял руку, и молния, будто повинуясь его воле, рассыпалась в небе на тысячи искр, осветив бледные, острые черты его лица. В глазах Смерти мелькнуло что-то непостижимое: вечное одиночество и грусть, спрятанные глубоко внутри. Но уже в следующее мгновение лицо бога вновь озарилось привычной насмешливой улыбкой. Ничто не могло поколебать его спокойствия – ни неистовство стихий, ни предсмертные вопли душ в мире живых.

– Если ты возжелаешь положить конец всем страданиям, – произнёс он, и его голос звучал, как шелест страниц в старой библиотеку, – у тебя не останется времени на того, кого любишь. Пока ты будешь гнаться за справедливостью, твоё собственное счастье будет ускользать сквозь пальцы.

Но я – богиня.

Вся моя вечность твердит мне: я должна идти путём, для которого была рождена.

– Когда всё это закончится… – Я тихо выдохнула, глядя на бушующую за окном бурю. – Тогда спроси меня снова, чего я хочу на самом деле.

Басморт кивнул, словно скрепляя незримый договор между нами…

– Обязательно.

Когда я исполню то, что от меня требуется… Когда наконец прижму к груди Таолориса и почувствую его сердцебиение… Я пойму, чего хочу. Обязана понять.

Собственная гибель во имя людей изменила меня. Где-то в глубине, за рёбрами, вместо холодного расчёта стратега и любви к супругу, теперь пульсирует что-то новое. Я стала уязвимой. Чувствую слишком много: каждый шёпот ветра обжигает, каждый человеческий вздох несёт за собой раздумья, поглощающие разум. Всё внутри усилилось многократно. Верно… Смерть не забрала мою силу – она сделала меня живой.

– Нам пора. – Басморт повернулся, его плащ скользнул по камням коридора. – Вещи собраны, кони готовы. Ехать всего пару дней, потом вновь вернёмся сюда.

– Хорошо.

Я бросаю последний взгляд в окно. Губы сами складываются в беззвучное имя – Таолорис. Воздушный поцелуй растворяется в ночи, но я знаю: он долетит. Не по ветру, а по той незримой нити, что тянется между нашими сердцами через войны, смерть и само безумие богов.

Буря на улице временно успокоилась. Басморт велел мне переодеться перед дорогой. Мой легкий, воздушный наряд больше не подходит этому времени. Теперь люди носят грубую одежду, сковывающую тело, но защищающую от мира. Как всё изменилось. Раньше платья были прозрачными, словно утренний туман, сотканные из шёлка. Камни на них сверкали, а вышитые цветы отражали каждую из тех, кто их носил. Девушки распускали косы и те взмывали вверх, кружились в танце, подхваченные музыкой, которую теперь никто не помнит. Мужчины носили широкие штаны, развевающиеся как паруса, и рубахи, распахнутые навстречу солнцу, из-за чего их кожа напоминала жидкое золото.

Я тщательно подвела алые глаза бордовой краской, подчеркнув их необычный, чуть удлинённый разрез. В зеркале отразилось знакомое лицо, резко выделяющееся среди здешних жителей Королевства Тёмного Сердца.

Когда боги принимают облик, они выбирают формы, близкие их душе – в моих чертах остались отголоски земель, где я впервые явилась в этот мир. Родившись среди хотусов, народа Востока, я росла среди людей с кожей цвета теплого янтаря и миндалевидными глазами – так непохожими на жителей Севера, эврейсов из королевства Темного сердца. Тех, чья бледная кожа и голубые, будто остекленевшие глаза олицетворяли холод и какую-то почти призрачную, бледную красоту.

Эврейсы были высокими и плечистыми, с резкими чертами лиц, словно высеченными северными ветрами. Совсем иными были хотусы: невысокие, хрупкие на вид, но двигавшиеся с такой изощренной грацией, что их боевые приёмы были, словно молитва, обращённая в движение.

Но не только эти два народа населяли землю. Были еще Долорены – с кожей тёмной, как ночь, и белыми, словно снег, абсолютно безжизненными глазами. Их удлинённые, почти божественные уши говорили о гармонии с природой. Погружённые в изучение тайн происхождения мира и неба, они всегда проигрывали в битвах, слишком отвлечённые для войны.

Хотусы, Эврейсы, Долорены – каждый со своей неповторимой внешностью и культурой. Мы жили в мире, где расовые границы оставались незыблемыми. И хотя смешение кровей происходило редко, я видела в этом разнообразии особую красоту.

Люди уникальны.

Басморт подобрал мне наряд, в котором я узнала отголоски дома. Широкие чёрные штаны, лёгкие и податливые. Алая блуза с тонким воротничком и шёлковым бантиком, а полупрозрачные рукава струились по рукам, как дымка.

Я заплела черные волосы в две плотные косы, теперь они раскачивались за спиной, словно висельные верёвки в предрассветном тумане пред казнью.

Басморт окинул меня оценивающим взглядом, его губы дрогнули в улыбке.

– Напоминаешь дерево хигалирулиса*, – произнес он.

– Ты уже называл меня так.

Хигалирулис. Мое дерево.

Оно росло только в Королевстве Алой Зари, среди холмов, где жили хотусы. Я помню его – мощный ствол, в который не могли сомкнуться даже самые широкие объятия, и листья, алые, как свежая кровь на рассвете. Именно там я провела большую часть своего времени, когда спускалась к людям, чтобы немного понаблюдать за ними.

В последний день лета, когда солнце медлило на горизонте, будто не решаясь уступить место осени, вокруг дерева собирались девушки в красных накидках с глубокими капюшонами. Их движения были плавными, а мужчины в это время играли на флейтах. Когда девица выбирала одного из них, он должен был снять с неё капюшон и прильнуть губами к её шее.

В этом участвовали лишь те, кто не был в браке. Пары же, уже носившие кольца с большим чёрным камнем на указательном пальце, просто танцевали, не отходя друг от друга ни на шаг, словно боясь потерять даже частицу своей любви.

Я помню, как кружилась в танце с Таолорисом. Мы стояли далеко от людей, но я всё равно была счастлива.

– Ты был в королевстве Алой Зари?

– Конечно. Я живу ещё дольше, чем ты.

Верно… Ведь нет ничего более вечного, чем смерть.

Хигалирулис – дерево, символизирующее любовь и обряд объединения пар. Его алые листья представляют собой кровь, объединяющую будущего мужа и жену в одну семью. В день празднования последнего луча летнего солнца, те, кто еще не нашел свою вторую половинку, танцуют вокруг дерева под звуки флейты, исполняемые мужчинами.

Глава 5

Мы встретились с Таолорисом на обрывистом выступе над королевством Алой Зари.

Внизу, среди обломков и пожаров, копошились крошечные фигурки – они разбирали завалы, вытаскивали тела, обнимая оставшихся в живых. Мои пальцы непроизвольно впились в тёплый, нагретый от солнца камень, оставляя на нём кровоточащие борозды.

Война закончилась, но её следы остались в сердце каждого.

Дождь начинал стирать границы между пеплом и землёй, и тяжёлые капли гасили последние остатки пожаров, превращая золу в чёрную жижу. Штормволл демонстрировал свою милость – вот он, смотрите: я принёс вам очищение, благодать, насладитесь же ею. А они, эти люди с грустными глазами, поднимали головы к небу и благодарили его и других богов за такое подношение.

Меня же проклинали шёпотом проигравшие и те, кто потерял близких. Я слышала, как моё имя срывается с дрожащих губ, как матери прижимают детей, когда моя тень падает на развалины их домов. А победители радовались, думая, что богиня войны избрала их правду и наставила на свой путь. Не видя меня сейчас, смертные всё же чувствовали, что я где-то рядом.

Некоторые верили, что я питаюсь их горем. Но разве я просила их убивать друг друга? Разве я заставляла их поджигать соседские дома и травить реки? Они сами превратили свою землю в могилу, а теперь ищут того, на кого можно повесить этот грех, чтобы почувтвовать как можно меньше отчаяния.

– Довольно, – прошептала я, сжимая виски пальцами. Эти мысли следовало оборвать, пока они не прорвались наружу.

За спиной хрустнул гравий. Из завесы дождя появился юноша, стряхивающий с белых рукавов прозрачные капли. Я узнала его, это вестник – сплетник, вечно крутящийся возле Штормволла. Таолорис, кажется… Хотя все, кроме меня, звали его просто Риси, обрубая имя, будто он того не заслуживал.

– Меня требуют назад? – спросила я, уже зная ответ.

Он лишь кивнул, и в уголках его губ появилась грустная усмешка.

– Боги должны собраться. Война окончена, и скоро начнётся поток молитв.

Люди будут молиться, чтобы их близкие выжили, чтобы урожай созрел вовремя и, чтобы мир в этот раз продержался чуть дольше. Их слова наполнят силы других богов, но не мою. Меня вспоминают шепотом: "лишь бы не было войны", "пусть сражения никогда не вернутся". Они не видят, как я перерезаю горло одной битве за другой, как уничтожаю тех, кто заходит слишком далеко. Если бы меня не было рядом, то не стало бы ни конца ни края кровопролитиям. Сражения усиляют меня, молитвы победителей тоже, но куда лучше те фрагменты тишины, когда мир затихает.

– Люди… Они так любят воевать, – парень плюхнулся рядом, разбрызгивая дождевые капли.

Я провела пальцем по лезвию, которое всегда носила с собой:

– Это не любовь, а голод: по рыбе в чужих водах, по хлебу на соседской земле. По золоту, что блестит так, будто его поцеловали боги. Они берут, потому что научились только так выживать. И в этом не всегда зло.

Мне уже давно не нравятся убийства, но иногда те приносят и хорошие моменты в жизнь смертых.

Лезвие холодом отозвалось в пальцах.

– Они как боги, что пытаются занять свой трон ближе к Штормволлу, – усмехнулся он.

– Как все, кто однажды почувствовал власть, – ответила я, глядя, как дождь смывает с моих рук чужую кровь. – Война – это просто инструмент, как этот нож. Можно зарезать соседа. А можно – разделить хлеб.

Я повернула клинок, ловя на нём последние капли дождя.

– Война – не зло. Она просто есть, как ветер или луна. Зло – в тех, кто наблюдает, сложа руки, когда кровь невинных орошает землю. Ты назовёшь войной битву за спасение ребёнка? А как иначе остановить руку палача, если не перерезать ему горло? Мир полон тех, кто готов терпеть любое зверство – лишь бы не запачкать свои дорогие одежды. Я видела империи, которые гнили заживо под маской мира. Где каждый день слабых бросали в топливо благополучия сильных. И знаешь, что страшнее меча? Молчаливое согласие. Иногда один жестокий поступок может предотвратить тысячу других.

– Так мрачно для тех, кому жить от силы две субботы, – намекнул Таолорис на короткую жизнь земных букашек. – В войне им плохо, но без неё они не могут изменить мир и создать что-то новое.

– Но как красиво они цепляются за свои жизни, – прошептала я.

– Любишь людей? – спросил белоглазый.

Таолорис появился среди народа Долоренов, поэтому его человеческая внешность казалась завораживающей. Кожа – черна, как ночь, родинки на теле имеют оттенок серебра, да волосы цвета первого снега.

– Люблю? Скорее проявляю интерес и хочу понять их отчаянную борьбу за свою короткую жизнь.

– Сообщи, когда поймёшь. Возможно, это откроет и мне глаза на многие вещи, – бог робко посмотрел на людей внизу. – Я Таолорис, – протянул мне руку и улыбнулся. – Мы часто виделись среди семерых на небе.

– Я помню тебя, – кивнув ему, я встала и направилась на небеса.

Тогда я ещё не догадывалась, что эта встреча с Таолорисом обернётся тысячелетним союзом.

Конь вдруг встал на дыбы, вырвав меня из воспоминаний. Перед нами зиял завал из почерневших стволов – результат ночных молний, разбуженных вчерашней бурей. Дождь прекратился, но небо ещё хмурилось, как бы говоря, что сегодня вновь ни для кого не будет спокойного вечера.

Мы объехали город через лес и теперь пробирались мимо деревушки, где царил хаос. Здесь жили эврейсы – народ королевства Тёмного Сердца. Да, конечно, благодаря своей природной выносливости они активно разбирали завалы, но сегодня даже их легендарная сила оказалась слаба перед яростью стихии, обрушенной на них теми, кого они когда-то любили, а теперь ненавидели – богами.

Мужчины метались между горящими домами, их мускулы напряжены до дрожи, а пот, даже в сегодняшней прохладе, промочил рубахи насквозь. Женщины, обжигая руки, вытаскивали из огня мешки с зерном – последнюю надежду на сытую зиму без голодных смертей. Где-то плакал ребёнок, придавленный обрушившейся балкой, пока старик безуспешно пытался поднять её: его жилистые руки скользили по мокрому дереву.

Я наблюдала, как крыша очередного дома с грохотом сложилась, словно карточный домик, а потерявшие своё жильё, построенное ещё предками, плакали, понимая, что лишились защиты от холодных ветров.

Спрыгнув с коня, я ступила на размокшую землю, оставляя за собой кровавые следы от красной глины, прилипшей к сапогам. Басморт последовал за мной – его тень сливалась с моей, будто два проклятия спустились на маленький участок королевства. С каждым нашим шагом лица крестьян становились всё мрачнее, их пальцы непроизвольно сжимали инструменты. Кто-то имел смелость выступить вперёд, но в основном все старались найти опору позади себя – даже в виде очередных обломков.

Бог смерти, почуяв их животный ужас, отступил в сторону, но моё присутствие продолжало давить на них – как в момент, когда клинок уже занесён над твоей грудиной, но ещё не разрезал плоть. Я чувствовала, как их мысли путаются, бегая от желания преклониться или же пуститься в бегство. Моя сила всегда работала осторожно, не пытаясь вторгнуться в чужой дом без стука – она тонкими, ядовитыми каплями впитывалась в самые потаённые уголки сознания.

Сколько раз эти способности служили мне? Как часто я вплетала в людские умы нити нужных мне мыслей? Остановить армию, что уже пересекла границу. Подтолкнуть голодных к богатым амбарам. Разжечь искру там, где не было и намёка на пламя.

Штормволл, конечно, предпочёл бы, чтобы я просто ломала волю – врываясь и снося всё на своём пути, не оставляя времени изменить решение. Но он, при всей своей мощи, так и не понял: молитвы, вырванные силой, имеют меньшую пользу. Медленно приводить смертных к тому, что с нами их планы выполнимее, жизнь светлее, а мир справедливее даже в самые страшные дни, вот в чём надо убеждать. Настоящая вера должна прорасти сквозь трещины в душе, как сорняки, прорастающие через каменные дорожки.

Я провела пальцами по виску, ощущая, как в воздухе витают чужие страхи, и усмехнулась, не удивляясь тому, что даже после смерти аура вокруг меня не изменилась. Сегодня мне не нужно было никого искушать – только наблюдать, как эти люди с их простыми горестями тушат последние очаги пожара в своей и без того нелёгкой жизни.

В полуразрушенных домах нашлись те, кто опустился на колени. Их дрожащие голоса, перемешанные с треском угасающих пожаров, произносили древние молитвы – и среди имён старых богов я услышала своё. Остальные смотрели на молящихся с презрением: те, кто утратил веру, и те, кому тошно даже допустить мысль о том, чтобы обратить свой взгляд на бессмертных, что бросили их, стоило лишь немного дать себе свободы.

Взмахом руки я потушила огонь в развалинах. Этот дар давался мне лучше всего – по его подобию было создано копьё, из-за кражи которого я и умерла. Копьё было создано под меня, потому что, в случае чего, именно я и должна была сражаться с ним в руках. Никто, кроме богини войны, не является тем, кто вступает в бой. Моя семья предпочитала наблюдать, а не действовать.

Горькая насмешка: оружие, выкованное по образу моей силы, стало орудием моего падения.

Взмахом другой руки я подняла деревья, которые завалились на дорогах, мешая пути.

– Спасибо вам, – сказала молодая девушка, выходя из-за спины своего мужа, но он тут же отогнал её назад.

Отвесив поклон и холодно улыбнувшись, я развернулась и направилась к богу смерти.

Я знала, что люди смотрят мне в спину, изучают. На секунду в их голове промелькнуло узнавание. Слыша их мысли, перебирающие легенды и истории обо мне, я усмехнулась. Сколько величия и красок они добавляли моей фигуре в мироздании. Я была изображена на их иконах, которые отлично передавали мой бессердечный взгляд – тот самый, какой когда-то видели люди, чьи тела теперь уже давно разложились могилах.

– Они трепещут перед тобой, но в их глазах читается немой восторг, – произнёс бог смерти, когда я подошла к нему.

– Разве я не прекраснейшее из всех видений, что могло явиться их взору? – я подмигнула ему и закинула одну из кос за спину.

Бог смерти усмехнулся и хотел что-то сказать, но к нему вышла вперёд старушка. Она медленно шла в нашу сторону, опираясь на толстую палку. Басморт раскрыл руки в разные стороны, что походило на долгожданные объятия. Лицо женщины было покрыто множеством морщин. Голубые глаза почти утратили свой блеск и потускнели, напоминая забытую всеми речушку в дождливый день. Обвисшая кожа шевелилась от каждого шага, будто уже и вовсе не принадлежала этому лицу.

Это было так удивительно – и в то же время печально…

Меня всегда поражало то, как быстро проходит человеческая жизнь. Для них это был большой промежуток времени, за который они успевали исполнить свои мечты, завести семью, наполнить свою жизнь тысячью впечатлений. Некоторые из них успели застать несколько войн, бедствий, болезней. Я не понимала, как у людей хватает сил улыбаться… Неужели им совсем не страшно, что они так быстро умирают? Что их тела настолько слабы, что при небольшом падении ломаются кости?

Будь я человеком, я бы сошла с ума, зная, как мало времени мне отведено.

Однако, когда я заглянула в эти голубые глаза, я увидела там не только потускневший блеск, но и огонёк надежды, там прятался богатый опыт и… усталость. Они были свидетелями многих испытаний, но не потеряли способности радоваться маленьким возможностям жизни. Во взоре смертных можно было увидеть историю каждого момента, который сделал их такими, какими они сейчас являются.

Старушка дошла до нас и поклонилась Басморту. Она словно чувствовала, кто он, и это не пугало её.

С возрастом люди меньше ощущают нашу энергию. Чем ближе они к своему концу, тем меньше нас боятся.

– Встречу ли я там свою дочь? – спросила женщина. – Смогу ли вновь обнять мужа?

Там – это на небесах… Я посмотрела на Басморта. Его лицо выражало спокойствие.

– Непременно. Ты воссоединишься со всеми, кого любила, – прозвучало из его уст.

Мой взгляд вновь скользнул к Басморту. На его обычно бесстрастном лице играла странная гримаса – не то жалость, не то презрение к собственной лжи.

Правда свела бы этих людей с ума, как и меня саму.

– Спасибо… – выдохнула женщина и медленно, как ходят стрики, чьё тело вместо возможности стало невыносимой ношей, скользнула в объятия бога смерти.

Басморт медленно снял перчатку. Его пальцы – бледные, с длинными, суставчатыми фалангами – коснулись седых волос старушки. Она была такой маленькой и хрупкой в его больших руках.

Руки старушки бессильно повисли. Бог смерти бережно опустил тело на траву, и травинки мягко прогнулись под ним, словно стараясь принять эту ношу.

– Спи спокойно, – губы Смерти коснулись её лба. Там, где они притронулись, проступил тёмный узор – знак ветириоса..

Бог смерти обычно не забирает никого сам, а ждёт, пока душа покинет тело и найдёт его. Но бывают случаи, что те, кто вот-вот умрёт, идут к нему в объятия, когда чувствуют присутствие Басморта – в скрипе половиц, в последнем холодке ветра на своей коже.

Каково это – знать, что каждое твоё прикосновение несёт гибель? Что даже нежность твоих рук лишь ускоряет последний вздох? Что все, кто осмеливается приблизиться, уже обречены на боль?

Уверена, что Басморт помнит – все молитвы, просящие не забирать человеческие души, или же, наоборот, молящие о скором приближении собственной смерти.

Глава 6

День в пути. Бог хранил молчание, словно тот миг, когда человек испустит последний вздох, погружая весь дом в бездонную тишину. Привычка к вечному служению своей участи не заполняла той пустоты внутри, что разверзалась всякий раз при соприкосновении с живой плотью. Её не излечить ничем, кроме подлинного тепла и нежности, дарованных почти каждому смертному, да и бессмертному, но навеки запретных для него.

Возможно, Басморт размышлял: суждено ли ему когда-нибудь коснуться живого, не отняв дыхание, не причинив боли, не украдя последние крупицы счастья?

Вечное одиночество – не просто грусть; это гвоздь, что снова и снова забивают в крышку твоего гроба, но так и не предают земле, даря бесстыдную надежду на чудо воскрешение.

– А был ли ты когда-нибудь влюблён? – спросила я, подводя коня ближе.

Он поднял взгляд. Мои глаза горели изрядным любопытством и желанием узнать что-то новое о своем временном спутнике.

– Да.

Больше он не планировал говорить, позволяя себе отстраниться и найти покой в своих мыслях, не смотря в мою сторону.

– За время нашего путешествия мы станем друзьями, и я буду знать о тебе всё, – улыбнулась я, вонзая шпоры в бока лошади, обгоняя Басморта.

– Нам направо! – закричал он, и я, смеясь, свернула.

Я знала, что он улыбается прямо сейчас. Когда его настроение улучшается, аура вокруг становится светлее. Тогда сама природа, затаившая прежде дыхание, осмеливалась выдохнуть: ветви деревьев, что поникше опустились, теперь мягко распрямлялись, а прижатые к земле цветы медленно раскрывали венчики, уже не цепенея от ужаса при виде бога смерти, проходящего мимо.

Стоило пройти чуть дальше, как вновь мы увидели, что мир вокруг тонул в мраке разрушения, где обугленные стены домов, похожие на сломанные кости богов, скрывая под обломками гробницы былого счастья, где когда-то смеялись дети и шептались влюбленные. Всё – и хорошее, и плохое, что было в прошлом теперь безжалостно поглощено пожаром.

На почерневших ветвях деревьев, устремлённых к небесам словно обгоревшие молитвы, сидели вороны; их умные, блестящие глаза следили за нами с любопытством, будто пытаясь разгадать, что привело двух богов в это царство смерти, или же они просто наслаждались зрелищем возрождения, ибо знали: природа всегда найдёт лазейку, мир оставался прекрасен даже в агонии, ибо из пепла мы всё равно восстанем.

Мы остановились лишь тогда, когда погрузились в самую чащу леса, позволив истощённым лошадям отдохнуть и напиться из ручья, чьё журчание казалось дерзким вызовом почти могильной тишине; сами же присели под сенью уцелевшего дерева, чьи ветви, искривлённые огнём, сплелись над головой в подобие свода. Небольшое, хрупкое убежище от всеобщего опустошения, оставляющей кислинку на языке.

Басморт разглядывал россыпь белых цветов у наших ног и, сняв перчатку, протянул бледные пальцы к ближайшему лепестку, отчего те один за другим почернели и сгнили в тот же миг, рассыпаясь трухой, как будто время спрессовало века тления лишь в одно мгновение; а мимо, нарушая грустную мелодию погибели, проскочил бельчонок, заставивший меня достать из сумки маленький мешочек с орешками. Его бог смерти вручил мне утром, когда я обмолвилась, что безумно скучаю по вкусу лесного фундука.

– Держи, – я протянула раскрытую ладонь, и пушистик прижался к пальцам, позволяя гладить свой бок, пока воровал орешек за орешком.

Его маленькое сердце билось с таким отчаянием, борясь за поддержание хрупкой жизни.

– Животные… редко подпускают так близко богов.

Басморт вернул бледную кисть в чёрную перчатку, не сводя с грызуна бездонного взгляда.

– Меня тоже сторонятся, – последний орех исчез в проворных лапках, и он начал обыскивать меня в надежде получить ещё. – Но иногда находятся храбрецы. Нужно лишь показать, что ты не навредишь, и позволить им самим сделать выбор идти к тебе или нет.

Достав орешек из кармана, я взяла ладонь бога смерти и потерла его перчатку своими руками, разогревая огнем, но не сжигая. Положив лакомство на неё, я протянула наши руки совместно; сначала животное отошло в сторону, но затем приняло угощение и быстро убежало от нас в кусты.

– Им важно чувствовать тепло, – сказала я, отпуская ладонь Басморта.

Наш путь продолжился. Продвигаясь мимо очередной деревни, принадлежащей королевству Тёмных Сердец, мы увидели место, представлявшее из себя небольшое, уютное местечко, где люди жили спокойной и размеренной жизнью в моменты, когда буря не накрывала их с головой. Здесь стояли каменные и деревянные одноэтажные домики, в зависимости от достатка и предпочтений жителей. Некоторые дома были скромными и простыми, служившие убежищем для местных, тогда как другие, более роскошные постройки, свидетельствовали о богатстве их владельцев.

Вокруг деревни расстилались зеленые поля и пастбища с овцами. Когда-то яркие цветы украшали окна и дворы домов, а зеленые лозы и плющ окутывали стены, но сейчас всё было разбросано по земле. Деревья, которые окружали местность, служа своеобразным щитом от внешних угроз и придавая уединение, теперь были вырваны с корнями и придавили несколько человек, разрушив при этом жилища.

Но, несмотря на это, рынок в центре деревни оживлённо шумел: жители торговали продуктами, пережившими прошедшую ночь. Некоторые завышали цены, стараясь нажиться на тех, кто утратил весь свой урожай. Фермеры выкладывали овощи и фрукты, а ремесленники предлагали свои изделия, помогающие укрепить дом и защитить его от следующей ночи, когда боги вновь решат пошуметь.

– Зима для них будет голодной, если мы не успеем исправить ситуацию как можно быстрее…

– В моём замке достаточно зерна для того, чтобы никто не голодал. Его раздадут, когда понадобится.

– Но почему эта деревня выглядит менее разрушенной?

– Половина жителей служит Штормволлу, молясь ему каждый день, отдавая жертву во славу своего божества, – Басморт указал на один из каменных домов, где даже на двери висел портрет нашего бога молний с искрящимися глазами.

Мы держались как можно дальше от людей, стараясь проехать мимо незамеченными, но иногда те, кто ощущал наше присутствие, оборачивались и долго с неприязнью смотрели вслед.

Да, были люди, настолько привыкшие к миру, где боги бродят по земле, что начали относиться к нам как к досадной помехе, странному изъяну реальности. Мы одновременно слишком отличались от них и были пугающе похожи. Но сейчас от смертных исходила ненависть к богам. Они молились им лишь из страха, без искренности. Настроение людей сильно изменилось. Это значило, что молитвы больше не работают: они не исходят из сердца, несмотря на ограниченное число тех, кто всё ещё пытается подчиняться.

Штормволл наверняка в ярости. Он допустил ошибку, желая нажиться на чужом страхе, но загнал себя в ловушку, чего никогда не признает.

– Ещё день пути – и мы найдём бога тьмы.

– Поспешим же.

В каждом из трёх королевств обитает три бога, с которыми я должна сразиться. Они сильны, привыкли к битве, и она стала для них домом. Сначала я думала, что мне придётся драться с Басмортом, учитывая, что именно он правит королевством Тёмного Сердца, но нет. Его энергия не наполнит меня, несмотря на весь его мрачный образ и то, что каждое прикосновение несёт за собой смерть: сам он не заряжен энергией войны, которая мне нужна. Он не вступает в бой без нужды, не тянется к кровопролитиям.

Называть этих богов «неизвестными» неправильно, но именно такое определение дал всем, кто не в нашей семье, Штормволл. Вряд ли им всем есть дело до того, что он думает. На земле они наслаждаются своим существованием и делают всё, что захотят, не зная рамок и правил. Ими никто не управляет – они свободны.

Моё сердце неожиданно кольнуло, словно туда воткнули острое лезвие. Это ощущение было странным и непривычным, учитывая, что оно даже не бьётся. Я остановилась и коснулась места, где когда-то могла услышать признаки жизни. Подобное я уже испытывала при жизни. Такое происходило, когда Таолорис нервничал, когда ему было больно. Я спрашивала его об этом, но он отказывался посвящать меня в свои проблемы и только иногда признавался, что чувствует себя на небесах как в клетке.

– Что случилось? – Басморт нагнал меня, его тень упала на выжженную землю.

– Таолорису неспокойно.

– Последствия бури, – предположил он. – Королевство Пустых Грёз лежит на пути урагана.

– Он всегда брал чужую боль на себя, – мои губы тронула горькая улыбка.

Верно, мой супруг – король. Наконец он далёк от небес и нашёл своё настоящее место здесь. Долорены приняли его, там, где мхи свисают с вековых дубов, а туманы прячут тропы и озера с сиренами. Место, где он смог найти покой.

Таолорис был тем, кто первым замечал перемены в моём настроении. Он внимательно слушал всё, о чём я думаю, где бываю. Он дышал моими словами, рисовал их в своём сердце.

Я бы отдала бессмертие, чтобы сейчас прижаться к его груди и вдохнуть боль, отравляющую душу возлюбленного

– Каково это… чувствовать такую связь? – спросил Смерть.

– Ты чувствуешь биение чужого сердца в своих пальцах. Нить между вами в разлуке тянет до боли, в близости звенит нежным колокольчиком, усиливая чувства тысячекратно.

– Почему именно он? – его вопрос повис в воздухе.

Почему Таолорис? Ранее этот вопрос показался бы абсурдным.

Я задумалась лишь на миг.

– До него мир был для меня огромным, и я бегала из стороны в сторону в попытке найти что-то, что вновь поможет мне обрести тягу к жизни. Я умирала от скуки, однообразия, от попыток прогнать свои мысли… Разрываясь между интересом к смертным и преданностью семье. Но затем я встретила Таолориса. – Пальцы непроизвольно впились в запястья – туда, где когда-то прощупывался пульс. – Я видела его и до этого, но мы впервые заговорили. Наши разговоры продолжались каждый день. Я изучала его. Он всегда был таким разным, интересным, полным желаний, амбиций. Он хранил в себе тысячи историй, о которых я никогда не слышала. Сначала мне с ним было просто весело, а потом я увидела в нём того, кто тоже бежал, всегда бежал от чего-то и искал свой дом. Мы были похожи, нас тянуло друг к другу. У нас были тысячи лет, где мы узнавали друг друга. Рядом со мной он расправил плечи, а раньше ходил, согнувшись под грузом небес. Казалось, мы расцвели впервые за всю вечность существования – два чёрных цветка на могиле чужих желаний.

– Звучит… прекрасно. Будь я склонен верить в предопределённость судеб, сказал бы, что вы созданы друг для друга.

Я описывала свои ощущения, мысли, и в какой-то момент мне это показалось таким интимным, словно я обнажила перед богом смерти свою душу.

– А ты? – мои пальцы вцепились в луку седла. – Хоть раз чувствовал такое? Ты сам сказал, что любил, но насколько?

– Было что-то подобное, – очень немногословно ответил он.

– Разве сильные боги не устоят перед твоим прикосновением? – настаивала я.

– Они не умрут, но начнут гнить изнутри. – Его взгляд скользнул по моим глазам. – Я выпью их радость, заберу надежды. Сделаю вечность пыткой, если кто-то решит остаться со мной.

– А любовь без прикосновений?

– Зачем обрекать кого-то на полумеру? – он резко вдохнул, будто воздух обжёг лёгкие. – Лишать полноты чувств – это истинная жестокость. – Бог замолчал. – К тому же я любил лишь раз и другой не желаю.

Если он и любил кого-то и продолжает это делать сейчас, то он добровольный мученик, готовый гнить заживо, лишь бы ее свет не померк.

Сидя на коне, Басморт вскинул руки, собирая чёрные волосы в пучок. Шёлковые пряди скользили меж пальцев, как ночной небосвод. Мышцы спины играли под темной рубахой. Он один из самых красивых богов в человеческом теле, каких мне когда-либо приходилось видеть, и эта красота подходила Смерти, тянула к себе, доводя владельца до отчаяния, когда на него оборачивались с желанием, но и страхом.

Мне интересно, как он выглядит в своём истинном обличии, которое проявляется у каждого бога, вступая на небеса. Обычно там мы позволяем нашим телам открывать свой облик, который бы свёл людей с ума.

Пока мы разговарили, лес сгущался вокруг. Но вот явились и они: исполинские, обрывистые, каменные громадины на краю королевства. Их вершины утонули в облаках, словно прикасаясь к небесам. Эти камни пропитаны древними слезами.

Люди обходили подобные места стороной, понимая, что здесь живёт нечто могущественнее того, что они могли бы принять своим хрупким разумом. Горы Кхалса – позвоночник королевства Тёмного Сердца.

Добро пожаловать на первый бой!

Глава 7

Возле горы тьма была абсолютно неестественной: ночь не наступила постепенно – она резким движением накрыла нас с головой, выкрав любые упоминания света и тепла.

Холодный ветер обвивал открытые участки кожи, впивался ледяными жалами под складки одежды, но не издавал ни звука. Тишина была настолько неприятная, что в какой-то момент пропадало ощущение дыхания моего спутника, стука его сердца. Здесь нет ни птичьего зова, ни жужжания насекомых – НИЧЕГО.

Глаза бессмертных неплохо видят в темноте, но общая атмосфера напоминала мне Пустоту.

Поднявшись выше, мы обнаружили множество пещер с их зияющими устьями, разрисованными символами богов, короткими молитвами и нацарапанными изображениями старых ритуальных танцев.

Да, горы Кхалса действительно были наполнены энергией. Она давила, как если бы камни заменили все органы в теле, делая его неподъемным. Я не дышу, но даже так ощущаю, как эта тьма вытесняет саму возможность жизни, питаясь моей силой.

Именно здесь, на самой вершине, как предсказывалось людьми, обитают многие боги, а точнее Тьма.

Я почувствовала знакомое напряжение перед схваткой: холодок на затылке, мурашки на руках. Вдруг по стенам пещеры недалеко от нас раздался скрежет и громкий рык.

Это несомненно печать бога тьмы.

Сам мрак сгущался в зияющую пасть, а гул шагов, от которых мелкие камешки прыгали, как блохи, нарастал, обещая показать нам великана, что мог сдвинуть гору плечом и чья тень ещё не пала лишь потому, что сама ночь была её шкурой.

Спрыгнув с лошадей, мы пошли на звук. Басморт метнул мне один из своих мечей, и пока я ловила его, раздался ещё один скрежет – он превратился в низкое, подземное клокотание, будто сама гора стонала от боли в своих каменных кишках. Воздух вокруг нас окончательно заледенел, отчего острые осколки льда проносились по коже, оставляя мелкие, но болючие порезы.

Бог смерти шагнул вперёд, став живым щитом между мной и рождающимся кошмаром.

Он пытается защитить меня? – недоумевала я, благодарная его самоотдаче в нашем общем деле. – Но, я – сталь, закалённая на тысяче полей битвы, непобедимая до той минуты, когда собственная семья воспользовалась моей усталостью.

Но стремительность, с которой Басморт закрыл меня собой, без тени сомнения, поразила своей человечностью. Боги не прикрывают друг другу спину; это удел смертных. Пребывая столько веков среди них, он перенял повадки людей.

– Кажется, – голос Басморта прозвучал с ледяной усмешкой, когда из тьмы вышла сияющая громадина, – нас ждёт… тёплый приём.

– Думаешь? – сплетая две косы в одну, я улыбалась, радуясь новой битве после воскрешения. – Смотри, как сияет! Наверное, хочет лизнуть нас, словно щенок, виляя хвостом.

– А затем проглотить целиком.

– Тебя – первым, – пальцы сами легли на рукоять меча, – ты у нас такой… аппетитный. Сладенький, как конфетка на поминальном столе.

Медведь, сотканный из ночного неба и звёзд, сделал несколько широких шагов навстречу. Он стал единственной сияющей частью этого места. Тело защитника земель было образовано извилистыми пушистыми облаками, переливавшимися сияющими точками. Создание бога. Лицо отсутствовало – на его месте зияла россыпь чёрных дыр, в которые чем дольше смотришь, тем меньше хочется бороться. Из пасти, усеянной осколками разрушенной копии луны, капала серебряная жидкость. Существо было сосредоточено на миссии: источать ужас и гнать прочь непрошеных гостей.

Чудовищный зверь, чья спина касалась туч, подобно самому дворцу бога смерти, вдавливал в землю вековые сосны. Треск ломающейся древесины сливался с предсмертным хрипом земли. Он не бежал – он медленно надвигался, являя нам себя целиком, желая заставить сердце, спрятанное в клетку из рёбер, остановиться.

Прости, дружочек, но моё сердце уже не бьётся.

– Давай же повеселимся! – Последняя вспышка безумия мелькнула в моих глазах. Подмигнув богу смерти, я рванула в объятья монстра.

Чудовище было одним из стражей бога тьмы. Многие из нас создают себе опасных существ, чтобы те не пускали ни людей, ни других нежеланных гостей на нашу территорию. Небеса стережёт легион подобных кошмаров, и обойти их сложнее, чем кого-либо, ведь они созданы при участии всех семи главных богов. Но если сможешь преодолеть подобное, если осмелишься и не сломаешься, доказав ценой крови, что достоин узреть Штормволла и его братьев с сёстрами – упадешь ниц перед ликом бога.

Помню чудище первых врат, охранявшее вход на небеса. Путник, встретивший его, должен проявить хитрость и мудрость, чтобы найти путь к богам. Величественные крылья стража, покрытые перьями всех цветов радуги, были остры, заточены на разрывание даже плоти бессмертных. Глаза – два солнца, сжигающие твои, если всмотришься. И только тот, кто обладал чистотой сердца и непоколебимой верой, мог пройти мимо невредимым.

Мне пришлось убить то существо – его поставили охранять копьё, но из-за чистоты моих намерений монстр не сопротивлялся. Как пёс, подставляющий горло ножу хозяйки, он позволил мне сделать то, что велело бьющееся сердце.

Надеюсь, что его восстановили.

– Осторожнее! – Басморт обхватил мою талию, оттащил в сторону, когда когти медведя пронеслись у головы, и тут же отпустил, будто отряхнулся.

– Упс! Чуть не стала ужином, пока уходила в мысли.

Бог смерти сбросил перчатки. Его пальцы коснулись земли, заставляя её гнить и проваливаться под лапами чудища. Прикосновение к стражу не умертвило бы его лишь одной силой, стражи не живые существа, а образы, призраки в оболочке бессмертной энергии. Но Басморт способен был замедлить его дыханием погибели.

Запах гнили вполз в ноздри, оставляя сладкий привкус на языке. Из земли показались тела умерших людей. Бог смерти пробудил бездушные трупы всех, кто когда-то пал у этой горы от рук чудовища и стихийных бедствий, дернув за незримые нити, мертвецы задвигались, как марионетки со сломанными суставами. Пальцы, обглоданные под землёй, впились в плоть стража. Челюсти без губ скрежетали. Не мыслящие, не действующие без своего кукловода.

Чудище взвыло, снося ревом оставшиеся сосны вокруг.

Моя душа заполнилась восхищением и отвращением одновременно. Тела были лишены покоя, но мёртвые глаза горели ненавистью и жаждой мести – последней прихотью, оставшейся перед уходом в Пустоту. Они двигались медленно, но неуклонно. С тихим шорохом трупы окружили зверя, беря количеством, а не силой. Гниющие пальцы оставляли язвы на его шкуре. Кости продолжали вонзаться в плоть. Но зверь не сдавался, сражаясь с неистовым рвением, желая выполнить долг защиты своих земель.

Тьма сгустилась, когда мертвецы облепили чудище. Мои ноги онемели. Я лишь глотала ледяной воздух, наблюдая разворачивающийся кошмар.

Кровь хлынула рекой, смешанной с клочьями шерсти и плоти. Но, несмотря на обезображенность, сила зверя не иссякала. Он бил мертвецов лапами, пытаясь сбросить смертельную хватку. Однако трупы были неуязвимы и они сползали обратно, сплетаясь из обломков: рука, приросшая к рёбрам; челюсть, впившаяся в голень; ступня, приросшая к лицу.

– Думала, видела всё, но это… потрясающе! – с воодушевлением сказала я, восхищаясь магией бога смерти, и ринулась в бой.

Одним прыжком, ведомая яростью схватки, я взмыла на спину чудовища. Пальцы ласково погладили лезвие меча перед ударом в шею стража. Я вложила в этот удар энергию богини – она рвала плоть изнутри, обнажая сияющее, почти слепящее ядро. Пришлось зажмуриться: ночь на миг стала днём. Чёрная кровь брызнула в лицо и ринулась вниз водопадом.

Я была голодна. Слишком долго не знала насыщения битвой, где сражаюсь сама. Магия заполнила тело до краёв, наконец дав ощутить себя живее всех живых.

Внезапно зверь издал последний рёв. Его могучее тело дрогнуло – и рухнуло наземь. Бездыханные трупы отлипли от шкуры.

Басморт надел перчатки. Склонился в немом поклоне.

– Сражаться рядом с тобой – словно танцевать на гробах врагов.

Его пальцы коснулись моей ладони сквозь ткань перчатки. Губы скользнули по окровавленному рукаву блузы.

Нежный поцелуй смерти.

– Я благодарна, что не билась в одиночку.

Сколько себя помню – все битвы я прошла одна. Мне не помогала моя семья, не помогал и супруг. Таолорис не был тем, кто вступал в бой. Он избегал всего, что может закончиться чьей-либо кровью. Он добр и находил способ уладить конфликт с помощью диалога или сладкой лжи. Супруг умело общается и с богами, и с людьми. Среди всех, кого я знала, мой возлюбленный был единственным, кто ни с кем не спорил и не ругался.

Мы разные, но именно этим он меня и восхищал.

– Убили моего питомца, – вздохнул появившийся позади нас бог тьмы.

Его синие волосы, зачёсанные назад, сияли в лунном свете. Взмахом руки он растворил останки стража – и из мёртвой плоти возник медвежонок. Крошечная копия поверженного великана. Он едва доставал мне до пояса. Существо побежало к хозяину и легло у его ног.

– Не волнуйся, – проговорил тьма, – скоро ты вновь вырастешь и сможешь перекусить парой путников.

– Как мило! – закатив глаза, я вытерла окровавленный меч о край своих одеяний и шагнула к богу.

– Тише… – его шёпот обвил мою шею серебряной нитью. – Где твои манеры? – Бог подошёл ко мне, внимательно всматриваясь и улыбаясь.

Высокий мужчина; в его иссиня-чёрных глазах отражались звёзды. Он был частью ночного неба. Но изо лба торчали два серебряных рога – знак связи с миром тьмы. Если присмотреться, у края глаза сверкала вечная слеза. Плащ, сотканный из поглощённого света, струился за ним. А родинки на коже сливались в созвездия, мерцая белым сиянием.

На своей территории этот мужчина сменил истинное обличье, которое лишь издали напоминало человеческое. Теперь его огромные, сильные руки вместо родинок покрылись чёрными татуировками. Длинные синие волосы хлынули рекой по плечам. По траве простиралась чёрная шуба, лишь чуть прикрывавшая оголённый торс, но не способная скрыть идеально сложенные мышцы.

– У меня не так много времени на манеры. Хочу поскорее с тобой разобраться.

– Я не люблю быть быстрым с девушками, – покачал головой он, лукаво улыбнувшись.

Вот же чертёнок!

– Обещаю убивать тебя помедленнее.

Тьма засмеялся и повернулся к богу смерти:

– Что за дикарку ты возродил? Она сумасшедшая.

– Сэриия немного импульсивная, – Басморт пожал плечами, но улыбнулся, когда я оглянулась на него.

– Немного… – тьма покачал головой, явно не соглашаясь.

Судя по этому богу, он тот ещё болтун. Возможно, мы задержимся здесь на пару дней, чего бы мне очень не хотелось. Тьма казался самодовольным, наглым и не умеющим размышлять о чём-то серьёзном. Но эта слезинка на его глазу заставляла меня пересмотреть первые впечатления. Возможно, в нём скрыто гораздо больше эмоций, чем кто-либо из нас готов показать миру.

– Мы не будем убивать его, – напомнил Басморт, – с ним лишь нужно сразиться и победить.

–– Ну и хорошо, – ответила я, убирая меч к себе, – мир не должен лишиться столь привлекательной мордашки.

– Тут ты права, – закивал тьма. – Я Дарлорд. – Он протянул мне ладонь, и мы пожали руки.

Басморт внимательно взглянул на наши оголённые ладони, касающиеся друг друга. Сейчас этот жест показался мне слишком интимным.

Чем больше я проводила время рядом с другими богами, тем сильнее скучала по Таолорису. Касаться его ладони – это дом и безопасность.

Дарлорд провёл нас в глубокую, самую дальнюю пещеру, где раскинулся городок, населённый маленькими богами, чьи имена затерялись в прахе веков. Полуголые женщины и мужчины неземной красоты кружились в танце под искристым сводом, усыпанным светящимися кристаллами – будто подземными звёздами. Все дома стояли с распахнутыми дверьми: заходи кто хочет. Такое гостеприимство было мне чуждо, но сама атмосфера – музыка, смех и пряный воздух – опьяняла, кружила голову, унося во времена… когда я ещё дышала.

Ко мне скользнула девушка. Её нос, изогнутый и гордый, словно клюв ворона, контрастировал с водопадом белых волос, закрывающих оголённую грудь. Шея тонула в ожерельях из пёстрых бусин, а юбка из воздушной ткани повторяла каждое движение. Она протянула руку и увела в танцевальный круг. Я отдалась ритму, не замечая, как тяжёлые складки одежды струились, превращаясь в лёгкий коралловый топ; как грубые штаны таяли, сменяясь короткой пышной юбкой, вобравшей цвет под стать богу смерти. Косы расплелись – и на голову надели венок из ночных цветов.

Я кружилась в танце, пригубливая ледяной нектар из сверкающих кубков. Воздух звенел от смеха бессмертных. Среди них мелькали крылатые силуэты – чьи-то руки подхватывали под бедра, вознося в прохладную высь пещерного неба. Мы парили, веселились, пока голова не закружилась окончательно.

Басморт и Дарлорд стояли в стороне – две темные свечи на празднике света. Я ловко ускользнула из объятий новых знакомых, подбежала к богу смерти и, не дав опомниться, вцепилась в его холодную, в перчатке, руку.

– Не прячься в тени! – мой смех прозвенел капелькой дерзости, и я втянула его в цветущий водоворот юбок девушек.

Другие боги вокруг, ощутив напряжение рядом с ним, лёгкую печаль, обернули это в свою пользу. Мелодия из весёлой перетекала в грустную, а потом назад. Смех и слёзы смешивались в прыжках, в движениях ягодиц и грудей женщин.

– Видишь, только ты пытаешься огородиться. Всем всё равно, что ты бог смерти. Здесь ты такой же, как другие боги, – я улыбнулась и показала пару движений бёдрами, прося повторять за мной.

Басморт засмеялся, но сделал, как говорю. Его глаза были слегка пусты на эмоции, но, несмотря на это, он наслаждался происходящим.

Мы танцевали до утра, без остановки. Напитки из нектара текли по нашим губам и коже. В какой-то момент веселье достигло такого пика, что мои слёзы начали капать на одежду. Я громко смеялась, танцевала и плакала, как в последний раз.

– Спасибо, – прошептал Басморт, танцуя рядом со мной.

– Это что? – Я наклонила голову, уловив тень благодарности в его голубых глазах.

– За этот момент. – Его рубашка приоткрылась ещё на одну пуговицу, обнажая мраморную бледность груди, а пряди тёмных волос прилипли ко лбу.

– Надеюсь, что вся твоя жизнь будет похожа на этот момент, – я подмигнула ему и, схватившись за юбку, покружила вокруг него.

– Это было бы… замечательно, – в его голосе сплелись радость и вся тяжесть одиночества. Словно он только что выпустил из рук единственную драгоценность вселенной… и смотрел, как она тает в темноте, не в силах позвать назад.

Когда последние отзвуки музыки растворились в камнях пещеры, мы последовали за богом тьмы в его логово. Ложе было украшено яркими красками. Весь пол был усыпан мягкими одеялами и подушками, приглашая нас отдохнуть где угодно. Свечи, заключённые в причудливые канделябры из чернёного серебра, метались по стенам, как пленённые духи. Мы утонули в низких креслах, обитых выцветшим бархатом, окружённые тяжёлым ароматом цветов: вечерней примулы и ночного флокса.

Стены искрились мозаикой, ловя блики света. Фонтаны шептали мелодии желаний – стоило коснуться или даже просто взглянуть на блестящие воды. Клумбы, утопая в цветах, окутывали гостей пьянящим облаком. А аллеи, усыпанные лепестками, манили в свои лабиринты, где никто не найдет выхода. Здесь всё было прекраснее рассвета и мало чем напоминало о тьме. А рядом, среди цветов, спал медведь.

– Здесь так… – я пыталась подобрать слова, но они никак не шли.

– Красочно? – засмеялся Дарлорд. – А что ты представляла? Вечную тьму?

– Возможно… – но я так и думала, что в тьме сокрыто гораздо больше, чем он показывает при первой встрече.

– Здесь очень даже уютно, – сказал Басморт, разглядывая всё вокруг.

Это место кардинально отличалось от его дома.

– Это пристанище для многих неизвестных богов, которых прогнал Штормволл.

Возможно, Таолорису здесь бы тоже понравилось. Он всегда ощущал себя лишним, когда находился рядом с моей семьёй.

– Ты показал мне свой дом, чтобы я поняла, что борюсь не только за людей, но и за счастье тех, кто неугоден Штормволлу?

– Я показал тебе свой дом, чтобы ты поняла, насколько важна эта битва и победа в ней.

– Я не планирую проигрывать в любом случае.

– Вот и прекрасно.

Дарлорд встал и, взмахнув краем шубы, погрузил комнату в полную темноту. Передо мной был только он, а всё остальное исчезло. От глубины его глаз веяло холодом бездны, способным заморозить души противников. И тут я ощутила его истинную силу. Он покорял миры, одерживая победы с непревзойдённой лёгкостью. В его сражениях не было места сомнениям или страху – только ярость и безжалостность, какой обладала и я.

Если бы он по-настоящему возжелал, то сам бы сидел среди главных богов, ничем не уступая Штормволлу.

Глава 8

Пустота. Та же безликая вечность ночи, где нет НИЧЕГО, что поглотило меня после смерти. Но сквозь эту первородную тьму медленно пришло леденящее осознание: я не умерла. То, куда я попала, больше не про физическое место – эта тьма была плотной, затягивающей остатки души в тысячелетнюю болотную трясину. Эмоциональная пустота – вот что это. Разбитое в дребезги сердце, кости, раздробленные в пыль, глаза – выжженная пустыня, но всё это не настоящее. И самое ужасное – тело моё было целым, невредимым в привычном смысле, но навеки отравленным ядом чужой магии.

Где я? Почему я здесь? Не могу вспомнить, что видела последним…

Стоя на краю бездны, я встретила глаза семьи, отразившие всю ненависть и желание стереть меня, как позорное пятно, из всех молитв о Семи – о всеведущих и всезнающих богах небес. Их удары обрушились градом, разрушающим саму землю. И вот я опускаюсь, испуская последний вздох, навсегда прощаясь с блеском солнца по утру, с журчанием реки, где мы с Таолорисом впервые поцеловались, с пением любимых птиц, чья жизнь так мимолётна, но вдохновляет расправить крылья и мчаться как можно дальше. Но вместо места, где я бы ощутила покой после смерти, открыв глаза, я вновь не только вижу, но и чувствую тьму.

Опять…

Она пожирала каждую робкую попытку мысли, каждое усилие вспомнить причину моего пребывания в этом месте, парализуя волю и сковывая тело, не позволяя шевельнуть и пальцем, словно я была заживо погребена под небесными вратами. Здесь нет надежды. Бессильная ярость рвалась наружу, а когда я пыталась вскрикнуть – горло сжала ледяная хватка.

Стоп, ещё недавно я танцевала с богом смерти и разговаривала с тьмой… Это был сон? Или же я сплю сейчас?

Моё сердце начинает биться – удар за ударом – и я ощущаю, как меня тянет вперёд, словно, подхватив за натянутую нить, вытаскивали с самого дна. Вдалеке, сквозь эту непроглядную пелену, пробился смутный голос, но такой знакомый до дрожи, до боли в воспоминаниях. Я ринулась навстречу, спотыкаясь о собственную тяжесть. Тело было чуждым и отстранённым, казалось, залитым расплавленным золотом, и каждое движение давалось ценой невероятного усилия даже для бессмертного существа. Но сквозь звон в ушах и гул собственной крови я ловила шёпот: такой родной до первых касаний, до первых клятв и мыслей о человеческом и прекрасном чувстве, как любовь.

Я слышу тебя, любимый.

Пустота исчезла и передо мной склонился Таолорис, приникнув к сырой земле моей могилы; его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Горячие слёзы, одна за другой, капали в траву, смешиваясь с землёй и зеленью, медленно пробивая путь вниз – словно река печали, текущая к безмолвным костям, что покоятся где-то в глубине. Нет здесь ни камня, ни памятного знака, лишь ветириосы, опоясавшие место моего упокоения живой оградой из нежных стеблей. Эти цветы повсюду; ступая меж них, я чувствую, как мои ноги погружаются в мягкую нежность тёмных лепестков, словно в перину живой плоти и тёплой крови, а их сладкий, удушающий аромат проникает в мои безжизненные лёгкие, наполняя их навязчивым, тяжёлым дыханием бога смерти.

Горечь, терпкая и неумолимая, оседает на пересохших губах супруга, вытравливая малейшие ростки надежды на моё возвращение. Под слепящим солнцем сверкает его кожа – чёрная, как ночь, а белоснежные волосы, всегда ровно лежащие на плечах, теперь растрёпаны в отчаянии, торча во все стороны. Он прижимался щекой к холодной земле, скрывающей моё тело, и шептал, молил Штормволла и других богов, умолял о невозможном. Возлюбленный так громко просил посмотреть на него ещё хоть раз, что в следующий момент, когда он сжал камень рядом с могилой, тот рассыпался.

Я подошла так близко, что ощутила жар его живого тела, и обняла дрожащие плечи со спины, вложив всю нежность, всю невысказанную тоску, что копилась в долгой разлуке, пока я была в Пустоте. Но Таолорис не вздрогнул, не обернулся, не почувствовал ничего. Лишь ветер шевелил его белые пряди. Я обняла пустоту, а он плакал в эту же пустоту.

Меня нет в его мире.

Я вижу момент после своей смерти?

Белая рубашка супруга была небрежно заправлена в штаны, а ноги его – и вовсе босы и в крови; он бежал сюда изо всех сил, спеша сквозь королевства, но опоздал.

Кто предал мои кости земле? Неужели Штормволл, в мимолётной слабости к своей любимице, проявил подобие жестокой доброты, даровав мне хотя бы этот безымянный клочок земли?

Безымянная могила знаменитой богини…

Из белых глаз Таолориса продолжали течь непрекращающиеся слёзы, но теперь, сквозь пелену скорби, в них вспыхнуло пламя безумия. Убитый горем, но не сломленный, Супруг встал на ноги, выпрямил плечи и совершил прыжок. Он призвал свои силы, чтобы попасть на небеса. Я же, как приклеенная к его плоти, отправилась за ним.

Пред нами раскинулись врата – они вздымались в бескрайнюю высь, теряясь и полностью истребляя понятие конца. Созданные из кости каждого бога, которого погубил Штормволл. Их нельзя было перелезть, обойти или разрушить. Это были врата небес… Место, где сталкивались мир живых и часть бесконечной пустоты. Сюда могли войти лишь избранные некогда Семеро Главенствующих Божеств, ныне же – лишь Шесть… и их безмолвные протеже.

Местность вокруг врат была необыкновенной: белой до призрачной прозрачности, словно высеченной из застывшего лунного света и льда. Всё здесь существовало и не существовало одновременно. Пространство дышало парадоксом: легче пустоты, но тверже скал. Вот проплывающие мимо пушистые облака – на одни ты можешь лечь, а другие растворятся, стоит только коснуться. Проникнуть сюда мог лишь достойный, заслуживший увидеть богов.

Вокруг врат тянулись величественные белые столпы, поддерживающие звёзды. Здесь нет подобия пола – ноги словно парят. А если слишком долго вглядываться по сторонам, то можно обнаружить своё отражение, и в какой-то момент оно перестанет повторять ваши движения, намеренно всматриваясь в душу. Это место сведёт с ума любого неподготовленного. Для живого человека это будет похоже на вечное падение, застывшее в предвкушении удара, который никогда не наступит.

Мы везде и одновременно нигде.

Стражи приблизились. Их тяжёлый взгляд впился в Таолориса. Могучие морды качнулись в молчаливом приговоре: путь закрыт.

Он – супруг предательницы. Этого клейма теперь не смыть.

– Пропустите! – голос его рвался, хриплый от ярости. Губы исказил оскал, обнажив острые клыки.

Таолорис готовится к битве, но тут неожиданно врата вздрогнули и отворились, и супруг, собравшийся в пружину для прыжка, замер на миг, ослеплённый разверзающейся вспышкой света. И тогда грянул смех – низкий, как гул подземных пластов, громовой, сотрясающий сами костяные врата и заставляющий вибрировать призрачный «пол» под ногами.

Штормволл.

Волосы его, вобравшие в себя сияние тысячи молний, струились по груди и плечам грубых мускул. Тёмная кожа, подобная ночному небу в грозу, была испещрена причудливой вязью белых шрамов, открыта всем на обозрение. Лишь лёгкие, мерцающие, словно туман, шёлковые штаны охватывали бёдра. Но спина… Спина его была концом всего, застывшим в страшной плоти. Из позвоночника, подобно обугленным деревьям после лесного пожара, торчали массивные шипы.

Глаза бога молнии сверкали ярким электрическим сиянием. Он возвышался над остальными существами, намеренно давя на них своей энергией. Внешность Штормволла всегда отражала его характер и любовь быть в центре всего. Иногда даже достойным, кто всё же смог пройти на небеса, бог намеренно выжигал глаза, чтобы те вернулись с его меткой и показали, чем пришлось расплатиться за то, чтобы увидеть владыку мироздания.

– Ну что же тебе надобно, маленький мальчик? – голос его прокатился, как отдалённый гром.

Штормволл прекрасно знал, зачем явился супруг Предательницы. И эта дерзость – крошечного, жалкого мелкого бога, пришедшего к трону Громовержца, смешила его до глубины той чёрной души, что скрывалась за напускным сиянием.

Тишина повисла на миг, будто мир затаил дыхание.

– Я УНИЧТОЖУ ТЕБЯ ЗА СЭРИИЮ! – голос Таолориса прорвал её, разорвав давящий мрак на куски.

Ухмылка исказила губы бога молний. Его забавляли слова моего супруга – ведь он знал: стоит лишь шевельнуть рукой, и от того не останется ничего. Но в то же время Штормволл гневался, не принимая того, что мелкий бог осмелился кричать в присутствии господина.

– Имя предательницы запрещено под этими сводами, – прокатился его холодный, скучающий голос. – Забудь её прах.

Таолорис усмехнулся и сделал шаг. Всего один, но навстречу гибели.

– Мне хватит пары секунд, чтобы уничтожить тебя, – улыбнулся Штормволл, всё так же недвижимый на своём троне из сгущённой грозы.

– Я проведу эти пару секунд с мыслями о ней.

Воздух наполнился сладостью – как всегда, когда супруг применял свою магию. Его и без того острые уши вытянулись чуть сильнее, улавливая малейший шёпот ветра, и теперь он слышал каждый звук вокруг. Черты лица, безупречные, словно выточенные из ночного мрамора, обрели сверхъестественную чёткость, окончательно лишая его человеческой оболочки.

Голос Таолориса был притягателен, опасен; он рождал желание слушать и повиноваться. Шёпот, слаще мёда, науськивал стражей перейти на его сторону. Те, кто не умел мыслить самостоятельно, уже шли на зов – словно заворожённые. Они бросились на Штормволла, отвлекая и принимая на себя первые удары.

В руках Таолориса выросли длинные, острые шипы – подобные словам, что ранят в самое сердце. Они дрожали в такт ядовитому шёпоту, отравляя всё вокруг.

Он вплетал в голос древний яд: склонял бога молний к мысли, что все хотят его предать, что он всегда был один. Шёпот тек, как смола, просачивался в трещины могущества Штормволла, заползал в уши, напоминая о древних страхах:

– Все предадут… Всегда предавали… Даже твои молнии однажды обратятся к твоей же гортани… Ты один… Вечно один… Никому не нужен… И лишь потому держишься за власть.

Тогда бог встал. Обозлённый, разочарованный в неповиновении, он направил свою руку в сторону моего супруга. Один удар молний, сопровождаемый мощной красной вспышкой, поразил тело Тао. Она вонзилась в него кинжалом чистого хаоса, и супруг пал, корчась от агонии внутри его плоти.

Я знала эту боль, помнила её.

С громким криком я бросилась к мужу, хватая его за руки, подтягивая к себе. Сжимая его горячее тело в своих заледеневших руках, я чувствовала, как его дорогая жизнь ускользала вслед за моей. Он не ощущал меня, а я никак не могла повлиять на происходящее. Всё, что оставалось, – это качать возлюбленного в колыбели из объятий в надежде, что он не закроет глаза, не оставит меня в этом мире.

– Нет! – кричала я.

И тут – один медленный толчок сердца супруга, и наступает тишина. Всё вокруг теряет краски, мир для меня испаряется. Связь между нами разорвалась, исчезла, будто её никогда и не было.

– Не уходи! Пожалуйста, умоляю, не покидай меня здесь, в этой пустоте! – мой голос рвался, истекая хриплой мольбой; слёзы жгли щеки, смешиваясь с воплем. – Я люблю тебя…

Сознание путалось, спотыкаясь о обрывки мыслей: образы Тао, наше времяпровождение, боль, страх потерять единственное, что у меня когда-то было. Не просто супруга, возлюбленного всей души, но и партнёра, друга, помощника – единственного, кто понимает и никогда не предаст.

Я металась из стороны в сторону в невидимых оковах, чувствуя, как реальность трещит по швам.

Неожиданно голова Штормволла обернулась в мою сторону, а губы его растянулись в улыбке.

Глаза изменились – они напомнили ночь. Но не ту, что ласкает, манит серебром звёзд возлюбленных, желающих возлечь друг с другом. Нет. Это была ночь штормовая. Ночь, вывернутая наизнанку яростью стихий, оставившая себе лишь леденящее, безразличное стремление к всеобщей гибели. В подобной тьме тонут корабли, люди не находят дорогу домой, и души теряются, стремясь к Пустоте. Непроглядная ли она? Хуже. Это была тьма-палач – никто из неё не вернётся.

– Дарлорд… – прошептали мои губы, и имя это, сорвавшееся с языка вопреки воле и разуму, повисло в воздухе тяжелым, звенящим признанием, от которого сжалось мое небьющееся сердце.

Увидев моего павшего супруга – его бездыханное тело, корчащееся в последних судорогах, – я забыла о цели, о себе, обо всём. Я всё ещё на поле битвы, но происходящее кажется нереальным.

Бог тьмы умел оживлять самые страшные кошмары, превращая их в осязаемую реальность. Дарлорд создавал иллюзии, способные заставить человека усомниться в собственном разуме. Он искажает восприятие времени – ускоряет или замедляет его по своей воле. Его магия проникает глубоко, касаясь самых тёмных уголков души, и пробуждает то леденящий страх, то безудержную ярость. Всё в тебе тонет во мраке, если бог пожелает.

– Ты думаешь, что это всего лишь ночной кошмар? – Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться ледяной занозой. – А что, если это воспоминание? Бог смерти обманул тебя и ведёт по ложному следу. Ты никогда не увидишь Таолориса.

– Ложь! Я чувствовала, что он жив!

Дарлорд не дрогнул. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до расстояния одного вздоха. Его холодные пальцы коснулись моего виска, где выбившаяся прядь волос падала на лоб, и убрали её за ухо.

– Он оживил тебя. Думаешь, он не может оживить временно связь с трупом? Ты же видела, как он поднимает тела из земли. Таолорис – такое же тело, лишённое разума. Он просто лежит в своей могиле, а Басморт временно поддерживает в нём подобие жизни.

Не верю… Мысль ударилась о стену черепа, как пойманный в банку, светлячок – об стекло. Басморт не мог… Но холодная струйка сомнения уже бежала по венам, желая доставить информацию повсюду и убедить меня.

– Неужели ты доверяешь первому встречному? – Дарлорд не повышал голос. Он был ласков, как взрослый с ребёнком, попавшим в беду, но осторожен настолько, что это больше напоминало момент, когда ребёнка хотят использовать в своих гнусных целях, продать в рабство, убеждая, что родители того дома не ждут и лучше уйти с незнакомцем, который будет кормить тебя шоколадом до самой смерти.

Да, в его словах есть логика, возможно, он даже прав, только я не стану верить тому, чего не вижу сама, тому, чего не чувствую – если Таолорис мёртв, то я узнаю об этом, найду его и поквитаюсь со всеми, кто причинил ему боль.

Тьма влезла в мой разум, погрузила в скорбь, но не только она способна проникать в мысли – я тоже это умею: не призову кошмар, не смогу погрузить во тьму… я умею находить скрытые трещины в чужой броне, находить в воспоминаниях то, что побуждает бороться, то, чего он боялся и боится до сих пор.

– Слеза, застывшая в твоём глазу, что-то значит, не так ли? – спросила я с грустной улыбкой, касаясь его лица. И в тот же миг тело Таолориса исчезло, растворившись вместе со всем миром, созданным Дарлордом. – Моя очередь, – усмехнулась я, шагнув за грань реальности и перейдя в его мысли.

Глава 9

Снова темнота. Мне нужно впиться пальцами во что угодно: осколок памяти, обрывок эмоций, ощущение – всё, что поможет узнать Дарлорда. Иначе можно потеряться и застрять в чужой голове.

С человеческим разумом работать гораздо проще: картинки мелькают, проносятся, как и их короткие годы. Разум бога – другое дело. Его тысячелетия не уместишь в пару книг и не изобразишь даже на сотнях картин. Если я не хочу провести здесь ближайшую вечность, нужно найти то, что вызывает у него наибольшее количество чувств.

Слишком давно я не лазила в такие дебри.

Я делаю глубокий выдох так, будто мёртвое тело всё ещё способно дышать; эта привычка следует за мной, делая меня живой лишь со стороны. Глаза открыты, а перед ними вспыхивают картинки, осколки прошлого. Я перебираю их, раскладываю в нужном порядке: самые яркие – в начало, в них заключены эмоции, влияющие на жизнь бога; бледные – простые дни, никак не относящиеся к печали в глазах Дарлорда, что скрыта за его обольстительной улыбкой. Но мне важно найти то, что разорвало его суть на куски, заставив проливать слёзы, навсегда застывшие в глазах. Такая боль пахнет по-особенному – пеплом бессмертной души.