Читать онлайн Доктор Ланской: Тайна кондитерской фабрики Елисеевых бесплатно

Глава 1

Экипаж подъехал к воротам погоста ровно в три часа дня, когда основные мероприятия прошли, колокола ближайшей часовни затихли, а на дорожках среди могил нельзя было встретить даже сторожей и работников кладбища.

Феликс сошел с лесенки экипажа, после чего подал руку Лидии.

Ледяной ветер, дувший с моря, обжег горячие щеки и смахнул со лба обоих бисеринки пота. Лидия сразу же расправила свой черный платок, который повязала еще в городском храме, откуда Феликсу и пришлось брать экипаж. Ланской же, посмотрев на букет белых хризантем, которые он с трудом отыскал в Столице, поправил черную шляпу и двинулся по песчаной дорожке, мокрой после дождя, в глубину кладбища.

Лидия шла позади, стараясь не мешать Феликсу, однако она не могла не спросить:

– Сколько ее уже нет?

– Двенадцать лет и три месяца, – точно сказал Феликс, свернув в аллею.

Он помнил, как долго враждовал с семьей Жизель за право похоронить девушку на Земле, где проходили ее последние дни, однако отец девушки, наплевав и на супруга, и на порядки, и на собственное больное сердце, перевез тело дочери через портал – и приказал похоронить Жизель рядом с матерью.

Сквер Ланских – Де Бюа оказался спрятанным в укромном месте кладбища, под теню лип и тополей. Вокруг каменного возвышения, высотой в половине человеческой ноги, произрастали ровные кусты с розами и хризантемами. А на каменной плите, облицованной белой плиткой, стояли три надгробных плиты. Однако одна из них все еще пустовала: ни фотографии, ни даты смерти. Только имя «Франц Генрихович ле Бюа» и под ним дата: двадцать шестое октября одна тысяча девятьсот второго года.

Отца Жизель и супруга Анны – Марии, господина де Бюа смерть так и не забрала ни до, ни во время ни после войны. Он по – прежнему трудился в госпитале святого Петра на востоке хирургом, не приезжал на официальные приемы и не принимал у себя никого, кроме четы Драгоновских. И то, делал исключения лишь потому, что некогда отец Киприана оказал ему неоценимую услугу: вывез вопреки запрету и самого де Бюа, и его супругу с Жизель и Феликсом в тыл во время Пятой войны за Столицу с черными эльфами.

Вспоминая тот побег, когда ему было всего двадцать три и он еще учился в медицинском корпусе, Феликс готов был провалиться сквозь землю. Почему он тогда согласился? Почему сбежал, хотя уже был военнообязанным и даже уже почти был приписан к военному госпиталю на передовой…

Подойдя к чугунной калитке, Феликс достал связку ключей, среди которых были всего три важных для доктора, и, найдя черный с орнаментом в форме крестика, отпер калитку.

Лидия лишь удивленно приподняла брови.

Сколько она брала эти ключи, чтобы съездить в Цюрих в квартиру доктора за книгами или нужными инструментами, но никогда не задавалась вопросом насчёт черного ключа с крестом.

«Вот, почему он хранит ключи от квартиры в красной шкатулке…» – промелькнула в голове у Лидии мысли.

Феликс шагнул к каменной плите – и, положив букет хризантем на надгробную черную плиту с монограммой, присел на одно колено, чтобы притронуться к фотографии Жизель, как вдруг его окликнули:

– Руки убери, подонок!

Лидия сразу обернулась, сделав шаг в сторону, а вот Феликс, медленно встав на обе ноги, не спешил поворачиваться. Однако Лидия увидела на его лице жуткую улыбку, словно Феликс знал, что предъявить ему нечего, однако сама ситуация доставляла ему отнюдь не удовольствие, а какое – то мерзкое осознание своей беспомощности. Он не мог ни ударить старика, ни что – то ему сказать в ответ.

– Ты… Ты!!!…

Старик хотел закричать, но его прервал кашель, который невольно насторожил Феликса. Лидия стояла в стороне и являлась невольным свидетелем, однако все – таки ей хватило смелости преградить рукой путь пришедшему гостю.

Но ни Феликс, ни сама Лида не ожидали, с какой силой отпихнет девушку старик, а затем, приставив к горлу Феликса деревянную трость, прокряхтит:

– Убийца пришел поумиляться?..

Феликс молчал.

Он смотрел на бывшего тестя с холодом. Этот человек не вызывал у Феликса никакой иной эмоции, кроме жалости. Доктор понимал, как выглядел в глазах старика де Бюа, но никак не мог оправдаться.

– Господин де Бюа…

– Не произноси моей фамилии, дрянь, – приказал старик, погрозив Феликсу тонким пальцем, скрытым под кожаной перчаткой. – Я все гадал, кто сюда посылает деньги и цветы, а это вот кто… бывший зятек явился грешки замаливать…

– Прошу вас, давайте не тут, – взмолился Феликс, посмотрев мельком на памятники Жизель и ее матери.

– Вон пошел отсюда, – прошипел старик.

И в этот момент его лицо сморщилось еще сильнее, так как он зажмурился от резкой боли в груди. Приложив руку к пальто и сжав ткань в кулаке, старик де Бюа оперся на трость и пошатнулся. Его придержала Лидия, взяв под руку, но в следующую же секунду получила набалдашником по щеке.

И это Феликс уже не мог стерпеть.

Он притянул к себе Лидию, наскоро осмотрел ее покрасневшую щеку с царапиной, дал свой платок и, встав между девушкой и тестем, заявил строго:

– Со мной можете воевать до гробовой доски, – Феликс многозначительно посмотрел на пустующую черную плиту, – но не смейте трогать моих людей.

– Так ты что же, – старик тяжело задышал, но выпрямился, поправив цилиндр, – уже нашел себе новую… после Жизель – то…

– Минуло двенадцать лет, – продолжал отвечать холодно Феликс. – И перед вами я не собираюсь отчитываться. Лида, пошли.

– Лида?! – изумился вновь де Бюа. Не та ли ша…

– Закройте рот!

Феликс сам не понял, как перешел на крик, разнёсшийся жутким эхом. Листва на деревьях содрогнулась от порыва ветра, а солнце спряталось за нависшую над Дельбургом тучу. Лицо доктора стало белее снега, но голубые глаза помрачнели и в глубине зрачка загорелся недобрый огонь.

Старик де Бюа лишь поправил очки и, указав тростью на выход, сухо сказал:

– Еще раз увижу тут – дуэль. И мне плевать как, но я покончу с тобой.

– Ваше желание я удовлетворю в любое время, – согласился Феликс, кивнув. – Честь имею.

– Какая честь! Ты продал ее вместе с душой Кукольнику… как и жизнь моей Жизель…

Феликс не обернулся, но Лидия увидела, как парень сжал пальцы в кулаки до скрипа кожи перчаток. Ильинская сразу подошла, положила обе руки на здоровое плечо Феликсу и попыталась заглянуть в лицо. Но доктор отвернулся, шепча то ли проклятия, то ли заклинания, чтобы не ударить и без того подкашивающегося старика.

– Пойдемте, – попросила Лида. – Прошу вас.

– Ничего не говори мне сейчас, – больше прося, чем приказывая, прошептал Феликс.

Они удалились по дороге назад к выходу с кладбища, где у ворот Феликс схватил первый попавшийся экипаж, отдал запрошенную цену в виде двадцати серебряников и, буквально забросив Лидию на сидение, запрыгнул сам и крикнул кучеру:

– Кунцевская двадцать шесть! Дом его сиятельства Драгоновского!

– Слушаюсь!

***

Весь оставшийся день Феликс провел в постели.

Ему не хотелось ни есть, ни пить.

Даже читать никакие труды по медицине или философии, которые в минуты тревог возвращали ему спокойствие, ему не хотелось. Сердце предательски щемило почти три часа после возвращения в дом главы Канцелярии, поэтому Феликс, послав Лидию за каплями в ближайшую аптеку, задернул шторы, сбросил жилет и рухнул в кровать, закрыв глаза и задремав.

Но его покой почти сразу был нарушен.

В дверь сначала три раза постучали, а затем, не дождавшись ответа, вошли.

Феликс даже не стал открывать глаза. А зачем? Такой едкий одеколон с нотами шалфея и вишни был лишь у Киприана.

Драгоновский тихо подошел к кровати и, не применяя свои привычные едкие комментарии, посмотрел на пластину успокоительного, графин воды и лежащий на голове доктора мокрый компресс, сказал тихо:

– Пришла жалоба на мое имя. Знаешь от кого?

– Де Бюа? – без эмоций уточнил Феликс.

– Да. Изложил так, словно ты его ударил его, довел до инсульта, а потом ударил на его глазах и свою, цитирую, «любовницу в черном вульгарном платочке», – Киприан подсмотрел в письмо, хотя помнил его наизусть. – Есть, что ответить?

– Чего он хочет?

Киприан уже хотел съязвить, но понял, что в данной ситуации это либо спровоцирует Феликса на реальную глупость, либо подкосит до конца. А он не желал оправдываться перед Лидией, так как видел в девушке не просто слугу, а как раз скрытого врага, которого Феликс грамотно держит на коротком поводке своими манипуляциями.

– Требует от меня запрета на твои приходы на кладбище к могиле Жизель.

– Отписать ему лично посыл или справитесь, господин Драгоновский? – вдруг уточнил Феликс, и уголки его губ дернулись, но ехидной улыбки так и не появилось.

– Запретить я вам ничего не могу, так как это не преступление, – пожал плечами Драгоновский. – Но ответить на прошение обязан.

– Я понимаю. Каковы санкции?

– Никаких, – Киприан положил письмо на прикроватную тумбу, – я отпишу, что лично поговорю с вами и, мол, мы подумаем, как поступить. По сути, решение о вас за мной. И это не моя инициатива. А самого Короля.

– И на том спасибо.

Киприан лишь ухмыльнулся, но потом вдруг спросил:

– Скажите, вы в состоянии завтра принять князя Шелохова?

Феликс приоткрыл глаза, медленно повернул голову и еле поднял брови в немом вопросе.

– О причине визита не ведаю, однако он буквально умолял о встрече с вами. И мисс Лидией.

– А может, я там лишний?

– Нет, о Лидии он заявил лишь в конце нашего диалога. Он хочет видеть именно вас.

Феликс несколько минут молчал, но потом согласился кивком головы.

Киприан, задав еще несколько формальных вопросов из вежливости, удалился из комнаты, а вскоре после его ухода вернулась и Лидия с пергаментным пакетом, внутри коего звякали пузырьки с настойками.

***

Несмотря на поганое настроение и утренний инцидент, Феликс все – таки выбрался вечером на прогулку. Он видел, как бледнеет Лидия в четырех стенах дома канцелярского главы, а потому, заглушив собственные душевные стенания, пригласил девушку на променад.

На Столицу уже опустились сумерки. Небо алело, переливаясь то оранжевыми всполохами, похожими на оставленные небрежным художником мазки маслом, а море с синего сменило цвет на бордовое. Над водой кружились и кричали чайки, волны надвигающегося ночного шторма били о прибрежные скалы, подступив к столичной набережной, а на центральной площади уже вышли музыканты, чтобы порадовать молодых своими чудесными мелодиями.

Во многих дворцах и особняках принимали балы, поэтому вдоль дорог стояла вереница экипажей. И Феликс, осматривая каждую карету, узнавал некоторые эмблемы и выгравированные из золота или серебра вензеля на крышах карет.

Лидия же, придерживая шляпку с черными розами и изредка поправляя кружевные манжеты платья, выглядывающие из – под рукавов пальто, осматривала такой знакомый и одновременно чужой город. Осень вступила в свои полные права, окрасив листву деревьев в оранжевый и желтый пигмент, а из окрестных лесов и лавок торговцев несся аромат собранного первого урожая грибов.

– Как думаете, зачем к вам пожалует его сиятельство? – утончила Лидия.

Они уже сидели к тому времени в одном из ресторанов, которые еще пару десятков лет назад казались Феликсу недосягаемой мечтой. С его – то статистической зарплатой медика в госпитале, а теперь – он спокойно, не думая о ценниках, заказывает десерты ручной работы и алкоголь для себя и Лидии – и не думает ни о чем, кроме встречи на кладбище.

– Не знаю. И не желаю даже размышлять об этом до завтра, – ответил Феликс.

– Будете ругаться, если я скажу о своем дурном предчувствии?

– Конечно, – улыбнулся тепло Феликс, ковыряя ложкой в воздушном креме своего десерта. – Но несильно, – заметил потом доктор, – ибо меня тоже что – то беспокоит.

– После того, что вам пришлось пережить две недели назад, вас еще что – то может напугать? – усмехнулась Лидия, сунув в рот клубнику с верхушки своего наполеона.

– Знаешь, человеческий организм способен на многое. В том числе и забыть о боли, полученной в экстремальных условиях, – Феликс посмотрел на закатную Столицу, после чего вновь обернулся к Лидии. – И я в полной мере пользуюсь этой способностью своего сознания.

– Не верю.

– Твое право, – парировал доктор, – давай просто отдохнем. И не будем думать больше ни о чем. Нам осталось тут пробыть всего неделю. И поедем домой… в Альпы…

На лице Феликса появилось выражение неги. И Лидия лишь улыбнулась. Она знала, как сильно Феликс держится за замок графа в горах, так как попал в него еще юнцом, вырос там под наставничеством отца нынешнего графа Шефнера – и именно оттуда получил первое направление в Италию на повышение квалификации.

Лидия внимательно слушала некоторые рассказы Феликса о своей жизни в Швейцарии, поэтому понимала многие рвения и недовольства своего начальника. Но одного все равно понять не могла:

– Скажите, а почему Жизель все – таки похоронили тут, в Столице? А не на…

– Она была выходкой Троелунья. Ее родители работали сначала при королевском госпитале, а после Шестой войны специально для них построили больницу на Южных островах. Слышала что – то о клинике де Бюа?

– Разумеется. Брата там лечили от пневмонии.

– Вот и все. Отец Жизель оказался сильнее в связях, чем государственный изменник, поэтому сразу отобрал у меня тело, перевез его назад в Троелунье и похоронил. Знала бы ты, сколько я потратил времени и сил, чтобы узнать хотя бы адрес кладбища, на коем покоится моя Жизель, – взгляд доктора наполнился тоской, о которой Лидия не могла даже подумать, – но, узнав, стал ходить к ней, как тот самый преступник: тихо, скрытно и чуть ли не крадучись. Как вор…

– Перестаньте, – Лидия положила свою ладонь поверх пальцем доктора. – Вы оправданы. Все хорошо. Вы знаете, где она лежит, запретить вам ее посещать никто не запретит. Вы же были в браке официально.

– Для старика это ничего не значило. Я был для него как бельмо в глазу, – Феликс запил застрявший комок обиды вином, – и даже сейчас пытается убрать меня с дороги.

– Это глупо…

– И тем не менее.

Они вновь посидели в тишине, слушая, как в углу ресторана, на миниатюрной сцене, играют музыканты. Лидии показалось, что мелодия похожа на блюз, и Феликс не стал спорить, так как его познания в музыке кончались там же, где и нотная грамота, освоенная в приходской школе.

– А вы умеете играть? – вдруг спросила Лидия.

– Чего?

– Я слышала, как вы иногда что – то наигрываете на рояле в гостиной второго этажа, – припомнила Лидия. – Только никогда не могла понять, что именно вы пытаетесь исполнить.

– Да просто от балды нажимаю клавиши, – отмахнулся Феликс, допив вино и попросив у официанта счет. – Я не умею играть, как ты это видела у всех дворян. Так, гаммы и некоторые церковные пения.

– А хотели бы научиться?

Феликс, отсчитав из портмоне нужную сумму, положил в папку официанта, после чего поднял на девушку взгляд. Но Лидия даже не ожидала, что он будет наполнен не укором, а как раз вопросом: а можно ли?

– Я владею тремя инструментами, – поняла все без слов Лидия. – Я боялась раньше к вам подойти с этим вопросом, но перед отъездом сюда, в июле, вы прямо что – то пытались сыграть. Но я поняла, что вы не знаете некоторых знаков.

– Ха, да, в этом плане мне не повезло с учителями, – улыбнулся Феликс. – Ну что же, вот мы и нашли для себя досуг на ближайший вечер. Только приготовь сразу успокоительное.

– Бросьте, – Лидия повязала шарфик и набросила пальто, – если вы знаете нотную грамоту, поверьте, с вами будет в разы легче, чем с моим тупым братцем, который только и мог, что тыкать в клавиши пальцами.

Она протянула ему руку – и почти сразу они ушли из ресторана, направившись в дом к Драгоновскому.

За несколько недель, что провели Ланской и Ильинская в гостях в столичном доме Киприана, Лидия успела обойти весь особняк канцелярского главы и найти в одной из комнат накрытый черной тканью рояль известной в Троелунье марки.

Белоснежный красавец стоял в абсолютно пустой комнате, в которой на стенах не было обоев, а краска с досок паркета, как и лак, были словно специально содраны, обнажив оранжевое и потемневшее от времени дерево. На окнах был вековой слой пыли, а покрывшиеся паутинной сеткой портьеры были больше похожи на половые тряпки.

Когда Лидия провела Феликса в данную комнату, первой мыслью врача было: не начнется ли здесь аллергия? Но потом, когда девушка сдернула черную ткань с рояля и оголила его безупречный блеск, не тронутый временем, Феликсу стало ясно: Киприан ухаживал за инструментом, раз выделил для него отдельную, пусть и убитую, комнату.

Однако стул для занятия пришлось нести слугам, так как покрывшаяся слоем грязи табуретка с мягкой вставкой вместо сидения совершенно не понравилась Лидии. А нужное сидение нашлось как раз в гостиной на первом этаже перед камином: хозяин любил закинуть на него ноги, когда разбирал письма.

– Спину ровно, руки должны быть слегка опущены, а пальцы округлены, как будто вы держите апельсин, – начала Лидия, стоя рядом с Феликсом и правильно ставя его руки.

– Ты мне решила запястье сломать? – усмехнулся доктор, пытаясь выставить руки в нужную позицию.

– Нет, хочу, чтобы вы не мучились при перестановке пальцев. Ну вот же, можете, когда хотите.

– Упаси боже тебе знать, кого ты мне сейчас напомнила.

– Вашу учительницу?

– Хуже – моего гувернера, который учил меня этикету у Шефнеров.

Феликс невольно выпрямил спину и расправил плечи, так как рефлекс получить боль от удара тростью по лопаткам работал безотказно. Хотя самого старика уже не было в живых, а Маркус нанял другого учителя, чтобы он преподавал уже его детям, Феликс мечтал, чтобы новый гувернер ни за что не выжил настолько из ума, что схватился бы за палку.

– Итак, вы знаете гаммы?

– Разумеется.

– Сыграйте.

Феликс, сам не зная зачем, начал перебирать пальцами знакомые клавиши. Гаммами в приходской школе обычно наказывали, заставляя наигрывать их часами, пока у воспитанников не заболит голова. Либо же, пока самому учителю, давшему наказание, не надоест слушать одно и то же.

– Отлично. А теперь скажите: что вы знаете? Ну, из произведений.

– Службу «Аве Марии», – внезапно рассмеялся Феликс, нажав пару первых аккордов. – Я во гробу ее не забуду, мне кажется.

– А вам ее еще и сыграют на похоронах, – подхватила Лидия.

– Мне кажется от этого я воскресну…

Пустая комната наполнилась фоновым эхом смеха двоих.

Феликс и Лидия хохотали так, что даже несколько слуг пару раз заглядывали в комнату, чтобы убедиться, что молодые не сошли с ума. Но Феликс их быстро выпроваживал, а Лидия, покопавшись в принесенных из библиотеки Киприана бумажных нотных сборниках, отыскала свой самый любимый.

– Тут самое простое, – сказала она, утирая слезы в уголках глаз. – Я их играла в семь лет на камерных вечерах у отца.

– Так сильно меня не унижали еще, – Феликс стал считывать с листов текст.

– Поверьте, в этом нет ничего зазорного.

Следующие три часа они потратили на разбор мелодии и аккордов к ней для обеих рук. Феликс быстро адаптировался под различный текст для правой и левой руки, послушал, как мелодию «Ариэтты» играет сама Лидия, запомнил ритм и стал пытаться повторять.

И Лидия, вопреки его ожиданиям, была в восторге. По кусочкам, по тактам, но в конце концов Феликс освоил текст и стал коряво, но играть почти беспрерывно. Единственное, что постоянно подписывала карандашом Лидия, это диезы и бемоли, в которых Феликс ничего не соображал. Хотя и играл иногда их в «Деве Марии», только не знал, что черные клавиши служат как раз для повышения или понижения тона.

Когда за окном уже стемнело , а слуги позвали их в третий раз на ужин, Феликс закрыл крышку рояля и, забрав с собой ноты, направился вместе с Лидией в их комнату. Но уже по дороге служанка, молодая девчушка, служившая Киприану еще с его назначения на пост главы Канцелярии, пригласила и Феликса, и Лидию в основную гостиную, где за столом уже заседал Киприан.

У Феликса екнула душа.

За две недели Киприан приглашал их всего дважды к столу в основной гостиной, где трапезничал в одиночестве: первый раз был сразу после того, как Феликс встал на ноги после ранений, а второй – когда Эдгар, лечащий врач Ланского, официально снял последний шов с кожи больного и заявил о скором восстановлении функции левой руки.

– Что за праздник? – уточнил Феликс, присаживаясь по правую руку от Киприана.

Стол ломился от еды: жареные птицы, тушеные овощи и мясо, различные нарезки, три вида вина и соков, а также дорогой по меркам Столицы южный виноград, больше похожий на красные стеклянные бусины. Это был особый сорт, который поставляли только власть имущим за баснословные деньги.

– Ну как же, – развязно пропел Киприан, запив виноградину во рту вином. – Сегодня я получил награду лично от Короля! – парень указал пальцем в потолок.

И Феликс, проследив направление перста, уткнулся взглядом в одну из люстр, на выгнутых щупальцах коей поселились мотки паутины.

– За какие заслуги? – спросила Лидия.

– Ну как же… предотвратили химическую опасность, схватили всех участников банды «Чумной доктор», а также поставили вам, господин Ланской, еще одну галочку в оправдательный приговор, – Киприан прищурил глаза, посмотрев на Феликса, как на сообщника. – Считаю, за это можно выпить.

– Отказаться можно?

– Ни в коем случае.

– И какие санкции?

– Лишение жилья, – усмехнулся Киприан, – а поверьте, апартаменты в центре Столицы за бесплатно вам уже будет не найти. Не то время.

– Это существенно, – смягчилась Лидия, посмотрев со снисходительной улыбкой на Феликса.

Вечер прошел в относительном спокойствии, Киприан, хоть и был изрядно пьян, мыслил, на удивление Лидии, трезвее любого циника. Феликс, выпив около пяти бокалов белого вина, также стал немного елейным и раскрепощенным, отчего между доктором и канцелярским главой завязался спор.

Лидия же, смакуя один бокал красного вина на протяжении трех часов их трапезы, иногда налегала на фрукты и мясную нарезку, если чувствовала тошноту. Однако, когда часы в гостиной пробили одиннадцать раз, а Феликс и Киприан уже чуть ли не рвали друг другу манжеты рубах за правоту в только им понятном споре, Драгоновский крикнул:

– Десерты от Елисеевых! Быстро! Заказные!

Слуги тут же ретировались на кухню, а через пару минут перед Лидией и Феликсом появились блюда и подносы с различным фигурным печеньем, шоколадными конфетами в вариативных формах, а также выкованная из темного шоколада фигурка балерины, на юбке которой оказалось распылено сусальное золото.

– Это вам, мисс Лидия, – сказал Драгоновский. – Для дела с Разумининым и Панкратовой вы сделали слишком многое. Ну а вы, доктор Ланской, угощайтесь. Ибо вот… ой…

Киприан встал из – за стола, пошатнулся, задел соседний стул, снес его, но не остановился. Добравшись до стеклянного шкафа со статуэтками и императорской коллекцией фарфоровых сервизов, Драгоновский достал свернутую в свиток бумагу, скрепленную красной лентой и печатью Дворца.

Феликс сразу взял свиток, развернул и, соображая лучше самого Киприана, раскрыл от удивления глаза.

– Это же…

– Да – да! – подтвердил Драгоновский. – Ваша награда…

– Покажите, – Лидия подошла к Феликсу и посмотрела через плечо. – Что?.. Неужели…

– Да! Феликсу выражена милость самого Правителя! Это круче, чем получить грамоту от короля! Да с этой бумагой вы сможете делать все, что хотите! И все оправдаете вот этой строчкой, – Киприан указал безошибочно в строку, – «предъявитель сего делает данное действо только в интересах Канцелярии и его Величества, Короля Столицы…». Да с такой бумагой вы… мы… нет, вы!..

Киприан не договорил, так как внезапно опрокинул на себя бокал с вином, а Феликс, отдав документ относительно трезвой Лидии, кивнул на лестницу. И девушка сразу ушла, вновь сковав документ красной королевской лентой.

Глава 2

Как закончился вечер, прошла ночь и наступило утро Феликс не помнил.

Его память смутно запечатлела, как он добрался до комнаты, сбросил с себя жилет, рубаху и брюки, переоделся в пижаму, неверно застегнув ряд пуговиц и рухнул в кровать, не умывшись и не приведя себя в порядок перед сном.

Также утром он не услышал звона часов, которые обычно будили его в девять. Лидия не стала заводить механизм, поэтому маятник спокойно и мерно отсчитывал минуту за минутой, дав Феликсу выспаться, протрезветь, собрать мысли в небольшую кучу и очнуться.

Солнца в этот день не было, за окном барабанил по черепичным крышам дождь, стекла были смазаны из – за капель и струек, стекающих с наличников, а камин напротив кровати трещал так, что у Феликса сначала разболелась голова.

Зато тело не трясло от прохлады, как то обычно бывало до появления в его жизни верной ассистентки. Лидия редко видела его пьяным, а тем более буйным, поэтому уже знала все действия: одежду в стирку, тело – в кровать, в камин – дрова и огонь, чтобы наутро не накрыла дрожь.

Рука Феликса прошлась по тумбе, до которой он смог дотянуться, нашла наручные часы и поднесла их к лицу.

Стрелки на белом циферблате указывали на шестерку и десятку, отчего у Феликса вырвался недовольный стон, после которого последовали попытки встать на кровати.

– Господин Феликс?

Доктор тут же рухнул на подушки и чуть заново не вывернул запястье. Повернув голову и увидев вошедшую Лидию с завтраком, он лишь облегченно выдохнул и прохрипел:

– Во… да…

Лидия лишь цокнула языком, налила из графина ледяной воды и, отдав бокал Феликсу, с улыбкой и еле сдерживаемым смехом, наблюдала, как доктор жадно глотает жидкость, а после с трудом свешивает с кровати ноги и поднимает взгляд на дымящийся разогретый завтрак.

– Ну спрашивать о голове не буду, – усмехнулась Лидия, сев на кровать рядом с Феликсом. – Вижу, что «хорошо».

– Ой, не начинай, – попросил Феликс, приложив к гудящему виску холодный стеклянный бокал.

– Да ладно, вам еще повезло. Киприан вон вообще лежит пластом около унитаза.

– Вот уж повезло…

Феликс все – таки встал и, завернувшись в свой шелковый халат, пошел умылся. На удивление, его лицо было не опухшим, как обычно после пьянок, однако Феликс почти сразу увидел на подбородке и висках странные красные точки.

Аллергия? Но он ничего вчера такого не ел… Насколько помнил сам доктор, у него была лютая непереносимость огурцов, а также ореховой пасты. О последнем он узнал не так давно. Просто случайно поел с Лидой в кофе Цюриха десерты с этим ингредиентом, а на следующий день мучился с мазями и гелями для лица.

– Странно, – удивилась Лидия, которую Феликс позвал для диагностики. – Вчера ни пасты, ни огурцов не было. В конфеты ореховую пасту не добавляют, да и вы их съели всего ничего.

– Десертами закусывал?

– Точно нет. Я следила. Что ж, пойду куплю мазь, – заметила Лидия, – а вы пока завтракайте.

Феликс кивнул, сел за стол и, проводив взглядом Лидию до дверей и услышав, как в гостиной хлопнули двери, набросился на завтрак. На удивление доктора, несмотря на похмелье, аппетит не пропал. Наоборот – ему хотелось что – нибудь съесть, словно он провел три операции подряд, но не ел и не пил до этого…

Однако его трапезу прервал странный зуд, который сначала разгорелся на правой руке, а затем уже чуть ниже груди и на спине. Отдернув рукав халата и посмотрев на руку ниже локтя, Феликс с ужасом увидел жуткое покраснение и начинающуюся сыпь.

Оставив кашу и чай, Феликс подошел к зеркалу трельяжа, осмотрел лицо, руки и грудь, после чего высунул язык. Как он и думал: отравление. Почти весь язык был в белом налете.

– Только этого не хватало, – рыкнул Феликс, доставая из кейса таблетки, привезенные с Земли. – Не понос, так золотуха…

Лидия вернулась относительно быстро, выслушала вердикт Феликса, после чего осмотрела более детально и лицо доктора, и его язык, и даже шею, покрасневшую за несколько минут до того, что казалось, будто бы Ланского выпустили из бани.

– Придется потерпеть, – Лидия окунула ватную палочку в купленный раствор и начала обрабатывать выскочившие покраснения.

И Феликс почти сразу поморщился. Лекарства обожгло кожу, но Лидия, странно улыбнувшись, зачем – то подула на щеку доктора.

– Ты чего? – удивился Феликс.

– Просто вы смешно поморщились.

– Садистка, – усмехнулся доктор, откинувшись в кресле, куда его посадила для процедуры Лидия.

– А вы – зануда редкостный.

– Ну погоди, вернемся мы в Швейцарию, – протянул Феликс, вытягивая раненую ногу.

Рана, хоть и затянулась, все – таки еще болела. А вспоминая, с каким цинизмом к чужому страданию снимал швы Эдгар неделю назад, Феликс невольно вздрагивал. А Лидия, закончив обрабатывать кожу, закупорила пузырек и, оставив его на трельяже, села на диван напротив Феликса и заметила:

– Вас ждет господин Шелохов. Я видела его внизу.

– Уже? – удивился Феликс, взглянув на часы.

Стрелки показывали без пяти одиннадцать.

– Что ж, быстрее встретимся – скорее разойдемся. Лида, подготовь тот ужасный костюм.

– Мой любимый? – коварно протянула Лидия.

– Именно.

Лидия сразу же принесла подготовленный комплект, и Феликс, с глубоким вздохом, стянул халат, сбросил удобную рубашку и позволил Лидии вновь надеть на себя белоснежную махину с узлами по бокам и воздушными рукавами, на которых, как казалось Феликсу, он рано или поздно взлетит.

Но когда Лидия начала поправлять ему ворот рубахи, Феликс вдруг заметил некую грусть на ее лице. Словно девушка узнала какую – то тайну, но знание не принесло ей радости, а скорее отяготило и без того рваную душу Ильинской.

Феликс остановил руки Лидии, когда девушка завязывала ему под воротником нашейный платок, и уточнил:

– Что случилось? Ты словно…

– Меланхолия, – отмахнулась коротко Лидия, продолжая свою работу. – А может… я просто устала.

– Устала? – Феликс вновь остановил ее руки, после чего взял двумя пальцами ее подбородок и поднял лицо девушки на себя. – Лида, что такое? Тебе плохо?

Но на это он получил лишь пустой взгляд. Лидия ни о чем не думала, поэтому, молча закончив сборы Феликса, удалилась в свою спальню. Феликс не сразу даже услышал, как хлопнули ставни дверей, как зацокали за стенкой каблучки и как по вентиляции разнесся аромат роз и хризантем: Лидия вновь что – то создавала из цветов.

И вдруг Феликса словно током прошибло: он вспомнил их последнее дело в особняке Разуминина. И тут же пальцы прикоснулись к горячим губам. Феликс лишь зло цокнул языком, вспоминая и поцелуи, и сцены с Верой, и его достаточно опрометчивый визит в Кенсион…

Невольно Феликс схватился за волосы, потом глубоко вздохнул и успокоился. Сердце предательски застучало, когда он припомнил поцелуй на болоте. Да, для дела. Да, ради спасения Лидии… Но зачем он сделал именно это? Неудивительно теперь, что ассистентка волком смотрит на него. Кто – то да принес весточку, как ей удалось спастись от призрака Арины.

– Господин Феликс…

Голос Лидии пронзил слух Ланского, после чего он, обернувшись, увидел фигуру Лидии в дверях. Девушка стояла в своем изумрудном платье с обтягивающими ее тонкие руки рукавами и спадающим на плечи кружевным воротом. Юбка свободно болталась, так как корвет и фижмы девушка решила не надевать, а на ногах сверкали натертые пастой черные туфли с самым маленьким каблучком, какие были в гардеробе Лидии.

Шоколадного оттенка волосы девушка заколола в низкий пучок, оставив две прядки по бокам, а также прикрепив с правой стороны украшение в форме букета цветов, инкрустированного драгоценными камнями разной масти.

И Феликс сразу узнал данную заколку: он сам подарил Лидии данную вещицу, когда вернулся три года назад из Франции. Однако раньше Ильинская никогда ее не надевала. Хранила в своей шкатулке из вишневого дерева и отмахивалась от любой причины надеть украшение.

– Вас уже ждут, – спокойно сказала Лидия.

– И тебя, я так понимаю.

– И меня, – не стала скрывать девушка, но опустила взгляд.

Не задавая больше ни одного вопроса, Феликс взял под руку Лидию – и они вместе спустились по гранитной лестнице в приемную Драгоновского. Самого хозяина дома не было, но слуги были обучены: взяв одежду у Шелохова и маленького Миши, служанки проводили обоих на кожаные диваны, а после – предложили чай и кофе.

Шелохов был одет как и полагается чиновнику: черные брюки, спокойная утонченная рубашка с черными узорами на манжетах – и вышитым золотыми нитями орлом на груди с правой стороны, – а также красном камзоле, который отлично скрыл неестественную худобу мужчины.

В правой руке Шелохов держал трость из черного дерева с серебряным набалдашником в форме головы коршуна, а поверх кожаных перчаток надел всего два перстня: свой государственный, золотой, с гравировкой двуглавого орла, и потоньше, серебряный, с рубином внутри.

Но если Лидия разглядывала именно Александра, то Феликсу на глаза сразу попался оставшийся стоять около дивана Миша. Мальчишка был одет в строгие брюки, сшитые специально для него, заправленную в них рубаху и жилет, который смешно топорщился, создавая гармошку на животе и боках. В руках ребенок держал бескозырку с синей лентой и плюшевого коричневого медведя, у которого глаза сияли на солнце ярче, чем украшения Лидии в мерцании свечей.

Увидев Феликса и Лидию, Александр тут же встал, подошел к вышедшим к нему временным хозяевам дома Драгоновского, поцеловал тыльную сторону ладони Лидии и протянул руку для рукопожатия Феликсу. И доктор не увидел повода отказать.

– Феликс Аристархович, как же я рад, что вам легче, – искренне улыбнулся Александр. – А то по Столице уже начали ползти дурные слухи.

– Представляю, – усмехнулся доктор. – Но вашими молитвами – я в относительно добром здравии.

– Это хорошо. Мисс Лидия, – Шелохов посмотрел на девушку, – позволите ли вы поговорить нам чисто мужской компанией?

– Разумеется, – Лидия кивнула, склонила голову перед Феликсом и удалилась в соседнюю залу.

А Феликс, поправив нашейный платок, начал медленно догадываться, в каком русле может пойти дальнейший диалог, а потому – начал готовить аргументы. Однако Александр, щелкнув пальцами, подозвал тем самым к себе племянника.

И Миша, не поднимая взгляда, подошел.

Феликс вопросительно взглянул на Александра, но тот, глубоко вздохнув, вдруг склонил голову и уточнил:

– Доктор Ланской, скажите, сколько бы взяли за позицию учителя для моего племянника?

– Учителя? – не поверил Феликс, – В каком плане? Я не преподаю… то есть… я читал лекции когда – то в Цюрихе… но это было для начальных курсов…

– Вы не поняли, – Шелохов сунул руку во внутренний карман камзола, достал оттуда конверт и передал в руки Феликса. – Тут официальное прошение, доктор. Я прошу вас взять к себе в ученики моего племянника Михаила, а также там указано, что я готов выделять в месяц любую сумму на его содержание. Хоть сто тысяч лир, мне все равно. Главное, чтобы вы…

– Нет.

Феликс протянул письмо назад.

Он знал такую практику: если в ребенке видели потенциал, его отдавали в ученики. Многие врачи, именитые хирурги или фармацевты, так набирали себе учеников и последователей, передавая им сокровенные знания и техники, а также пристраивая некоторых в госпитали и больницы, где было чем «поживиться».

Феликс имел связи, он мог выучить Мишу, помочь сдать ему экзамены и после – пристроить к хорошим специалистам в Столице, Дельбурге или Герштадте. Но не желал этого делать. Во – первых, как он знал по себе, не каждому может быть дано в целом быть врачом, а во – вторых – не каждая психика способна выдержать то, что будет происходить на глазах будущего доктора в приемном отделении или уже на операционном столе. Сам – то Феликс еще очень хорошо помнил, как падал в обмороки при виде выступивших костей при открытых переломах, а также после семичасовых операций, когда подкашиваются от усталости ноги, когда нечем дышать и тебе приносят медсестры кислородную маску, дабы еще и врач не оказался рядом с пациентом в палате.

– Но доктор…

– Сколько ему? Пять? – уточнил строго Феликс, смотря на Мишу.

– Почти пять, – поправился Александр, – но послушайте, прошу вас…

– Вы собираетесь мне отдать ребенка? Вы серьезно?

– Доктор Ланской, позвольте мы поговорим. И я вам все объясню.

Феликс не желал терять время, тем более, что ему было чем заняться, однако из уважения и благодарности, он кивнул на диваны, сел сам и дождался, когда Шелохов расположиться напротив. Миша остался стоять, но доктор, отругав себя тысячу раз, пригласил ребенка сесть рядом с ним в кресло.

– Доктор Ланской, буду откровенен: я не готов мириться со способностями Михаила, – открыто признал Шелохов. – Они усиливаются, он начинает говорить с пустотой все чаще. Его предсказания о дате и времени смерти сбываются с поразительной регулярностью. Он впадает в трансы, подолгу спит, а также, отчего – то, стал бояться воды. На речку его не вытащишь, не говоря уже об озере.

– И в этом причина? – бровь Феликса невольно изогнулась.

– Почти… он пугает Риту. Постоянно кричит на нее, толкает и даже вчера ударил.

– Травма?

– Нет, бог миловал. Просто синяк на плече. Но сейчас это толчок и синяк, а в будущем… что может случиться с ним в будущем?

– Допустим. А как вы видите попечение на моей шее? – не понимал Феликс. – Жилье – то есть, а вот навыки… Вы же понимаете, что я смогу его обучить только тем наукам, которыми сам владею в совершенстве.

– Не скромничайте. У вас четыре высших образования. Не думаю, что вам не хватит ума воспитать этого…

И тут Александр осекся. Он посмотрел на Мишу с такой злостью, что Феликс невольно подался вперед, чтобы загородить собой ребенка, и уточнил:

– Господин Шелохов, в чем истинная причина? – глаза Феликса сверкнули сталью. – Не лгите мне. Я все вижу. Скажите прямо: Михаил вам мешает. Рита вам стала как замена покойной дочери. Я ни в коем случае не смеюсь над вашими чувствами, а даже понимаю их отчасти, но вы сейчас губите своего племянника.

– Если бы я хотел его сгубить, то сами знаете – плеть висит всегда на поясе…

И тут от Феликса не укрылось, как Миша вжался в спинку кресла, обхватил себя руками и заплакал. По его щекам скатились две слезинки, а глаза заблестели от отчаяния, когда мальчик поднял взгляд на дядю и посмотрел с мольбой: не отдавай.

Феликс сразу приблизился к мальчику и, протянув к нему руку, вдруг увидел молниеносную реакцию: Миша закрыл голову руками, словно ожидал удара.

– Вы его били? – уточнил строго Феликс.

– Естественно. Иначе он не успокаивается.

И тут у Феликса покраснели щеки.

Его взгляд засиял яростью, а пальцы сжались в кулаки. И лишь неведомая сила свыше не дала ему ударить чиновника. По спине прошла дрожь, мышцы сковало судорогой, а зубы заболели – настолько сильно Феликс их стиснул.

– Доктор? – по лицу Шелохова Феликс сразу понял, что своей мимикой выдал истинные чувства.

– Ничего, – рыкнул Ланской, глубоко вздохнув и выдохнув. – Можем ли мы устроить своего рода «проверку»?

– О чем вы?

– Сейчас начались каникулы, если я не ошибаюсь, – заметил Феликс, – пусть Миша останется у меня на неделю. А потом я уезжаю в Швейцарию.

– И? – выжидающе и с надеждой уточнил чиновник.

– И, если я выявлю причину, по которым у Миши происходят истерики, я заберу его с собой.

– А если нет?..

– Он отправится домой, – пожал плечами Феликс, – ну право слово, господин Шелохов, вы же не думали, что я возьму на себя такой крест – и оставлю ребенка, о заболевании которого я не знаю ничего.

– Так вы думаете…

– Психика детей нестабильна, а если вы его и били еще – я не исключаю, что Мише может потребоваться другой специалист. И специальное, домашнее, – подчеркнул Феликс, отчего Александр побелел, – обучение.

– Доктор…

– Я сказал свое слово, – заметил Феликс строго, встав. – Моя цена: пять тысяч золотых. Этого хватит на проживание, еду и одежду для мальчика, а также на различные учебники и книги. Непредвиденные расходы, до отъезда, я беру на себя.

На несколько минут в комнате повисло гробовое молчание. Феликсу даже показалось, что его сердце остановилось от волнения, а легкие перестали раскрываться и сжиматься, лишая организм кислорода. Но потом, когда половицы под каблуками туфель Шелохова скрипнули, доктор понял: обратного пути нет.

Александр Дмитриевич, поравнявшись с Феликсом и посмотрев на врача снизу вверх, сунул руку во второй внутренний карман камзола, выудил из него пергаментный сверток и передал Ланскому в руки.

Шелохов буквально насильно вложил пакет, перетянутый бечевкой, в ладони Феликса и сжал пальцы доктора на «подарке».

– Я знал, что вы поймете. Правда, чистоты ради, я подготовил на пару тысяч больше для вас.

– Господин Шелохов…

– Я вверяю вам Михаила и очень рассчитываю, что вам удастся сделать из него нормального ребенка.

Феликс хотел ответить, но прикусил язык. Ссориться с Шелоховым он не собирался, так как повода особо не было. Ланской не был меценатом и тем более – благодетелем. Детей он не любил, не испытывал рядом с ними ничего, кроме чувства страха, однако, поразительным образом, лечить малышей ему нравилось.

«Самые благодарные пациенты…» – порой думал Феликс, когда начинал видеть не слезы ребенка от боли, а улыбку. Эту закономерность доктор заметил в себе, когда растил с грудного возраста первенца своего графа. А малыша Лилия родилась слабенькой и часто болела в первый год жизни. Бессонные ночи, постоянные поездки в город за лекарствами, стенания родителей и причитания слуг, которые то корили, то молили врача – все это встало перед глазами Феликса как написанная акриловыми красками картинка, которую некий художник в его сознании запечатлел на вечной пленке сознания.

Ланской не вовремя задумался.

Шелохов, видя, что доктор погрузился в свои мысли, поспешил удалиться из зала, попросив слуг проводить его к Лидии. А Феликс, очнувшись и увидев в руках конверт, тут же бросил его на стол и, посмотрев на сидевшего неподвижно Мишу, глубоко вздохнул.

Что ж, остаток своего «больничного» Феликс приготовился провести в муках.

«Сам виноват, нечего было соглашаться!» – отругал себя мысленно Ланской.

Но дороги назад не было, как и в свои тихие апартаменты на втором этаже без Миши.

***

– Ну вот, тут ты будешь временно жить. Тесновато для двоих, но думаю, ты не такой уж и привереда.

После ухода Шелохова из дома Драгоновского, Феликс ненадолго вышел с Лидией в сад – переговорить. И на их небольшом коллоквиуме были приняты решения и обговорен новый порядок взаимодействия при ребенке и без него.

Михаилу предстояло остаться в комнате Феликса, так как одного мальчика доктор оставлять не желал. Хоть его дар и отличался от способностей Михаила, Феликс был уверен: общение с ребенком и изучение его психики поможет ему самому лучше узнать о своём даре.

Поэтому, выделив Михаилу место на широком диване возле камина, а потом разложив вещи Шелохова – младшего в своем шкафу на трех отдельных полках, Феликс присел около сжавшегося от страха мальчика и, протянув руку, вновь увидел реакцию.

Миша шарахнулся так, что стукнулся кистью руки о деревянный подлокотник дивана.

– Бить будете, доктор? – вдруг спросил тихо Миша.

– Бить? За что? – изумился Феликс, но сразу понял: мальчишка уже выучил на рефлекторном уровне – поднятие руки значило удар, а за ним, обычно, следовала и боль.

– Дядя бил… за любой взгляд…

– Михаил, я сразу хочу тебе обозначить правила, – не стал терять времени Феликс, – Во – первых, рукоприкладство запрещено. Я не сторонник физических наказаний. Во – вторых – я не твой дядя. А твой, как мы теперь выяснили, новый учитель. Во время уроков обращайся ко мне «доктор Феликс» или «господин Ланской», как твоей душе угодно. И в – третьих – если тебе будет плохо или страшно, сразу говори мне.

– Вы о них? – уточнил мальчик, кивнув в сторону.

– Да. Я как никто другой знаю, что такое, когда не к кому обратиться. Так что таких ошибок с тобой я не повторю.

– Доктор Феликс, – Миша вдруг утер слезы с щек, – можно спросить?

– Разумеется.

– Мама… она перестала приходить… она что, бросила меня?

Феликс слегка стушевался.

Ну как объяснить ребенку, что духи имеют свойство либо уходить в вечность, либо же превращаться в более мерзких тварей, которые более не являются ни душами родственников, ни даже чем – то похожим на душу. Феликс не думал, что Мария стала чем – то гадким, но и с трудом представлял, куда бы могла отправиться после почти полугода пребывания между небом и землей.

– Не бросила, – Феликс почувствовал, как закололо за грудиной слева, поэтому глубоко вздохнул и попытался успокоиться. – Просто… душам нужно уходить… В религии же есть ад и рай. Слышал о таком?

– Да…

– Ну вот, твоя мама ушла на небо. Ей было уже давно пора, – Феликс готов был вымыть хлоркой свой язык медика, но по – другому он не мог объяснить мальчику, почему дух матери покинул его.

– Она ушла, когда дядя… в общем, вот…

И тут Миша поднял рукав рубашки – и Феликс ужаснулся. Глубокий порез, который покрылся коркой и новым, более светлым, эпидермисом. Доктор сразу понял: шрам остался после применения либо железного прута, которым промышляли чаще в деревнях, либо же… ножа? Или рапиры?

Феликс придвинулся, аккуратно взял руку мальчика в свои и, осмотрев рану, крикнул Лидию. И девушка, словно ожидая у дверей, вошла, приблизилась к Феликсу и Михаилу и, посмотрев на порез, ахнула.

– Это что?!

– Это Шелохов переписывает принципы Макаренко, – зло произнес Феликс. – Принеси мне компрессы, пожалуйста. И ту настойку на основе алое, которой ты мне обрабатывала порезы после снятия швов.

– Минутку.

Лидия быстро убежала в свою комнату, но вскоре вернулась со всем необходимым. А тем временем Феликс, сняв с мальчика жилет и закатав рукава его рубахи, тут же увидел еще парочку синих и пожелтевши следов от побоев, а затем, приказав Мише раздеться до исподнего, невольно ахнул.

– Михаил, откуда?!

Феликс начал осматривать мальчика, разглядывая каждую рану на его спине, где не было живого места, а также плечи и ноги ниже ягодиц. Все было синее и красное, где – то даже до сих пор лежали швы, а что – то пожелтело, но расползлось огромными пятнами по коже ребенка.

– Ай!

Миша сжался, когда Феликс случайно нажал на один из синяков, и доктор сразу взял ребенка на руки, потащил в ванную комнату и, пригласив Лидию с полотенцами, приказал:

– Неси мыло, спирт и бинты. Тут работы часа на три.

– Температуры нет?

Лидия сама приложила руку ко лбу Миши, но ничего не почувствовала. Кожа малыша была сухой как пергамент, но стандартной температуры. И Лидия не могла не указать на сие Ланскому, но Феликс, наскоро осмотрев лицо ребенка и его слизистые, сам прекрасно увидел последствия изнеможения.

– Закажи обед. И побольше жидкости. А лучше – передай на кухню, чтобы откупорили запасы – и сварили компоты.

– Поняла. Справитесь?

– Конечно.

Час потребовалось Феликсу, чтобы, засучив рукава и стянув резинкой волосы сзади в хвост, отмыть спину Михаила, увидеть полностью всю картину случившегося, после чего закутать мальчика в свой теплый махровый черный халат и вынести в комнату.

Усадив Мишу около камина в кресле и завернув его на всякий случай в еще один плед, подготовил бинты и растворы, чтобы помочь, но вдруг услышал от ребенка:

– Зачем вы помогаете?..

– В смысле «зачем»? – Феликс отжал первый компресс в растворе и приложил к ранам на руках Миши, – Разве ты не знаешь, что врачи должны помогать всем, кто в этом нуждается? Это наша святая обязанность. К тому же, да будет тебе известно, что…

– Дядя сказал, что меня ничего не спасет.

– Михаил, – тон Феликса оставался миролюбивым, но мальчик явно услышал сталь, которая так и рвалась из глотки. – Послушай, я помогаю тебе не потому, что хочу оправдаться перед твоим дядей. Я ему не должен. Я желаю лишь облегчить тебе страдания. Болит? Жжет?

– Чешется, – признался Миша, начав смотреть на огонь в камине.

– Это хорошо, – Феликс убрал компресс и, увидев результат, наскоро перебинтовал руки Миши. После чего, перенеся мальчика на диван, убрал с его спины халат. – Сейчас терпи. Будет жечь.

Феликс прижал к открытому горлышку новый компресс из марли и ваты, смочил спиртом ткань и, мысленно попросив у высших сил вытерпеть будущий ор ребенка, прижал марлю к спине.

В следующую секунду Феликса оглушил крик Миши настолько, что он отвернул голову и прикрыл левой ухо свободной рукой, а Лидия, вошедшая в комнату, от неожиданности выронила хрустальный графин с водой и блюдце с вареньем, которое выпросила на кухне для Миши.

Она тут же подбежала к дивану, села рядом с мальчиком и, взяв его худую руку, попросила:

– Потерпи, родной, потерпи. Больно, да, но доктор поможет. И болеть никогда больше не будет…

– Это я поспорю, – прошипел Феликс, сменив компресс, – Миша, вдохни. Раз, два…

– А – а – ай!

***

– Господин Феликс, даже не вздумайте глупить. Оно не стоит того.

– Не стоит?! Лида, да у него от спины одно название! Про задницу я в целом молчу. Как он на ней сидел я не представляю…

– Все, прекратите. Вот, – Лидия докапала успокоительное в рюмку и протянула ее Феликсу, – давайте, залпом.

Ланской не стал сопротивляться. Он молча взял рюмку, поднял в немом тосте и, опрокинув ее, закашлялся. Успокоительные капли в Троелунье делали на основе трав, поэтому жидкости корчили, а сглотнуть их было тем еще испытанием для изнеженного организма Ланского.

Лида тут же взяла его руку и стала считать пульс.

После часовой пытки Миши и обработки его ран, Феликс сидел в комнате Лидии возбужденный от гнева. Он проклинал через слово Шелохова и покинувшего этот мир до казни отца Михаила, а также собственную беспомощность.

Сколько бы он не хвалился и не сокрушался, но Лида была права: если он вызовет Шелохова на дуэль – для него самого можно будет подписывать смертный приговор. Что убьет он Александра выстрелом или рапирой, что просто покалечит, все одно – эшафот без разбирательств.

За окном уже накрапывал один их тех вечеров, когда за окном пахло озоном, вдалеке слышались раскаты грома, а далеко за морем в серых тучах сверкали белые вспышки. На Столицу двигалась гроза, отчего море с силой ударяло по прибрежным камням и укреплениям, неся в город обогащенный йодом воздух. Деревья шуршали совей пока еще густой листвой, из пекарен доносился запоздалый аромат оставшейся выпечки, а на улице слышались возгласы прохожих и крики барышень: то ли кто – то схватил за руку, то ли пищали от счастья.

И Феликс вновь был рад, что в такой вечер он делит тишину комнату рядом с Лидией. Ильинская сидела рядом на стуле, опершись на мягкий подлокотник кресла и смотря на огонь в зеве камина.

Комната девушки была выполнена в спокойных персиковых тонах, на занавесках тихо колыхался полупрозрачный тюль, а на трельяже мирно отдыхали баночки с кремами и флакончики с духами. По всей комнате витал сладковатый аромат, чем – то напоминающий Феликсу запах персикового варенья, которое делали в замке Шефнеров каждую осень.

Сам же Ланской, смотря на колыхающийся огонь, жадно поглощающий брошенные ему дрова, невольно взял Лидию за руку и, глубоко дыша, старался успокоиться.

– Прекратите вести себя как мальчишка, – сказала строго Лидия. – Ваша репутация скоро очистится. Вы же не хотите запятнать ее из – за какой – то глупости.

– Боль ребенка – глупость? – удивился Феликс, посмотрев на Лидию.

– Нет, глупость – ваша эмоциональность.

– Лида…

– Не вы ли учили меня, что эмоции – это безапелляционный приговор с путевкой в ад?

– Тут другая ситуация, – Феликс закинул назад голову и посмотрел в потолок.

Ему вспомнилось резко его детство.

Отчасти счастливое и беззаботное, наполненное прогулками по небольшому пригороду Дельбурга, а также поездками на ярмарку с приемным отцом. Но одновременно с этим жуткое и мрачное6 постоянные стоны и крики больных, за которых брался старый аптекарь, а также многочисленные операции в детстве заставили психику Феликса научиться абстрагироваться. Он не мог сопереживать. Его эмпатия зачахла там, где он впервые увидел разрез на теле живого человека.

Феликс поморщился, отвернул голову от Лидии и, отогнув воспоминания, спросил:

– Он спит?

– Думаю, что да. Он настрадался. До утра он вас не побеспокоит.

– Хорошо. Тогда…

Феликс не договорил, так как в дверь постучали. А ровно через секунду в узкую щель приоткрывшейся деревянной створки просунулась фигура Драгоновского. Парень был белее снега, его взгляд выражал тревогу и некую озабоченность, а рука сжимала черный конверт с печатью Короля.

– Господин Драгоновский? – Феликс встал и заслонил собой Лидию. – В чем дело?

– Это прошение, – сказал тихо Драгоновский, но его взгляд забегал по комнате, словно он был загнанной в ловушку мышью. – Прошение вас присоединиться к экспертизе на трех кондитерских фабриках в Троелунье.

– Опять отравились дети?! – изумился Феликс, взяв в руки прошение и быстро просмотрев пару строк. – Но почему? Мед же изъяли…

– Да. Несколько фабрик лишили лицензии. Но теперь… Дети членов Парламента отравились. Лежат в королевском госпитале под капельницами, – коротко рассказал Драгоновский, потерев двумя пальцами переносицу от усталости. – От меня требуют немедленной проверки всех предприятий. Даже королевского доктора подключили.

– Что ж, раз сам Король просит, – Феликс глубоко вздохнул, понимая, что отпираться нет смысла. – Лида, последишь за Мишей?

– Безусловно. Идите, – она сразу же поправила лацканы его жилета, – только, прошу вас, без глупостей.

– Обещаю, – коротко бросил Феликс, кивнув Лидии, как офицер гвардии. – Так что, господин Драгоновский, когда едем? И куда?

– Немедленно. В госпиталь святого Петрарка. Это здесь недалеко. Всех дворянских малышей туда свозят. Доктор Соколов и Цербех нас ждут.

– Цербех еще практикует?

– А что ему сделается? – несколько беззаботно отмахнулся Киприан. – Ваше спасение стало его козырем в рукаве на коллегиальном собрании. Лицензии его не лишили, но выговор он получил знатный.

– Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

– Еще больнее, когда твой полет оказывается иллюзией, – ухмыльнулся Киприан, кивнув Феликсу на дверь. – Пойдемте. Карета готова. Нас ждут. Спокойно ночи не обещаю, но интересное дело – гарантирую.

Феликс ничего не ответил. Молча вышел следом за Киприаном в темный коридор и тут же ощутив боль в животе. Мимолетный укол, который, однако, Феликс уже знал. Предупреждение.

Он остановился, прижав руку к животу, и Киприан, заметив это, тут же уточнил:

– Что с вами? Плохо?

– Нет, – помотал головой Феликс. – Просто… предчувствие.

– Смерть опять рядом с нами? – уточнил обеспокоенно Драгоновский.

– Похоже, что да.

– Тогда поторопимся, – Киприан взял свое пальто и треуголку с тростью. – Я не желаю получать выговор за вновь умерших не по моей милости.

– Кто желает…

Феликс также быстро оделся и, прихватив с собой кейс со всем необходимым, посмотрел на второй этаж. Около самой лестницы на него смотрела Лидия, но в ее взгляде не было и тени страха. Только немой укор и предупреждение.

И Ланской, вновь ей кивнув, надел свою черную шляпу – и выскользнул в грозовые сумерки, придерживая головной убор, дабы его не унесло нахлынувшим порывом морского воздуха.

Глава 3

Госпиталь святого Петрарка оказался таким же величественным и грациозным, как и любой дворец, возведенный для элиты Столицы в начале прошлого века. Колоннады стояли рядом и блестели, омытые недавним дождем, на лестнице не было ни листика, несмотря на осенние пейзажи вокруг, а стоявшие на постаментах львы смотрели своими вычищенными до блеска каменными мордами на пришедших.

Феликс был всего раз в госпитале на практике после шестого курса медицинского корпуса, но более сюда не попадал. Поэтому уже и забыл, как выглядит помещение внутри.

А отделкой и ее историей госпиталь похвастаться мог.

Бежевые стены, украшенные черной плиткой, деревянные отполированные подоконники, стеклянные плафоны светильников в форме бутонов кувшинок, а также не теряющий своего вида дубовый паркет на полу создавали эффект больниц из СССР. Лестница, ведущая из холла в два корпуса на втором этаже, покрылась красным ворсом с зелеными линиями по бокам, а вместо огромного стрельчатого стекла, сквозь которое раньше бил солнечный свет в холл, теперь украшал витраж с сюжетами из мифологии Греции и Рима.

– После войны госпиталь переформировали и сделали из него детскую инфекционную больницу, – пояснил коротко Драгоновский, сбрасывая по дороге на второй этаж плащ и шляпу. – Однако тут никогда не было много пациентов. Поэтому на первом этаже в основном педиатрическое и хирургическое отделения.

– Детям хватило места? – уточнил Феликс.

– Конечно. Основная часть заболевших тут, однако еще часть – в госпитале святого Георга на юге Столицы. Но там лежат с более легкой формой токсикоза.

– Понял.

Драгоновский проводил Феликса по зеленым длинным коридорам, в которых царил полумрак, и привел в ординаторскую, где собрались всего двое.

И обоих Феликс знал слишком хорошо…

Около окна, заложив руки за спину и смотря на сумеречную Столицу сквозь окуляры своих круглых очков в золотой оправе, стоял Владислав Сколов. Некогда Феликс видел его начинающим хирургом в офисных структурах Земли и даже работал бок о бок. Тогда парень был молод, его фигура была тонкой, как у самого хилого ботаника в школе, а лицо представляло высушенную маску, на которой выпучивались чистые и сознательные голубые глаза.

Сейчас же перед Феликсом стоял тот человек, которому поручались тайны Дворца, коему верили короли и за чью голову многие революционеры готовы были дать несколько сотен тысяч золотых или сто тысяч ассигнациями.

Прошло десять лет с их последней встречи на коронации нынешнего короля Анубиса Верри, однако Феликс с трудом узнал в высоком, подтянутом молодом человеке Соколова из офиса. Короткие светлые пряди отросли и теперь медик стягивал их в тугой длинный хвост. Голубые глаза сияли даже в полумраке ординаторской своей чистотой и отливали сталью, возвещая о том, что ныне перед вопрошающим не мальчик на побегушках, а чуть ли не серый кардинал всей страны.

А вот сидевший на диване Эдгар Цербех поразительным образом изменился. До сего почти белые пряди посерели, кожа стала сильнее обтягивать худое тело вампира, а рубиновые глаза смотрели с гневом и ненавистью. Из обычно язвительного и относительно веселого доктора Цербех за пару недель превратился в бледную тень себя самого.

– Доктор Ланской, – первым заговорил Соколов, но в его тоне не было и тени доброжелательности. – Приветствую. Надеюсь, вы в курсе, что случилось.

– Да. Киприан посвятил меня в детали. И хочу сразу сказать…

– Доктор Ланской, – тон Владислава заставил Феликса прикусить язык. – ВЫ не в том положении, чтобы говорить. Вы имеет право слушать, но открывать рот будете только тогда, когда вас спросят.

Феликс сначала даже опешил от такой спеси Владислава, но потом понял, что спорить и доказывать что – то бессмысленно. А потому, набросив уже снятое пальто и взяв в руки кейс, до этого поставленный на пол, Феликс молча натянул шляпу и, отдав честь, покинул ординаторскую.

– Доктор Ланской! Вернитесь! Это приказ!

Но Феликс спокойно шел по коридору, даже не думая оборачиваться или останавливаться. Он не слушал ни возгласов Драгоновского, бежавшего за ним, ни сказанных стальным тоном приказов Владислава. Даже колкость от Цербеха о его «госизмене» он пропустил мимо ушей.

В холле он свернул направо и, помня, где находится уборная, молча направился к ней.

В отделении педиатрии было тихо. Пациентов тоже не было, лишь в кабинете дежурного врача горела лампа и слышались голоса двух медсестер, которые что – то обсуждали.

Феликс нашел уборную и, войдя внутрь и оказавшись в сумраке, прижался к двери. Свет он включать не стал, так как не считал это необходимостью. Его гнев и одновременно отчаяние вырвались в виде тихого стона и до боли стиснутых зубов. Феликс отделился от двери и, пройдя вглубь помещения, где рядами стояли белые кабинки с унитазами и раковины со сияющими чистотой кранами, остановился посередине.

Поставив кейс на подоконник и выглянув через запыленное стекло на задний двор больницы, Феликс вдруг увидел, как на улицу вышли двое. Владислав, активно жестикулируя, и Киприан, тыкающий ему в грудь пальцем, о чем – то громко спорили. И по мимике Владислава Ланской понял: медик проигрывает опытному коварству и дьявольским аргументам Киприана.

Но давать заднюю не желал.

Не он навязывался. Его позвали. Сам Король потребовал его участия в расследовании. И не медику, пусть и дворцовому, его судить или в чем – то упрекать. Тем паче не ему выставлять Ланскому правила игры.

Уже собираясь уходить домой, так как оставаться на расследование Феликс не желал, его живот вновь пронзила вспышка боли. Укол оказался болезненнее, чем того ожидал Феликс. Вместо стандартного спазма чуть ниже грудной клетки, доктор ощутил больной тычок в самый кишечник.

К горлу подступил рвотный комок, который вскоре оказался в ближайшей раковине, а из носа на губы стекли темные струйки крови.

Феликс сплюнул остатки рвотных масс, открыл кран, чтобы умыться, как вдруг почувствовал пробежаший по спине холодок.

Обернувшись, он столкнулся лицом к лицу с нечто, больше похожим на его самый жуткий ночной сон.

Обезображенное ожогом овальное лицо, не имеющее глаз и носа, с распахнутым в немом крике ртом, а также обвисшей на оголенных длинных руках кожей и спутанными, ниспадающими, словно сухая солома с граблей, волосами. Чудовище возникло перед Феликсом настолько неожиданно, что медик ощутил, как в легких закончился кислород.

Он не мог ни закричать, ни дернуться. Его глаза смотрели в пустые провалы на лице призрака, а слух не воспринимал ничего, кроме жуткого кряхтения сущности.

Вновь больной укол в живот, от которого Феликс уже упал на белый кафель пола и, ощутив, как голова соприкоснулась с холодным, закрыл глаза, сам не заметив, как его сознание погрузило разум во тьму.

***

Феликс не знал, сколько провалялся на кафеле в туалете, однако, как только его глаза открылись, а зрение смогло сфокусироваться на окружающем его пространстве, доктор увидел, что до сих пор лежит на холодной плитке, по его губам стекает кровь из носа, а в мышцах рук ощущаются какие – то мелкие судороги.

Ланской осторожно сел и, утерев из – под носа кровь платком, услышал, как скрипнула входная дверь и, уже приготовившись объясняться с Драгоновским, повернул голову.

И в ту же секунду дернулся, отполз к окну и, вжавшись спиной в батарею, тяжело задышал.

На пороге стояла незнакомая девочка в розовом платье до колен, белыми рюшами и черными ленточками на рукавах. Рыжие кудрявые волосы были убраны в высокий хвостик, на шее девочки красовался жемчужное ожерелье, а в руках у незнакомки оказался плюшевый мишка.

Но не сама девочка его испугала, а как раз то, что было с ее лицом.

Вместо глаз у малышки была лишь натянутая некогда белая лента, на которой проступили два красных пятна, рот девочки оказался грубыми черными нитями, какими Феликс штопал себе разрезанную кожу, чтобы доехать до ближайшего медпункта, а все руки крохи, которой было не больше десяти, краснели от многочисленных порезов и кровоподтеков.

– Ты… еще … кто?..

Феликс поперхнулся, потерев горло, и в этот момент в дверном проеме показалась еще одна фигура.

Это уже была взрослая женщина в черном облегающем платье с разрезом на правой стороне и черной вуалью, которой незнакомка покрыла свою голову, прижав ткань еще и долгополой шляпой с белыми перьями. Руки дама скрыла под капроновыми перчатками, а на тонкие ноги натянула аккуратные ботфорты с золотыми молниями.

Феликс не считал себя трусом, однако даже ему показалось, что в тот момент, когда дама в черном платье шагнула сквозь фигуру девочки и приблизилась, легкие и сердце забыли о своих функциях и остановились. Глоток спертого воздуха застрял в горле, отчего Феликса поперхнулся, вжавшись в ледяной кафель спиной, а взгляд зацепился за поразительно яркую деталь.

С шеи незнакомки свесился кулон в форме перевернутой капли, овитой серебристой лозой и увенчанной рубиновым цветком, какой мог выковать только самый искусный ювелир Столицы. Внутри самой капли Феликс разглядел какую – то красную жидкость, но как только рука дрогнула, чтобы коснуться этой красоты, доктора резко дернуло в сторону, словно его кто – то схватила за ворот рубашки,

За секунду тьма развеялась, словно густой темный смог.

В глаза ударил яркий свет от квадратных ламп под потолком туалетной комнаты, а рядом послышался знакомый аромат одеколона.

Феликс сфокусировал взгляд на трех черных пятнах над собой, которые перегораживали свет, и почти сразу зажмурился, так как увидеть лица Соколова, Цербеха и Драгоновского в такой ситуации хотелось видеть меньше всего.

– Живой, – небрежно бросил Соколов, зачем – то сунув под нос Феликсу вату с нашатырем.

Феликс тут же закашлялся, так как дыхательные пути обожгло, и врач понял: коллега сделал это специально, чтобы не возиться с пациентом. Организм в стрессе сам поднимется и избавит светил медицины Троелунья от своего присутствия.

– Порядок? – уточнил более миролюбиво Цербех, тронув плечо Феликса.

– Вашими молитвами… и действиями…

– Зря морду кривишь, – вдруг вырвалось у Соколова. – Если бы не господин Драгоновский, кинувшийся за тобой, твое сердце бы просто остановилось.

– Зря, что не остановилось, – Феликс сел и уперся спиной в кафель. – Не видел бы ваших светлых лиц.

И тут Соколов, резко обернувшись к Ланскому, со всей силы отвесил ему оплеуху. Да такую, что у Феликса треснула губа и на подбородок потекла кровь.

Глаза Владислава блеснули неподдельной ненавистью, волосы на затылке вздыбились, а пальцы в латексных перчатках сжались с противным скрипом в кулаки.

– Господин Драгоновский, в вашем присутствии.

– Что?..

И вдруг Владислав, стянув перчатку с правой руки, уже собирался бросить в лицо Феликсу, но его остановил сам Киприан. Глава Канцелярии встал между оппонентами, слегка отстранил к выходу Соколова, а сам, кивнув Эдгару, дал тем самым команду медику вывести Феликса.

И Цербех не стал медлить.

Быстро подняв под локоть Феликса, Эдгар вытолкал доктора в коридор. И уже там, набросив на плечи Ланского его же пальто, отдал в руки серебристый кейс и приказал:

– Домой иди, покуда башка на плечах. И молись… Молись, чтобы Киприану удалось утихомирить Соколова.

После этого Эдгар вернулся в уборную – и Феликс услышал, как его персону стали и оскорблять, и осуждать, и корить. Напоследок, уже стоя около выхода из корпуса, Феликс услышал прокатившееся эхо голоса Владислава:

– Да будет он трижды проклят!..

Феликс покинул госпиталь и, на ходу надевая перчатки и шляпу, найденные в холле на диване, уже собрался поймать экипаж, чтобы поехать домой, как вдруг почувствовал странную тягу уйти в другое место.

Ему не хотелось возвращаться в особняк к Лидии. Не хотелось видеть Мишу, служанок и самого Драгоновского.

Черное ночное небо разрезала белая вспышка, после которой на нос Феликсу попала капля начинающегося ливня. За пару минут дождь набрал мощь, размочив сухую почву в садах, очистив от пыли листья кустарников, а также омыв кирпичные фасады и черепичные крыши особняков богачей Столицы.

Феликс проклял себя, что не захватил зонтик, Но было уже поздно.

Он стоял под дождем, его пальто и брюки насквозь вымокли, как и шляпа, однако даже это не остановило медика.

Свистнув катившему мимо экипажу, Феликс перебежал дорогу, уточнил цену за поездку и, запрыгнув в кэб, откинулся на сидении. Монотонный цокот копыт кобылы, постоянные вскрики кучера, чтобы ускорить лошадь, а также скрип колес и их стук по мостовым, заставили Феликса ненадолго отключиться.

В пятнадцатиминутной дремоте он вновь увидел Столицу, какой она была тридцать лет назад. Вспомнил свою Жизель, с которой гулял по центральному парку вокруг библиотеки, увидел, как наяву, ее улыбку и сияющие, блестящие искрами жизни, глаза. Как бы он ни пытался, сколько бы ни вымаливал у пустоты, в которую не верил, прощение или снисхождения к его разуму, небеса – и те, кто ими управлял, – были глухи к его просьбам.

Кэб затормозил около ворот кладбища в районе девяти вечера.

Феликс соскочил на вымощенную плиткой дорожку перед воротами, отдал деньги и, отпустив кучера с чаевыми, приблизился к чугунным решеткам. На больших воротах висел замок, а вот маленькая калитка справа была приоткрыта.

Феликс тихо протиснулся на другую сторону кладбища, прикрыл дверцу и, помня наизусть путь к заветной могиле, тихо пошел в туманную глубь кладбища. Ветер пронизывал до костей, под пальто и рубашка, и брюки были мокрыми насквозь, но Феликсу было плевать.

Он просто шел к той, которая ни разу после смерти к нему не пришла даже во снах. Она не прощалась, не говорила ему проклятья за свою поломанную жизнь… нет… как скончалась под утро, во сне, так и ушла в мир иной тихо и без лишних слов на прощание.

Подойдя к нужной калитке, которой была огорожена могила Жизель, Феликс увидел новый замок. И лишь усмехнулся, прикрыв рот рукой, чтобы сдержать истерический крик.

Без проблем перемахнув через забор, Феликс подошел к белому камню, обрамляющему землю могилки Жизель, и присел на металлическую скамью.

Несколько минут прошли в некотором ступоре. Он не говорил с покойниками, когда их вскрывал в прозекторских, и на могилах старался ничего не говорить. Обладая столь неприятным даром, Феликс прекрасно понимал, что будет или спрашивать, или что – то доказывать впустую. Если он никого не видит, значит, никто и не пришел.

Но вдруг, когда раскат грома прокатился завораживающим дребезжащим массивом над кладбищем и ушел эхом к Столице, Феликс поднял взгляд и посмотрел на фотографию Жизель и тихо сказал:

– Была б ты рядом… Ты бы нашла выход…

Феликс приложил руку к пальто справа и, найдя во внутреннем кармане металлическую фляжку, выудил ее наружу. Обтянутая кожей и украшенная несколькими серебристыми узорами, которые выплавляли по заказу Ланского в Цюрихе, подаренная Феликсу фляга не только напоминала ему о событиях Седьмой войны, но и дарила некоторую надежду.

Эту вещицу ему принесла из разграбленного дома Лидия, когда тайком выбралась в комендантский час в город и залезла в собственный дом, дабы отыскать что – то для продажи и для собственной дальнейшей жизни. Феликс усмехнулся, вспомнив, как отругал девушку, когда та принесла ему флягу отца, однако с тех пор не расставался с данной вещью.

И что в ней было такого ценного?..

Откупорив крышку, Феликс глубоко вдохнул, выдохнул и залпом выпил часть портвейна, который сам же и влил в флягу. Горло обожгло, легкие опалило жаром, а разум на мгновение затуманился. Даже раскат грома, настигнувший Феликса в момент кашля, не смог уже напугать.

И тут в голову доктора пришла дикая мысль: остаться на могиле с Лидией навечно. И пусть его похоронят за забором, как душегуба или нехристя, пусть сожгут тело и развеют прах предателя в лесу, он все равно уйдет тут, возле нее…

Уже достав дрожащими от холода руками кожаный чехол с инструментами, Феликс и сам не заметил, как земля за его спиной хлюпнула, а соседнюю калитку задела знакомая черная трость.

– Неужели? Это вы?!

Феликс чуть не закричал.

Молния вновь разрезала небо над его головой, после чего доктор ощутил странное тепло, растекшееся по желудку. Может, портвейн так влиял, а может, его Жизель вновь отсрочила кончину предателя.

– Между прочим, пить в одиночестве, да еще и на кладбище, это дурной тон, доктор Ланской.

Феликс убрал чехол со скальпелями в пальто и, придав выражению лица более – менее нормальный вид, обернулся.

Александр стоял под огромным зонтом, со спиц коего стекали ручьи воды, его длинное пальто доходило до колен, а роскошные кожаные туфли, выполненные на заказ, уже были все в придорожной грязи и комьях земли. Но при этом у Шелохова был вид не страдальца, а скорее – сострадающего. С такими лицами ходили священники к кровати умирающих, и Феликс хорошо запомнил эти мгновения, когда еще работал в туберкулезном диспансере при Дельбургском институте.

– Как вы вообще сюда попали? Замок же, – Александр подошел ближе и осмотрев запертую калитку, – вы что же, прыгали?

– Да, взлетел и приземлился, – вырвалось зло у Феликса. – Что вам нужно?

– Да ничего, просто… увидел вас… подумал, что обознался. А подошел ближе – да нет же, вы. Только что ж вы без зонта? Да еще так легко одеты? – Шелохов осмотрел фигуру Феликса и вдруг протянул ему через забор зонт. – Возьмите немедленно. И пойдемте. Меня ждет экипаж.

– Куда поедем? В казематы?

– Почему? – удивился Александр. – Погодите… вы что же… пьяны?!

Феликс, сам не понимая зачем, допил остатки портвейна из фляги, после чего спрятал ее во внутренний карман пальто, и, перебросив сначала кейс, затем сам перемахнул через забор. Приземлившись в размякший грунт, Феликс увидел, как грязь попала ему на брюки и вымытые ботинки, но лишь цокнул языком.

– Пойдемте, – попросил Шелохов, протянув руку.

Феликс не запомнил дорогу от могилы Жизель до тропинки, которая вела к выходу, но его память запечатлела момент, когда Шелохов открыл дверцу экипажа, впустил в салон сначала Феликса, а потом, запрыгнув сам, крикнул в окошко кучеру:

– Трогай! Домой!

Феликс было откинулся на спинку сидения, провел рукой по мокрым волосам, как вдруг спохватился:

– Шляпа…

– Что, простите?

– Шляпа… осталась там…

– Завтра, как дождь кончится, пошлю за ней слуг, – махнул рукой Шелохов. – Кому она нужна, увольте. Да и к тому же, не всякий сможет, как вы, пролететь над забором.

Шелохов улыбнулся, но Феликс, отвернув голову, никак не отреагировал.

Он вновь погрузился в сон, а очнулся только тогда, когда ему под носом вновь начали водить куском ваты с нашатырем.

Он открыл глаза – и не поверил собственному рассудку.

Их старая квартира в доме на Вишневой, их зеленые обои, персиковая постель на кровати, старая люстра, которую Жизель стащила с чердака собственного дома, чтобы привнести в купленные апартаменты уюта. В ушлу уже стоял трельяж, а около двери в ванную – платяной шкаф с восточного побережья Столицы, купленный лично Жизелью за сто серебряных и десять золотых монет. В те года это были существенные деньги в Троелунье, поэтому Феликс берег эту махину, как пробирки с образцами в своей лаборатории.

Но самое главное – рядом с ним, среди всего этого ненужного, была его Жизель.

Белокурая, зеленоглазая, со слегка смуглой кожей и румянцем на щеках. Она уже была худой, потеряв естественные округлости, но Феликсу было все равно. Что с пышными формами, что без них – он любил ее любую. И был готов отдать все, лишь вновь прикасаться к ее коже, целовать ее щеки и вдыхать аромат французских духов с ее одежды.

– Жизель…

– Наконец – то ты проснулся, – ее голос был точь – в – точь, как при жизни. – Встанешь?

Но Феликс лишь помотал головой. Он протянул к ней руку – и внезапно почувствовал тепло пальцев девушки. Она склонилась к нему, поцеловала в щеку, как это обычно делала Жизель по утрам, и улыбнулась.

– Ты снова со мной?..

– А я никуда и не уходила, – она прижала его руку к своей щеке. – Я всегда рядом.

– Какое… счастье…

Феликс почувствовал, как его мысли становятся тяжелыми, словно свинцовые шарики. Доктор не мог уже трезво мыслить. Реальность и сон смешались. В горле запершило, как при фарингите, и Феликс почувствовал, что становится тяжелее дышать. В груди разливается что – то горячее, спина становится мокрой, как и лицо.

Но ему уже не важно. Если это конец, если его все – таки прикончили по приказу Канцелярии, как неугодного, то и пускай. Он уходит так же, ка ки Жизель: без сожаления, без обещаний, без лишних прощаний. За Лиду он не переживал: ее пристроит около себя Шелохов, который только и ждет смерти соперника, а Мишу уже сама Ильинская куда – то пристроит. Либо уговорит Александра вернуть мальчика в семью.

Феликс знал свою ассистентку: она была прекрасной девушкой. Доброй, чересчур сердобольной, в меру ласковой и самое главное – справедливой. Не словом, так молчанием и действием за спиной добьется своего.

– Феликс!..

(3 дня спустя)

Особняк г – на Шелохова в Столице, по улице Лермонтовская д.16

Почти три дня подряд лил непрекращающийся дождь. Всю Столицу омыло так, что дворникам даже выходить на улицу не было нужды. Садовники также сидели в своих коморках и с благодарностью наблюдали за серым небом и льющим без конца ливнем.

Грозовой фронт отошел на юг, готовясь скрыться за морем, но все равно магазины и рестораны пустовали. На улицах можно было встретить максимум почтальонов или же мальчишек – посыльных, выполнявших мелкие поручения.

Даже экипажей как таковых не было, поэтому Лидии пришлось бежать по мокрому тротуару от Универмага до дома господина Шелохова добрых двадцать минут. Ей было все равно на прическу, свое платье, мокрые сапожки и насквозь вымокшее пальто.

Она прижимала к груди двойной слой пергамента, в который была замотана свежая выпечка.

Именно та, которой любил завтракать Феликс.

Для Лидии, не спавшей двое суток до этого, поход в пекарню был надеждой и одновременно – спасением от страшных мыслей. Холодные капли отрезвляли паникующий рассудок, и мысли собирались в кучу, чтобы тело двигалось не как испуганный таракан, а как единое целое, готовое дальше сражаться.

Ворвавшись в холл дома, Лидия скинула пальто и отдала его служанке, а сама, юркнув на кухню, наскоро выпила приготовленный чай – и принялась заваривать новый.

Кухарки уже во всю приготавливались к завтраку, делая заготовки из продуктов, а нанятый новый дворецкий спокойно сервировал три подноса, дабы подать блюда к столу как подобает.

Лидия же, быстро заварив сбор из собственных трав, которые они с Феликсом увезли из Кенсиона, положила на еще один поднос принесенные из Универмага булочки – и пошла на второй этаж.

Шелохов еще был у себя, так как в гостиной было пусто, а юная Маргарита еще даже не просыпалась. И Лидия лишь усмехнулась: разумеется, господам не должно вставать в семь утра. Тем более маленьким.

Пройдя коридор и несколько гостевых комнат на каком – то воодушевлении, Лидия вошла в комнату, выданную для Феликса. Аристарх уже сидел за письменным столом и выписывал очередной рецепт на лекарства, а в тазике около постели дымился кипяток с положенными в него компрессами.

– Мисс Лидия? – Аристарх снял очки и кивнул девушке. – Вы уже вернулись? Быстро сегодня…

– Так никого нет в лавке, вот и быстро, – заметила Лидия, оставив поднос на обеденном столе у камина. – Какие новости?

– Увы, нечем порадовать, – вздохнул врач. – Нервная горячка подтвердилась. Теперь мы можем только ждать.

– Ждать…

Лидия вновь слегка сгорбилась и вжала голову в плечи. Она подошла к кровати, села на стоявший рядом стул и, взяв пальцы Феликса в свои ладони, легонько сжала запястье Ланского. Кожа была горячей, но априори не такой, какой была позавчера, когда ночью Феликса схватил самый сильный приступ. Вспомнив, Лидия содрогнулась: в тот момент ей показалось, что ее мир вот – вот рухнет, если Феликс и правда отдаст душу богу.

– Будьте вы прокляты, Соколов…

– Что вы сказали? – не услышал Аристарх.

– Ничего. О своем говорю.

– Что ж, раз не могу вас ничем порадовать, то позволю покинуть данные покои, – Аристарх набросил белый халат и подошел к двери, – если будут ухудшения или улучшения – сразу зовите. Я тут рядом. На этаже. А впрочем – вы знаете.

Он закрыл зверь, и Лидия, оставшись одна, вдруг почувствовала, как пальцы доктора дрогнули. Он рефлекторно сжал руку Лидии, желая ухватиться за реальность хотя бы таким образом.

Ресницы медика дрогнули, и он, приоткрыв глаза, глубоко вздохнул, посмотрев на Лидию. И Ильинская была готова: уже привыкнув за два дня быть в роли Жизель, она еле улыбнулась, когда Феликс, задержав на ней взгляд, лишь сильнее стиснул пальцы на руке девушки.

– Все хорошо, ты дома, – Лидия пересела на кровать к Феликсу.

– Ты?..

– Ты уже и меня не узнаешь? – испуганно уточнила Лидия, проведя руой по волосам доктора. – Феликс…

– Узнаю… и даже очень… хорошо…

Феликс прокашлялся, после чего Лидия, положив ему на лоб компресс, уточнила:

– Тогда скажи, кто я?

И тут ее душа екнула.

И от радости, и от отчаяния.

Этот ледяной и недовольный взгляд непонимающих глаз. Феликс посмотрел на Лидию как на дурочку, но потом смягчился и, осмотрев комнату вокруг, уточнил:

– Где мы?

– В гостевой Шелоховых, – спокойнее пояснила Лидия. – Тебя… то есть вас доставили сюда три дня назад. Вы упали в нервную горячку, и два дня бредили.

– Нервная горячка? Бредил? Я?!

Феликс приложил руку ко лбу и закрыл глаза.

Он упорно пытался вспомнить последние кадры д прекрасного сна с Жизель, но не помнил ничего. Мельком в воспоминаниях мелькало кладбище, могила Жизель, Шелохов с протянутым зонтом, но далее – лишь обрывки сонных галлюцинаций.

– Не беспокойтесь, все хорошо, – Лидия встала и принесла поднос к кровати доктора. – Вы скоро поправитесь. Главное, как сказал Аристарх, отдых и покой. Никаких волнений. И никаких прогулок под дождем, – акцентировала Лидия, налив в фарфоровую чашку с синими павлинами и золотым ободком чай. – Вот, берите. Станет легче.

Феликс лишь скривился и, помотав головой, отказался.

– Не хочу.

– Надо, – настояла Лидия. – Вам нужны силы. К тому же, вы три дня не ели. Сейчас вам необходимо…

– Лида, пожалуйста, замолчи, – резко оборвало ее Феликс, закашлявшись.

– Господин Феликс.

– Уйди.

– Но…

– Я сказал: уйди! – вдруг крикнул хриплым голосом Феликс, привстав. – Я что, не по – русски говорю7! На каком языке тебе сказать?!

Лидия несколько минут сидела с каменным выражением лица. Она была безразлична к крику доктора, так как привыкла к такому тону. И ей было абсолютно все равно, что сейчас ей скажет Ланской. Она бы не была его ассистенткой, если бы не знала: после нервной горячки больной еще долгое время находится в стадии психоза.

Поэтому, аккуратно приложив руку к груди Феликса, Лидия заставила его без слов лечь на подушки. А после, сама отпив из чашки с павлинами чая, лишь мягко улыбнулась.

– Лида…

– Жизель вы так не гнали два дня назад, – усмехнулась Ильинская. – Но ничего. Я не ее замена, конечно, но потерпите. В конце концов, какая вам разница, кто вас будет лечить.

– Не нужно меня лечить. Я здоров.

– А градусник утром сказал мне об обратном, – спокойно заметила Лидия, вновь отпив чая. – Господин Феликс, не стоит играть на моем терпении. Оно у меня воистину королевское. И вам его не отнять, – она посмотрела в глаза Феликсу, и увидела, как его взгляд смягчился. – И вы, что странно, это хорошо знаете. И все равно пытаетесь. Смешной же вы иногда.

Она допила чай и, оставив пустую чашку на подносе, встала. После чего поднесла Феликсу несколько конвертов, отправленных на его имя из Дворца. Ланской с удивлением взял корреспонденцию и, прочитав отправителей, нахмурился. Он ничего не просил и не направлял никаких писем во Дворец…

– Вскрывала?

– Не стала. Там печать Дворца и Канцелярии. Такое не подделать.

Феликс вновь посмотрел сначала на Лидию, словно ждал дополнительной информации, но девушка промолчала. Поэтому, пока она готовила все к завтраку, Феликс перенял у нее нож для писем и вскрыл то, что удивило его больше всех.

И почти сразу побелел.

«Прошение от 6 сентября сего года удовлетворено и является отныне бессрочным подтверждением воли Его Превосходительства, Короля Анубиса Верри.

Уважаемый Ф. А. Ланской, урожденный Герченев, 19 сентября 1893 года, рады сообщить Вам, что прошение о помиловании Лидии Аркадьевны Ильинской, урожденной 23 октября 1960 года, удовлетворено Его Превосходительством, Анубисом Веери. В связи с этим удовлетворению подлежит и поданный от Вашего имени иск в Земельное министерство.

Сей документ подтверждает право собственности Лидии Аркадьевны Ильинской на дом №15 по улице Речной, ранее зарегистрированный на Аркадии Сергеевиче Ильинском и бывший местом его постоянного проживания. Постановлением от 10 сентября сего года утверждено: передать дом №15 по улице Речной в пользование Л.А. Ильинской. Помимо этого постановлением сим утверждено: восстановить во всех правах и титулах Л.А. Ильинскую и постановить о прекращении судебного разбирательства в отношении Л.А. Ильинской.

Указом и милостью Его Превосходительства,

Короля Столицы Анубиса Линета Верри»

– Боже, что с вами?! – испугалась Лидия, когда Феликс, сложив письмо и положив его к двум другим нераспечатанным конвертам, глубоко вдохну и прижал руку к груди. – Господин Феликс, что такое?!

– Ничего плохого, – Феликс взял из рук Лидии чашку с чаем и, почти залпом выпив содержимое, улыбнулся девушке.

– Вы чего? Господин Феликс, что происходит?

– Скоро все будет хорошо, – загадочно протянул Феликс, взглянув на Лидию с теплотой.

– Вы чего?

– Я «чего»? – он прокашлялся и посмотрел на булочки из Универмага. – Я желаю, чтобы ты мне рассказала все в подробностях. Ты же наверняка все узнала, что случилось, когда я покинул госпиталь.

– А, вы про это, – Лидия сразу расслабилась и передала Феликсу с подноса булочку с вишней. – Приготовьтесь. Мне ужалось узнать не слишком много, но достаточно качественного материала для анализа.

– Что ж, я готов тебя выслушать.

Он впился в свежую слойку, не заботясь о трехдневной голодовке и ее последствии для желудка, а Лидия, чуть ли не рассмеявшись, начала свой рассказ…

Глава 4

Ни к завтраку, ни к обеду Феликс с Лидией не вышли. Да и Шелохов никого не звал специально. Как поняла Ильинская, Александр не мог надышаться той свободой, какую он приобрел в тот момент, когда избавился от ненавистного племянника.

Лидия наскоро собрала все найденные и выкраденные с кухни газеты за три дня, отдала их Феликсу, указав на определенные колонки, исписанные одной и той же рукой. И Ланской, только увидев, кто писал статьи об отравлении детей, усмехнулся.

– А у нее острый язык, – отметил доктор, беря другую газету.

– Ларсен популярна в узких кругах, – подтвердила Лидия. – Но большинство с ней стараются не связываться, так как знают: она имеет связь с Драгоновским. И не только рабочую.

– Давай оставим постель канцелярского главы в покое, – заметил сразу Феликс. – Итак, что случилось? Можешь толком мне объяснить?

– Все просто: вновь отравления детей. Вновь смерти. Только теперь я знаете, что заметила?

– Удиви.

– Киприан мне дал список тех, кто уже мертв, – Лидия подошла к письменному столу, взяла с него небольшую тетрадь – и поднесла ее Феликсу. Доктор, усевшись в постели удобнее, взял тетрадку в руки и, распахнув, стал смотреть фамилии, адреса, номера телефонов и возраста. – Так вот, обратите внимание, что все покойные – дети либо чиновников, либо состоятельных граждан Столицы.

Феликс еще раз пересмотрел список. Почти ни одной знакомой фамилии он не увидел, однако доверился Лидии, которая была более тесно знакома с высокопоставленными дворянского круга. Единственная фамилия, которая оказалась Феликсу знакома:

– «Марина Владимировна Штильц», – указал пальцем Феликс на записи в самом конце списка. – Неужели дочка того самого помощника Разуминина?

– Скорее всего, – пожала плечами Лидия. – Она, кстати, только вчера была записана в эту тетрадь, так как умерла третьего дня на рассвете. Господин Киприан сказал, что именно из – за ее смерти дворяне подняли шумиху.

– Почему именно «из – за ее»?

– Марина была дарованием, – вдруг выдала Лидия, и Феликсу лишь оставалось удивляться способности Лидии доставать и систематизировать информацию. – Она владела пятью музыкальными инструментами, достаточно ловко управлялась со школьной программой, закончив пятый класс в свои десять лет с отличием, а также начала изучение химии и биологии для дальнейшей учебы в Золотом Университете.

– Действительно дарование, – усмехнулся Феликс. – И такая погибла? Но причина какова? Уточняла?

– Да. Отравление. Все умершие дети имели схожие признаки перед смертью: слабость, причем такая постепенная, что даже родители не сразу замечали изменения, похудение всех без исключений, а также, как выразились многие матери, «упаднические настроения».

– А еда? Они снова все ели мед?

– Нет, его исключили из рациона почти всех детей. Да и действующее вещество другое.

– Какое? Ну?

– По предварительным данным, которые добыли господин Соколов и господин Цербех, основной компонент – мышьяковый ангидрид.

И тут Феликса передернуло. Он прекрасно помнил собственное отравление гадостью Панкратовой. Его живот сразу скрутило от судороги, а рука с тетрадью опустилась на постель.

– Опять?

– Не знаю, – честно призналась Ильинская. – мышьяковый ангидрид используется не так уж и часто. И областей – то не столько, чтобы не найти, откуда яд пришел.

– Стоматология, – загнул палец Феликс, вспоминая все, что знал о данной веществе.

– Стекольное производство, – помогла Лидия.

– Оптика…

– Инсектициды…

– Обработка древесины…

– И как эта гадость попала к детям? Это же не что – то пищевое, – заметила Лидия.

– И тем не менее, дети, да еще и такие «высокие», попробовали и отправились на небеса, – констатировал мрачно Феликс. – Что ж, нужно собрать у всех родителей список продуктов, которые ели их отпрыски последние две недели.

– Это уже сделали.

Лидия вновь вернулась к столу и, взяв еще одну стопку листов, преподнесла их доктору. Феликс с удивлением взял в руки документы и, пробежавшись взглядом, с удивлением обнаружил схожие детали:

– Все ели шоколадки? И всего две фабрики? – не понял Феликс.

– После прошлой вашей проверки многие производства меда были закрыты. Кондитерских фабрик сие тоже коснулось. Кто послабее – продали все на аукционах, а два сильнейших гиганта Троелунья остались на плаву, но понесли убытки, так как пришлось менять технологию.

– «Фабрика Панкратовых» и «Кондитерская фабрика Елисеевых», – прочитал Феликс, и тут же вздрогнул, подняв взгляд на Лидию.

– Да, я навела справки о роде Панкратовых.

У Феликса невольно изогнулась правая бровь в недоумении. Он знал, что Лидия имеет хорошие связи в высшем свете, но не думал, что после ее изгнания из элиты Столицы она сохранила столь обширные воспоминания о семействах.

– Панкратов Николай Алексеевич имеет двух дочерей. Имел, – поправилась Лидия, присев вновь на край кровати. – Вера погибла. Осталась младшая – Оксана. В отличие от Веры – не пошла по стопам отца ученого, а перешла в семейство супруга – Оскара Мельборга. Мельборги владели маленькой мануфактурой в пригороде Столицы, но после брака с Панкратовыми – перебрались сюда, в город, и открыли кондитерскую фабрику.

– Расширились за счет денег тестя? – уточнил Феликс.

– Да, – безапелляционно сказала Лидия, сркестив руки на груди и выпрямив спину. – Мельборги, как род, в целом вызывали долго много вопросов.

– Судя по фамилии – выходцы с юга?

– Нет, в том – то и дело. Фамилию эту Мельборг – старший взял от совей супруги, ныне покойной, – Лидия убрала прядь волос за ухо, – Саманта Мельборг умерла при повторных родах. Ребенка так и не успела родить. После этого ее муж присмотрел себе в невесты ту самую Оксану?

Феликс быстро посмотрел на собранное Лидией досье Фридриха Мельборга – и выругался так, что у Лидии невольно округлились глаза.

– Сколько ему было? Шестьдесят пять?! – Феликс отложил листы в сторону, отряхнув руки, словно на них правда была грязь. – Этот старикашка захотел взять себе в жены девочку, которой было… сколько, кстати?

– Шестнадцать.

– Боже…

– Можете не волноваться, – беззаботно продолжила Лидия, – Мельборг – старший почил за месяц до свадьбы. Поговаривали, что это все будущая женушка и собственный сынок угробили старика. Но доказательств не нашли, а дело закрыли. Панкратова позаботился.

– Деньги?

– Кто знает… но факт есть: Оксана и Оскар не стали отменять свадьбу. Всего лишь заменили документы жениха.

– Какая простая, однако рабочая схема.

– Скорее – стандартная, – пожала плечами Лидия.

Невольно с губ Феликса сорвался смешок, после чего он упал на подушки, посмотрел в бежевый потолок и уточнил у Лидии:

– Драгоновский в курсе?

– Конечно. Он и помог мне собрать всю информацию.

– Какое великодушие.

Феликс прикрыл глаза – и в ту же секунду ощутил укол в грудь.

Он вскрикнул, вскочил – и сразу понял, что к нему пришли гости.

Рыжеволосая девочка с двумя хвостиками, белоснежными бантами, только уже в школьной форме с белоснежным воротником, покрывающим своими крыльями плечи. Черное платье гимназистки сидело на девочке как – то неправильно, словно было на размер больше, а белые гольцы пестрели темными пятнами грязи, как балетки – от красных капель.

Феликса бросило в дрожь, однако он сразу заметил: в этот раз призрак выбрал «щадящий» режим. Дыхание не сбилось, хоть вокруг и сгустился воздух, а сердце, прибавив всего пару ударов в минуту, билось относительно нормально.

Потерев горло и промычав пару слов, Феликс понял, что в силах говорить как в обычном своем состоянии, поэтому, собравшись и глубоко вдохнув, тихо спросил:

– Что ты хочешь?

И в следующую секунду его подбросило к потолку, и Феликс, зажмурившись, испугавшись, что врежется в каменную поверхность и еще заденет часть люстры, внезапно понял, что не летит… а падает.

Его кинуло в чью – то детскую, в которой повсюду оказались раскиданы плюшевые мишки, куклы, а также стоял раскрытым посередине комнаты кукольный домик, вокруг коего валялись скомканные обертки от конфет.

Под рукой Феликса оказалась миниатюрная копия советской «Чайки», а прямо около носа – деревянный солдатик в форме королевской гвардии. Ланской тут же его отшвырнул, рефлекторно испугавшись расплаты от влатси за прошлые грехи, поднялся и, осмотревшись, увидел достаточно богатую обстановку.

Высокие потолки, две люстры со свисающими хрустальными каплями украшали белый потолок, а лунный свет, отражаясь от висюлек, падал на девчачий трельяж бежево – розового оттенка, кровать с балдахином и потушенный серый камень в углу комнаты.

Вокруг был сумрак ночи, часы на каминной полке показывали далеко за полночь, и Феликс, тихо встав на ноги и посмотрев вокруг, увидел, что бесшумно тут шагать не выйдет: все игрушки оказались разбросаны и смешаны с фантиками от сладкого.

Феликс поднял один из фантиков, осмотрев и обертку, и фольгированную оболочку. И внезапно, сам того не ожидая, чихнул. Тут же прикрыв рот ладонью, Феликс обернулся к кровати, боясь, что разбудит ребенка, однако спавшая девочка даже не шелохнулась.

Феликс выдохнул и, тихо прокашлявшись, осмотрев обертку.

«П и Ко» – этот позолоченный вензель Феликс сразу узнал.

Сам доктор был по натуре не сладкоежкой, однако порой даже ему хотелось поесть что – то под чашку чая или кофе. В Цюрихе Лидия покупала только самые лучшие конфеты, так как было грехом не пользоваться производительностью Швейцарии в области кондитерского мастерства. Но после схватки с Панкратовой и почти недельной комой в доме Драгоновского, Феликс пристрастился к конфетам Столицы.

И шоколадный трюфель с ванильным кремом внутри от фабрики Панкратовых он знал отлично. Лидия их столько накупила, что Феликсу просто не осталось выбора: либо есть то, что было «хорошего качества» – по мнению Лидии, разумеется, – либо же терпеть и пить пустой чай, иногда закусывая его принесенными из ближайшей пекарни вафлями.

Феликс бы и дальше продолжал осматривать фантики, как вдруг услышал за спиной скрип.

Он обернулся – и в этот момент его желудок скомкало неведомой рукой.

Страх сковал похлеще, ежели бы Феликса окунули в жидкий азот. Ноги задрожали, но Ланской так и не понял, что именно его так испугало: два загоревшихся красных глаза во мраке коридора или же шагнувшая из тьмы фигура в обтягивающем платье и широкополой шляпе с вуалью.

На Феликса хлынул порыв ледяного ветра, взметнув волосы доктора и пронзив кожу под рубашкой невидимыми, но достаточно острыми шипами холода.

Два красных глаза, которые горели во тьме комнаты и просвечивали сквозь вуаль, заставили Феликса задержать дыхание, замереть на месте, скомкав в кулаке фантик, и сдержать крик, застрявший в горле нервным комком.

И в тот момент, когда фигура в черном платье двинулась к Феликсу, в комнате раздался детский крик, часы зазвонили час ночи, а в коридоре вспыхнул теплый свет от бра – и Феликса, как магнитом, оттянуло назад – к окну…

– Нет! Нет! Хватит!

– Господин Феликс!

– Хватит! Нет!

В этот момент Феликса что – то ударило скуле с такой силы, что его отбросило на подушки. Сознание помутилось, однако не от новых гостей из потустороннего мира. Феликс открыл глаза, посмотрел сначала на персиковые обои, высокое окно с фигурными вставками, бардовые шторы, скрепленные плетеными шнурками, а потом – на фигуры вокруг себя и понял, что вернулся в реальный мир.

Над ним склонились Аристарх, Лидия и взявшийся из ниоткуда Драгоновский, державший подсвечник – трезубец над головой личного врача Шелохова. Лидия же сжимала в руке шприц с подготовленным лекарством для сердечной мышцы, а сам Аристарх, сжав плечо Ланского с такой силой, что сустав заныл, щелкнул два раза у носа Феликса пальцами и уточнил:

– Вы слышите меня, господин Ланской? – он еще раз щелкнул, и Феликс моргнул пару раз, – Сколько я показываю пальцев?

Аристарх показал три, и Феликс тут же ответил верно на вопрос медика. После этого Аристарх помог Ланскому сесть, осмотрев язык доктора и его слизистые, измерил быстро давление и махнул рукой Лидии: можно было убрать шприц с адреналином.

– Доктор Ланской, скажите, за грудиной болит?

Феликс прислушался к себе на вдохе и выдохе, но лишь помотал головой. Болела лишь спина, однако Ланской списал этот временный дискомфорт на возвращение из мира призраков.

– Пропишу укрепляющие настойки, сердечные пока не будем трогать, – заметил Аристарх, выписывая на бумаге рецепт. – Но советую вам, господин Ланской, сходить к кардиологу. У вас точно есть аритмия, но она может быть последствием чего – то посерьезнее.

– Вернусь на Землю – и сразу побегу, – иронично протянул Феликс, беря в руки рецепт с подписью Аристарха. – Долго был приступ?

– Десять минут, – ответила Лидия. – В этот раз вы как – то быстро.

– Особо даже судорог не было, – подтвердил зачем – то Киприан.

– Прогресс на лицо, – ухмыльнулся Феликс, – спасибо, доктор Троицкий.

– Пожалуйста, господин Ланской.

– Скорее «господин горе», – вырвалось у Киприана.

И в этот момент Феликс посмотрел на Аристарха – и увидел, как тот, прикрыв рот ладонью, молча вышел из комнаты, слегка согнувшись, как от боли в животе.

И Ланскому сие не понравилось.

– Лида, могу попросить тебя? – Феликс кивнул на дверь.

– Конечно.

Лидия вышла за Аристархом, а Киприан, поставив наконец – то подсвечник на тумбу, подошел к двери, посмотрел в коридор, удостоверился, что разговор будет отчасти конфиденциален, после чего подошел к Феликсу, уселся в кресло, приставленное Лидией пару дней назад к кровати, и уточнил:

– Кто приходил?

– В каком смысле? – не понял Феликс.

– У вас же только что был припадок из – за призрака. Я прав?

– Допустим.

– Без «допустим», пожалуйста.

– Хорошо. Да, ко мне кто – то пришел.

Киприан поднял с пола кожаную папку на ремнях, выудил из ее недр несколько фотокарточек, положил их перед Феликсом на одеяло, и почти сразу увидел, как доктор задохнулся, вздрогнув и ткнув пальцем в одну из фотографий.

– Она? – Киприан с удивлением взял фотокарточку.

– Да… она…

– Младшая дочь господина Штильца. Ныне – три дня покойная, – Киприан невольно перекрестился, после чего убрал фотографию девочки в папку. Но остальные оставил. – Господин Феликс, дальше так нельзя работать.

– Чего? – раздраженно спросил доктор.

– Ваш дар усилился, но сегодняшний приступ показывает, что ваше тело адаптируется. Точнее – показывает, что оно способно вынести подобные нагрузки и на мозг, и на сердце, и на сознание. Вспомните первые ваши контакты с призраками.

– Я дольше приходил в себя?

– Именно. А сами контакты с призраками были длительнее. Сейчас же вам хватило десяти минут, чтобы увидеть призрака и его последние минуты при жизни, а также прийти в себя за минут пять. Но я бы хотел спросить: что вас тревожит?

– В плане?

– Вы постоянно щуритесь от яркого света, – Киприан пересел на край кровати, покрыв своими пальцами ладонь Феликса, – ваше сердце бьется неровно, от этого вы подавляете кашель. Помимо этого – у вас часто вздрагивают плечи, а ваша кожа покрылась мурашками, – Драгоновский кивнул на оголенную руку до локтя, – значит, вас знобит.

– И зачем вы это говорите? Думаю, опасности нет, если Аристарх не акцентировал внимание на сих мелочах.

– Для вашего здоровья это некритично. Но для меня это показатель. Если раньше я думал, что вы просто родившийся под «счастливой» звездой маг, чьи способности раскрылись через поколения, то теперь скажу с уверенностью: вы – потомственный медиум.

– Кто? – не понял Феликс, отдернув руку. – Господин Драгоновский, не несите ереси.

– Я серьезен, – Киприан посмотрел в глаза доктору, и Феликс вздрогнул, обхватив плечи руками. – Из чего я сделал вывод о потомке? Тут просто: если бы ваш дар был от проклятья, то вы бы его свободно использовали в минимальной, будем говорить вашим языком, «дозировке». И его сила не зависела бы от того, в каком вы находитесь мире: нашем или земном.

– Дар усиливается только тут. На Земле его почти не нет. Разве что сны вещие… черт, что я несу!

Феликс схватился за волосы, закрыв глаза и стараясь переварить информацию. Голова почти не болела, однако мысли двигались как отравленные дихлофосом тараканы: вроде движение мыслей в черепушке и было, однако в общую стаю им было не собраться.

– Господин Ланской, послушайте меня очень внимательно, – Киприан вновь взял его за руку, тем самым получив доступ к эмоциям доктора, – Я не желаю вам зла. Наоборот – хочу помочь, чтобы вы не испытывали дискомфорт в нашем мире. Но и убрать такие способности не смогу. Поэтому предлагаю научить вас пользоваться собственными силами.

Феликс поднял взгляд на Киприана, но, попытавшись выдернуть руку, получил отпор: хватка Драгоновского окрепла. Он вцепился в запястье Феликса, смотря медику в глаза, и заявил со всей строгостью, на какую был способен:

– Доктор, вам пора принять факт своей особенности. Будь то дар или проклятье, но вам придется научиться жить с этим. Но ведь вы можете помочь многим. Даже мне, пока гостите в Столице.

– Господин Драгоновсий, я знаю, что с медиумами напряженная ситуация. И вы будете хвататься за любого, но…

– Но вы не умеете слушать до конца, – прервал его Киприан. – Я предлагаю вам нечто большее: ваша сила в обмен на доступ в Канцелярию. Поверьте, я не каждому такую сделку предлагаю.

– Мне ничего не нужно…

– Уверены? То есть мне отослать решение Короля на пересмотр? – вдруг уточни Киприан. – Феликс, я не хочу вам угрожать. Шантаж я вообще терпеть не могу, но ваше ослиное упрямство вынуждает меня быть гнидой.

– Поверьте, это ваше вечное амплуа.

– Научитесь хамить красиво, – Киприан отпустил руку Феликса. – Доктор Ланской, вот мой вам первый совет: дышите медленно. Особенно, когда чувствуете, что начинаете проваливаться. Я видел ваше последнее путешествие: вы способны говорить с умершими, значит, вы контролируете себя в таком состоянии. Не целиком все тело, но дыхание и сердце – точно.

– Я не контролирую провалы в бездну.

– Этому вы тоже научитесь. Не сразу, но потом – обязательно. Это я вам гарантирую.

– Откуда столько уверенности? Вы же не видите призраков.

– Я могу их видеть, но не активирую ту часть разума, которая позволила бы моим глазам постоянно наблюдать потусторонний мир. Вам же стоит просто немного скорректировать мысли во время ваших «обмороков». Кстати, хотите убедиться в моих словах?

– В каких из?

– О вашем даре медиума?

– Не очень, но выбора у меня нет, так?

– Верно.

Киприан кивнул на фотографии перед Феликсом, после чего взял доктора за запястье, поднес к фотокарточке неизвестного Феликсу мальчика, и уточнил:

– Попробуйте почувствовать тепло или холод. Отключите мысли полностью. Не думайте ни о чем.

– Господин Драгоновский, это бред.

– Сделайте. Я лишь хочу проверить. Вам так сложно?

– Ладно – ладно, ради вас только, – с язвой протянул Феликс.

Он сделал все, как сказал Драгоновский, однако одна мысль все – таки крутилась в голове парня. Феликс и сам не понял как, но что – то будто бы ему подсказало: мальчик с фотокарточки жив. От фотографии – или от одеяла и собственных ног доктора под ним, – исходило еле различимое тепло.

Киприан без лишних слов переместил руку Феликса, задержав на новом фотоснимке. Но и от него шло тепло. Причем, Феликс четко ощутил покалывание, словно он держал ладонь над пламенем свечей.

В томительном ожидании для Киприана, а потом и для самого Феликса, прошло чуть больше двадцати минут. Зато потом канцелярскому главе только осталось удивиться, когда Феликс, потирая запястье, выдал:

– Все дети живы.

– Уверены? Ни в ком не ошиблись?

– Не знаю… кололо теплом… в ладонь…

Киприан собрал фотокарточки, убрал их в сторону и с улыбкой посмотрел на Феликса:

– Вы сами себе все доказали. Просто не желаете это признавать.

Феликс промолчал. Рука сразу остыла, как только он убрал ее от фотографий. В душе что – то екнуло: а вдруг Киприан и правда сможет ему помочь, но потом включился разум, вытеснивший эту мысль прочь.

– Доктор, что вы помните о своей семье?

– Какой именно? – бесстрастно уточнил Феликс, смотря на огонь в камине.

– О биологической. Во сколько лет вас подкинули к Герченевым?

– Я не помню.

– Помните.

– Нет, – помотал головой Феликс, взглянув на Киприана. – Я клянусь, что ничего не помню. Мой отец, приемный, сказал, что меня принесли младенцем и бросили ему на порог. Мол, после ночи на морозе я чуть не сдох от пневмонии. Но, как видите, выходили и взрастили.

– Вижу, – губы Киприана дрогнули, но улыбки не появилось. – А ваши волосы?

– Что?

– Ваши волосы… они всегда были такими?

– Пепельными?

– Да.

– Сколько себя помню они были такими, даже светлее. Как говорила мать: как снег белые.

– И это еще один верный знак: если они не стали такими после клинической смерти, о которой мне известно, значит, у вас в крови есть чья – то сила. И почему – то мне кажется, что сие вам передалось именно от биологической матери.

– Почему? Все же передается от отца в вашем мире.

– Отнюдь, это заблуждение, – отрезал сурово Киприан. – Магия передается от отца к сыну, это факт. Но девочки тоже могут унаследовать часть магии. Но больше, безусловно, берут от матери по способностям. Но, к примеру, если мать – чародейка не в одном поколении, а отец – слабенький колдун, то велика вероятность, что ребенку передастся именно дар матери. Но в таком случае, если сила перекочевала от матери к сыну, то мальчик будет необычайно красив.

– Это вы на что намекаете? – Феликс почувствовал некий запал.

– Сколько у вас было женщин, доктор?

– А это вас как волнует? Много.

– Больше сотни?

Феликс выпучил глаза на Драгоновского, после чего ударил себя по лбу, промычав посыл. Киприан лишь усмехнулся, после чего взял кожаную папку и убрал в нее фотографии детей.

– Не обессудьте, доктор, но все признаки говорят на ваше родство с какой – то сильной чародейкой. А то и того круче: кланом или родом медиумов.

– А про женщин тогда вы к чему спрашивали?

– Личный интерес.

– Я думал, вы по барышням…

В следующую секунду на голову Феликса обрушился удар кожаной папки, и Ланской, прошипев ругательство, посмотрел с ненавистью на довольного Драгоновского.

– Что ж, мы договорились? – уточнил вдруг Киприан. – О сотрудничестве, я имею в виду.

– Да. Но у меня будет условие.

– О, торг, мое любимое, – Киприан елейно протянул каждое слово, встал с кровати и выпрямился, сложив пальцы на папке. – Ну? Чего же желает от бедного главы Тайной Канцелярии доктор четы Шефнеров?

– Если вы – маг разума, то наверняка можете заглянуть в самые глубинные воспоминания.

– Это опасно, – отрезал Киприан, поняв, куда ведет Феликс. – Я могу повредить ваш рассудок. Да и себя лишить его же…

– Но можно же попытаться.

– Вы желаете увидеть ту, что оставила вас? – уточнил Драгоновский. – Это можно узнать и другим способом. Поверьте, у меня достаточно связей и данных. Я могу попытаться…

Требовательный взгляд Феликса заставил Киприана смолкнуть. Его пальцы до скрипа сжали папку с документами, а зубы закусили нижнюю губу. Феликс откровенно гнул канцелярского главу под себя, но Драгоновский понимал: ему нужен такой медиум, как Ланской. Но и умирать Киприану не хотелось…

– Ладно, компромисс: я попробую добыть информацию через бумаги. Если не уложусь до конца этого расследования – я попробую выудить лицо вашей матери из ваших самых глубинных воспоминаний. Идет?

Киприан протянул руку, и, на его удивление, Феликс сразу согласился, ответив на рукопожатие.

– Что ж, за сим прошу вас…

– Господин Феликс!

Лидия ворвалась в комнату, как ураган, и, посмотрев на Феликса с испугом, сказала:

– Прошу, подойдите. Там Аристарх… он упал в обморок… у него интоксикация…

– Черт!

Глава 5

– Ну давай же! Ну!

– Воды, срочно!

– Кислородную маску! Живо! Лида!

Феликс еще раз ударил по груди Аристарха, отчего тот еле вздрогнул, но не открыл глаза. Феликс принял от Лидии кислородную маску, которую девушка уже подключила к небольшому баллону, приложил ее к лицу Троицкого – и начал постепенно подавать порции кислорода.

– Что вы делаете? – удивился Киприан. – Он же не задыхался…

– Сейчас надо, чтобы запущенное сердце начало гнать по организму насыщенную кислородом кровь. Иначе это пустая трата времени. А вы бы, вместо переживаний, лучше бы принесли воду, соль и полотенце.

Киприан ничего не ответил, молча рванул в коридор, откуда вскоре донеслись стуки, шорохи и вздохи слуг.

Лидия же, достав из кейса Феликс несколько ампул, показала их доктору и Ланской, выбрав одну, самолично набрал нужное количество антидота в шприц, оголил руку Аристарха – и ввел лекарство.

– На сердце не сильная нагрузка? – уточнила Лидия.

– Нет. Адреналин мы не кололи, значит, унитиол ничего страшного не сделает.

– Вы думаете, что…

– Уверен. Скажи, в последнее время он себя как вел?

– Тихо, – только и смогла сказать Лидия. – Словно тень себя самого. Когда вас привез господин Шелохов, Аристарх перепугался, сразу взялся за ваше лечение и метался из комнаты в комнату… а вот на второй день его как подменили.

– Вялый?

– Да.

– На голову жаловался? На стул?

– Да и еще раз да, – согласилась Лидия. – Но я думала, он переволновался. И поэтому не стала его допытывать.

Феликс лишь вздохнул и, как только вернулся Киприан с необходимыми компонентами для промывания желудка, потащил коллегу в ванную комнату. Драгоновский помог, однако на моменте, когда Феликс начал вливать в рот Аристарха раствор с солью, вышел в комнату.

Тем временем Лидия, которая уже успела обследовать рабочий кабинет доктора в доме Шелохова, приготовила капельницу, две иглы и еще один шприц с ампулой рядом. Сама она не решалась пока рассчитывать дозу, так как в подобной обстановке решила поручить сию миссию Феликсу, однако поспорила сама с собой: десять или двадцать миллиграмм?

– Поражаюсь, как быстро вы ориентируетесь, – вдруг выдал Киприан, сидя в кресле и сжимая пальцами кожаную обложку своего ежедневника. – Словно каждый день отрабатываете сие на практике…

– У господина Феликса колоссальный опыт, – заметила Лидия, проверив проходимость раствора в капельнице. – И поверьте, иногда мне кажется, что он знает тайный рецепт от смерти.

– Я даже не удивлюсь, если это так.

Через несколько минут Феликс выволок еле живого Аристарха из ванной комнаты, уложил в кровать и, вонзив в руку иглу от капельницы, надежно зафиксировал катетер бинтовой повязкой.

Троицкий почти не соображал, отворачивал голову от света, щурился, если к лицу подносилась лампа или свеча, а также метался под одеялом из – за подскочившей температуры. На лбу медика выступила испарина, а под глазами залегли тени, словно Аристарху кто – то провел угольками по коже.

– Ничего, поправится, – заверил уверенно Феликс, регулируя роликовый зажим капельницы. – Больше пить воды, не вставать…

– Где он взял мышьяк?

Вопрос Киприана, который тот задал из – за спины Феликса, заставил доктора вздрогнуть, обернуться и, посмотрев в глаза канцелярскому главе, заметить:

– Он отравился после моего возвращения три дня назад. Это подтвердит Лидия.

– Правда? – удивился Киприан, – Но каким образом? Не она же…

– Держите свои фантазии при себе, – заметил строго Феликс, вновь вернувшись взглядом к Аристарху. – Судя по его состоянию, яд он принимал не один раз. А малыми дозами, но систематически.

– Я обыщу его кабинет, – Киприан записал это утверждение в свою маленькую книжку с кожаной обложкой, – но все – таки, как можно принимать часто яд – и не ощутить его? Мышьяк же имеет вкус специфический. Да и запах этот чесночный… фу…

– От него пахло чесноком, – вспомнила Лидия, прикрыв рот ладонью, так как ее собственная невнимательность ударила по самолюбию девушки. – Но я подумала… что…

– Брось, – скалу сказал Феликс, посчитав пульс Аристарха и оставив коллегу в покое. – Никто бы не подумал. Пошли.

Феликс выключил основной свет, но оставил для Аристарха горящее бра, света от которого хватало максимум для прочтения этикетки лекарства. И то – если поднести оную к самому плафону, надеть очки и максимально напрячь глаза.

Феликс планировал зайти к Аристарху вечером и потом уже ночью, чтобы проверить состояние врача, однако у Киприана были иные планы.

Протащив Феликса и Лидию в рабочий кабинет Аристарха, который оказался в другом крыле дома, Драгоновский попросил:

– Знаю, что вы устали, но нужно обыскать тут все. Ибо в комнате мы всегда успеем пройтись. А вот здесь…

Он поднял руку – и Феликс с Лидией увидели связку ключей, кольцо коей было надето на третий палец правой руки канцелярского главы. И на вопросительные взгляды Киприан лишь выдохнул, ссутулил плечи и заметил:

– Делать было нечего. В этом доме слишком страшная новая экономка. Она же – ключница.

– Вас так легко запугать? – губы Феликса невольно расплылись в улыбке.

Он вспомнил экономку в замке Шефнера. Старушка Мария Фридрих Шварц – или, как ее называла Лидия, «мисс Швабра», – работала еще при прошлом главе Шефнеров, увидела и революции, и войны, и перевороты, знала десять языков, владела несколькими методами шифровок, отчего всегда была востребована в замке, а также умела прекрасно поругаться со всеми.

Феликс как сейчас помнил свой первый аванс: тогда он, тридцатилетний парень, который мало что видел в жизни, готов был провалиться сквозь землю под строгим взглядом мисс Шварц и ее едким замечанием: «выродок троелунский». И если раньше он готов был лично подсыпать старухе слабительное, то сейчас он относился к ней как в вредной тетушке, которая просто обязана была украшать собой любой старинный интерьер.

– Не люблю связываться со старыми швабрами, а также… эй, что смешного?!

Киприан искренне не понял, отчего и Лидия, и Феликс одновременно прыснули. Феликс прикрыл рот ладонью, чтобы не захохотать на весь дом Шелохова, а Лидия, еле сдерживаясь, чтобы не крикнуть, шепнула себе под нос:

– Видели бы мисс Шварц…

– А я вижу вам лучше, доктор Феликс? Неужели вы симулировали пять часов назад обмороки?

– Вашими стараниями я восстану из мертвых когда – нибудь, – Феликс быстро утер из уголков глаз слезы.

– Попадите в них для начала, – справедливо подметил Киприан. – Итак, времени у нас, – Драгоновский поднял рукав рубахи, посмотрел на наручные часы и затем почему – то осмотрел потолок, – ровно час. Работаем, господа.

Феликс и Лидия переглянулись, но спорить не стали.

Они расползлись по кабинету, начав осмотр.

Феликс взял на себя честь прочесть записи, карты и осмотреть колбы с химикатами и реагентами, а Лидия, увлекшись гардеробом молодого врача и его личными вещами, стала выискивать детали, которые бы либо опровергли немой вопрос Драгоновского, либо же подтвердили.

Феликсу не попалось ничего криминального. Единственное, что его могло насторожить как опытного хирурга, это записи Троецкого о видах удушения. Феликс не любил в целом раздел патанатомии, так как каждый раз вспоминал свой первый обморок в морге, а потом глумливые насмешки однокурсников.

Феликс быстро пролистывал записи, не цепляясь за знакомые лекции из учебников Севарского, Менса и Тихомирова, а также пару текстов, зафиксированных дословно, со страниц учебного пособия Струкова и Серова, но, стоило доктору добраться до нижних ящиков рабочего стола, как его сердце пропустило пару ударов.

В самом нижнем, под парой папок с личными делами детей Шелохова, лежали рисунки.

И если детские кляксы Феликс уже видел, то вот черные узоры, которые под определенным углом складывались в причудливые образы, заставили его вздрогнуть. Узоры и штрихи, которые были выведены рамкой на листе, подсказали Феликсу: если это просто росписи Аристарха во время или разговора, или его дум за работой, то медику необходима помощь.

– Что у вас? – уточнил Киприан, подойдя сзади.

– Что – то не так, – протянул Феликс, перебирая листы с каракулями. – Это неосознанные рисунки. Вы же рисуете на краю листа, когда говорите по телефону?

– Допустим. И что?

– Что вы обычно рисуете?

– Доктор, к чему вы спрашиваете? – раздражительнее спросил Киприан, – И чего вцепились в эти стрелочки и треугольники?

– Потому что по таким неосознанным рисункам можно многое сказать о состоянии собеседника, – Феликс отодвинул стул и указал Киприану на него, – присядьте.

– Боже, опять будем играть в театр?

– Почти. Садитесь. Вам сложно?

Киприан цокнул языком, сел, после чего посмотрел на положенные перед ним листы бумаги и придвинутую Феликсом чернильницу. Перьевую ручку Драгоновский взял сам и, обманув металлический стержень в чернила, уточнил:

– Что писать, учитель?

– Пишите, что хотите. Буквально предложение.

– Да вы что, смеетесь?! – возмутился Киприан.

– Пожалуйста, – спокойно продолжал Феликс, сам удивляясь, откуда в нем столько терпения.

– Ну как знаете…

Киприан подумал пару секунд, после чего вывел одно предложение на французском языке и, откинувшись на спинку стула, усмехнулся, смотря на Феликса, который изогнул в непонимании бровь.

«Félix est un imbécile ennuyeux qui ne sait pas dire directement ce qu'il veut!»[1] – гласило предложение, и Феликс, прекрасно зная язык, лишь шикнул и заметил:

– Остроумно.

– Сами сказали, что хочу, – елейно протянул Киприан, подперев голову ладонью.

– Что ж, этого хватит вполне. Смотрите, – Феликс достал свою записную книжку и, взяв ручку, стал подчеркивать места в тексте и определенные буквы, – у вас заглавные буквы красивые, почти каллиграфические, значит, в вас есть манера «показать себя, произвести впечатление», но при этом вы личность романтическая.

– До мозга и костей, – саркастически хмыкнул Киприан.

– При этом обычные буквы у вас угловатые, расстояние между ними узкое, а это говорит о личности амбициозной, но эгоистичной. Также маленькое расстояние между буквами говорит о вашей бережливости или неуверенности. Хотя нет, второе явно не о вас.

– Вот то – то же, – шикнул Киприан, но он был явно впечатлен, так как стал следить за ручкой Феликса внимательнее.

– Помимо этого, у вас многие буквы не соединены, что говорит о развитой интуиции, а вот наклон вправо – о вашей способности быстрого восприятия. Вы легко адаптируетесь к обстоятельствам и, если судить по нашему сотрудничеству, оборачиваете все в свою пользу.

– Ничего себе, ну допустим, – Киприан умел себя держать, однако по его глазам Феликс понял: он смог удивить канцелярского главу. – Научите?

– Чему? – усмехнулся доктор.

– Такой расшифровке. Буду внедрять в Канцелярии.

– Сначала внедрите сие в психиатрии. Это так, небольшое развлечение, которому я научился в медкорпусе, пока у нас был курс по психиатрии. Ну а потом господин Шефнер мне выписал путевку во Германию – и я повысил квалификацию.

– Скажите, а вы можете посмотреть письма и другие документы, написанные от руки, и сказать, в каком состоянии человек сие писал? – уточнил Киприан.

– В целом, я могу предположить. Но не имею права ставить свою точку зрения как аксиому.

– Ну а как просто «предположение», основанное на вашем земном опыте?

– Это сколько угодно.

– Отлично.

Киприан скомкал лист с написанным оскорблением, после чего бросил в зев камина, где его с удовольствием поглотил огонь, заботливо разведённый слугами для доктора семьи Шелоховых.

После чего Драгоновский протянул руку Феликсу, и тот, усмехнувшись, пожал ее.

И в ту же секунду его пошатнуло от боли в голове.

– Доктор! Вы что?

Киприан подхватил Феликса, но Ланской не мог ответить.

Он не погрузился во мрак, к нему не пришел призрак, однако в голове словно раздался чей – то голос: «Не надо…».

Феликс вздохнул, так как голос был детским, однако вскоре к одному эху присоединились еще десятки. Все голоса кричали из пустоты на разрыв, кто – то молил о чем – то, еще кто – то кричал имена, но ни одного Феликс так и не смог разобрать. Гомон голосов смешался в единый неразборчивый крик, и вскоре перед глазами поплыло.

Ланской рухнул на паркет и, закрыв уши руками, зажмурился от вспышки боли в голове. Феликс продолжал видеть смазанную картинку перед глазами, но не понимал, что случилось. Его не тошнило, у нег не болело нигде, кроме как в лобных долях. Более того, его слух не был поврежден, так как ни свиста, ни гула в ушной раковине он не слышал.

– Ты слышишь… меня… Феликс…

Голос Драгоновского проходил как сквозь вату, как будто Драгоновский орал сквозь эту толпу детских криков и с трудом доставал до окруженного кольцом невидимых гостей Феликса.

Доктор кивнул, и Драгоновский, напрягая связки, заорал:

– Дыши… глубже… медленно… дыши…

Феликс не понимал, он рефлекторно сильнее сжимался, так как боль в голове усилилась, однако ему помогли.

Холодная рука Драгоновского, перевернув тело врача на спину, легла ему на лоб, а голос вдруг стал четче слышится, отчего Феликсу удалось разобрать слова:

– Дыши глубже… медленно вдыхай и выдыхай…

Феликс не понял, как это поможет, но стал выполнять команду Драгоновского, после чего ощутил, как его кожу начинает покалывать от холода, словно ему приложили что – то из морозилки ко лбу, а во всем теле наступает спокойствие.

Сердце, до этого колотившееся как бешеное, успокоилось, начав качать кровь в обычном ритме, легкие медленно раскрывались и сжимались, а из горла пропал нервный комок. Перед глазами прекратило плыть, мушки исчезли, а голоса и вовсе пропали в небытии, словно их и не было.

Через еще пару минут Феликс понял, что видит белый потолок, люстру и гипсовые плинтуса. Он поднял руку, посмотрел на четкие контуры тонких пальцев, выступивших от напряжения синих вен и смятый манжет рубашки.

– Вам легче? – уточнил Киприан, потирая горло.

– Да… легче…

– Подняться можете?

Феликс попробовал встать, и тело послушалось. Он сел, осмотрелся и, увидев обеспокоенную Лидию, попросил:

– Вода…

– Да, сейчас, одну минуту.

Лидия выбежала так быстро, что Феликс и не успел заметить, но, стоило фигуре девушки исчезнуть в коридоре, как Киприан, до этого сидевший около Феликса относительно ровно, обмяк и, повалившись на ледяные половицы, закрыл глаза.

– Господин Драгоновский… Что с вами? Гос…

Феликс пощупал пульс, притронувшись к шее, и тут же услышал сбившийся ритм. Толчки крови в артерии были редкими и почти не прощупывались, хотя Феликс надавил достаточно сильно, оставив на коже красные пятна.

Превозмогая слабость и легкое головокружение, Феликс поднялся и, перевернув Киприана на спину, прослушал дыхание. Тоже слабое и прерывистое, при этом кожные покровы не побледнели. Феликс провел рукой по лбу и щекам Киприана, и обрадовался, когда не увидел липкого пота.

Поэтому, развязав нашейный платок канцелярского главы, Феликс расстегнул две верхние пуговицы его рубашки, повернул голову парня вбок и после этого, шатаясь и опираясь на все, что можно, сам доковылял до окна, поддела щеколды – и дернул ставни на себя, чтобы впустить в каби нет свежий воздух.

Осенняя прохлада буквально разрезала своим холодком спертый воздух комнаты, затушив при этом свечи в канделябре и слегка поколебав пламя в масленке, стоявшей на рабочем столе Аристарха. Белые листы с рисунками разметались по кабинету, после чего Феликс почувствовал аромат жженой бумаги: пара рисунков попали в зев камина.

В тот же момент затянувшееся вечернее небо разрезала белоснежная вспышка молнии, за которой по округе прокатилось отдаленное эхо грома. Мостовая внизу, стекла окна и подоконник стали покрываться мелкой мокрой крапинкой, и Феликс, присев на корточки у окна, выдохнул с облегчением, когда вернулась Лидия со стаканом воды.

Посмотрев на случившееся в ее отсутствие, она смогла лишь тихо прошептать:

– Что случилось?..

– Давно сердце шалит?

– Никогда не шалило… доктор, вы…

– Вы можете молчать, когда я работаю?

– Не там ищите.

– Я сейчас по – другому посмотрю.

– Да что вы? И как же?

– С помощью клизмы.

– Что вы сказали?!

Киприан было вскочил, желая схватить Феликса за рубашку, но в этот момент Лидия, остановив Драгоновского, осторожно уложила буйного пациента обратно на подушки.

– Что слышали, – Феликс взял стетоскоп из своего кейса и уже надел, чтобы прослушать грудную клетку, как вдруг увидел вопросительный взгляд Лидии. – Приготовь глюкозу. Введу так, чтоб на всю жизнь запомнил.

– Наглость – второе счастье, да? – спокойнее спросил Киприан, ухмыльнувшись.

– Скорее – вспоминающее работать с такими, как вы, – Феликс приложил ушко стетоскопа к груди Киприана, как вдруг услышал:

– Не надо.

– Чего? – раздраженно спросил доктор, приготовившись слушать сердце.

– Не надо, – повторил жестче Киприан, отвернув голову.

И Феликсу не понравился тон. Таким говорили лишь те, кто знал свои диагнозы и без обследований и кто не желал оглашать их перед посторонними.

Поэтому Феликс, сразу сняв стетоскоп, положил его на колени и, взглянув на Киприана вопросительно, приготовился услышать посыл или просьбу об уходе, но Драгоновский, глубоко вдохнув и поморщившись от неприятных ощущений за грудиной, вновь повернул голову к доктору и сказал:

– Инфаркт?

И Феликс невольно вскинул брови от удивления. Лидия тоже обернулась, отвлекаясь от вбирания глюкозы в шприц. Она не владела достаточными знаниями в области кардиологии, но даже со своим «сестринским делом» она могла смело сказать, что…

– Никакого инфаркта у вас нет. Аритмия, – отрезал строго Феликс. – Был бы инфаркт, вы бы со мной так быстро не поговорили бы. А так провалялись в обмороке часик, так сказать, для профилактики. И все.

– Но… боль за груди ной…

– На вдохе больно?

– Да. Колит под ребрами.

– Пошевелите руками.

– Зачем?

– Сделайте, – попросил Феликс, еле сдерживаясь, чтобы не стукнуть Киприана по лбу стетоскопом.

Драгоновский пошевелил руками, но тут же поморщился и зашипел. Феликс ожидал такого, поэтому, кивнув Лидии, взял шприц с глюкозой и, оголив правую руку, ввел раствор так, чтобы Киприан даже не пискнул. После чего, замотав локоть бинтом, приказал:

– Полежите до завтра – и все пройдет. Только не нервничайте, по возможности, – порекомендовал Феликс. – У вас аритмия и в придачу – межреберная невралгия.

– Что? – не понял Киприан.

– Из – за стрессов уничтожаются нервные окончания, от этого боль и возникает. А вы находитесь на такой должности, на которой толком не отдохнешь Вот организм вам и сигнализирует, что стоит взять тайм – аут. Аритмия в ту же команду, – по – простому пояснил Феликс, не желая утомлять канцелярского главу объяснениями из медицинского атласа. – Что последнее помните?

Киприан поморщился, напрягая память, после чего странно поежился и, накрывшись сильнее одеялом, выдохнул:

– Вы… сидите рядом со мной… и на шею давите…

Киприан приложил руку к горлу, как раз в том месте, где Феликс прикасался пальцами, чтобы прощупать пульс. Ланской сжалился над канцелярским главой и, пододвинув ближе тазик с замачивающимся компрессом, вытащил намокшую тряпку и положил на лоб Киприана.

Холод смог успокоить дискомфорт в голове Драгоновского, и он перестал морщиться. При этом Феликс впервые за все время осмотра увидел знакомую сыпь.

– Что это у вас? – удивился доктор, убрав рубашку с ключицы Драгоновского.

– Не знаю… выскочило три дня назад… ничем не убирается.

– Чешется?

– Нет.

– Что – то ели необычное?

– Все то же, – Киприан закрыл глаза, но слушать не перестал.

Феликс же, покопавшись в своем кейсе, нашел тот самый раствор, коим Лида обрабатывала ему его сыпь несколько дней назад. Откупорив пузырек и оторвав новый кусок ваты от общего огромного комка, Феликс нанес раствор на кожу Драгоновского, и тут же Киприан зашипел, выгнувшись под одеялом.

– Вы чего?

– Жжет, – прошипел парень, начав глотать ртом воздух.

– Лида, ты меня пузырек? – уточнил Феликс, осмотрев флакон.

– Нет, это тот же, что я использовала на вас, – испугалась Лидия, подойдя к кровати. – Он, конечно, жжет, но не до такого же.

Феликс невольно притронулся к подбородку, где все еще оставались подсохшие прыщики, оставшиеся от сыпи, и пристальнее посмотрел на сыпь на ключице Драгоновского. Все идентично: гнойные подкожные воспаления, похожие на чиреи. Но это точно было не оно: у Киприана были способы соблюдать гигиену, да и остальное тело и лицо канцелярского главы было чистым от воспалений и фурункулов, значит, дело было точно не в регулярном душе.

– Лида, – Феликс кивнул на Киприана, – завтра утром, перед завтраком, надо будет взять кровь на анализ. Сдается мне, что пострадали мы от одного и того же.

– Будет сделано, – Лидия склонила голову.

– А вы – поспите до завтра. Дела подождут, – уверенно заметил Феликс, смотря на Киприана, – если ночью станет плохо – сразу зовите слуг. Скажите им просто позвать меня. Я предупрежу.

– Прекратите, я поеду домой, – Киприан попытался встать, но Феликс его сам остановил и вернул в исходное положение.

– Никуда вы не поедете, – Феликс указал на сыпь, – единственное, что попрошу вас сделать перед сном, напишите один документ.

– Какой документ?

Феликс подал Киприану дощечку с прикрепленным к ней листом, свою ручку и начал диктовать текст стандартного пропуска нештатного медика в госпиталь. Драгоновский, сразу поняв, что пишет, стал выводить слова, но перед тем, как подписать, заметил:

– Не смейте спорить с Соколовым. Иначе этот пропуск станет вашей эпитафией, – он поставил подпись внизу документы, после чего попросил канделябр со стола. – Мне надо поставить хоть какую – то свою печать.

Лидия поднесла подсвечник и, слегка наклонив его, помогла Драгоновскому поставить свою негласную подпись кольцом, на котором была такая же гравировка, что и на официальной печати канцелярского главы. Перстень существовал также в единственном экземпляре – и повторить полностью его было невозможно, так как создателя кольца, знавшего его узоры и хитрости, убило последней войной в Троелунье.

А Киприан был не настроен делиться секретами даже с высшим светом, посвященным во многие дела Дворца.

– Доктор, – Киприан успел схватить Ланского за руку, когда Феликс уже собрался уходить, – не делайте глупостей. Это не приказ. А скорее… просьба.

– Только из уважения к вашим нервным клеткам, – кивнул Феликс, положив руку Драгоновского на одеяло. – Отдыхайте. Утром переговорим.

– А вы?

– Пойду кое – что узнаю и вернусь. Я приду навестить вас ночью.

– Хорошо. Доктор, только честно, это правда не инфаркт?

– Боже, да нет, конечно, – раздраженно прошипел Феликс, – Я бы не стал вас мариновать тут, в гостевых покоях, если бы у меня был хоть один процент сомнения, что у вас что – то случилось с сердцем.

Киприан устало откинулся на подушках, и уже через пару минут задремал. Лидия сменила ему ледяной компресс на голове, после чего вышла следом за Феликсом в коридор и, посмотрев вопрошающе на доктора, уточнила:

– Мне остаться здесь?

– Да. Возьми сначала кровь у Аристарха. Он уже к ночи должен прийти в себя, – заметил Феликс, снимая латексные перчатки, – результаты запишешь и оставь на моем столе. С Киприаном я сам разберусь. Только следи, чтобы давление у него не скакало.

– Поняла. А вы… скоро?

– Поверь, у меня нет ни единого процента желания оставаться в госпитале дольше положенного, – заметил строго Феликс.

– Будьте аккуратны. Я слышала о Соколове, – вдруг сказала Лидия, провожая Феликса до его комнаты. – После его назначения главным королевским лекарем, ему снесло голову. Из скромного мальчика с земли он превратился в выскочку и надменного индюка.

– Не слышал раньше, чтобы ты о ком – то отзывалась в таком ключе, – усмехнулся Феликс. – Что – то случилось?

– Конечно, – взгляд Лидии наполнился злобой, которую Феликс не видел с окончания войны. – Именно он тогда подписал мне «профнепригодность» и чуть не отнял лицензию. Если бы вы тогда не вступились и господин Шефнер…

Она сжалась, словно пружина, которую только отпусти – и она ударит тебя своими расслабившимися кольцами, и Феликс, сразу поняв, что ощущает Лидия, обернулся к ней, положил руки на плечи девушке и посмотрел в глаза:

– Он ничего тебе не сделает. Поверь, теперь у нас хорошие покровители.

– За спиной покровителей вечно прятаться не выйдет, – прошипела, словно кошка, Лидия, также положив руки на запястья Феликса.

– Знаешь, как в шахматах: пешки, доходя до конца доски, становятся любой фигурой, какой захотят. Вот также и в жизни: однажды кто – то станет выше того, кто может ходить как ему вздумается.

Лидия долго смотрела ему в глаза, пытаясь выискать во взгляде доктора насмешку, хитрость или даже глумление над собой, однако ничего подобного не увидела. Феликс был спокоен, словно лесной ручей, удел которого течь по своему привычному маршруту и не прокладывать новые пути, даже если для того есть возможность.

И хотя Лидия мечтала вырваться из той ловушки, в которую сама себя загнала десять лет назад, все – таки управлять Феликсом она была не в силах. Несмотря на его меланхоличный характер и относительно тихую душевную организацию, молодой человек имел крепкие устои и прекрасно знал все манипуляторные ходы, которые мола бы сделать в его сторону Лидия.

И если со многими в ее прошлой светской жизни интриги и хитрости проходили как по маслу, то в работе с Феликсом Ильинская поняла: ее сила и влияние небезграничные. Его так просто не вывести на нужную ей тропу и не высвободиться из липких пут, которые сам Ланской оплел вокруг нее.

– Лида, что тебя гложет? – вдруг искренне спросил Феликс, видя неподвижный взгляд ассистентки.

– Ничего, – она отвернулась и, высвободившись из его рук, отошла к письменному столу. – Голова разболелась просто.

– Тогда отдыхай, – Феликс сбросил халат и, взяв свое пальто и перчатки, прихватил кейс. – И постарайся расслабиться. Считай, что наши каникулы просто продлены.

Лидия лишь усмехнулась и, проводив доктора взглядом, посмотрела на часы, стоявшие на каминной полке и направилась к своему чемодану. Выудив его из – под кровати, девушка открыла верхнюю крышку и, достав из – под сложенных вещей пергаментный пакет, аккуратно положила его на кровать Феликса.

Ни записки, ни каких – то знаков Лидия решила не оставлять. Она знала: Феликс сам все поймет, если вообще вспомнит, что завтра у него праздник.

[1] (франц) Феликс назойливый дурачок, который не может сказать прямо, что желает.

Глава 6

Сентябрь в Столице обычно был теплым, насколько помнил по своей прошлой светской жизни Феликс, но в этот день тучи заполонили толстым слоем все небо, скрыв и закатное солнце, и красивое оранжево – сиреневое небо с пурпурными облаками. Дождь лил с такой силой, что пальто промокло за минут десять, пока Феликс ловил экипаж у дома Шелохова.

Хозяйским он решил не пользоваться, так как он знал: Александр несколько недель назад сменил всю команду, которая и охраняла его, и следила за домом, поэтому доверия ни новому молодому кучеру, ни тем более мужчине – дворецкому не было.

Феликс уже подумал пойти пешком, так как до госпиталя было всего два квартала, а если срезать по сквозным дворам и переулкам, так и вовсе – минут пятнадцать размеренным ходом, как вдруг прям перед ним остановилась машина.

Старый красный «Alfa Romeo» с продолговатым передним бампером, кончающийся щитообразной пластиной и четырьмя круглыми фарами пару аз мигнул своими передними огнями, после чего два раза посигналил клаксоном, и Феликс, невольно присмотревшись, увидел в салоне знакомое лицо.

– Какой черт тебя принес, – буркнул Феликс, подойдя к автомобилю.

Дверца пассажирского открылась и из салона послышалось:

– Чего стоишь как девка на выданье?! Залезай! Сдохнешь ведь от пневмонии.

– Не дождешься.

Феликс сел на пассажирское и, закрыв дверцу, чуть не замычал от наслаждения. В машине было тепло, хоть и пахло керосином, перемешанным со стойким земным одеколоном с логотипом крокодила. Сам Ланской таким не пользовался, а вот в Троелунье, когда многие торговцы стали возить причуды в Земли, этот мужской одеколон разошелся и стал «писком» моды.

– Ты какими судьбами тут? – уточнил Феликс, смахивая с волос воду.

– В госпиталь еду, – спокойно пояснил Эдгар, вновь выехав на дорогу. – Умерло еще три ребенка. Нужно вскрывать и либо опровергать причину смерти, либо подтверждать. Хотя я почти на сто процентов уверен, что увижу все то же.

– А скажи, Соколов в госпитале?

– Тебе везет – он сегодня во Дворце. Что – то случилось и его экстренно вызвали, – пояснил Эдгар, поворачивая на перекрестке налево. – Так что мы с тобой сегодня за дежурных.

– Почему ты решил, что я поеду в госпиталь?

– А куда еще? – Эдгар усмехнулся, на несколько секунд взглянув на Феликса с издевкой. – Ты же не потерпишь такого отношения. Твое высокомерие, граничащее с манией величия, не дало бы тебе просто проглотить отношение Соколова.

– Мне на него плевать, – спокойно парировал Феликс. – Меня Драгоновский привлек к делу. Даже документ написал, – доктор невольно возликовал внутри себя, что попросил заблаговременно расписку у канцелярского главы. – Так что теперь я легально с вами могу работать.

– Я хочу на это посмотреть.

– На что?

– На то, как Соколов и Драгоновский сцепятся. Силы – то равны, но вот их аргументы… мне прям интересно послушать твоего адвоката, – усмехнулся Эдгар, плавно притормаживая около госпиталя. – Конечная, освобождаем транспорт.

Они вышли и быстро перебежали от машины под своды госпиталя, но Феликс, стоило ему только оказаться под крышей и стряхнуть с лица лишние капли дождя, сразу увидел стоявшую на парковке больницы дорогую машину, которую почему – то все время ассоциировал для себя со Второй Мировой.

Черный «Mercedes-Benz 770», с сидящим внутри водителем, вызвал у Феликса ком в горле, а стоило доктору пройти внутрь госпиталя, как это беспокойство переросло в настоящий ужас. Сердце пропустило несколько ударов, а из гола вырвался сдавленный кашель, когда Феликс встретился взглядом с самим Владимиром Штильцем.

Мужчина спускался по лестнице госпиталя, ведя под локти молодую женщину в черном платье и темно – синем плаще, но, как только его глаза обратились в центр холла и увидели фигуру Ланского, он резко крикнул:

– Вы!

Феликса пошатнуло, так как он испытывал подсознательный страх перед чиновником, однако Эдгар, подставив плечо, сразу прошипел на ухо доктору:

– Не бойся. Он не в том положении…

– Пшел прочь! – вдруг рявкнул Штильц на Эдгара.

И Цербех спокойно сделал шаг назад, а Штильц, усадив незнакомку, закрывшую руками лицо, на диване в стороне, подошел к Феликсу и посмотрел на врача как собственного раба.

И только сейчас Ланской смог рассмотреть этого человека подробнее.

Еще довольно молодой, если судить по нетронутой морщинами коже здоровой половины лица, но с проступившей в угольно – черных волосах сединой, горящим огнем в голубых глазах и страшным ожогом, который выступал из – под серебряной маски с золотыми узорами и прорезью для глаза.

Феликс склонил голову, как полагает этикет, но в этот момент Штильц, взяв подбородок доктора, поднял его лицо на себя. Взгляды лазурных, почти серых, глаз Ланского и глубоких, как море, радужек Штильца встретились, после чего Владимир спросил:

– Не удостоите ли честью пройти со мной, доктор Ланской?

Тон был далеко не великодушный, а скорее тот, которым палачи приглашали в комнату для казни. И Феликс, мгновенно считав и тон, и увидев злые искры в глазах Штильца, еле кивнул и сказал:

– Разумеется.

– Ваше сиятельство, что случилось? – влез Эдгар.

Но вместо ответа Штильц, ударив Цебеха ладонью в грудь, пустил по его телу электрический разряд. Эдгар вскрикнул, после чего осел на колени, схватившись за живот.

– Пока я не разрешу, никто не заговорит, – прошипел мужчина. – А вы, – он обратился к побелевшему Ланскому, следуйте за мной. Женя, – он крикнул плачущей в стороне женщине, и она подняла на него красные глаза, – сиди тут и никуда не уходи. Сегодня безнаказанным отсюда не уйдет никто.

Штильц толкнул Феликса вперед, после чего обогнал доктора и пошел первым, ведя Ланского за собой.

Пока Феликса вели по темным коридорам, где горели всего пара светильников, у доктора в голове проскакивали разные мысли: напасть, убежать, ударить Штильца чем – то, чтобы он не догнал, но потом Ланской одергивал сам себя: если он и рванет бежать, так ему быстр о пустят по телу ток – и в лучшем случае он кончит эту ночь в катакомбах Дворца. Маркус не успеет даже пальцем пошевелить, как его доктора прикончат в пыточной, а потом извиняться и просто выплатят за ошибку деньги.

Штильц провел Ланского на второй этаж, в подростковый блок, где лежали новые пациенты неизвестной отравы, после чего буквально втолкнул в одноместную палату в конце коридора, запер деревянные створки на ключ и, указав на кровать у окна, приказал:

– Осмотрите ее. И скажите, что не так.

– В каком смысле? Вы знаете диагноз? И позвольте поинтересоваться, кого я лечу?

Феликс прикусил язык до крови, ожидая электрического удара в спину, но вместо этого Штильц, обойдя врача, указал на кровать своим тонким пальцем и сказал:

– Тут лежит моя старшая дочь, моя Нина. Сегодня с ней случилось то же, что и с нашей Мариной третьего дня. Вы же с Земли! – вдруг воскликнул Владимир, – Так не медлите и осмотрите ее. Я уверен, эти тупые костоправы лечат ее не от того!

– Помилуйте, я тоже не бог, – вновь вырвалось у Феликса сурово.

– Значит, сейчас станете.

И тут Штильц снял с пояса револьвер и, сняв его с предохранителя, направил на Феликса.

– Не уверен, что вы хотите закончить свой путь в морге данного госпиталя, – заметил строго Владимир. – Осмотрите мою дочь, вынесите вердикт и назначьте лечение. В ином случае вы отсюда уже не выйдете. Не думаю, что вам стоит пояснять, какими документами я прикрою свой выстрел вам в лоб.

– Вы правы, не стоит.

Феликс демонстративно поставил кейс на пол, раскрыл его и, достав только тальковые перчатки и маску, подошел к кровати девушки.

Нина, как ее назвал Владимир, был чем – то схожа с сидящей внизу женщиной, но изгибами лица, линией губ и формой бровей пошла полностью в отца. Ее кудрявые черные волосы разметались по подушке, а те, что были ближе к лицу, прилипли к потной коже. Руки Нины скрутило судорогой, дыхание было свистящим и тяжелым, а на щеках уже проступил нездоровый румянец.

– Какая температура была последние два дня?

– Тридцать семь и три.

– Стул?

– Обычный.

– Она слабела постепенно?

– Да. Откуда вы…

– Она похудела в течение двух недель на пару килограмм?

– Да… но доктор…

– Мне нужна горячая вода и соль. И желательно, чтобы вы пригласили медсестру.

– Это что, обычное отравление?!

– Нет. Необычное.

Феликс взял из кейса шприц, жгут и, обмотав руку Нины выше локтя, пару раз ударил по вене, увидев ее в тусклом свете масленки, стоявшей на прикроватной тумбе, и вонзил иглу, начав забирать кровь.

– Что вы… творите…

– Спасаю вашу дочь, – сурово сказал Феликс.

Убрав шприц и забинтовав руку девушки, Феликс выудил из кейса полоску для быстрого определения яда в крови, капнул немного крови на белую часть – и почти сразу отозвалась вставка с мышьяком. И тут же Феликс, схватив уже знакомый унитиол, приказал:

– Нужна капельница, срочно! И медсестра! Немедленно!

Феликс по привычке перешел на приказной тон, но Штильц, стоя какое – то время неподвижно, вдруг отмер, открыл двери и выбежал в коридор, что дало Феликсу полную свободу в действиях. Шприц с кровью он спрятал в пакет и сунул в кейс, а вот несколько ампул наоборот достал и стал греть в ладонях.

А потом все понеслось как в какой – то ускоренной киносъемке: пришли медсестры, за ними прибежал с первого этажа Эдгар, который и помог отнести пациентку в ванну комнату и там промыл сам желудок, пока Феликс приготавливал раствор для введения внутривенно.

Прошло три часа, но для Феликса они пронеслись как тридцать минут обычного его приема в клинике Шефнера на Земле. Мышцы, напряженные несколько часов, заняли в самый неудачный момент: когда доктор вбирал иглой лекарство из ампулы и его рука соскользнула. Шприц рухнул на белый кафель, ударив по слуху оглушающим треском, а обращенный на него взгляд Цербеха, которого чудом допустили до Нины Штильц в качестве ассистента лечащего врача, был полон беспокойства и страха.

Эдгар подошел к Феликсу и, выбросив шприц в мусорку, взял у доктора ампулу и уточнил:

– Двадцать или десять? [1]

– Двадцать.

Эдгар быстро вобрал в новый шприц лекарство, вколол иглу Нине в вену и опустил поршень. К этому времени девушка уже дышала ровнее, а сердечный ритм постепенно приходил в норму. Редкая рвота была для докторов как благословение свыше: значит, антидот работает, как и вспомогательные растворы.

Владимир Штильц, смотря на облегчения страданий дочери, сначала долго молча, ходил около палаты, но не заглядывал внутрь, а стоило померить в очередной раз давление Нине и вынести вердикт о миновавшей для жизни опасности, как чиновник буквально дернул доктора в коридор за руку и прижал к стене.

Феликс вновь заглянул в глубокие глаза Владимира, но сказать ему было нечего. В своей догадке он был не уверен, а обнадеживать мужчину он не желал. Цербех следил за обстановкой в узкую щель двери, так как Штильц категорически запретил медику мешать их разговору.

– Почему вас шатает? – строго спросил Владимир.

Он сжал плечо Феликса своими цепкими пальцами, отчего сустав и кость захрустели, а Ланской, проглотив уже рвавшийся из глотки крик, вдруг посмотрел со злобой на чиновника и чуть ли не выплюнул ему в лицо простой ответ:

– Физиологическую усталость организма я отменить не в силах.

– Усталость? – чиновник усмехнулся, но отпустил плечо медика. – Отчего вы устали, юноша? Насколько я знаю, вы валялись в постели последние две недели, а потом шарахались по кладбищу, да пили в одиночестве. Так откуда взялась усталость?

Феликс с удивлением посмотрел на Владимира, но в тот момент, когда доктор подумал о своей кончине, Штильц внезапно примирительно протянул руку и, не дожидаясь реакции Феликса, самолично взял руку Ланского и крепко сжал ладонь.

– Но вы спасли мою дочь, – выдал спокойнее Владимир, – следовательно, теперь я просто должен вас выслушать. Если, конечно, вам есть, что говорить.

– Вы вообще о чем? – не понял Феликс, потирая виска. – Я спас вашу дочь под дулом вашего пистолета, – тише заметил медик, – но не беспокойтесь, вы мне не должны. Скорее, это мне впору падать вам в ноги и благодарить Бога, что ваша рука не дрогнула.

– Не надо ехидства и геройства, – вырвалось с раздражением у Штильца. – Вы помните меня, доктор, я уверен. Та ночь в восточном госпитале на границе, когда меня уже собирались хоронить, запомнилась мне навсегда. Ведь именно предатель, отосланный в самую горячую точку, взялся за операцию.

– Возможно, – по телу Феликса пошли мурашки, когда сознание вспомнило ту ночь, но внешне он никак не показал ни своего беспокойства, ни обжегшей его волнами воспоминаний боли. – Господин Штильц, что вы еще хотите? Ваша дочь поправится, это я гарантирую. Позвольте мне закончить дела, ради которых я прибыл в госпиталь. Пожалуйста…

– Для начала – пройдемся, – вдруг спокойно предложил Владимир, указав Феликсу на полумрак коридора.

– Куда? И зачем?

– Не беспокойтесь, я не буду вас убивать, – вдруг заметил Штильц, но с ноткой отвращения. – Я желаю, чтобы вы осмотрели и Марину.

– Но она же…

– Все еще в морге.

– Я не готов, – мотнул головой Феликс, трезво рассчитывая свои силы. – Осмотреть труп я смогу лишь завтра.

– Это не терпит отлагательств.

Феликс было попытался возразить, как вдруг за спиной Штильца появилась знакомая девочка. Рыжие хвостики с розовыми лентами, огромные зеленые глаза и пухлые губки, которые больше не улыбались. Тонкое тело облачено в белую сорочку с синими лентами, а исхудавшие ручки прижимают к груди коричневого плюшевого мишку, на шее коего завязана такая же по оттенку лента, как и в волосах его хозяйки.

Дышать стало тяжелее, но Феликс вовремя вспомнил слова Киприана о дыхании.

Успокоившись и смотря на девочку не как на врага, а просто как на ребенка, просто очень молчаливого, Феликс стал вдыхать и выдыхать, прижавшись спиной к ледяной стене госпиталя.

И на удивление, стало легче.

Его глаза привыкли к слегка позеленевшему облику коридора, разум свыкся с мыслью, что его сознание вновь провалилось в мир призраков, а телом стало пользоваться куда проще.

Сделав попытку, Феликс с некоторой радостью обнаружил, что может сделать пару шагов в сторону, дотронуться до горящих зеленым светом бра, а также протянуть к малышке свою тонкую ладонь.

– Покажи мне, пожалуйста, – прошептал Феликс.

Но девочка продолжала стоять неподвижно, смотря в одну точку.

Феликс посмотрел на стену перед собой – и понял, что примерно в том месте, куда был устремлен взор Марины, стоял Владимир Штильц.

– Па… па…

Голос у Марины был детский, легкий, какой – то слишком наивный для двенадцатилетней крошки. И хотя Феликс не до конца понимал, видит его действия Владимир, все – таки он сказал в пустоту:

– Она… тут…

Но ответом ему была тишина.

В коридоре призрачного госпиталя не произошло никаких изменений. Даже огоньки в бра не колыхнулись. Марина же, сильнее прижав мишку к груди, вдруг отделилась от стены и направилась к выходу из корпуса. И Феликс, как заговоренный, пошел следом.

Они прошли знакомый коридор, вышли на лестницу, спустились по ней, быстро минули холл, операционные – и оказались около двери, на которой была надпись: «Прозекторская». Феликс нервно сглотнул, но пошел следом за Мариной, когда по ее негласному приказу металлическая дверь со скрежетом открылась и впустила в тускло освещенный коридор гостей.

Феликс уже привык, что прозекторские в Троелунье существовали при больницах, но в госпитале Петрарка этот вопрос решили несколько иначе. Если при других учреждениях морги были соединены с каким – то еще отделением, то в данном госпитале прозекторская оказалась в подвальном помещении, в которое спускалась широкая лестница с просторными пролетами и примыкающей шахтой лифта.

Само помещение морга занимало весь подвал.

Даже по меркам Троелунья тут было очень просторно, стояло три стеллажа с холодильными камерами, отчего именно в данном морге находили свой покой и умершие из соседних медицинских учреждений.

Но в данный момент Феликса заинтересовало даже не это.

На двух столах лежали тела детей, укрытые по шеи белыми простынями. Это были две девочки с короткими стрижками, осунувшимися лицами, синими губами и с остатками тех самых прыщиков на коже, которые Феликс уже видел и на своей физиономии, и на ключице Киприана.

– Что ты хочешь сказать? – уточнил Феликс, смотря на стоявшую перед ним Марина.

Но девочка лишь кивнула на тело незнакомки справа от себя, а после Феликс ощутил, как теряет контроль над телом.

Если до этого стоять было относительно легко, то теперь на плечи словно бросили тяжелый валун, а ноги внутрь ног будто бы напихали ваты, вытащив и кости, и мышцы.

Феликс рефлекторно взмахнул рукой, ударившись обо что – то мягкое и теплое, после чего рухнул на зеленый кафель прозекторской, рассмотрев напоследок чьи – то лакированные туфли и серые брюки…

***

И вновь сон.

Точнее – обычные воспоминания души, которые еще сохранились у призрака и коими он с удовольствием решил поделиться с тем, кто отозвался на его мольбу о помощи.

На сей раз Феликс очнулся в просторной комнате, залитой золотым дневным светом, отражавшимся от белоснежного корпуса рояля и игравшим солнечными зайчиками на стенах и потолке. Фарфоровая посуда, стоявшая на столике в стороне, блестела от чистоты, канделябры сияли позолотой, а хрустальные капельки на люстре дрожали от прикосновений тонких пальцев к клавишам рояля.

Марина, еще живая, со здоровым румянцем на щеках, с горящими глазами и с прямой спиной, сидела за роялем, резво болтая ногами, не доставая еще до педалей, и играла какой – то этюд. В этом виде произведения толком не было смысла, но как разминка и тренировка для рук – вполне подходило, чтобы наработать синхронность обеих рук и скорость.

Марина играла превосходно, учитывая, что на момент смерти ей было всего двенадцать, а музицировала она как Лист или Моцарт. Она наслаждалась игрой, отдавалась всем телом, покачиваясь в такт музыке, а также иногда что – то проговаривала про себя в восторге.

Даже Феликс, оказавшийся в кресле около окна, невольно заслушался юное дарование, но вскоре услышал и иной голос:

– Марина, не напрягай пальчики.

Девушка, которую сам Штильц назвал Евгенией, сидела на диване позади Марины, держала в руке чашку с дымящимся чаем и не могла сдержать довольной улыбки при каждом новом аккорде дочери. На супруге чиновника было легкое бежевое платье с рукавами – фонариками, жемчужное колье, опоясывающее в два кольца ее шею, а также красный платок, расшитый вручную позолоченными узорами.

Самого Владимира Феликс нашел в тени комнаты. Мужчина стоял у камина, опершись на его полку правым локтем, и слушал музыку с некоторым отстранением, словно под этюд в его сознании проносились какие – то сцены из прошлого.

Марина закончила играть, последний раз ударила пальцами по клавишам и, обернувшись к матери, улыбнулась.

Евгения тут же поставила чашку на столик и, подойдя к дочери, обняла ее, погладив по голове и поцеловав в макушку.

– Получилось! – обрадовалась Марина – Мама, видела?!

– Даже слышала, – вторила ее восторгу Евгения, после чего повернулась к супругу. – Вова, ну что скажешь? Подадимся в консерваторию через три годика?

– Об чем речь! – Владимир отмер, подошел к дочери и, взяв миниатюрную девочку на руки, обнял. – Такое дарование нельзя хоронить в четырех стенах!

– Папа, а что такое консерватория?

– Это высшее учебное заведение, где учатся такие как ты.

– А какие, как я? – не поняла Марина.

– Дуры!

Даже Феликс, не будучи в воспоминаниях Марины чем – то материальным, подпрыгну на месте, услышав довольно низкий женский голос, раздавшийся справа.

Боковые двери распахнулись и в комнату ворвалась Нина.

Феликс подумал, что обознался, так как тогдашняя Нина и та, которую он увидел в больнице, как будто являлись двумя разными людьми. Старшая дочь Штильца в прошлом оказалась довольно упитанной особой, с пухлыми щеками, копной длинных черных кудрей, которую она убирала лишь в два пышных хвоста, а также с короткими пальцами, не предназначенными для музыки или рисования.

– Нина! Это еще что такое?! – возмутился Владимир, отдав Марину на руки супруге. – Немедленно извинись перед сестрой!

– Или что?! – Нина поставила руки на бока.

– Или немедленно вернешься в гимназистский пансион!

Феликс тут же вздрогнул, так как у него заныла спина ниже лопаток.

Пансион при любом учебном заведении Троелунья был своего рода адом, который почему – то должен был проходить каждый ученик. А порядки в пансионе были простые: попался – готовь спину или задницу для розог, а коли пронесло – поклонись три раза иконам, что не будешь лежать пластом еще три дня пластом.

Феликсу не везло. От рождения он был хилым ребенком, бегал медленно, а по заборам и вовсе не умел лазить, поэтому часто попадался на проделках в пансионе смотрителям. Ну а получал он сполна за любую шалость или оплошность на дежурстве: однажды его чуть не забили до смерти за стащенную с кухни банку с вареньем, но Бог миловал – отец спас, забрав на неделю домой и выходив нерадивого приемыша.

Но Нина явно была не того же десятка, потому что угроза никак на нее не подействовала.

Она лишь толкнула отца и, ткнув пальцем в Марину, крикнула:

– Выскочка! Дурочка! Юродивая!

– Хватит! – рявкнула Евгения, прижав Марину к себе и поцеловав ее в шею. – Уж лучше она будет юродивой, чем такой, как ты!

– Это какой же?! Ну, говори!

– А ну – ка замолчали! Все! – гаркнул Владимир, стукнув кулаком по крышке рояля.

Феликс сам дернулся, чуть не подпрыгнув на месте, так как ему показалось, что от удара Штильца по инструменту у того подпрыгнули все клавиши.

– Пошла вон! – приказал Владимир, указав старшей дочери на дверь.

– Нет!

– Тебя выпороть?! Устрою!

– Да устраивай! Хоть до смерти забей! Я ж не одаренная, как эта…

– Нина! Это – твоя сестра! – воскликнула Евгения.

– Не сестра она мне! Юродивая!

– Но хотя бы не бездарность и уродина! – не выдержал покрасневший от гнева Владимир, схватив Нину за волосы. – Пошли!

– Вова! Нет!

– Достаточно! Сейчас она получит сполна!

Феликс не успел вздохнуть, как его закрутило в карусели локаций, а выкинуло в темном подвале, где Нина уже сидела около кирпичной стены, а ее правая щиколотка была закована колодкой, цепь коей уходила в противоположную стену.

Девушка поджала под себя ноги, скрестила руки на груди и смотрела в одну точку. Ее волосы оказались обрезаны, платье на боках и спине – разорвано, а кожа – иссечена багровыми полосами.

Феликс сразу понял, что случилось, но, как только собрался подойти, его резко дернуло назад, словно у него тоже была закована в колодки нога – и вот тюремщик на другой стороне дернул его, дабы лишить пленницу последней надежды на спасение…

– Нина…

***

– Нина…

– Чего это с ним?

– Что – что, бредит!

– Но почему?!

– Довели вы его, господин Штильц! Вот и бредить начал!

Эдгар выудил из собственного ридикюля флакончик с нашатырем и, смочив небольшой клочок ваты, сунул под нос Феликсу. И на удивление коллеги, Ланской почти сразу открыл глаза, глубоко вдохнул и, прижав ладонь к лицу, отвернулся от источника вони.

– Слава богу, – выдохнул Эдгар, сразу взяв стетоскоп и ленту для измерения давления. – Феликс, ты как?

Но доктор не стал отвечать, так как он еще не до конца даже осознал, сколько времени, где он очнулся и почему его тело лежит не в больничной палате или где – нибудь в коридоре, а в достаточно дорогой обстановке.

Феликс точно был не дома у Шелохова, так как его гостевые комнаты он достаточно хорошо запомнил, на покои в особняке Драгоновского интерьер тоже не походил: красные обои, на которых лежали позолотой нарисованные цветы и лепестки, мебель из кедра, а также тяжелые зеленые портьеры, которые не пропускали свет с улицы – все это было чуждо для более нейтрального дизайна в доме Киприана.

Да и кедр в Столице был куда дороже, нежели дуб или сосна, которой пахло в гостиной и комнатах канцелярского главы. А тут еще и лак другой, который пах не так резко, перекрываясь ароматом оплавленного воска и травяного чая.

Феликс осмотрелся еще раз: нет, эти покои были чуждыми. И у Ланского сразу сжались кишки в животе от волнения: куда его теперь занесло?

– Лежи пока, не вставай, – Эдгар прикрепил ленту тонометра на левую руку Феликса и, подложив ушко стетоскопа, стал слушать.

И вдруг Феликс, присмотревшись к заднему плану за спиной Цербеха, увидела фигуру Владимира Штильца. Мужчина стоял у стены, держа в руке дорогую масляную лампу, его волосы были собраны в тугой хвост на затылке, а глаза сияли неподдельным беспокойством, словно Эдгар сидел у постели его второй дочери.

– Ладно, для тебя такое нормально, – выдохнул Эдгар, убрав инструменты. – Хотя раньше для тебя сто десять на семьдесят было приговором. Голова кружится?

– Нет.

– А говорить и дыщать как?

– Обычно, – заметил Феликс, сразу привстав и увидев, что он был переодет в белоснежную пижаму с кружевными манжетами на рукавах, а часть тела ниже живота укрывало пуховое одеяло. – Это еще что?

– Не волнуйся, все хорошо, – слишком фальшиво сказал Эдгар, и Феликс вновь напрягся, взглянув на Владимира.

– Что вы хотите? – уточнил разу Феликс.

Но вместо мгновенного ответа Владимир наконец – то приблизился к кровати, остановился с другой стороны и, оставив масленку на прикроватной тумбе, уточнил:

– Доктор Феликс, скажите, вы видели Марину в госпитале?

– Да, – не стал скрывать Ланской, но почувствовал, как его пальцы сжал Эдгар, тем самым начав давать подсказки.

– Она вам что – то сказала?

Пальцы Эдгара слегка сжали ладонь Феликса, что означало положительный ответ.

– Да. Она звала вас, – смотря Владимиру в глаза, заметил Феликс. – А потом привела меня в прозекторскую. И зачем – то показала двух недавно умерших девочек.

– Зачем? – не понял Владимир, и увидел в ответ, как Феликс скудно пожал плечами.

– Я сам не до конца понимаю, порой, что имеют в виду умершие. Иногда они просто показывают мне свои воспоминания. Порой пытаются рассказать тайну…

– Доктор!

Хватка Владимира за плечах Феликса для доктора такой неожиданностью, что он застыл как статуя, а Эдгар, напрягшись, приготовился отбиваться, как вдруг Штильц попросил, смотря в глаза Ланскому:

– Вы можете с ней поговорить?! Вы можете устроить сеанс?!

– Чего? – не понял Феликс, изумившись тому, что чиновник подобного уровня верит в такую ерунду, как спиритический сеанс. – Послушайте, я доктор, а не медиум. По поводу сеансов вам лучше обратиться в Канцелярию.

– Доктор, сколько вы хотите? – решил пойти иначе Штильц, сжав сильнее плечи врача. – Вы же знаете, у меня есть деньги. Или что, вы желаете получить какие – то документы для себя? Хорошо, назовите цену.

Феликс уже было хотел отказать, развернуться, разорвать эту дурацкую, хоть и явно дорогую, пижаму и вырваться из дома Штильца, забыв об этом сумасбродстве как о глупом ночном кошмаре. Но его остановило всего одно обстоятельство: он знал, что Владимир имеет на него и Лидию зуб еще с конца войны, а следовательно – Штильц не отступится от мысли схватить предателей и сопроводить на эшафот.

Эдгар уже побелел весь от томительного ожидания ответа доктора, но Феликс, осторожно убрав руки Владимира, откинул одеяло, свесил ноги на холодный паркет и посмотрел на чиновника с невиданной даже для самого себя дерзостью.

– Я не даю гарантий, так как сам не знаю, как работает мой дар. Но! – Феликс встал и почувствовал себя увереннее, смотря в глаза Владимиру и диктуя условия, – Но я могу попытаться войти с Мариной в контакт через ее вещи. У вас еще остался белый рояль?

И тут Владимир, странно сжавшись, прижал ладонь к левой части груди и тяжело задышал.

Эдгар тут же подскочил, а Феликс, придержав чиновника, усадил его на кровать. Крикнув слуг, доктора стали вместе приводить в чувство мужчину, у которого кольнуло в груди.

– Чего это вы, ваше сиятельство, решили раньше срока к праотцам отправиться? – Эдгар накапал нужную дозу сердечных капель в рюмку с водой и подал Владимиру. – Залпом.

Штильц подчинился, после чего посмотрел на Феликса, стоявшего неподвижно и спокойно наблюдавшего за работой коллеги, и спросил с дрожью в голосе:

– Как?

– Как я узнал про рояль? – уточнил Феликс, и Владимир кивнул.

– Марина сама мне показала, – сказал спокойно доктор. – Она играла какой – то этюд. Уж увольте, не силен я в музыке, поэтому точной композиции не назову. Ваша супруга сидела в таком бежевом платье, а потом вошла Нина и…

– Довольно, – Владимир поднял руку, словно судья, который услышал достаточно для вынесения приговора. – Вы убедили меня окончательно. Если в госпитале вы могли и играть, то знать такие подробности – точно нет.

– Вы думаете, у меня столько актерского таланта, а главное – столь много лишнего времени, чтобы еще разыгрывать такие представления? – удивился Феликс. – Господин Штильц, не сочтите за дерзость, но вам ли думать в таком русле?

– О вашем проворстве ходят легенды, доктор Ланской, – усмехнулся мужчина, аккуратно встав и выпрямившись. – А я не привык недооценивать врагов.

– Но вы сейчас просите врага о помощи, – усмехнулся Феликс.

– Увы, так случилось.

– Господин Штильц, я помогу, но чем смогу, – заверил Ланской, – Но мне нужно пройтись по вашему дому. И осмотреть комнату Марины. Окажете мне такую честь?

– Но что вы попросите взамен? – уточнил сразу Владимир.

– Документы, – строго, с нужным акцентом в голосе, заявил Феликс. – На меня. И на нее.

Стоило Феликсу огласить цену, как лицо Владимира перекосило от злости. Эдгар отошел в сторону, дабы больше не попасть под раздачу, но Феликс не отступил. Раз уж его просят, то должны знать цену таким одолжениям.

Рука Владимира засияла от искр электричества, и Феликс уже было собрался прыгнуть в сторону, как вдруг Штильц сам крикнул служанок, которым приказал привести своего дворецкого.

– Будь по – вашему, – только и был ответ Владимира.

И после этого Феликс ощутил некоторое воодушевление. Вот с каким подарком он явится к Лидии в ее день рождение через месяц. Не украшение, а свободу и дом он ей подарит как прощальное слово в их десятилетнем сотрудничестве.

***

Феликс даже и не ожидал, что Штильц согласится настолько быстро, оттого для него стало несколько неожиданно, что дворецкого отослали в личные архивы Владимира, а доктору приказали собираться и выходить в холл дома в сопровождении Эдгара.

Но если Феликс ожидал, что ему отдадут его одежду, к которой он относительно привык, то глубоко ошибся. То ли выкинули, то ли отдали прачкам, но Эдгар в ванную комнату принес комплект из черных жилета с изумрудными вставками из велюра и идеально подогнанными по талии Феликса брюк с двумя рядами пуговиц. Рубашку Эдгар притащил отдельно, переняв хлопковое изделие из рук служанки, занимавшейся глажкой.

– Вот везет тебе, блин, – вырвалось у Эдгара, пока Феликс натягивал брюки и разбирался с ремнем. – Да такая рубашка стоит почти двадцать золотых в Столичном Универмаге!

– Подарить?

– Да куда там, – Эдгар отдал «драгоценность» Феликсу, и доктор, осмотрев вещь, нашел ее хорошей только в рамках Троелунья.

Нет, параллельный мир не страдал от ткацких производств, да и работа швеи была все еще в почете, как и салоны с ателье, в которых богачи заказывали себе наряды по индивидуальному дизайну, однако именно мужская мода слегка тормозилась в своем развитии.

Если в каждой витрине на главных улочках Столицы Феликс часто присматривался к нарядным платьям и выходным нарядам для Лидии, то вот на мужских манекенах в редких магазинах и ателье красовались стандартные модели костюмов и однотипные черные пальто из шерсти и вискоза. Единственное их различие было в воротниках: где лиса, где песец.

Феликс быстро застегнул новую свою амуницию и, ощутив, как тяжело поднять руку, чтобы рубаха не выскочила из заправленных брюк, чуть не взвыл.

Даже Лидия покупала ему одежду поудобнее.

– Привыкнешь, Жигало, – еле сдерживая смех, заметил Эдгар.

– Кто – кто? Ты совсем страх потерял?! – больше в шутку, чем серьезно, спросил Феликс.

– А чего мне тебя бояться? Не укусишь же…

Феликс демонстративно подался вперед и клацнул зубами, но тут же ойкнул, так как неудачно прикусил язык, и Эдгар, дернувшись назад, расхохотался в голос.

И вдруг Феликс, увидев на туалетной полке пузатый флакон с пульверизатором, схватил пузырек, принюхался и, услышав аромат дешевого мужского одеколона, поднес диффузор к Эдгару и прыснул ему прямо в рот парфюма со вкусом спирта и персика.

Цербех тут же закашлялся, сплевывая противные нотки одеколона в сторону, а Феликс, усмехнувшись, вдруг почувствовал зуд н правом запястье. Сразу приподняв рубашку, доктор увидел знакомую сыпь.

– Эд…

– Что… что ты… хочешь… тьфу, гадость какая…

– Смотри.

Феликс показал ему покрасневшую кожу и появившиеся прыщи.

И Эдгар, хоть и был зол, сразу подвел Феликса под свет люстры, вывернул ему запястье так, чтобы удобнее было вести осмотр, и тут же ужаснулся. Он дернулся в сторону так, словно Феликс был заражён чумой.

– Ты чего?

– Феликс… ты в курсе… что это?

– Рад бы узнать, если честно.

– Сними рубашку…

– Ты издеваешься?! Я только ее застегнул!

– Снимай, идиот!

Эдгар чуть ли не силком расстегнул на Феликсе жилетку, после чего они вместе сняли рубашку и, швырнув ее в корзину для белья, увидели, что предплечья, ключица и спина доктора уже покраснели, но новая порция прыщей еще не появилась.

– Черт, что это! – испугался Феликс, ощущая, как кожа горит, словно он долго был на солнце, и чешется, как при лишае.

– Аква тофана…

– Чего?!

– Ты не знаешь?! – изумился Эдгар.

– О чем?!

– Лезь в душ! Я расскажу. Быстро только! Быстро!

Феликс подумал, что Эдгар издевается, но нет. Чуть ли не силком Эдгар затолкал Феликса в чугунную ванну, позвал двух слуг с кипятком и приказал:

– Несите все травяные растворы от кожных инфекций! Живо!

Два молодых паренька тут же рванули прочь из покоев, а Эдгар, притащив из комнаты свой ридикюль и заперев дверь, стал копошиться в пузырьках и мазях, подбирая нужное. Феликс же, стоя под горячим душем и ощущая, как ему жжет лопатки и кисти рук, чуть прошипел:

– Что это за дрянь?!

– Не чеши, идиот! – Эдгар ударил Феликса по рукам. – Вытирайся и выходи. Будем спасать Лидию от участи поплакать на твоих похоронах.

– А ты можешь объяснить тупому врачу, с четырьмя высшими образованиями, чего ты так испугался?! А то у меня ощущение, что я готовлюсь для чего – то более уединенного…

Феликс завернулся в полотенца и тут же получил от Эдгара по голове еще одним, которое вампир успел схватить, скрутить и как следует взболтать мозги в черепной коробке Ланского.

– Ты же знаешь, что есть «Аква Тофана»?

– Разумеется. Погоди, а почему сыпь тогда на…

– Потому что это последствия уже модифицированного яда, – Эдгар смешал в небольшом тазике содержимое двух флаконов, после чего налил немного горячей воды из душа и, перемешав, смочил в получившемся растворе толстый ком ваты, обернутый бинтом. – Приготовься, будет жечь.

Феликс уселся на бортик ванной, после чего почувствовал весь спектр обещанных ощущений. Кожу прожгло так, словно он сначала посыпал ее содой, а затем добавил уксусом.

Но на шипение Феликса и его рефлекторные подергивания руками, Эдгар лишь зло цокнул и, вцепившись в запястья доктора, продолжал стирать яд с кожи.

– Откуда? – выдохнул Феликс, привыкнув через какое – то время к жжению.

– Рубаха, – сразу сказал Эдгар, – вот уж не думал, что его сиятельство так поступит. А ведь просто… до боли и глупости просто…

– Но ведь, насколько я помню, «Аква Тофана» – это смесь воды, диоксида мышьяка, свинцовых опилок, сурьмы и сока, извлечённого из ягод белладонны… Ай! Ай…

– Какая – то дура сказала другой, что «Аква Тофана» хорошо отбеливает рубахи, – пояснил Эдгар, и Феликс подавился собственным смехом. – Ты смеешься, а у меня каждую неделю в больнице какой – то бедолага валяется под капельницей. А всего – то женушка постирала рубаху до бела с этой заразой.

– Но это даже не отбеливатель…

– Объясни это домашним курицам, – зло сказал Эдгар, вновь обмакнув новый компресс в растворе и начав обрабатывать ключицу Феликса. – Что в газете уже журналисты писали об опасности «Аква Тофана», что консилиум собирали, чтобы запретить свободную продажу мышьяка – толку от битья головой больше будет! «А чем мышей травить!», – спародировал кого – то Эдгар. – Нечего крошки плодить, глядишь, и мыши с тараканами сбегут!

– А власти? Они не знают, что творят женщины?!

– Да знают они прекрасно, – удрученно протянул Эдгар. – А что сделают? Производство мышьяка и сурьмы сейчас очень мощное. Монополисты душат всех, в том числе и руки Парламенту выкручивают, как могут.

– Но как яд попал на рубашку, я все равно не пойму, – Феликс посмотрел на лежавшую в корзинке ткань. – Нужно узнать, когда ее постирали и самое главное – кто. Иначе могут быть новые жертвы. Погоди, – Феликс остановил Эдгара, когда тот уже собрался обработать шею раствором. – А что, если на одежде почившей Марины тоже была «Аква Тофана»?

– Ты хочешь сказать…

– Вдруг смерть девочки не связана с общей вспышкой?

– Прикрытие? – удивился Эдгар, сев рядом с Эдгаром на бортик ванной. – Но тогда получается, что искать надо априори тут, в доме Штильца.

– Верно. Но нужно как – то не скрыть факт, что мы узнали о яде.

– В целом, это можно устроить.

– Но как? Мои вещи…

– Встань.

– Чего?

– Какой у тебя рост, плюс – минус?

– Метр восемьдесят.

– У меня почти также, – Эдгар стянул свой жилет и начал расстегивать рубашку. – Оденешь мою. Хельга уж точно не будет травить собственного мужа. Да и некогда ей.

– Погоди, а ты…

– Вампиры не восприимчивы к этой заразе. Максимум – посижу в клозете пару дней.

– Эд! Нет, я не могу так…

– Сдохнуть лучше? – уточнил строго Эдгар, швырнув Феликсу стянутую рубашку. – Надевай. И пошли. А то скоро слухи поползут. Да и с Владимиром ссориться мне нет охоты.

Феликс, закусив губу и пообещав хоть чем – то отплатить Эдгару, надел его рубашку и, удивившись ее свободному крою и удобству, спокойно вновь оделся и помог Эдгару застегнуть манжеты на рукавах отравленной блузы.

– Не трясись, – вдруг сказал строго Эдгар. – Мне правда ничего не сделается.

– Если начнет накрывать, сразу говори, – предупредил Феликс.

– Фи, сами справимся. Первый раз, что ли? И не забывай, кто сдал полгода назад на токсиколога!

Феликс лишь закатил глаза и, выдохнув, вышел вместе с Эдгаром из ванной комнаты. Слуги так и не явились, что насторожило обоих докторов, но все – таки они рискнули и покинули покои, быстро пройдя длинный коридор и отыскав нужную лестницу, ведущую в холл особняка.

Владимир их уже ждал, но Эдгар и Феликс удивились, что заместитель пи князе Разуминине, чиновник в высшем ранге, полковник во время Седьмой войны, позволил себе фривольно расположиться на диване с бокалом вина и блюдцем конфет, которое слуги оставили на чайном столике.

И стоило только Феликсу увидеть знакомый узор на шоколадных кругляшах, как его словно что – то ударило в живот. Эдгар его поддержал, а Владимир, сразу встав с кресла и оставив бокал на столике, подошел к Феликсу и спросил:

– Она тут?!

Но Феликс, подняв голову и осмотревшись вокруг, с ужасом увидел не только Марину, стоявшую в углу холла, но и ту самую даму в черном платье и с затянутым вуалью лицом. То ли призрак, то ли некто, кто только скрывался под чернотой во имя сокрытия себя от правосудия, приблизился к чайному столику и, взяв одну из конфет, с силой раздавил своими тонкими женскими пальцами.

Вишневая начинка, словно кровь, потекла по обтягивающей руку перчатке, а из – под вуали раздался непонятный смешанный голос, словно два человека говорили одновременно низким и высоким тоном:

– Хочешь опробовать?..

– Нет… нет, уйди!..

Но призрачная фигура лишь расхохоталась и, выбросив конфету, сняла с пояса что – то наподобие пудреницы – и швырнула Феликсу под ноги.

Красные румяна раскрылись, вывалились порошком на бордовый ковер – и тут же растеклись, ударив Феликсу в нос запахом гнилой плоти и… ароматом духов?

– Феликс!,.

[1] Тут имеется в виду дозировка в мг

Глава 7

На сей раз Феликс даже не понял, в какой момент он провалился вновь в тот запретный мир, откуда назад было не так – то просто выбраться. Единственное, что он сам для себя заметил, так это легкое дыхание: больше его легкие не горели, а горло не сдавливало невидимыми тисками, как раньше. Скорее наоборот: он мог вдохнуть полной грудью, однако с облегчением пришла и другая беда.

Попытавшись встать с красного ковра гостиной дома Штильца, Феликс шикнул от боли, так как икры ног и предплечья заныли так, словно доктор всю ночь бегал и подтягивался на турнике.

Поэтому, хватаясь за диван и буквально подтягиваясь на руках, Феликс все – таки встал и, осмотревшись, увидел привычную ему комнату в приглушенных тонах закатного вечера. За окном все было в оранжево – желтых оттенках, в гостиной мирно тикали позолоченные часы на каминной полке, а их блики отражались на деревянных ставнях дверей, вырисовывая причудливые формы.

Впервые Феликс заметил стоявший в дальнем правом углу граммофон на тумбе, из медного рупора коего вырывалась тихая варшавская мелодия. Такие Феликс слышал в послевоенное время в пригороде Польши, пока путешествовал со старым графом Шефнером по всему миру и еще только ассистировал именитому хирургу.

Сделав пару шагов вперед, Феликс вдруг услышал задорный женский смех – и тут же обернулся, обнаружив сбегающую вниз по лестнице девушку в темно – коричневом платье, застегнутом под самым горлом, а также наброшенной на лицо черной вуалью, которую держала широкополая шляпка с белоснежными цветами на пояске.

А следом за ней со второго этажа показался… Владимир?

– Дара! – крикнул Штильц, на ходу сбрасывая строгий черный камзол и оставаясь в рубашке, жилете и брюках. Совсем по – домашнему.

Феликс невольно изогнул бровь, так как не совсем понял, в какой промежуток жизни Владимира его забросило, ибо внешность чиновника почти не поменялась, а вот обстановка дома разнилась с нынешней колоссально. Феликс четко помнил, что на каминной полке не стояло часов, а на окнах имелись портьеры. Да и диванов было два, а не один, как в этом воспоминании.

Решив не мешать, Феликс остановился около граммофона и стал наблюдать за картинкой.

И был вновь озадачен, когда Владимир, поймав девушку, поднял незнакомку на руки, закружив по гостиной и в итоге упав с ней на единственный кожаный диван.

– Вова! Не надо! – засмеялась задорно вновь незнакомка.

И в этот момент, всего на мгновение, ее вуаль взметнулась – и Феликс заметил на абсолютно белой коже страшный ожог, точно такой же, часть коего он уже успел рассмотреть из – под маски самого Владимира. Словно эта неизвестная, как и Штильц, несколько лет назад попали в пожар – и разделили свою участь напополам.

– Дара…

– Не надо, увидят… Вова…

– И что?

– У тебя жена…

И в этот момент Феликс невольно прокашлялся, опершись на подоконник. Владимир изменял супруге? Нет, Феликс не мог сказать, что увиденная в прошлом видении мать двух дочерей чиновника писаная красавица, но она точно могла бы встать в одну линию с самыми благородными и высокородными очаровательницами Столицы, чтобы потягаться в чистоте крови.

Феликс знал наизусть профили чистокровных дворян в Троелунье, так как неоднократно присутствовал на светских раутах и на балах, поэтому, спустя десять лет жизни среди дворян, научился отличать политические браки от союзов по любви, а также мог с легкостью вычислить ребенка истинной «голубой» крови.

У таких была своя красота. Она не вписывалась в общепринятые стандарты домов мод, а также не печаталась в газетах и журналах для ателье. Ее прятали до определенного часа и выводили в свет лишь по достижению четырнадцатилетнего возраста. Даже по Лидии доктор замечал: худая, почти бесформенная фигурка Ильинской привлекала его не меньше, чем предлагающие себя шальные дамы в кварталах удовольствий.

Только если там мужчину вели инстинкты, как считал Феликс, то к Лидии его притягивало каким – то дурным и необъяснимым магнитом. Это была похоть, которая граничила с дурнотой: вроде бы лицо Лидии с острыми чертами и слегка выпученными глазами должно было его отпугивать, ведь Ильинская и рядом не стояла с его Жизель, и все же… Феликс неоднократно одергивал себя, пытаясь понять, в чем же такая притягательность вечно серьезной и относительно озлобленной на всех Лидии.

В этот момент в его сторону прилетел жилет Владимира, и Феликс, уклонившись, отошел к другому окну. Как же неудачно, ведь теперь, из – за ракурса, он оказался с другой стороны и видел лишь довольное лицо Владимира, который, уложив девушку на диван и начав расстёгивать свою рубаху, смотрел на свою «жертву» с дьявольским прищуром.

«Почему мне вечно это нужно видеть?!» – взмолился Феликс, закатив глаза к потолку.

– Дара…

Владимир изящно, словно много раз репетировал эту ситуацию, опустился к девушке и, аккуратно, словно касаясь к зараженной чумой, прикоснулся двумя пальцами к плотной черной вуали. Незнакомка же, словно ощутив опасность в этом действии, схватила Владимира за запястье, тем самым остановив чиновника.

– Ты что? – искренне удивился Владимир, отпрянув от лица девушки.

– Не надо… ожог…

– Дара…

– Я не хочу, чтобы ты видел…

– Дара, боже, – Владимир вновь опустился к девушке и коснулся губами плеча, закованного в плотное платье. – Ты прекрасна даже с ним, – Владимир поднял руку незнакомки и, расстегнув манжету рукава, оголил для себя тонкую руку девушки, одарив кожу поцелуями. – Не смей ничего стесняться.

И в этот момент сам Владимир, легко расшнуровав ленту на затылке, сбросил белоснежную маску на пол.

И Феликс, только увидев ожог на лице чиновника, невольно вдохнул, оценив масштаб катастрофы. Эпидермис так и не смог восстановиться, вокруг глаза все было в рубцах – явно хирурги работали долго и не думали об эстетике, когда спасали глаз, – а от линии волос и до самого подбородка пролегала розовая полоска с рядами темных точек – след от не так давно снятого шва.

При этом Феликса порадовало, что голубой глаз Владимира выглядел относительно здоровым и двигался в глазнице как положено, значит, доктора совершили чудо – и восстановили зрение Штильцу.

Незнакомка тут же приложила тонкие пальцы к щеке Владимира, и Штильц, притронувшись к ее ладони, буквально заставил руку девушки задержаться у его лица – и в конце концов поцеловал каждую фалангу, словно у него вот – вот должны были отнять самого дорого в жизни человека.

– Вова…

– Все хорошо, – он вновь склонился к ней и все – таки приподнял вуаль, чтобы прикоснуться к ее тонким сухим губам. – Дара, пожалуйста…

И в этот момент на каминной полке прозвонили четыре раза часы. Их перезвон был похож на трель бубенчиков, какие обычно вешали на сбруи лошадям зимой, но именно этот звук как будто стал для двоих спусковым крючком.

В комнате стало одновременно и тихо, и как никогда громко.

Одежда спадала с двух тел так быстро, что Феликсу оставалось лишь краем глаза следить, куда именно падают фижмы и рубашки. Черная вуаль так и осталась на голове девушки, однако Владимиру оказалось дозволено не только приподнять ее до кончика носа своей возлюбленной, но и даже оголить ту часть шеи и подбородка, на которые уходил такой же тяжелый, ка ки у него самого, ожог.

Только Феликс увидел, что, в отличие от кожи Владимира, на незнакомке еще были швы, стягивающие, по сути, оголенное мясо. Но Штильцу было плевать и на это. Словно заговоренный или зачарованный колдовством, Владимир целовал и гладил каждый сантиметр кожи своей пассии.

Сумеречный свет с улицы укрыл двоих своим мраком, а зажженные слугами свечи для романтического вечера, уже давно дотлели и потухли, оставив в воздухе аромат сожженного воска. В камине мирно трещали дрова, поедаемые красным пламенем, а по комнате расползались черные тени, опутывая двоих, укрывшихся пледом и все еще милующихся под звуки начинающегося за окном дождя.

Феликс, который так и не смог никак отыскать выход из данного воспоминания, молча сидел в углу гостиной и, запрокинув назад голову, смотрел в высокое окно на чернеющее небо.

Ноги, хоть и затекли, как и копчик, на котором доктор, как ему казалось, просидел уже более часа, однако Феликс так и не понял, для чего ему кто – то показал этот отрывок жизни чиновника.

В какой – то момент доктор даже словил себя на мысли, что его начинает как – то укачивать, хотя морской болезнью Ланской не страдал никогда, и именно в этот самый миг с дивана донеслось:

– А ты женишься… женишься на мне?..

Эти слова вырвали Феликса из омута, куда его начало засасывать, так быстро, что даже сам Ланской изумился этой силе. Нет, сие было не любопытство и н любовь покопаться в чужих тайнах, а элементарная радость: значит, его догадка об измене Штильца была верной. Но нужно было понять: это случилось до супруги или же…

– Не могу. Женя беременна, – вдруг тихо выдал Владимир, гладя девушку по плечу и играя с ее кудрявым темным локоном. – А ты же знаешь, она у меня впечатлительная. Не понимает…

– Тогда зачем мы встретились? Зачем ты снова сказал, что хочешь со мной быть? – спокойно, словно ничего не чувствуя, уточнила незнакомка. – Если твоя жена еще и беременна… Тогда ты вдвойне подлец.

– Да, – также меланхолично заметил Владимир, глубоко вздохнув. – Я подлец. А ты? Святая?

– Нет…

– Подожди немного, – попросил Штильц, прижав девушку к себе и обняв ее уже двумя руками. – Она родит, ребенок немного подрастет – и все закончится. Обещаю, с Женей я договорюсь. И ты въедешь сюда как моя законная супруга.

«Ах ты козел одноглазый…» – невольно подумал Феликс, цокнув языком и запустив пятерню в густую пепельную шевелюру. Он тряхнул головой, отгоняя сонное наваждение, после чего стал потихоньку подниматься, опираясь на стену.

Но как только Феликс стал вставать, он услышал знакомый голос со второго этажа:

– Вова?..

Феликс, как и вскочивший на диване Владимир, посмотрели на лестницу – и увидели Евгению. Супруга Штильца медленно, смотря только на Владимира, спускалась вниз, придерживая одной рукой уже выступающий беременный живот, а второй – опираясь на деревянные, покрытые лаком, перилла.

Феликс не лез в чужие тайны, никогда не копался в нижнем белье и, даже служа второму поколению клана Шефнерв, ни разу не замечал за собой желания участвовать как – то в скандалах своих господ, но сейчас, смотря на покатившиеся по щекам Евгении слезы, у Ланского возникло сильное желание двинуть Владимиру кулаком в челюсть. Да причем так, чтобы чиновник не только прикусил язык, но и не смог нормально жевать до конца жизни.

Он рефлекторно двинулся в сторону Евгении, чтобы ей помочь, как вдруг его схватили за локоть и, дернув назад, прижали вновь к стенке.

И Феликс не поверил своим глазам:

– Киприан…

– Тсс! – Драгоновский приложил палец к губам и, мельком посмотрев на фигуры в воспоминании, щелкнул пальцами перед самым носом доктора. – Хватит с вас. Пора просыпаться.

– Но…

– Это прошлое, – Киприан провел рукой по картинке в стороне – и вся сцена с разоблачением неверности супруга его законной женой смазалась. – И его нельзя изменить. А вот ваше будущее сейчас будет под вопросом, если вы не прислушаетесь ко мне.

Феликс посмотрел в золотые глаза Драгоновского и вдруг почувствовал, как его ударило что – то в грудную клетку. Словно невидимый кулак со всей силы стукнул по ребрам. Ланской на секунду потерял равновесие, но Киприан среагировал моментально. Подхватив доктора и осторожно положив его на холодный пол, Киприан приложил к его лбу два пальца и сказал:

– Закройте глаза и слушайте мой голос. И дышите медленно. Понятно?

– Да, – выдохнул Феликс, вновь дернувшись от боли в груди. – Что… что это?..

– Дышите. И слушайте только меня.

Феликс почувствовал, как его веки тяжелеют и перед глазами становится темно. Голос Киприана, который говорит на французском какой – то незнакомый Феликсу текст, убаюкивает и погружает в дремоту, сколько бы доктор ни пытался понять, где уже мог слышать эти предложения и выражения.

Но все безуспешно.

Через несколько минут он перестал следить за словами Драгоновского, зато стал четче ощущать боль в груди, спазмы в горле, словно ему что – то не давало прокашляться, а кожа внезапно стало гореть огнем, словно все тело окунули в раскаленное олово.

– Кир… не надо…

– Тихо! – приказал строго Киприан, взяв Феликса за руку. – Почти вернулись. Терпи.

И в следующую секунду Феликс отчетливо почувствовал множество ударов в грудную клетку, потом ощутил, как его губы обожгло чье – то тепло, а на язык попал знакомый привкус люксовой помады.

И Ланской, открыв глаза и увидев яркий свет, выдохнул:

– Лида!..

– Ли… да…

– Наконец – то!

Эдгар прекратил делать массаж сердца, а Лидия, сама глубоко вдохнув от удивления, прижала руку к груди, упав рядом с телом Феликса и выдохнув от облегчения.

И лишь Киприан, продолжая держать у лба медика руку, никак не мог отмереть. Его взгляд был осмысленным, он прекрасно слышал, что происходит вокруг, понимал, что ему говорит и Эдгар, и подошедший Владимир, который с силой схватил канцелярского главу за руки и оттащил от Ланского, но сделать ничего не мог.

Как только Владимир посадил его в кресло и набросил на плечи плед по приказу Эдгара, ресницы Киприана ее дрогнули, так как тело пронзила вспышка острой боли. Это было похоже на иглу, размером со спицу, которую вонзили снизу-вверх в позвоночник и прокрутили.

– Кир… Киприан!.. Эй! Кир!

Перед глазами люто плыло. Он узнавал голос Эдгара, но до сознания парня тенор вампира доходил с гулким эхом, словно они сидели не в гостиной дома Штильца, а в подвале. Эдгар прикоснулся к рукам канцелярского главы, почувствовал, как медленно пульсирует кровь в вене, после чего сказал Владимиру:

– Нужна теплая ванна. И желательно – вино. Есть красное?

– Разумеется, но какое?

– Сладкое. Всего один бокал.

Владимир тут же крикнул слуг, после чего передал Киприана в их руки, а сам, посмотрев на приходящего в себя Феликса, подошел к доктору и, помогая ему встать с пола, уточнил:

– Ну что, видели? Марина пришла? Показала, что случилось?!

– Вы с ума сошли?! – изумился Эдгар, быстро пощупав пульс Феликс и придержав доктора под спину. – У него только что была остановка сердца! Их – за вас, между прочим!

– Да как вы смеете, юноша!

– Смею! – Эдгар зло посмотрел на чиновника. – Феликсу нужен покой, как и Киприану. А вы… боюсь, вам еще придется ответить за незаконное удерживание нас тут!

И в этот момент Штильц, схватив Эдгара за рубашку, отодвинул тела Феликса – и со всей силы пустил по телу вампира электрический импульс. Цербех крикнул от боли, несколько раз дернулся – и вскоре осел на пол без сознания, распластавшись перед камином.

Лидия и пришедший в себя Феликс, сразу сгруппировались, так как поняли: им грозит то же самое за неповиновение. Феликс рефлекторно задвинул девушку себе за спину и, хоть и не мог стоять прямо, все – таки выпростал руку со скальпелем.

Но Владимир Штильц, остановившись в паре сантиметров от кончика медицинского лезвия, лишь усмехнулся и цокнул языком, закатив глаза к потолку.

– Вы не в том состоянии, доктор, – усмехнулся чиновник. – И вообще – как вам удалось встать? Вы же после клинической? Или вы все разыграли?..

– В стрессовых ситуациях человеческий организм способен на многое, – выдал твердо Ланской.

– Но не до такой же степени…

И в этот момент Лидия, прижавшись к Феликсу сзади, впилась пальцами в рукава его рубашки. Он обернулся – и увидел, как в коридоре, куда распахнулись двери, замерцали все электрические светильники, создав демоническую свистопляску света и тени.

Под потолком в гостиной вспыхнула люстра, но через несколько секунд лампы лопнули от напряжения – и на диваны с креслами посыпались стеклянные осколки и мелкая блестящая крошка. Сам чугунный каркас опасно покачнулся, а крюк в потолке зашатался, расправив вокруг себя костлявый цветок трещин.

Часы на каминной полке треснули, стекло вылетело и ухнуло на пол, а циферблат покрылся сеткой искривленных линий. Стоявший в углу торшер также замерцал, словно кто – то невидимый каждую секунду дергал его за шнурок, и вскоре лампочка повторила участь плафонов люстры.

Феликс прикрыл лицо, так как осколки полетели и в него с Лидией, но в этот момент в помещении резко сгустился воздух, а вместо источника освещения на втором этаже засияла золотом фигура Киприана.

От канцелярского главы во все стороны исходил поток теплого света, который струился змеиными лентами и обволакивал все, что было в гостиной6 мебель, кухонные приборы, посуду, украшения и даже людей.

«Стой тихо…» – услышал в своей голове голос Феликс, и с трудом поверил, что тон и манера разговора была идентична речи Киприана.

Золотой свет обволок тело Эдгара, притронулся к его горлу и груди, и Феликс увидел, как ресницы вампира дрогнули, и он, только осознав, что творится вокруг, вскочил и посмотрел на лестницу.

И на лице своего коллеги Феликс увидел неподдельный страх и беспокойство.

Владимир же, обернувшись к Киприану, слегка стушевался, словно не ожидал, что канцелярский глава будет способен еще на что – то, кроме как вытащить доктора с того света.

Гулкие шаги по лестнице оглушили каждого в гостиной, но Феликс и Лидия, стоя дальше всех от Киприана, смогли сделать три шага в сторону и увидеть, как кожа Драгоновского светится янтарём, волосы белеют до цвета снега, а глаза начинают сиять, как два солнца.

– Господин Драгоновский… что вы…

Но Владимир не успел закончить, как рука Киприана выпростала к нему, и Феликс увидел отделившееся нечто от тела Драгоновского.

Это было похоже на фантом или призрак еще живого Киприана, который отделился от тела, приблизился к телу Владимиру – и перепрыгнул на другую часть комнаты, пройдя тело Штильца насквозь.

Светильники в коридоре один за другим затрещали и разбились, разметав осколки по полу, а высокие стрельчатые ставни окон опасно завибрировали, готовые сорваться с петель.

Феликс тут же прижался с Лидией к стене коло шкафа, обняв девушку и прижав ее к себе, а Эдгар, прикрыв рукой лицо, так как яркий свет причинял ему боль не хуже обычного ультрафиолета. Киприан же, продолжая стоять в одной позе, дождался, когда его двойник вернется в тело и только после этого поднял указательный палец к потолку и крикнул:

– La fine![1]

Золотой свет тут же погас, оставив гостиную в полумраке, а Владимир, как стоял с изумлённым взглядом, так и упал на колени перед Киприаном. Сам же Драгоновский, устало посмотрев на Эдгара, рефлекторно протянул к нему руку – и Цербех, успев схватить канцелярского главу, аккуратно опустил тело парня на ковер.

– Господин Драгоновский…

Феликс наконец – то отмер и, подойдя вместе с Лидией к Киприану, осмотрел лицо и слизистые канцелярского главы.

– Вам тяжело дышать? – уточнил Феликс, видя, как осторожно вдыхает Киприан. – В груди болит? Или в спину отдает?

– Нет, – выдохнул спокойно Киприан, самостоятельно сев прямо и прищурившись от света фонаря, бившего в окна. – Мне нужно пять часов, – сразу строго сказал парень, – и мы поговорим. С вами в особенности, господин Штильц.

Киприан одарил злым взглядом чиновника, но Владимир не отреагировал, а лишь кивнул, смотря в одну точку. После этого Киприан, поднявшись и опираясь на руку Эдгара, отправился в приготовленную гостевую комнату.

– Доктор Ланской, – Драгоновский резко остановился, словно только вспомнил о медике, но не обернулся к нему, – дождитесь утра… Это же несложно, верно?

– Да… совсем не сложно…

Феликс прекрасно понял интонацию Киприана и отчетливо услышал, с какой именно просьбой канцелярский глава к нему обратился. Поэтому, как только Эдгар проводил Драгоновского в гостевые покои, Феликс обернулся к Владимиру и уточнил:

– Вы в порядке?..

– В полном, – подобравшись и наконец – то встав с колен, ответил мужчина, отряхнув рукава халата. – Я так понимаю, сегодня нам поговорить не представится возможным?

– Я бы оставил любой диалог на завтра…

И в этот момент, как назло, у Феликса запершило в горле, и он прокашлялся. Владимир расценил это как некоторое подтверждение своего решения отложить разговор, а Лидия, искренне забеспокоившись, посмотрела на Феликса с вопросом, но доктор тихо сказал:

– Порядок… Господин Штильц, позволите тут остаться моей ассистентке? – уточнил Феликс, взяв Лидию под руку.

– Но… кто она?

– Я же сказал, она…

– Это я услышал, а на самом деле? – взгляд Владимира по фигуре Лидии заставил девушку опустить взгляд и еле сдержаться, чтобы мимика не выдала выражение брезгливости в ответ на осмотр ее фигуры Штильцу.

– На самом деле – ассистентка, – подтвердил Феликс, ничуть не смутившись. – Она окончила сестринское дело и поэтому я бы желал, чтобы эту ночь она провела в соседних с моими покоями.

– Но они заняты. И вообще – гостевых комнат не так много… Если бы мы жили в нашем имении – другой вопрос… Но тут, в этом скворечнике…

«Мне бы такой скворечник!» – невольно подумалось Феликсу, отчего он еле сдержал улыбку.

Он ненавидел, когда люди прибеднялись, хоть и сам нередко делал то же самое. Однако, когда он три года назад продал свою квартиру в Цюрихе и переехал на постоянное местожительства в замок в Альпах, его стало тянуть вновь в обычный мир, и он, даже живя в огромном трехэтажном замке восемнадцатого века, который стоял далеко от цивилизации, в чистых горных массивах, окружный полями и горными реками, все равно чувствовал себя словно бездомный.

Поэтому, когда Владимир только заикнулся о масштабах своего городского особняка, Феликсу захотелось его ткнуть носом в его же дорогой паркет и указать на, хоть и разбитую, но все – таки созданную на королевском фарфоровом заводе посуду.

– Тогда она останется в моей комнате, – выдал Феликс, не желая отпускать Лидию.

Но Ильинская, как и Владимир, воспитанные в светском обществе, с недоумением посмотрели на доктора. Но Феликс, не увидев ничего криминального в такой ночевке, посмотрел с наигранным удивлением на Лидию и сказал:

– А что такого? Мы же с тобой тогда путешествовали на круизе…

– Что?..

– Там не было билетов, а срочная командировка была неотложной! – вырвалось у Лидии в сторону удивившегося Штильца. – Простите… просто…

Лидия склонила голову, после чего почувствовала комок в горле. Стыд и некоторое отчаяние, что она не может прямо сейчас расцарапать своими аккуратными ногтями лицо доктору заставило ее скривиться и даже слегка вжать голову в плечи.

Владимир же, глубоко вздохнув и осознав свою безысходность, лишь кивнул Феликсу и заверил:

– Сегодня вам придется потесниться, но завтра для мисс Лидии подготовят другие апартаменты.

– Завтра? – удивился Феликс.

– Комнаты прислуги давно не убирались, да и не отапливались.

– Комнаты слуг?! – еще громче уточнил доктор. – Ваше сиятельство, я не…

– Вы же не будете делить со своей… ассистенткой одну кровать?

– Буду, – твердо сказал Феликс.

Лидия тут же обернулась к Ланскому, смерив его злобным взглядом своих изумрудных глаз, но Феликс и не подумал пасовать.

– Она моя ассистентка. Это не равнозначно прислуге.

– Ну что же, дело ваше. Я бы побрезговал…

– Еще одно слово, ваше сиятельство, – Феликс положил руку на кожаный кошелек с инструментами, – и у нас может случиться неприятность.

На это Штильц лишь усмехнулся и в течение следующих пяти минут кратко разъяснил, каковы правила нахождения Лидии не только в комнате Феликса, но и в целом в доме чиновника. Пункты были несложными, но вот их подтекст откровенно раздражали Лидию. И Феликс, дабы хоть как – то скрасить ее недовольство, уточнил во время их подъема к себе на этаж в покои доктора:

– Может, сходим в город?..

Но Лидия, обернувшись и пронзив Ланского своими горящими яростью глазами, коротко и сухо ответила:

– На.За.Что.

Она сделала два шага вверх по лестнице, после чего тихо добавила:

– Служанкам не положены прогулки.

Эхо не смогло разнести ее слова далеко, но Феликсу хватило и своих сил, чтобы услышать этот комментарий и мысленно проклясть Штильца: только ссоры с Лидой ему не хватало для полного усвоения эндорфина.

Ночь вступила в свои полные законные права. Небо очистилось от надвинувшихся на полтора часа облаков, открыв для жителей Столицы великолепную россыпь звезд. Почти полная луна светила на дороги и крыши домов лучше любых фонарей, а с моря дул прохладный ветер, пахнущий водорослями и йодом.

Феликс, стоявший на балконе и опершись всем корпусом на каменный парапет, не мог надышаться этим ароматом, так как редко бывал у моря, – а у океана и вовсе был всего три раза, в командировках, – поэтому, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, медик и не заметил, как рядом с ним возникла Лидия.

Укутавшись в свой черный халат с перьями, она скрестила руки на груди, тем самым грея ладони, а голову вжала в плечи, часто ежась и произнося ругательства на французском.

– Вы замерзнете, подхватите пневмонию – и умрете.

– Смешно, – усмехнулся Феликс, повернув к ней голову. – Ну чего ты злишься?

– Чего злюсь?! Я чего злюсь?! – возмутилась девушка, сдув со лба упавшую кудряшку. – Господин Феликс, это бесстыдство! Просто непотребство! Поселить меня к вам! Да, я ваша ассистентка! И да, я видела уже все! И да, я не боюсь мужчин! Но!..

– Но тем не менее орешь так, что на тебя уже смотрят.

– Кто?!

Феликс лишь кивнул вниз, и Лидия, опершись на парапет, увидела двух садовников, которые подстригали кусты. Их фонари горели в глубине сада яркими искрами, отчего Лидии на пару минут показалось, будто бы в стеклянных тюрьмах покоился не огонь, а два маленьких солнца.

Мужчины, уже средних лет, в шляпах и характерных для садовников фартуках, уставились на гостевой балкон в недоумении, а через пару минут стали переговариваться между собой, принявшись за кусты сирени.

И Лидия, прикусив язык и с гневом посмотрев на Феликса, из – за которого и оказалась в доме Штильца незваной гостьей, ушла вновь в комнату, и Ланской, цокнув языком и мельком еще раз посмотрев на садовников, направился следом за девушкой.

– Лида, перестань, – Феликс закрыл балконные створки и опустил щеколду. – В конце концов, я не виноват, что накрыло так сильно.

– О чем вы думали, когда согласились на просьбу господина Штильца? – немного спокойнее, но со сталью в голосе, уточнила Лидия. – Вы же знаете, что ваш дар набирает силу. А вот ваше сердце… уже не…

– Лида, – теперь сталь проскользнула в голосе Феликса. – Пожалуйста, прекрати. Я живой, все хорошо.

– Да, но благодаря кому!

Она обернулась к доктору и, оказавшись от него на расстоянии вытянутой руки, посмотрела в серо – голубые глаза.

Но в ответ увидела лишь обыкновенный холод в душе доктора, который отражали его глубокий взгляд и ни разу не дрогнувшие для нужных слов губы. Ланской, как и привыкла Лидия, был холодным, отстраненным, но все – таки по – своему ей родным, отчего гнев быстро сменился на милость.

Она упала на край большой кровати и, опершись на грядушку, приложила лоб к деревянному столбику, на котором держался каркас верхней части кровати, обшитой балдахином и легким белоснежным тюлем.

Лидия понимала, что опасность миновала, но не могла поверить, что после остановки сердце Феликс просто встал, расходившись по комнате, и ровно через три часа уже смог и говорить, и мыслить как нормальный человек. Не переживший клиническую смерть и не увидевший глубинные воспоминания, которые призрак вылил на него настолько мощной волной, что даже пришлось вмешаться Драгоновскому.

– Лида…

Феликс подошел и, усевшись в кресло, придвинутое самой девушкой к кровати три часа назад для контроля больного, склонился к Лидии и, взяв ее руки в свои ледяные, крепко сжал, отчего Ильинская сразу подняла на доктора уставший взгляд зеленых ведьмовских глаз.

– Лида, спасибо. Спасибо, что ты у меня есть.

Он демонстративно поднес ее руку к лицу и еле коснулся губами гладкой кожи, от которой пахло цветочным кремом. Феликс сразу узнал аромат: именно этот запах он слышал от той баночки, которую он прикупил для Лидии в начале сентября в лавке Скорнякова.

На коже Лидии цветочный флер раскрывался и, смешиваясь с ароматом спирта и хлоргексидина, превращался в нечто новаторское. То, что не придумают ни во Франции, ни в Италии. Даже в Швейцарии такое не изобретут. Нет… этот аромат мог быть только у Лидии…

– Простите, – поняла Лидия, сжавшись, словно в ожидании удара. – Но мне пришлось, иначе бы массаж сердца не сработал…

– Я не злюсь, – спокойно сказал Феликс, положив руку Лидии себе на колени. – Наоборот: я счастлив, что ты успела. И мне не придется ни за что краснеть перед Драгоновским.

– Ах вы… да вы… просто… невыносим! – не выдержала Лидия, вновь прислонившись лоб к деревянному столбику. – Надо купить другую помаду, – сухо заметила Лидия, рефлекторно проведя по уже чистым губам. – Слишком выделяется.

– Я тебя узнаю и с безвкусным и бесцветным блеском, – вдруг вырвалось у Феликса. – Ибо за десять лет ты перепробовала всю земную косметику.

– Ах вот так… Ну что же, вы дали мне пищу для раздумий, – Лидия улыбнулась, поняв, что доктор и в самом деле не играет с ней. – Ну и что дальше? Будем праздновать тут или все – таки найдем выход?

– Праздновать? – не понял Феликс, взглянув на огонь в камине. – А есть повод? Или ты считаешь мои остановки сердца и сегодня юбилейная?

– Вы снова забыли? – удивилась Лидия, встав и отойдя к своей дорожной сумке, – Господин Феликс, вы меня порой просто поражаете своим склерозом. Каждый год вы забываете одну и ту же дату.

Она опустилась к сумке и, расстегнув заклепки, выложила на диван пергаментный сверток, который ожидал своего владельца уже в особняке Драгоновского, но был экстренно доставлен самим Киприаном по просьбе Лидии в дом Штильца.

Феликс сначала даже не понял, какой повод имеет в виду Лидия, так как усталость все еще туманила ему разум, но, как только осознание озарило его еле двигающиеся в черепной коробке мысли, он вскочил и заявил:

– Лидия, я же просил…

– Господин Феликс, это правда меньшее, чем я могу отплатить вам за свою жизнь и за свое положение. И да, мне это не стоило больших денег, – она протянула Феликсу пергаментный сверток, и доктор, приняв подарок, потянул за шнурок, развязывая бантик.

Он ожидал чего угодно, так как Феликс часто брал Лидию с собой по магазинам в Швейцарии – а порой, и сама Ильинская вспоминала о своей дворянской крови и тащила доктора по торговым центрам, – и уже в машине или потом на ужине после шопинга рассказывал девушке о своих предпочтениях или планах на что – нибудь накопить.

Однако то, что преподнесла ему Лидия, смогло его откровенно удивить. Его тело на мгновение сковала ледяная судорога, после чего молодой человек осторожно, еле касаясь продолговатой коробочки, убрал полностью пергаментную обертку и приподнял крышку.

И почти сразу опустил ее, так как воспоминания хлынули на него непреодолимой волной боли. В уголках глаз защипало, и он тут же отвернулся от Лидии, прижав коробочку к груди, как самое дорогое сокровище.

Феликс не знал, как реагировать: поцеловать Лидию или обнять, подарить что – то равноценное взамен или прямо сейчас отдать ей документы об имении… Но Ильинская, словно чувствуя каждое его душевное самобичевание, подошла к доктору и сказала:

– Не такие?

Но Феликс мог лишь помотать головой, тем самым отрицая ее вопрос и подтверждая, что она сделала все верно.

– Тех часов уже не вернуть, – вдруг сказала тихо Лидия, и ее рука прикоснулась к спине доктора, – но я смогла найти человека, который знал, как делать те самые легендарные «Ле Сорс». Внутри иная начинка, но корпус я попросила выполнить в соответствии с …

И в этот момент Феликс обернулся к ней, и Лидия с ужасом увидела, как по бледной щеке доктора катится горячая прозрачная крохотная соленая капля. Ильинская отпрянула, испугавшись, что не угадала и преподнесла Феликсу не подарок, а проклятие, но в следующую секунду Ланской, глубоко вдохнув, спросил шепотом:

– Откуда?..

Сначала Лидия от страха не поняла даже вопроса, но, как только смысл сказанных слов дошел до нее, она еле улыбнулась и, прижав обе руки к груди и сжав пальца в замок, сказала:

– Когда мы с вами встретились в военном госпитале, вы сказали, что продали свои часы, дабы выкупить лекарства для тяжело раненых. А те часы, как я помню, вам подарила супруга…

– Но откуда ты… точнее… я же не говорил модель…

Его руки сильнее сжали коробочку, и Лидия, увидела, как затрясло доктора, подошла и, уже ничего не боясь, покрыла своими ладонями ледяные пальцы медика. Ильинская почувствовала: она сделала Ланскому очень больно, но при этом она знала – потом он обрадуется и будет носить эти часы в кармане своего жилета и выйдет с ними на какой – нибудь прием или бал.

– Модель вы не говорили… Но помните ли вы, доктор, нашу первую встречу с вами?

Она подняла глаза, и Феликс, всего пару секунду смотря в зеленый омут, вдруг разомкнул их руки и обнял Лидию, прижав ее голову к своей груди.

Лидия сначала обомлела, желая отстраниться, но потом услышала колотящееся на пределе сердце под рубашкой доктора, и невольно прижалась к хлопковой ткани и стала слушать каждый вдох и выдох Феликса.

Она сама не поняла, как в уголках ее глаз защипало и по щекам потекли горячие слезы, а к макушке прикоснулись теплые губы Ланского.

Для Лидии это был момент, когда она впервые почти за сто лет вновь ощутила себя под защитой. Феликс не имел серьезной мускулатуры, но Ильинской это было и не нужно. Просто в крепких объятиях доктора чувствовалась такая сила, что девушка на мгновение подумала: что бы случилось, если бы в этот миг весь мир застыл – и она бы навсегда осталась в руках Ланского…

– Господин Феликс…

– Ты даже не представляешь, что сделала…

– Вы огорчены? – Лидия быстро утерла слезы и впилась пальцами в рукава халата доктора.

– Да… Но и рад…

Он наконец – то выпустил ее из объятий – и в следующую секунду его губы коснулись ее виска, тем самым заставив Лидию улыбнуться. Ее душа воспарила, но тут же опустилась вновь в тело, так как разум подсказал: счастье не может длиться дольше десяти минут. Иначе это уже эдемские картины из вечной жизни…

– Спасибо, – прошептал Феликс.

Но именно это слово он произнес с такой откровенностью, оголив всего себя. Сбросив свою ледяную маску и разрешив глазам гореть от восторга и горя, о котором напоминали старинные карманные часы на серебряной цепочке, Феликс наконец – то открыл коробочку и выудил подарок, сразу открыв крышку.

И как же он обрадовался, когда не нашел на внутренней стороне деревянной крышки гравировки Жизель. Да, Лидия просто не могла о ней знать. И Феликс сразу подумал, что бы мог нанести на крышку, когда они вернутся в Швейцарию, но в этот момент Лидия заметила:

– Вы как – то, кстати, говорили, что мечтали именно о «Ле Сорс» с самого детства. Почему? – она села на диван, стоявший перед камином, и Феликс опустился рядом с ней в кресло.

– Это долгая история… На целую ночь, – улыбнулся доктор, начав заводить часы и переводить время на нужное.

– Я готова послушать.

– Значит, мне остается только рассказать…

От своей природы Феликс не обладал никакими способностями к рассказам. Однако каждый раз ловил заинтересованные и даже иногда завороженные взгляды на своей персоне от Лидии, когда что – то рассказывал либо из прошлого века, либо же обсуждал с ней события в мире.

Хоть Лидия и была дворянкой и знала почти всю роскошь того мира, в который пришла в один из осенних дней, все – таки она с трудом могла представить те музыкальные шкатулки, которые видел Феликс в Швейцарии в конце пятидесятых, не в силах была вообразить, как звучит старинный орган в замке Шефнеров в начале двадцать первого века, а также ее воображению казались невообразимыми образы октябрьской революции, которую Феликс узрел воочию.

Феликс не слыл ученым, однако его проклятье позволило молодому человеку повидать почти все события последних двух столетий не только в мире нечисти, но и в людской реальности, поэтому Лидия была готова сидеть около доктора часами и слушать его рассказы о прошлом.

В них не было объективности, Феликс не мог знать многих политических и экономических аспектов, не понимал ничего в афоризмах, которыми апеллировали к читателю тогдашние газетчики и авторы колких статей, но все – таки мог рассказать своими словами Лидии о том, чего она никогда больше не увидит.

– Я помню, как в одна тысяча девятьсот тридцать первом году впервые приехал в Россию, – вдруг вспомнил Феликс, смотря на циферблат часов с неподдельной меланхолией, – и на Дворцовой площади стояла высокая ель… Такой я не видел нигде… А сама понимаешь, кем я был… Обычным мальчишкой, только – только взошедшим на пост главного доктора клана Шефнеров… я тогда впервые увидел мир за стенами замка в Альпах…

– А что на ней было?.. Какая она была?.. Как наша, которую ставят на Центральной площади?

– Намного выше и красивее, – опроверг Феликс, спрятав часы в карман брюк. – Огромная золотая звезда, множество гирлянд и игрушек, а также… Лида?

Он увидел, как девушка, опустившись на подлокотник дивана и подложив под голову подушку, задремала. И Феликс, не став далее продолжать, лишь улыбнулся и, стянув с кровати одеяло, перенес на идеально выглаженную и выбеленную постель девушку, укрыл и затушил стоявшие на прикроватных тумбах подсвечники.

Комната тут же погрузилась в полумрак, а как только Феликс погасил стоявшие на рабочем столе у окна две газовые лампы, тьма окутала все помещение, уступив лишь оранжевому свечению от огня в зеве камина.

Ланской подкинул пару поленьев и, скомкав три листа, также угостил пламя, посмотрев с некоторым удовольствием на то, как жадный огонь пожирает отданные ему в жертву листки.

Феликс уже собрался ложиться спать на диване, так как не желал стеснять и смущать Лидию в одной постели, но не успел сделать и шаг к кровати, как в живот ударило знакомое призрачное чувство, вышибившее из легких кислород.

Феликс крякнул, как от боли, после чего оперся на спинку дивана и огляделся.

Около дверей стояла Марина в белоснежной сорочке и держа в руках медведя.

Феликс смог осознать, что он не упал в обморок, что он может двигаться. А благодаря воспоминаниям о технике дыхания от Киприана, Феликс смог выпрямиться и вопросительно кивнуть призраку:

– Что ты хочешь?

Но вместо ответа Марина развернулась – и впиталась в деревянную дверь, тем самым открыв ее и приглашая доктора пройти за собой.

Мельком взглянув на Лидию, а потом посмотрев на стрелки своих новых часов, Феликс понял, что идти опасно: была половина третьего ночи, а это значит, что призраки вполне могли с ним играть в свою полную силу. Да и Киприана не было рядом. А даже, если бы и был, то что с него толку: после помощи при последнем приступе, канцелярский глава лежит в постели и за него борется лучший хирург Троелунья.

И все – таки…

Феликс обругал сам себя несколько раз, но приоткрыл дверь и, стараясь ступать бесшумно, сбросил у порога свои туфли и, не взирая на не совсем чистый пол, ступил на паркет в коридоре.

И тут же его обдало ледяным воздухом, от которого по телу пошли мурашки, в спине закололо, словно в позвонки у самой поясницы вонзили несколько игл, а голову пронзила болезненная вспышка, от которой зарябило в глазах.

Но Феликс, опершись на стену, продышался, привык к воздуху, которым он почти что научился дышать, когда к нему приходили гости из потустороннего измерения, после чего выпрямился и сделал первые три шага.

И чуть не заорал, когда его руки коснулось что – то ледяное и… склизкое.

Феликс шарахнулся, рухнул на диван, поставленный у высокого окна между двумя вазами, после чего увидел Марину в розовом платье, которое все было заляпано красными пятнами. Лицо девочки украшали ссадины, а в уголках губ присохла кровь, словно ребенка били кулаками.

– Что за…

И в этот момент Марина, смутившись – хотя Феликс подумал, что ему это лишь показалось из – за игры лунного света и тьмы особняка, – убрала протянутую к доктору руку и молча пошла вправо, в сторону господских спален.

И Феликс, сразу собравшись с духом, встал и пошел следом за призраком, стараясь ступать как можно тише.

Марина, на удивление доктора, двигалась относительно быстро, словно Феликс шел не за призраком, а за живым ребенком, которому не терпелось ему что – то показать.

Они миновали несколько покоев, затем прошли мимо спуска в гостиную, оказавшись в левом крыле особняка, где обитала чета Штильцев. И Феликс сразу услышал аромат дорогих духов, лакированного дерева, канифоли и сладкой мастики, какой в Троелунье почти каждая кондитерская фабрика украшала свои торты.

Марина провела Феликса к одной из белоснежных дверей с позолоченной ручкой, остановилась и стала смотреть перед собой пустым взглядом.

Феликс, оглядевшись по сторонам, чтобы его никто не увидел, осторожно надавил на ручку в форме львиной лапы – и почти сразу попал в одну из детских.

Но это было не то помещение, в котором он до этого видел Марину.

Комната была меньше, мебель в ней стояла относительно старая, с облупившейся краской или поцарапанными ножками, а паркет не знал циклевки со времен основания дома.

Обои в цветочек давно выцвели и выгорели от солнечных ожогов, книги в шкафах и на полках над рабочим столом покрылись пылью и паутиной, а на самом рабочем месте творился настоящий кавардак: чернильница засохла, перо посерело, листы дорогой бумаги были скомканы и валялись у ног придвинутого к столу стула, а на плафоне газовой лампы виднелись глубокие трещины, словно светильник бросали. И неоднократно…

Кровать в алькове оказалась не заправлена, на подушке виднелись засохшие бурые пятна, а на простыне те самые пятна, от которых Феликсу иногда хотелось сменить работу. Одеяло валялось комком около торшера, а на подоконнике лежала кверху задней частью деревянная рамка.

Феликс сразу подошел и, взяв ее в руки, перевернул – и ахнул…

Смотря при лунном свете на фото, Феликс сначала начал возмущаться, но потом одернул себя: он не одобрял измену, и сам бы никогда не лег с чужой женщиной в постель, если бы это не дало ему в прошлом шанс спасти свою единственную…

– Не надо!..

Феликс почувствовал, как на секунду его сердце пропустило от испуга удар, а потом, обернувшись, понял, что призрак, незаметно для него самого, заставил сознание доктора смотреть на воспоминания.

– Не надо! Папа! Не надо!..

– Мерзкая дрянь! Паршивка! Как тебя только земля носит!

Феликс замер, не в силах оторвать взгляд. Даже двинуться для него было невыносимо тяжело. Его мышцы сковало судорогой, а руки, скрестившись как для защиты, сами собой прижали рамку к груди. Феликс ощутил вновь, как загорелась левая часть спины и часть плеча, когда увидел, как плетка, которой кучера подгоняли лошадей, Владимир лупит Нину.

Нина, уже не такая полная, как в прошлом воспоминании, ползала по паркету, утирая с лица и шеи кровь, а отец продолжал осыпать ее спину и бедро ударами. Ее угольные волосы оказались спутаны, словно их не расчесывали несколько недель, под глазами залегли круги, а на руках Феликс обнаружил мелкие синяки – у девочки лопались сосуды…

– Говори, дрянь! – Владимир вновь полоснул хлыстом Нину по спине, отчего она вскрикнула. – Говори! Куда ты дела фото! Ну?! Живо! Говори!

– Нет… я матушке… матушке покажу…

– Живо отдала фото! Быстро, дрянь такая!

И в следующую секунду Феликс увидел, как Владимир, ничего не страшась, начал обрушивать на собственного ребенка удар за ударом. Нина сначала кричала, потом приняла позу эмбриона, а уже после, когда Феликс отмер и все – таки потянулся к воспоминаниям, чтобы помочь, его отшвырнуло в сторону.

Феликс ожидал удара о стену или шкаф, но вместо этого провалился в новое воспоминание.

Это была точно зима, так как на окнах все той же комнаты мороз уже нарисовал свои причудливые узоры, в комнате было относительно тепло, хотя Феликс не видел камина или теплушки, зато прекрасно узрел Нину, кутавшуюся в осеннее пальто и дышащую себе на руки.

Феликс сразу подошел к ней, но разочаровано вздохнул, когда девушка не обратила на него внимания. Зато Нина сразу повернула голову к окну, когда услышала вместе с Феликсом возглас во дворе. Словно цепной пес, она сорвалась с кровати и, подбежав к окну и распахнув ставни, выглянула на улицу.

Феликса ощутил на себе тот мороз, который царствовал на улице, но тоже подошел и, выглянув на улицу из – за плеча Нины, увидел Владимира и Евгению, которые игрались с еще пятилетней Мариной. Девочка смеялась, ее отец то брал ее на руки, то спускал в сугробы сада, а мать лишь радостно вздыхала и что – то шуточно выкрикивала мужу.

И Феликс, повернув голову и посмотрев в лицо Нины, нашел в нем лишь одно выражение – злобу. И такую сильную доктор уже давно не видел даже у взрослых. А тут – подросток!

– Ненавижу! – крикнула Нина ударив по ставням.

И Феликс вздрогнул, когда увидел, что стекло окна треснуло от удара девочки…

[1] С лат. Конец!

Глава 8

Глава 8

Феликса пошатнуло, после чего он схватился за подо