Читать онлайн Нечистая кровь бесплатно
Харлем, 1925 год, сентябрь
Внимание!
Роман относится к жанру «альтернативная история», все упомянутые исторические личности так же «альтернативны». Автор относится к их прототипам с уважением и не преследовал цели оскорбить их память.
Посвящается моей семье – наши корни уходят глубоко.
ЭПИГРАФЫ
В народном сознании глубоко укоренилось верование, что сонмы злых духов неисчислимы. Очень мало на божьем свете таких заповедных мест, в которые они не дерзали бы проникать…
Лешие не столько вредят людям, сколько проказят и шутят и в этом случае вполне уподобляются своим родичам-домовым.
Во Владимирской губернии, где леших крестьяне называют «гаркунами», прямо уверены в том, что эта нежить произошла от связи женщин с нечистой силой и отличается от человека только тем, что не имеет тени.
Но колдун-чародей всё ещё не забыт и всё ещё властен и крепок, несмотря на свое почтенное долголетие. Он точно тот старый дуб, у которого давно гниёт сердцевина, но которого не свалила буря, благодаря лишь тому, что его корень так глубоко проник в землю, как ни у одного из прочих лесных деревьев.
Цитаты из исследования этнографа, почётного академика Петербургской Академии наук Сергея Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила».
Неживая, нежилая, полевая, лесовая, нежить горькая и злая,
Ты зачем ко мне пришла, и о чём твои слова?
Фёдор Сологуб «Неживая, нежилая, полевая, лесовая, нежить горькая».
Харлем, Северная Голландия
1925 год, сентябрь
Я умерла во сне?..
Говорят, если тебе снится, что ты падаешь, значит сердце остановилось. Всего на мгновение, но дремлющему мозгу достаточно, чтобы забеспокоиться и попытаться тебя разбудить.
Я проснулась с колотящимся сердцем и мучительно кружащейся головой. Попыталась вспомнить, что именно происходило во сне и откуда я падала. Да, Тот Вечер накануне моего семнадцатилетия. Я хороша, глупа и любима всеми, невеста, жених которой сам Ольховый король, избавительница рода Брюс от проклятия… проклятая убийством родной крови. Но это же ничего, совсем ничего, потому что мгновение, сделавшее меня избавительницей, нивелирует моё собственное проклятие. Да, Тот Вечер, когда я думала, что вся моя жизнь будет упоительно прекрасной.
Вот, что мне снилось.
Дуэль… правая нога подгибается, я теряю равновесие, вроде должна всего-то упасть на колени, но пол исчезает, раскрывая тёмный провал, словно пасть без зубов, и эта пустота поглощает меня. И я лечу вниз, откуда-то зная, что дна у пропасти нет. Я буду лететь вечно.
Тогда-то я и проснулась.
Безликая комната пансиона святой Агнессы показалась мне полной зловещими шепотками и едва заметным в темноте трепетанием. Будто в ней что-то живое есть, кроме меня. Будто это оно дышит и шепчет.
Домой, возвращайся домой.
Я зажмурилась и провела ладонью по лицу, как бы избавляясь от отголосков сна. В моей комнате нечему и некому шептать, кроме меня. Едва поселившись в пансионе святой Агнессы, я проверила каждый тёмный закуток, каждую мышиную нору. Стены хранили воспоминания и слёзы многочисленных, неустроенных в жизни девушек, непрерывно сменявших друг друга в этом унылом месте. Беглые монашки, проститутки, юные вдовы и старые девы. Остатки их горестей наслаивались, перекрещивались, покрывали дешёвые обои густой вязью. С чужой памятью можно сосуществовать мирно. Я научилась.
Зато здесь не было ни одного злобного духа. Впрочем, голландская нечистая сила мне никогда особо и не досаждала.
И князю в жизни не придёт в голову искать меня тут. А он ищет, я знала, я все время об этом помнила. Мотаясь по всей Европе с тайными поручениями, я лишь два города избегала посещать – Лондон и Париж. И там, и там он бывает. И там, и там он меня учует, стоит мне только на вокзале сойти на перрон.
О, как бы князь смеялся, увидев меня здесь!..
Небо за окном едва-едва посветлело. Я легко могла позволить себе поспать ещё пару часов, но отчего-то не хотелось. Дурной знак – начинать день с воспоминания о князе.
Делать нечего. Я встала, натянула холодные растоптанные домашние туфли, накинула мягкий шлафрок и пошла в ванную комнату, что притаилась в конце длинного неосвещённого коридора. Комнатой этой пользовались девушки со всего этажа. В добротной чугунной ванне, стоявшей на толстых лапах, тускло поблёскивающих облупившейся местами краской, запросто можно было утонуть. Умывальник постоянно подтекал, ночью, когда во всём этом печальном доме становилось тихо, капли мерно отсчитывали что-то час за часом. Может быть, время до второго пришествия, а, может, количество приснившихся живущим здесь девушкам снов.
Привычное кап-тишина-кап-тишина-кап отступило на второй план. За дверью ближайшей к ванной комнаты нарастал и затихал в странном ритме плач. Я нерешительно остановилась. Пансионерки никогда не общались между собой, лишь улыбались и здоровались, стоило столкнуться в коридоре. Если кто-то готовил в общей кухне, принято было вежливо осведомиться через сколько минут помещение освободится, и, дождавшись ответа, незамедлительно ретироваться к себе, чтобы подождать там.
И по ночам за одинаковыми коричневыми дверями часто плакали. Постучать означало вторгнуться в чужую личную жизнь. Это не приветствовалось.
Сейчас я застыла, забыв сделать следующий шаг, только потому, что интонация всхлипываний до боли была похожа на мою собственную. Мороз по коже. Как будто это я плачу прямо сейчас.
Домой, возвращайся домой.
Шёпот из сна аккуратно встроился между паузами и вздохами девушки за коричневой дверью, не приглушая, лишь подчёркивая их безысходную тоску. Она не могла бы услышать, даже если отвлеклась от самозабвенного проживания своего горя – эти слова звучали только у меня в голове, но не были моим внутренним голосом.
Они были голосом извне.
Я шумно и быстро прошла мимо двери, намеренно потоптавшись перед этим на месте, хорошенько постучав тапками по полу. Обозначить своё присутствие. Заставить её, чей плач так похож на мой, замолчать.
Иначе я немедленно сойду с ума.
* * *
Гроте Маркт встретил меня привычным изобилием всего подряд: шумов, запахов, красок.
– Ни за что не поверю, госпожа, что вы хотели меня обидеть, отборнейшие!..
– Да я ж вам как себе, меврау, как себе!..
– Не цена, а грабёж!..
– А ты ли не слыхала, Фрида, что на той неделе…
– Так я ей тогда и сказала! Так ведь не слушает, чтоб её!..
Прилавки ломятся яркими фруктами и глянцевыми овощами: вон пирамида апельсинов, даже самый их вид вызывает воспоминание о взрыве кисло-сладкого сока во рту, заставляя сглатывать тут же подкатившую слюну, тёмно-фиолетовые баклажаны упруги и приятны на ощупь, то-то рагу получится питательным и нежным, а кружевная зелень, а остро пахнущие стрелы латука!.. Поверх всего здесь витают, смешиваясь друг с другом, ароматы – немного горьких, немного кисловатых, много сладких, ещё больше пряных.
Больше всего во всем Харлеме, во всей Голландии и даже всей Европе я любила этот Гроте Маркт, вольготно раскинувшийся в тени древнего готического собора. Средоточие городского духа. Пища духовная и пища мирская в гармонии повседневности.
Это напоминало мне о доме.
– Меврау Ван Бросс! Возьмите свежих тюльпанов госпоже Ван Лохем. Госпожа уж две недели посчитай как их ждёт. Пёстрые!
Пёстрые! Есть шифровка! После шести месяцев молчания!
Я подошла к цветочнице Марте, задорно улыбавшейся в окружении разноцветных тюльпанов – красные, жёлтые, розовые, оранжевые, белые, зеленоватые. Махровые, бахромчатые, попугайные – лепестки гладкие, лепестки будто взрезанные безумным садовником. И при этом почти не пахнут, потому что большая часть бутонов плотно закрыта. В отличие от некоторых недобросовестных продавцов, Марта с полной уверенностью давала гарантию, что уж её-то цветы простоят очень долго.
– Хорошенькие, свежие. Недели полторы-то точно выстоят, меврау, не меньше, никак не меньше! – словно прочитав мои мысли, сказала Мария, заправила выбившийся из-под полосатого платка каштановый локон и подмигнула.
Споро набрала из разных вазонов цветов; крупные бутоны чуть покачивались на крепких стеблях. Забраковала один или два, заменила другими. Белые лепестки с бахромчатыми краями украшали бледно-розовые разводы. Мария завернула тюльпаны в хрусткую коричневую бумагу и неплотно обвязала бечёвкой. Бережно.
Шифровка… Что в ней? Плохие новости или хорошие? От какого именно информатора? На этом пункте связи я принимала послания от трёх – из Франции, Англии и… России. Князь? Или коммунисты? И почему где-то глубоко внутри нарастает желание ответить Марии, что госпожа Ван Лохем тюльпанов не ждёт? Отказаться от шифровки…
Я глубоко вдохнула и выдохнула. Оплатила цветы. Провела на площади ещё минут пятнадцать, кокетничая с торговцами и сплетничая с торговками. Я улыбалась. Ведь я никуда не спешу, любой, кто видел меня в то утро, мог бы под присягой подтвердить – о, нет, меврау не нервничала и никуда не торопилась, денёк-то какой хороший тогда выдался, ей было приятно провести больше времени на Гроте Маркт.
В обычные дни двадцать пять минут медленным шагом до «Каменной изгороди» – особняка архитектора Йоханнеса Ван Лохема, у которого я работала секретарём. По дороге зайти на почту, забрать несколько пухлых конвертов. Остановиться у реки, чтобы полюбоваться на уток, которые возмущённо крякают, когда их покой нарушает лодочник на своей плоскодонке.
Сегодня пятьдесят три минуты до мгновения, как моя рука коснулась дверного молотка. Внутренний хронометр отсчитывал секунды.
Особняк «Каменная изгородь» – это вам не типичный голландский пряничный домик на берегу реки, хоть и построен в традиционном стиле. Выглядел он не празднично, но и не мрачно, скорее, торжественно и строго. Серо-коричневый кирпич, светло-зелёная черепица на двускатной крутобокой крыше, башенка с коротким шпилем, вытянутые окошки щеголяли ослепительно-белыми, простыми, без всяких украшений, наличниками. Семейное гнездо Ван Лохемов я любила почти так же сильно, как Гроте Маркт. И, тем не менее, когда мне предложили, переселяться я категорически отказалась.
Иногда, впрочем, жалела.
Дверь открыла Берта. За её старомодного кроя пышную длинную юбку цеплялась младшенькая русоволосая красавица Маргерит, которая «пошла вся в отца».
– А мы уже заждались! Входите, Айрин. Какие прелестные цветы! У моего отца пёстрые тюльпаны не приживаются, какой-то секрет выращивания цветов именно этой расцветки не даётся ему. Он уже всю голову сломал, что делать не знает, – привычный быстрый говорок Берты снял напряжение, я с радостью окунулась в атмосферу дома, в котором живёт большая любящая семья.
– Мария сказала, что вам понравятся пёстрые тюльпаны, вот я и решила купить целую охапку.
– Какая умница Мария, какая умница вы, Айрин! Проходите, проходите, Маргерит, в сторону!
Берта, заметив, что руки у меня заняты букетом и корзинкой с продуктами, осторожно сняла с моей головы фиолетовую шляпку-колокольчик, украшенную крохотной брошкой в виде незабудки, и пристроила её на стоящую в прихожей тумбу двухстворчатого трюмо. Я благодарно улыбнулась ей и быстро направилась на кухню по длинному извилистому коридору.
– А ты дашь мне апельсин сейчас? – Маргерит тут же всунула нос в корзинку.
– А ты уже позавтракала?
– Маргерит, дай пройти меврау Ван Бросс, и получишь свой апельсин непременно.
– Я написала пейзаж, который из окна! Меврау Ван Бросс, посмотрите? – присоединилась к нам по дороге десятилетняя Грета.
– Конечно, посмотрю, милая. А у меня тут апельсины, не хочешь один?
– Фу! – Грета скорчила донельзя забавную рожицу, показывая, как ей противна сама мысль об апельсинах; почему-то не любила эта крохотная для своего возраста девочка с большими зеленовато-карими глазами ни апельсины, ни лимоны, ни мандарины, а вот картошку готова была есть сутками напролёт, вся семья над этой её особенностью по-доброму шутила.
– А мальчики где?
– Ян забрал их с собой на замеры, – махнула рукой Берта. – Хочет приобщать к общественно полезному труду с детства.
Она заразительно рассмеялась, будто горошинки по полу рассыпались – дробно и часто, мелко и твёрдо. Её некрасивое лицо всё время пребывало в подвижности, с щедростью изливая на окружающих малейшую перемену настроения, самую незначительную эмоцию. Небольшие зеленовато-карие глаза, окружённые сетью морщин, источали такой яркий свет, что уже через пять минут общения с ней кто угодно забывал, как она невзрачна. Она очаровывала всех подряд участливостью, любовью к жизни и искренним вниманием.
Я никогда не могла похвастаться способностью к удержанию внимания хоть на ком-то, кроме себя. Пока не стало слишком поздно. Пока эта преступная рассеянность не сломала мне жизнь. Или это, скорее, себялюбие? Себялюбие – определённо грех, но вот преступление ли?
– Я позабочусь о цветах, а вы пока разберите покупки, – велела я девочкам, ставя корзинку на стол, повернулась к Берте. – Мне кажется, пёстрые тюльпаны будут изумительны в кабинете у мейнхеера Ван Лохема, как считаете, Берта? Мейнхеер сможет переводить на них взгляд, когда глаза устанут от работы с чертежами.
Берта уже руководила дочерями, помогая им выгружать и раскладывать по местам продукты.
– Я с вами совершенно согласна, Айрин, вы чудо, чудо! Присоединяйтесь потом, мы будем готовить рагу, желе и пудинг.
– А потом в сад! Рисовать пейзажи! – перебила её Грета. – Меврау Ван Бросс ещё должна посмотреть тот, который у меня готовый уже. Пейзаж из окна утром.
– И приготовим, и нарисуем, и готовый пейзаж я тоже посмотрю, всё по порядку, не сразу, моя дорогая, – я показала Грете язык, освободила тюльпаны от бечёвки и бумаги, вытащила большую вазу синего стекла из кухонного шкафа, набрала воды, поставила в неё цветы и понесла всю конструкцию в глубь дома.
Первый этаж был царством женщин и детей – комната девочек, комната мальчиков, кухня, кладовая, мастерская Греты. Ванная комната и уборная тоже располагались здесь. На втором этаже были только спальня и кабинет мейнхеера Ван Лохема, разделённые большим холлом, тонувшем в полумраке, где разместились несколько шкафов с книгами и парочка кресел. У каждого кресла изящный столик тёмного дерева, на котором хватало места и для тяжёлой лампы с весёленьким жёлтым абажуром, и для подноса с завтраком.
Я обхватила вазу покрепче одной рукой, а второй открыла дверь в кабинет. Створка распахнулась без малейшего скрипа. В этой комнате тоже были шкафы с книгами, – семейство Ван Лохем любило почитать, – а ещё простой деревянный стул с мягкой подушкой на сиденье, огромный чертёжный стол с лупоглазым напольным светильником, небольшой кожаный диван, где обычно устраивались коллеги-архитекторы, когда приходили вечерами. Напротив входной двери ещё одно рабочее место – стул, стол и печатная машинка. На стене установлен громоздкий телефонный аппарат фирмы Ericsson – мейнхеер давно подумывал заменить его на более современный настольный, с номеронабирателем, но пока не мог выделить на это времени и денег. Из двойного окошка в комнату лился яркий солнечный свет.
Почти аскетичная обстановка. Цветы её оживят. Я пристроила вазу прямо на полу в углу, так, чтобы работающий за столом мейнхеер мог увидеть их, лишь отведя взгляд в сторону. Небольшая разминка для глаз. А затем погрузила пальцы в один из бутонов, чуть раздвинув в сторону бархатистые лепестки, и достала длинный, узкий отрез газетной бумаги.
«ВАН ЛОХЕМ ПОЛУЧИТ ПРИГЛАШЕНИЕ В АИК КУЗБАСС. ТЫ ПОЕДЕШЬ С НИМ».
Когда я только начала использовать шифр Виженера для общения с контрагентами (в числовом выражении, а не буквенном, потому что буквенный мне показался недостаточно надёжным), мне нужны были бумага, карандаш и таблица, чтобы понять послания. Теперь я читала их так легко, словно они были записаны на любом из языков, которыми я владею в совершенстве – русском, французском, немецком, нидерландском или латыни.
Шифровка была подписана «КОБА».
Они молчали шесть месяцев… В партии шла подковёрная борьба с самого момента смерти Ленина, а, может, и раньше. Я не вникала в то, что там у них внутри происходит. Я просто выполняла поручения, которые сводились к тому, чтобы передать какие-то письма или посылки (ни в одной из них не было оружия или бомб), иногда – устные послания, уверения, клятвы. Раза два мне приходилось запугивать. Весьма гуманными методами – всего-навсего демонстрацией своих возможностей. Понимание, что на Советский Союз работает самый настоящий чародей, чуть ли единственный оставшийся в мире, здорово отрезвляет горячие головы.
И не важно, что не была я никаким единственным чародеем в мире. Ведь оставался ещё князь. И великолепная семёрка нейтралов – чародейская Швейцария. Довольно забавно, что четверо действительно переехали в Швейцарию в тот год, когда был разгромлен Чародейский приказ, а трое остались в России, переселившись подальше как от Петербурга, так и от Москвы. Один аж на Камчатку забрался.
В комнате резко потемнело, будто солнце на улице заволокло тучами. В углах собрались, зашевелились, медленно поплыли в мою сторону тени.
Домой, возвращайся домой.
Тихий шёпот прозвучал так, будто кто-то стоял прямо у меня за спиной.
Кузбасс… что-то я такое слышала. Кажется, читала в одной из многочисленных, регулярно выписываемых мейнхеером газет. Это где-то в России.
Я жила, в основном, в Москве, бывала в Петербурге, несколько раз отдыхала в Кисловодске и Крыму. Где этот неведомый Кузбасс? И что такое АИК?
Домой, возвращайся домой.
Может быть, это в Сибири? Князь не будет искать меня где-то в Сибири. Говорят, он поклялся не возвращаться в Россию.
– Айрин! Вы прямо пропали! С вами всё в порядке?
Я встряхнула головой.
Кабинет снова наполнился светом, шёпот стих.
– Иду! – крикнула я, складывая шифровку в несколько раз.
Получившийся крошечный комочек газетной бумаги я положила на ладонь, тихонько пробормотала слово и бесконечно долгую минуту смотрела на то, как послание пожирает чародейский огонь. Всплеск магической силы был так мал, что даже если бы князь стоял на заднем дворе особняка Ван Лохемов, всё равно не учуял.
Широка и велика Сибирь, там я смогу колдовать в полную силу. Впервые за последние годы.
Девять лет я скрывалась под именем Айрин Ван Бросс. Я, Арина Брюс, дочь Якова Брюса, чародея Петра Великого.
И я возвращаюсь домой.
* * *
После целого дня общения с семейством Ван Лохем я направилась в пансион святой Агнессы с улыбкой на лице. После обеда старая госпожа Хосс, няня, растившая ещё самого мейнхеера, привела перевозбуждённых мальчишек, которые тут же принялись рассказывать, что и как им показывал отец, да где они побывали, да что такое замеры перед строительством, при этом сопротивляясь попыткам няни угомонить и накормить их. Девочки тут же отвлеклись от рисования, Берта шумно расспрашивала, и весь дом на пару часов превратился в подобие Гроте Маркта – запредельно громко и ужасно много всего. Ближе к закату явился и сам мейнхеер, мы разобрали его почту, обсудили проектную документацию для нового заказа, и я полчаса читала вслух «Преступление и наказание», прямо с листа переводя на нидерландский, и делясь воспоминаниями о Петербурге, от которых несильно щемило сердце.
Особенно мне запомнился тогда следующий эпизод.
–…Страшный сон приснился Раскольникову. Приснилось ему его детство, ещё в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более изгладилась, чем представлялась теперь во сне.
Я перевела дыхание, отхлебнула глоток воды из высокого стакана.
– Вы ведь больше десяти лет не были в России? – неожиданно спросил мейнхеер, внимательно глядя на меня тёмными умными глазами.
– Девять, мейнхеер Ван Лохем. В Северной Голландии я живу только последние пять лет, а до того нигде более года не задерживалась.
– Случалось ли вам видеть сны о родине? Были ли они страшными?
Казалось бы, подобные вопросы должны прозвучать бестактно, но мейнхеер умел задавать их лёгким, нейтральным тоном. Мне действительно хотелось отвечать.
– Как раз сегодня, – я даже усмехнулась, вот уж неожиданное совпадение, – я видела именно что страшный сон о переломном моменте в жизни. Не просите подробностей, мейнхеер, мне не хотелось бы ими делиться. Но давайте я лучше вам расскажу о том, как мне однажды целую неделю подряд снилась Сухарева башня…
…И в этом всём было своё очарование.
Как же мне всегда хотелось иметь большую семью! Как же жаль, что её у меня никогда не будет.
Лелея в душе ощущение чуть разбавленной тоской светлой радости, я повстречала Госпожу из Эхта. Неподалёку от пансиона, когда уже зажглись городские фонари, слабо мерцающие в ночи. Не способные бороться с первобытной тьмой, стремящейся поглотить опустевшие улицы города, давным-давно уже пребывавшего в её власти.
Когда я проходила мимо городской ратуши, Госпожа из Эхта беззвучно отделилась от стены так, будто была одной из теней. Её чёрное платье устаревшего на пару столетий фасона неслышно раздували порывы призрачного ветра. Неровные обрывки жил шевелились в синюшном бескровном провале шеи. Голова в обрамлении белого кружева чепца уютно устроилась в шершавых ладонях, сложенных лодочкой. Мутные глаза смотрели прямо на меня.
Госпожа была одним из самых безобидных голландских духов. Просто страшно встретить ночью кого-то, кто носит голову на руках, как на подносе.
– Добрый вечер, Госпожа.
Это с живыми можно себе позволить невежливость, они способны простить, а вот призракам такая концепция решительно не знакома. Они довольно часто зацикливаются на каких-то остатках человеческих чувств, причём только отрицательных – боли, ярости, ненависти, гневе, обиде. Какое уж тут прощение. Только месть. Даже кроткие восстают.
Голова Госпожи быстро-быстро зашевелила губами. Но вслух ничего не произнесла, её голос раздался у меня в голове, как и те шёпотки о доме, слышимые мною сегодня весь день с самого моего раннего пробуждения.
Глаз, глаз, глаз, единственный глаз.
Я застыла на месте. Обычно она не общается. Может показать какую-то скрытую под землёй вещь, иногда даже драгоценный клад, но она не говорит, только жестами указывает, перекладывая голову из одной руки в другую.
Глаз, глаз, глаз, единственный глаз.
– Госпожа… вы меня хотите о чём-то предупредить?
Хуже нет – пытаться общаться с призраками.
– Или вы о своём, о девичьем?
Юмор Госпоже так же не был знаком, как прощение, тут я её обидеть не смогу. И хорошо.
ГЛАЗ.
В голову мне будто вся кровь бросилась, кажется, я даже вскрикнула что-то, не знаю, потом оглохла и ослепла на несколько секунд. Так больно…
Когда я отдышалась и неловко выпрямилась, дрожа от внезапно пробившего меня пота, Госпожа из Эхта уже исчезла. Вот и понимай теперь это, как знаешь. И всё же духи иногда ведают истину. Не правду, которая многолика, но единственно верную истину. Духи могут предсказывать. Хуже того, их слова обретают плоть.
Не знаю пока, что значит это послание про единственный глаз. Может быть, когда узнаю, будет слишком поздно спасаться. Такое бывает. А, может, это что-то безобидное. Я просто запомню. Надеюсь, пригодится со временем.
fatum: история рода
fatum: история рода
Третьего года царствования короля Артура назначена была свадьба между сестрою его Моргаузой и правителем северного королевства Лотиана – Ллойдом Оркнейским.
В народе говорили, будто Ллойд Оркнейский чудовище и непременно жену свою погубит. Так и вышло. Но забегать вперёд в любой истории не след, ибо лучше всего рассказывать всё по порядку. А, говоря по порядку, следует прежде всего отметить – король Ллойд Оркнейский был кунал-троу. В жилах его текла королевская кровь. Проклятая кровь сидхе.
Когда-то давным-давно предок его смертельно оскорбил Королеву Фей Маб. Получив отказ в сватовстве, он свершил над ней насилие, подобное которому не должна испытывать ни одна женщина, будь то волшебная, или же человеческая.
Безутешная в своём горе Королева родила сына и отдала его насильнику, сопроводив страшным проклятием: только исполнится ребёнку восемнадцать, как отец его умрёт. И будет это проклятие свершаться в каждом поколении его потомков, и рождаться будут только сыновья, и каждый при родах будет убивать мать, ибо нет более страшного деяния, чем убийство родной крови, пусть и по случайности, пусть и по незнанию.
Взмолился предок Ллойда Оркнейского, что не заслуживает подобного, и поняла Королева Фей, что не раскаялся он в своём поступке. Тогда добавила Королева: само имя его будет забыто, но проклятие продлится, пока в роду не родится девочка. И случится это через тысячу пятьсот лет.
Этот предок короля Ллойда Оркнейского и был первым кунал-троу. И проклятие его жило.
Сестра короля Артура Моргауза, став женою Ллойда Оркнейского, родила сына и умерла до наступления заката того же дня. Огорчённый сверх всякой меры король назвал наследника Мордредом, что значило – ужасающий.
В день восемнадцатилетия Мордреда поехали они с отцом на охоту в королевский лес, и там кабан убил Ллойда Оркнейского, пропоров ему брюхо и выпустив кишки. На последнем дыхании рассказал Ллойд сыну о проклятии, но было поздно, ибо ещё два года назад деревенская девка родила от Мордреда сына.
А спустя шестнадцать лет Мордред убил короля Артура и умер от ран, нанесённых его рукой. И не успел он поведать сыну, в чём судьба его состоит.
Лотиан позже захватили жестокие норманны, а сын Мордреда, убийцы короля Артура, поступил в услужение свирепому ярлу Сигурду и был усыновлён им, ибо все сыновья ярла погибли в боях.
Звали сына Мордреда Эспером, вместе с названным отцом отплыл он в Нормандию и поселился там, совершая набеги на Альбион, богатея и намереваясь прожить долгую жизнь. Не ведомо ему было о проклятии, слабосилен он был с женщинами, а потому дитя не мог зачать многие годы.
Но узнала о том Королева Фей Маб. Явилась она к Эсперу, когда стукнуло ему уж сорок пять лет, и поведала о деянии его далёкого предка, и о проклятии. И дала его семени силу Королева Фей, ибо видела, что Эспер не раз совершал над женщинами то же, что его безымянный прародитель. И велика была её ярость от того, что почти избежал он проклятия. Столь велика, что не пожалела она сестры своей и отдала ему в жёны, и повелела проклятию измениться, дабы больше страдания причинить: каждый из рода его будет иметь шанс на почти вечную жизнь и великую силу, дарованную кровью сидхе, но никому не доведётся прожить долее, чем трижды по восемнадцать от того момента, как родится сын.
Восемнадцати лет мало для осознания ужаса смерти, вот как решила Королева Фей Маб. Пятьдесят четыре года от рождения сына будет мучиться каждый потомок Эспера, пока не родится девочка и не избавит своего отца и весь свой род от проклятия. А чтобы не забывали сыновья, в день рождения наследника будет им видение о том, как они прокляты в веках. Они будут знать и будут терзать себя этим знанием.
И вот далёкий потомок Ллойда Оркнейского, потомок Эспера, сына Мордреда, убийцы короля Артура, однажды стал королём Шотландии. В ту пору род уж давно получил собственную фамилию по семейному поместью Брюи, что в Западной Нормандии – Брюс.
Париж, 1925 год, апрель
Нет, в нём сверкал иной зловещий свет,
Как факел он горел на мрачном пире.
Где есть печаль, где стон, там правды нет,
Хотя бы красота дышала в мире.
Константин Бальмонт «Он был из тех, на ком лежит печать».
Париж, Франция
1925 год, апрель
В Париже нынче только и разговору, что о Международной выставке. Там впервые будет официально представлена экспозиция СССР. Открытие посетит князь! Вы слышали?
Париж любил русского князя. Да и за что его было не любить? Подлинная голубая кровь, изгнанник, которого исторгла Родина (и не имеет значения, что никто его не изгонял, он бежал сам), щедрый и беспечный, как себе и представлял аристократа средний парижанин, красивый… Невозможно красивый. Искренне влюблен в не менее красивую жену. Прелесть, что за князь! Никто и представить себе не мог, что он не вполне человек. А если кто и сказал такое, то ему бы ни за что не поверили, посмеялись разве: экая чушь приходит некоторым в голову, лишь бы опорочить приятного, интересного мужчину.
Меж тем Феликс Феликсович Юсупов действительно не был человеком. Впрочем, казаться умел так, что от реальности не отличишь – великий актёр, что может изобразить кого угодно. Ангела, дьявола, женщину…
Изобразить беспечность труда ему не составляло, пусть и владела князем одна величайшая дума, каковая спать не давала уже девять лет.
Девять…
—…Трижды ты получишь отказ. И после третьего раза у тебя останется десять лет.
– А потом?
– Ты умрёшь.
У князя стремительно кончалось время. Песком уходило сквозь пальцы. Только один человек во всём мире мог его спасти. Одна. Могла. Но не хотела. И эти девять лет она пряталась Бог знает где, периодически мелькая то тут, то там, в разных городах Европы, всегда мастерски уходя от слежки. Растворялась среди людей. Почти не использовала колдовство, прекрасно зная, что князь его почувствует. Закрывалась от чародейских методов поиска: ни единого волоска, ни клочка её одежды, ни капли крови не удалось добыть князевым ищейкам.
Ровно десять лет будет 20 декабря 1926 года. Надо торопиться.
Сегодняшним утром у князя появилось удивительно приятное предчувствие. Конечно, его можно было списать на общий ажиотаж в связи с открытием Международной выставки декоративных искусств и современной художественной промышленности, каковое он собирался посетить, но было смутное ощущение, что дело не только в этом.
Выбирая туалет для торжественного выхода, князь вполголоса напевал. Придирчиво оглядывая наряд жены, улыбался, а затем даже взял её за руку, закружил, исполняя танцевальные пируэты, прижал к себе, развернув лицом к старинному трёхстворчатому зеркалу от пола до потолка. Ирина Александровна, глядя на мужа в отражении, негромко и мелодично рассмеялась:
– Что с вами сегодня, душа моя?
– Сегодня я получу известие, которого долго ждал, – шепнул князь ей прямо в ухо, неотрывно глядя в зеркало.
– Счастливое известие?
– Это для кого как.
В нежной ухмылке князя было нечто демоническое. Иногда Ирина Александровна его побаивалась. Впрочем, он жену не винил, ведь она была всего лишь человеком. И дитя ему родила человеческое. Он любил её, конечно же, любил. Как умел. Но спасти она его не могла.
Князь очень хотел жить.
Неожиданно Феликс Феликсович нахмурился. Отпустил жену, подошёл к комоду, выдвинул верхний ящик, что-то долго разглядывал там, словно теряясь в раздумьях. Затем, наконец, извлёк на свет божий одну из шкатулок красного дерева с резной крышкой.
– Вам необходима брошь, сердце моё, – пробормотал он под нос, перебирая украшения. – Что-то с цветами. Скажем, вот эти нарциссы. Штрих матово-белого и сливочно-жёлтого придутся как нельзя кстати.
Закрепив на стояче-отложном воротничке блузы жены выбранную брошь, князь ещё одним критическим взглядом окинул весь образ целиком. Нежно-сиреневая юбка с ассиметричной широкой рюшей по подолу чуть приоткрывает тонкие щиколотки, удлинённый жакет цветом на полтона темнее, а блуза – светло-алая, будто немного припыленного оттенка, как и шляпка-колокольчик.
– Апрель всё ж прохладный в этом году, как бы вам не застудиться, тем более, что выставка большею частью на улице проходит.
С этими словами князь помог жене накинуть лёгкий светло-бежевый плащ, этот бежевый оттенок тон в тон повторял цвет его костюма-тройки. Ведь рядом с женой он должен смотреться безупречно. Впечатление складывается из множества мелочей – покрой костюма, выбор ткани, цвет, украшения. Феликс Феликсович поправил шляпу, платочек в нагрудном кармане пиджака, перстень-печатку с гербом рода на безымянном пальце левой руки… Perfecto.
Вот теперь Париж готов к явлению княжеской пары.
Итак, выставка!.. Ах, выставка, выставка, выставка! Какими словами описать это невероятное зрелище, это воистину грандиозное ме-ро-при-я-ти-е? Больше двадцати гектаров Парижа – от главного входа Гран-Пале по мосту Александра III до Дома инвалидов – сами по себе превращались в объект искусства на глазах восхищённых жителей и гостей города. Работы по монтажу архитектурных сооружений и скульптур ещё продолжались. Тут и там сколачивались мелкие лавки и возводились павильоны, в которых художники и ремесленники будут продавать свои изделия. Стук молотков звучал отовсюду, летела пыль, перекрикивались строители, не обращая внимания на толпы зевак. Открытие запаздывало на две недели, но большая часть экспонатов всё ещё была далека от завершения и, тем более, демонстрации жаждущей публике. Что не помешало ту самую публику, в количестве около четырёх тысяч человек, пригласить в Гран-Пале на торжественную церемонию.
В три часа пополудни, одновременно с первыми аккордами Марсельезы, Феликс Феликсович и Ирина Александровна вошли в приветливо распахнутые двери Гран-Пале. Время было рассчитано идеально. Всем присутствующим показалось, будто ждали только князя, и музыка возвестила о его приходе. Князь улыбался с непринуждённостью человека, знающего, что весь мир крутится исключительно вокруг него. Он лёгким движением изящной руки подхватил с подноса чинно проходящего мимо официанта бокал шампанского, очаровательно улыбаясь, передал его супруге, аналогичным образом добыл напиток для себя и, чуть слышно подпевая гимну, стал разглядывать самых знатных, богатых и чиновных людей Парижа, собравшихся сегодня здесь. Таковые составляли примерно пятьсот из всех приглашённых. Кроме них, по огромному залу Гран-Пале рассредоточились иностранные делегации и сотрудники профильных министерств Франции. Ещё около тысячи человек – художники, артисты театра и кино, дизайнеры, архитекторы, портные, скульпторы и прочие личности творческие, как непосредственные участники выставки, так и те, кто пришёл взглянуть на работы конкурента, или просто развлечься. Оставшиеся – всяческого рода скучающие молодые люди и дамы разной степени легкомысленности, какие-то сомнительного вида горожане средних лет, целые семьи с детьми и большими псами, а также многие, многие другие.
Многие другие князя не интересовали. Он ожидал вполне определённого человека.
Пока на специально сооружённую временную сцену один за другим восходили важные люди, обращаясь к присутствующим с торжественными речами о необходимости и своевременности выставки, «…и этот эпохальный момент…», «…запомнится в истории города, и, вероятно, мира…», и прочее, прочее, прочее, князь успел выпить два бокала шампанского, переброситься дружескими приветствиями с десятком-другим знакомых и… соскучиться.
– Прошу меня извинить, дамы. Ирина Александровна, вы не будете возражать, если я вас покину? – обернулся он к жене, которая уже давно приглушённо беседовала с двумя приятельницами.
Ирина Александровна, прекрасно изучившая характер мужа за годы брака, лишь ласково улыбнулась ему. Женщины, с которыми она общалась, попытались было начать уговаривать князя остаться, они, мол, ещё не имели удовольствия сами обратиться к нему, но он решительно, однако же вежливо, прервал их излияния, заверив, что остаётся здесь, в пределах площади выставки, и поговорить с ним можно будет в любой другой момент сегодня. С видимым огорчением они его отпустили.
Князь немедленно направился прочь из Гран-Пале, внимательно оглядывая толпу. Периодически его останавливали знакомые, чтобы обменяться приветствиями и добрыми пожеланиями, подходили дамы из числа тайных (и явных) поклонниц.
– Ваше сиятельство, как приятно видеть вас здесь сегодня!..
– А, добрый день, князь! Вы же помните о том прожекте, который мы обсуждали с вами?..
– Прошу вас, умоляю о встрече!..
– Будете делать ставки на этой неделе?..
Вокруг павильона СССР суетились строители, как и многие выставочные площадки сегодня, он ещё не был готов, но строгая и элегантная красота уже угадывалась. Князь остановился неподалёку, в тени деревьев, и стал наблюдать за кипучей работой.
– Должно быть, здесь получится нечто совершенно невероятное, как считаете, ваше сиятельство?
К князю подошёл именно тот, кого он так усердно выискивал в толпе – Валтасар Клеменс ван Дейк. Мимолётного взгляда было достаточно, чтоб определить этого мужчину в пираты. Мощная фигура, чёрные волнистые волосы до плеч, повязка на левом глазу, из-под которой чуть виднелась побелевшая сморщенная кожа шрама, небрежный костюм – вместо пиджака потрёпанная кожаная куртка. И пахло от него солью.
Но ван Дейк был не пиратом, а потомственным китобоем в четвёртом поколении, и, конечно же, в Париже ему нечего было делать, ведь шхуна «Далёкий берег» заходила в Марсель, торговля шла там же, и команда предавалась отдыху с свойственной всем морякам широтой души тоже в весёлом городе-порте. Ван Дейк приходил к князю. Ван Дейк князю служил.
– Я уверен, что это будет нечто принципиально новое, – отозвался Феликс Феликсович. – Не терплю замшелую старину, знаете ли! Время летит вперёд, вперёд, искусство просто не имеет права застывать мухою в янтаре. Слышали, что новый стиль, обильно представленный здесь сегодня, назвали «ар-деко»?
– А я позволю себе с вами не согласиться, ваше сиятельство. Старина прекрасна и столько нам подарила удивительных вещей. К примеру, что может быть прекраснее Античности, даровавшей миру Женщину?
– Женщину? Или же её Образ?
– Женщину, ваше сиятельство, женщину во плоти. Мраморной, но не холодной, живой. Технику же импрессионистов, либо изрядно на неё похожее искусство открыл ещё великий Франс Хальс. Ничего нет нового под луной, ваше сиятельство.
– Франс Хальс… Золотой век голландской живописи?
– Золотой век голландской живописи в уютном городе Харлеме. Не какой-то там настырно пышный Амстердам.
Они перешли на едва слышный шёпот, хотя в шуме стройки кругом никто и не смог бы расслышать их беседу. Князь ревностно защищал свои тайны. И, начиная с этого момента, окружающие, если и улавливали случайную фразу, то фраза эта относилась к области яростного спора об искусстве, а вовсе не к тому, о чём на самом деле говорилось. Между тем, реально говорилось следующее.
– Попалась, пташка! Харлем, надо же.
– Пансион святой Агнессы. Дыра дырой, прошу прощения, ваше сиятельство.
– Она думала, что в дыру я за ней не полезу. Глупая, глупая пташка. Ты меня осчастливил, Валтасар Клеменс ван Дейк, плата будет вдвое больше обычной.
Князь и ван Дейк сотрудничали давно, и, несмотря на столь разное положение в обществе, они обнаруживали друг в другу много общего. В частности, ван Дейк тоже был прекрасно образован и говорил почти на десятке распространённых европейских языков. Когда-то давно он хотел бросить семейный промысел и стать художником, но не вышло, уж очень сурово наказал его отец за «предательство крови».
Самое интересное же заключалось в том, что ван Дейк немного владел чародейским ремеслом – в его разветвлённом генеалогическом древе одна длинная ветвь восходила к мельничному духу, которых иначе называют кабутерманнекин, а другая, несколько короче, к прекрасным водяным неккерам.
– Для меня честь оказаться вам полезным, ваше сиятельство. Прикажете выкурить её из норы, в которую она забилась?
– Ни в коем случае, – нараспев произнёс князь. – Пусть пребывает в покое и довольстве, пока может. Я сам ею займусь. Не терпится!
– Не поверите, ваше сиятельство, но я вам даже сейчас кое-кого покажу. В этот раз я действительно доволен своей работой. Поверните голову чуть вправо, пожалуйста. Видите семейную пару под деревьями дальше?
– Довольно скучные мещане.
– Чета ван Лохем. ОНА работает у них секретарём. Выполняет различные поручения: почту разбирает, совершает покупки, преподаёт им русский язык.
– Зачем им русский язык?
– Сочувствуют новому режиму в России, ваше сиятельство.
– Смешно. Ах, какое падение! Дочь графа служит унылым мещанам, живёт в дыре, лишь бы спрятаться от меня. Упряма, как баран. Я, Вал, ведь не сволочь, не скотина последняя, я хотел по-хорошему, до последнего хотел. Она сделала свой выбор. По-хорошему больше не будет.
Глаза князя, тревожно-светлые, цвета, напоминающего об обманчиво-крепких весенних льдинах на реке, пронзительно сверкнули. Если бы кто-то, кроме Валтасара, увидел это, тотчас убедился, что перед ним не человек. Кто угодно, но не человек.
– Приходи ко мне вечером, Вал, этак часиков в одиннадцать. Весь день я буду невероятно занят, а вот вечером мы с тобой рассчитаемся, и никто нас уже не побеспокоит, к этому времени в квартире не будет гостей и Ирина Александровна уйдёт к себе, она стала рано ложиться спать, и сон у неё очень крепкий.
– Как прикажете, ваше сиятельство.
Сказать, что ван Дейк удивился значит ничего не сказать. Князь никогда не приглашал его к себе домой для расчётов, они всегда встречались только в людных местах. Но и ослушаться он не мог, не таковы были их отношения, чтобы задавать лишние вопросы или затевать споры.
* * *
– Прекрасный кубинский золотой ром, Вал. Подарили бутылку сегодня днём. Распробуем?
Поздним вечером в роскошной гостиной парижской квартиры Юсуповых горел только камин, больше ни единого источника света, так что особо разглядеть убранство не удавалось. Хотя кое-что об этой квартире знали вообще все. Например, что ковёр действительно чёрный, что картины на стенах – подлинники, что мебель вся антикварная, что обставляли тут всё по дизайнерской задумке самого князя.
– А как так вышло с твоим глазом? Всегда хотел спросить.
– Вы, наверное, ожидаете услышать романтическую историю, примерно, как в «Моби Дике», ваше сиятельство? Боюсь вас разочаровать, но это была всего лишь пьяная потасовка. В том рейсе мы набрали несколько новых матросов в команду и среди них оказался бывший пират, головорез, отсидевший срок за разбой. Он, мало того, что протащил алкоголь на борт, ещё и начал подбивать остальных ребят на бунт. Видимо, вспомнил славные деньки прошлого. Кинулся на меня с ножом, которым солонину нарезал.
– И ты его убил?
– Да.
– Женщинам наверняка пересказываешь «Моби Дика».
– Каюсь, грешен. Женщин пьяные драки не воспламеняют.
Князь жестом велел Валтасару занять одно из двух кожаных кресел перед камином, в котором тихонько потрескивал огонь, сам занял второе, устроился поудобнее, как кот, и сделал глоток рома из стакана олд фэшн.
– У тебя была хорошая жизнь, Вал. Интересная.
– Была, ваше сиятельство?
– И ты хорошо служил мне.
Валтасар Клеменс ван Дейк неторопливо отпил рома и, чуть прикрыв глаза, смаковал послевкусие несколько мгновений, прежде чем спокойным голосом сказать:
– Вы хотите окончательного расчёта. Вам больше не нужна моя помощь.
– Я мог бы сказать, что мне жаль, – задумчиво произнёс князь, глядя в огонь, – но не люблю лгать, если нет острой необходимости.
Тени в углах комнаты, в которой свет исходил только от камина, сгустились и едва заметно зашевелились. Рука ван Дейка чуть дрогнула, лёд в стакане негромко звякнул. Тиканье больших часов, висевших на стене между картинами, стало почти оглушительно громким.
– Я буду очень признателен, если ты не станешь особо сопротивляться, – продолжил князь. – Ты прекрасно знаешь, что я сильнее и это мой дом, полный заряженных амулетов и пропитанный чарами насквозь.
– Вы только что узнали, что я убил человека, ваше сиятельство. Неужели вы думаете, что я способен покорно ждать смерти, как овца под рукой забойщика?
Ван Дейк поставил стакан на изящный высокий столик. Лицо князя оставалось бесстрастным, он по-прежнему не отрывал взгляда от огня.
– И неужели полагаете, что я столь мало предан вам, что могу выдать кому-нибудь ваши тайны? Или даже связаться с НЕЙ, чтобы предупредить?
– О, в тебе я не сомневаюсь, Вал, нисколько. И мне очень нужно, чтобы ты послужил мне последний раз. Только вот сделать это ты сможешь исключительно будучи мёртвым.
Ван Дейк решительно взял стакан со столика, одним глотком выпил оставшийся ром и высоко поднял руку.
– Надеюсь, перед смертью мне не обязательно быть трезвым, ваше сиятельство? Очень хороший ром.
– Можешь выпить всю бутылку, – тепло улыбнулся князь.
Рабочий посёлок Кемерово, 1925 год, январь
О, тоска! Через тысячу лет
Мы не сможем измерить души:
Мы услышим полёт всех планет,
Громовые раскаты в тиши…
А пока – в неизвестном живем
И не ведаем сил мы своих,
И, как дети, играя с огнем,
Обжигаем себя и других…
Александр Блок «Есть игра».
Рабочий посёлок Кемерово, СССР
1925 год, январь
Снежка должна была умереть.
Я подумал, что не могу этого позволить. Помнится, это была последняя внятная мысль в ту ночь.
Поперечное положение плода – в таких случаях надо действовать быстро и решительно, но надежды всё равно мало.
Потом я просто делал. Мне помогали.
Я взмолился, что было сил, обращаясь к тому, с кем познакомился совсем недавно – на третий день от смерти матери, на второй день от смерти отчима. Тут же почувствовал, как руки наполняет сила, в голове проясняется, и вот уже каждое моё движение становится именно таким, каким надо.
А потом ничего не помню.
Я очнулся в бане, сидя на лавке, глядя на Степана Васильевича сквозь вздымающийся к потолку пар.
–…Хозяйка твоему дому нужна, Ярхей, не то как так жить-то? – спокойно говорил Степан Васильевич, почёсывая пузо над крепко завязанным тёмно-синим полотенцем. – Ты вот везде разъезжаешь, а дом-то как? Своё-то хозяйство как? У тебя ж, поди, куры? И вот тот же Буран.
Я встряхнулся, провёл пятернёй по лицу, пытаясь вспомнить, о чём до того мы говорили, как попали сюда и как вообще Снежка с телёнком.
– Вот ты ветеринар какой хороший, от Бога, хоть и молодой ишшо, – чуть облегчил моё положение Степан Васильевич, заговорив о том, о чём надо. – Снежка, может, и народит снова. А если б не ты, глядишь, и подохла б скотина безвинная, и телёнок б не выжил.
Хорошо, значит, дело я точно сделал. Видимо, Степан Васильевич на радостях уговорил меня остаться, сходить в баню, поужинать и спать лечь, а не плестись на Буране в Щеглово по зимней темноте. Пусть уж конь отдохнёт, снегу за сегодня намело столько, что он того и гляди ноги мог переломать.
– Спасибо на добром слове, Степан Василич, – отмер наконец я. – За моим хозяйством дядька завсегда присмотрит, когда я задерживаюсь. Разве ж я остался бы у вас, если б некому было?
– Ну, это не дело, – тут же замотал головой Степан Васильевич. – Всё равно тебе двадцатый год только идёт, а родители тебя уже покинули. Тяжело будет одному.
Вкусно пахнущий сосновыми шишками пар вдруг показался мне горьким, затхлым, отдающим пылью и плесенью.
– Степан Василич, пойдёмте в предбаннике посидим, квасу хлебнём, а?
Рябинкины всякий раз, как я бывал у них, угощали меня лучшим квасом во всей Томской губернии. Да и вообще хорошие они люди, Рябинкины. Степан Васильевич мне в отцы годится, да и не упускает возможности позанудствовать, вот как сейчас о жене, но, когда две недели назад, почти сразу после новогодних праздников, умерла сначала матушка, а на следующий день отчим, он первым ко мне приехал. И со всем помог, везде всё сделал: место на кладбище, поминки, захоронение. Что я тогда сам бы сделал? Оба мы, и я, и дядька, как потерянные тогда ходили, друг на друга в избе натыкались.
А у меня, к тому же, впервые появились провалы в памяти, когда целые куски жизни исчезали в никуда. Вот как сегодня с родами Снежки. Иногда, впрочем, память возвращалась: вспыхивали в темноте отдельные эпизоды, ощущения. Неожиданно проявлялись, отвлекали от всего, чем я занимался, и после них я чувствовал себя усталым до полусмерти, словно работал в поле день и ночь.
Я знаю, что это всё из-за него, из-за того, кто мне помогает. После смерти матери и отчима ко мне пришёл дух тайги. И признался, что это он мой отец.
Звучит, как самое настоящее безумие, но это правда.
Я разбирал старые мамины вещи на чердаке, искал одежду, специально отложенную «на похороны». Матушка будто что-то чувствовала, несколько раз мне говорила, что хочет быть похороненной в национальном свадебном наряде. Мне это показалось диким, но ведь не я решаю, её последнее желание… Я и в обычаях не сильно-то разбирался, так что, раз сказала мать так – пусть будет. И всё равно, что там традиции велят или не велят.
Я открывал сундук за сундуком, бережно прикасаясь к пачкам писем, перевязанных грубой бечёвкой, тканям, переложенным связками трав, чтобы моль не поела, чтобы пахли приятно, к редким фотокарточкам, подаренным этнографами, приезжавшими к матери, дабы записать древние предания, которых знала она очень много, и запечатлеть чудесные уборы, сохранившиеся от предков. Матушка чтила корни и тому же учила меня. Только я плохим учеником оказался.
На чердаке хранилось четыре сундука. Свадебный наряд я нашёл в первом, а шкатулку – в последнем. Красивая шкатулка – тёмное от времени дерево, резьба, детально изображающая лес, лошадь с двумя всадниками, одним большим и вторым совсем маленьким, явно ребёнком. Я вгляделся в заботливо вырезанную, отшлифованную и залакированную картинку. Лес казался живым, густым, вот ещё мгновение, и можно почувствовать… шелест листьев, запах прелой подстилки, топот копыт… тяжёлое дыхание старшего всадника, затихающие вздохи его приёмного сына… Я откуда-то знал, что этому мужчине сын не родной, но искреннее любимый. Деревья смыкаются всё ближе, просвета не видно, а где-то вдали застыла высокая худощавая фигура в зелёном с посохом в руках. С навершия посоха свисали дубовые серёжки и гроздья желудей.
– Кто это, папа? – голос мальчика слаб и тускл, он болен, сильно болен, его нужно спасти.
– Не смотри на него, – голос отца похож… похож…
На голос Андрея Палыча. На голос моего отчима.
Тогда я отбросил шкатулку в сторону. Всё на чердаке оставил разворошённым, сбежал вниз, едва не навернувшись на лестнице. В горнице на меня посмотрели не удивлённо, а понимающе. Баба Таня, которая родственницей мне не была, просто её все так звали, печально покачала головой.
– Ты, сынок, скажи, что брать, я сама в морг отнесу, – мягко предложила она.
И я малодушно согласился. Трус. Мальчишка.
У меня было видение? Я схожу с ума? Да какая разница! Я должен был сам позаботиться о гробах, поминках и прочих важных вещах. Но не смог. И это было страшно. Всё сделали за меня. Это было… неуважительно с моей стороны. Неправильно. Но я уже ничего не мог исправить.
Я разослал телеграммы с известием, даже некоторым нашим родственникам звонил из фельдшерского пункта, где и ветеринарная служба располагалась, в которой я работал. У нас-то в избе телефона не было, он вообще мало где был, этот самый телефон.
В тот же вечер дядька молча достал из погреба разносолов да бутылку ставленого мёда. И мы поминали всех дорогих людей нашей семьи, не только матушку и отчима, но и тех, кто умер давным-давно. На столе горела керосинка, отбрасывая тени, в которых чудились мне лошадь… и лес. После я снова поднялся на чердак, отыскал шкатулку, едва не выронил, почуяв, что поверхность тёплая, будто её уже кто-то держал в руках, вот только что… Железный замочек так и вовсе обжёг мне пальцы.
– Садись, што ты, ей-богу, как неродной сегодня! – после бани Степан Васильевич, конечно же, вознамерился меня крепко напоить и накормить, а потом спать уложить в бывшей комнате младшего сына Шуры.
Шура прошлым летом утонул в Томи, он был меня на два года всего старше. Я и думаю, может, потому привязался ко мне Степан Васильевич, что младшего мною заменяет?.. Сегодня, как, впрочем, и всегда, я не против. Есть где оледенелую душу погреть, и ладно. Я ж завсегда с родителями, с дядькой, с шумной толпой двоюродных и троюродных со стороны отчима (пусть и не кровные родственники, а всё ж таки свои люди), к матушке всё время кто-нибудь да приезжает, сама она фельдшер, да тёплая, живая, люди так и тянутся… А теперь всего этого не будет. Вообще-то не след мне так думать. С чего бы семье бросать нас с дядькой в одиночестве? Его старшие дети всего-то в Томске живут, родня отчима по Щеглово расселилась, кто-то и здесь, в Кемерово. Не пропадём. Да и как же с дядькой в одиночестве, если нас уже двое?
Сегодня Степан Васильевич и Алевтина Фёдоровна решили накормить меня до отвала. Стол был уставлен холодными и горячими закусками, в большой миске исходили паром пельмени с зайчатиной, политые густым брусничным соусом, шаньги с курятиной и яйцом манили румяной корочкой, густой суп из сушеных грибов, приправленный кедровыми орешками, сводил с ума крепким насыщенным ароматом.
Степан Васильевич с гордостью выставил бутыль с мутноватой жидкостью:
– Первачок для аппетиту.
Я с деланым умением крякнул стопку самогона, чокнувшись с хозяевами дома по очереди, и захрустел слегка тронутыми маринадом огурчиками. Вообще-то я крайне редко пью – мне невкусно и голова сразу болеть начинает. Но есть определённые обстоятельства… грешно не поднять рюмку на поминках, невежливо отказаться, если хозяин дома предлагает то, что сготовил сам, неприлично корчить из себя святошу, который никогда и нигде, ну вы что.
Хлебосольные люди Рябинкины, даже если бы я и не был ветеринаром, от которого зависит здоровье всего их крупного и мелкого скота, они меня без угощения ни за что не отпустили. Широкой души люди. Как же мне повезло знать их.
Вкусная обильная еда приносит удовольствие и порождает тепло в душе, но отвлечься от скорби по умершим родителям я мог только в работе. А сегодняшнюю работу я даже не запомнил… Я прекрасно понимал, что это значит.
Ночью мне будут сниться кошмары.
Железный замочек шкатулки не отпирался. Я искал ключ, но так и не нашёл. Оставалось только сорвать его целиком, пусть это и испортит явно старинный, ценный предмет. Мне было всё равно. Я должен заглянуть внутрь, увидеть, что там.
– Что бы ты не нашёл на чердаке, Ярхей, оставь это в покое, – однажды вечером, за ужином, резко сказал дядька.
– Валентин Палыч…
– Оставь. И не трогай. Плохо тебе будет. Зангари бы этого не хотела.
Он назвал матушку настоящим именем, не Зинаидой, как все привыкли, для удобства. Зангари – василёк.
Я не сразу почувствовал, как слёзы потекли по щекам, опомнился только когда они закапали в суп. Дядька на меня не смотрел, и смущать не хотел, и, возможно, по ещё какой причине. В последнее время мы крайне редко встречались взглядами. В этом чудилась мне скрытая угроза.
– Здесь моё теперь всё. Буду делать, что хочу, – сам от себя не ожидал такой резкости в дядькину сторону.
Просто шкатулка… Я должен открыть её. Должен.
Дядька не обиделся. Кивнул и больше в тот вечер не заговаривал. Он вообще молчалив. Посмотришь на него, так бирюк бирюком. Тёмно-каштановые косматые волосы, как ни причёсывай, во все стороны торчат, светлые, зеленоватые глаза угрюмо глядят исподлобья, да высокий очень, сутулый, жилистый. И только семья знала, каким весёлым, любящим и живым он был до того, как его жена и трое детей погибли в пожаре. После, уже новым, мрачным и вечно молчащим человеком, он переселился из Новосибирска к нам. Матушка уговорила, вылечила его душу. А я просто к нему привязался. Но сейчас послушать не мог.
Открыть шкатулку мне велел дух тайги.
На третий день от смерти матушки, на второй день от смерти отчима – вот, когда это произошло впервые во плоти. До того меня только мучили невнятные сны…
На работе мне дали выходные, собрали кое-какие деньги «на первое время», и очень настаивали, хотя я, конечно же, отказывался. Деньги-то есть, зачем мне ещё. И дядька зарабатывает. Но обижать никого не хотелось, так что я взял. Всё равно помотался по Щеглово, проведал несколько домашних хозяйств, где, как я помнил, животные в прошлый мой визит нехорошо выглядели или находились на грани болезни.
Каждый, к кому я заходил, выражал сочувствие и внимание, пытался меня накормить или хоть с собой что-то дать.
Вернулся я поздно. Расседлал Бурана, почистил, напоил, задал корма и оставил отдыхать в деннике. Проверил кур в курятнике, понял, что дядька их сегодня обиходил, так что мне ничего уже делать не нужно.
В избе его не было. Дядьки. Я решил, что могу просто лечь спать и попытаться забыть обо всём. Но сначала нужно подняться на чердак и взглянуть ещё раз на шкатулку.
…вновь тёплую. Я и не заметил, как оказался там. Не заметил, как взял её в руки и уже какое-то время задумчиво встряхивал, слушая, как постукивает вздрагивающий замочек. Как давно я стоял тут? Я даже не помнил, как поднимался. Шкатулка – единственное, что имело значение.
– Просто так ты её не откроешь.
– Кто здесь? – закричал я.
Нет, мне показалось, что закричал. С губ сорвался только едва слышный хрипловатый шёпот. Болезненный и странный.
Я застыл на месте, страшась обернуться и увидеть того, кто заговорил со мной шелестящим холодным голосом. Словно ветер в кронах деревьев, острый, пахнущий снегом.
– Тебе не нужно меня бояться. Мы с тобой родственники. Самые близкие, мальчик мой. Самые близкие. Я твой отец.
Горло пересохло. Столько усилий, чтобы только сказать:
– У меня есть отчим. А мой отец умер.
– Это неправда.
– Ты – неправда. Я слышу голоса. Я схожу с ума.
– Ты не сходишь с ума. Я твой отец. Твоя мать обещала тебя мне, но солгала. Как лгала потом тебе. Всю твою жизнь. ТЕПЕРЬ ты слышишь правду. И ты знаешь это. Ты чувствуешь.
Нет.
Вся моя жизнь превратилась в какой-то болезненный бред. Матушка хранила меня от этого. Матушка оберегала меня. Её нет. И больше некому сделать мою жизнь нормальной. Больше некому. Я безумен.
Устраивая меня на ночлег, Алевтина Фёдоровна тихонько шепнула:
– Твоя мама была очень хорошим человеком, Ярхей, мы все её любили. И тебя любим не меньше.
Я крепко сжал губы, чтобы случайный всхлип не вырвался, и кивнул.
– Спасибо, Алевтина Фёдоровна, – заговорил только тогда, когда понял, что в достаточной мере овладел голосом и он точно не дрогнет.
Оставшись в комнате один, потушив керосинку, я небрежно заправил постель, накрыл пледом и улёгся поверх даже не раздеваясь. В ночной тишине за окном, за плотно закрытыми деревянными ставнями где-то далеко-далеко лениво побрёхивали собаки, ещё дальше шумела река, древние сосны и кедры…
Лес никогда не спал. Я в ту ночь не спал тоже. Невероятно обострившимся каким-то нутряным новым слухом я воспринимал всё, что окружало рабочий посёлок. Всё, что было здесь до того, как появились первые поселенцы.
Мне казалось, что лес шумит во мне.
– Это твоя шкатулка? Кто ты?
– Она не моя. Её сделал твой отчим. Но то, что лежит в ней, принадлежит мне, совсем как ты.
– Никому я не принадлежу!
Мне хотелось верить, что голос звучит твёрдо и выдаёт моё возмущение. Но правда в том, что это всё ещё был хриплый шёпот. Без веры, без стержня. Мысли путались в голове, всё происходящее казалось лишь сном. И я даже не был уверен, что действительно не сплю.
– Твоя мать обещала тебя мне ещё до твоего рождения. Она нарушила клятву. Я готов простить… если ты отдашь мне то, что в шкатулке и согласишься принять силу, что я могу тебе дать.
– А оно мне нужно, твоё прощение? И ты так и не сказал, кто ты такой.
Бестелесный голос похолодел. На шкатулку, которую я до боли в костяшках пальцев сжимал, упало несколько крупных пушистых снежинок.
– Я могу не прощать. Тебе не понравится, что будет.
– Кто ты?
– Можешь звать меня духом тайги, одним из многих. Этим именем ты меня не обидишь.
– Что тебе нужно от меня? Что значит «обещала ещё до рождения»? Как можно обещать кому-то своего будущего ребёнка? Объясни мне, я не понимаю.
– У твоей матери не могло быть детей. Она очень хотела сына. Я дал тебя ей, но взамен потребовал обещания, что она вернёт тебя, как наследника моей магии, наследника моего рода, когда тебе исполнится семь лет. Но она нарушила обещание. В шкатулке лежит то, что охраняет тебя от моей воли. Ты знаешь всё теперь.
– А если я не хочу покоряться твоей воле?
– У тебя нет выбора. И у меня тоже.
– Почему у меня нет ещё понятно, но почему у тебя? Почему у тебя тоже?
– Этого я сказать тебе не могу. Отдай мне то, что в шкатулке. Покорись мне. Я смогу отплатить тебе, Ярхей Разин. Я дам тебе силу повелевать живым – растениями и животными. Силу, которой владею сам. Ты не веришь мне? Что ж, ожидаемо. Испытай меня.
У меня тогда ни одной посторонней мысли в голове не было. Я даже не пытался задуматься, представить, кто или что со мной говорит, зачем оно это делает, действительно ли матушка… Такое состояние, «без мыслей», концентрированная пустота, потом многажды ко мне приходило… вместе с силой. Потому что я, конечно же, согласился. Даже не зная толком – на что.
И у Рябинкиных, когда Снежка едва не умерла, я впервые применил дарованную мне всего лишь в качестве демонстрации силу полноценно. До того по-настоящему серьёзного случая не было.
Мои руки уверенно лежали на горячей коже Снежки. Я пальпировал её живот, чтобы понять, как именно нужно действовать. Спасти Снежку, спасти телёнка. Я молился тому, кто…
– Выйдите все.
Голос прозвучал чужеродно, холодно, повелительно. Мой голос.
Пальцы уверенно прошли внутрь, сквозь, захватили, развернули плод, как надо. Нежно, ведь нельзя ничего повредить. Твёрдо, ведь требуется усилие. Теперь телёнок сможет родиться естественным путём. Как будто он с самого начала был готов к этому. Как будто не занимал поперечного положения в матке, перекрывая путь самому себе.
Я перестал быть хорошим ветеринаром в тот самый момент, когда согласился с неведомым духом тайги. Когда принял его условия.
Я стал чем-то или кем-то другим.
Чужим.
fatum: избавление от проклятия
fatum: избавление от проклятия
На исходе второго месяца осени года тысяча шестьсот девяностого от Рождества Христова явилось в мир избавление от проклятия Королевы Фей Маб – первая девочка в роду Брюс.
Появление её омрачнено было нежной грустью и самой большой несправедливостью. Яков Брюс успел сказать возлюбленной жене несколько последних слов, успел услышать от неё самое главное. Она просила заботиться о дочери превыше всего в этой жизни. Просила назвать её Ариной.
Королева Фей Маб в своём чертоге, не принадлежащем человеческому миру, сплетённому из тьмы и теней, лунного света и морозного воздуха, ощутила великое изменение. Её воля была исполнена. Тут же явилась она к Якову Брюсу и потребовала, чтобы ей показали младенца. Брюс человек был учёный, историю своей семьи наизусть знал – тут же понял он, кто осмеливается беспокоить его в такой час. Прежде они с Королевой не видались.
Он приказал кормилице принести ребёнка и самолично передал свёрток Королеве Фей. Та взглянула на крошечное личико, коснулась осторожно пальцем щеки, и объявила, что проклятие снято. Объявила, что желает проявить невиданную щедрость – пусть это чародейское дитя, дитя потомка кунал-троу и прекрасной пери, вырастет красивой девушкой и в день своего семнадцатилетия обручена будет с самим Ольховым Королём, братом Королевы.
Говорили об Ольховом Короле, мол, прекрасен, но мрачен, словно осенний лес, полный опавшей листвы. Правды о нём никто не знал, одна только Королева Фей Маб, которая любила брата так сильно, что готова была помочь ему, совершив невозможное.
Ольховый Король, повелитель леса, прекрасный принц с короной из жёлтых и красных листьев, закованный в доспехи из молний и бури, был проклят.
Проклятие – среди сидхе и фейри распространённый недуг.
Яков Брюс обещал Королеве Фей Маб руку своей дочери. Он не знал. Он и подумать не мог о том, что слова обета однажды обернутся кинжалами против Арины. Он того и увидеть не сможет, ведь к тому времени будет мёртв.