Читать онлайн Целительница особого профиля бесплатно

ГЛАВА 1

Мачеха показательно рыдала, демонстрируя свое искреннее горе. Если бы она окончила театральный, а не вылетела со второго курса, у нее бы, возможно, получилось меня провести.

Отец сидел за своим рабочим столом, понуро склонив голову. Что он мог противопоставить глубоко беременной жене? Лорен нельзя волноваться, ей нельзя нервничать, он не попросит ее замолчать.

– Все, я так больше не хочу! – всхлипнула Лорен. – Это ни в какие ворота, Абигейл!

Я невольно вздрогнула, переплела пальцы. Стояла перед мачехой как провинившийся студент перед ректором, мечтая только об одном – чтобы Лорен внезапно и навсегда разучилась говорить.

– Пап, я не виновата, – прошептала я жалобно. – Ты ведь знаешь, что не я это сделала, правда?

Отец нахмурился, кивнул. Взгляда на меня не поднял, как будто боялся смотреть мне в глаза.

– У нас родится ребенок, – сказала Лорен уже спокойнее, фальшивые слезы мгновенно высохли. Она отчаянно схватилась за объемный живот, принялась его гладить. – Он не должен расти в семье, о которой говорят на всех углах – и отнюдь не в положительном ключе. Георг, ты почему молчишь? Скажи что-нибудь! Тебе плевать на нашу будущую дочь?

– Нет. – Папа наконец посмотрел на меня. – Аби, милая… Я был рядом с тобой всю твою жизнь, позволил поступить в академию и ни словом, ни действием не давал понять, что против этого. Но пришло время признать – ты безнадежно больна. Я подыскал хорошее место, где тебе будет спокойно…

– Но папа! – возмущенно выкрикнула я, не веря своим ушам. Он действительно на стороне Лорен? – Да, со мной есть некоторые сложности, но я не могу с этим ничего поделать!

– Вот именно, – вклинилась в разговор мачеха. – Семь лет ты училась за наш счет, зная, что никогда не сумеешь найти работу по специальности, и ни кроны не вернула! А счет от академии знаешь какой? Покажи ей, Георг, покажи!

Отец строго глянул на жену, но та лишь поморщилась.

– Семьсот крон! – выпалила она зло. – Твой отец на двух работах горбатился, чтобы тебя в люди вывести, а ты выбрала специальность, которая никогда не пригодится!

– Хватит, – оборвал ее папа. – Я не желаю слушать ваши вопли, не хочу, чтобы вы ссорились. – Он поднялся на слабых, дрожащих ногах, уперся ладонями в стол. – Абигейл, ты взрослая девочка, целительница с золотым дипломом лучшей академии королевства. Ты не пропадешь. А дочка, что у нас вот-вот родится, рискует долгие годы жить с темным пятном на репутации, если ты останешься с нами. Твои действия так или иначе отражаются и на нас тоже. Мне не доставляет удовольствия указывать тебе на выход, но я вынужден это сделать. Ради твоей будущей сестры, Аби. Или ты поедешь в учреждение и будешь там беззаботно жить под контролем сильнейших магов, или…

– Я не поеду туда, говорила уже, я не стану жить взаперти!

– Дома тебе оставаться нельзя. Прости.

– Я поняла, пап, – холодно отозвалась я, а душа в эту секунду разорвалась на клочки. Сердце подскочило к горлу, передавило дыхание. Плакать при мачехе ни за что не стану. – Наверное, ты прав.

Нет, конечно, он не прав. Выгонять из дома собственного ребенка, когда тому некуда пойти, совсем не показатель отцовской любви. Но мне на самом деле было жаль девочку, которая скоро у него родится, поэтому я не стала упираться.

В рабочем кабинете отца вдруг стало холодно и мрачно. Я попросила одолжить мне денег на первое время, на что Лорен визгливо ответила:

– Вы посмотрите на нее! Семьсот крон на ее обучение потратили, а она себе на пропитание заработать не может!

Я выскочила за дверь, не дослушав. На миг прижалась к шершавой стене, давая волю слезам. Мачеха еще что-то кричала, отец ласково успокаивал ее – я не слышала ни слова из их диалога.

В своей спальне, маленькой и уютной, я несколько минут посидела на кровати, застеленной лоскутным одеялом. Брезгливо отодвинула в сторону удерживающие ремни, прибитые к изголовью и изножью: опостылели они мне за эти годы. С тоской повертела в руках тряпичную куклу, сквозь слезы улыбнулась своему растрепанному отражению в зеркале, висящем напротив окна.

Мне двадцать пять. В таком возрасте другие девушки давно замужем и воспитывают детей – вон как моя мачеха, она всего на год старше меня, – живут в своих домах, не зависят от родителей.

У меня такого преимущества нет. Я должна жить с кем-то, должна быть под присмотром, и на работу выйти не могу. Кому нужен целитель, который временами будет пропадать с рабочего места? Кто возьмет на себя ответственность за сотрудника, который в самый неподходящий момент вдруг перестает себя контролировать?

Никто.

Платья, блузки, брюки – все как попало полетело в громоздкий чемодан. Еще я прихватила по паре сапог, тапочек и туфель. Любимое полотенце положила в отдельный кармашек, туда же запихала пакет порошков, жизненно необходимых мне, но практически не помогающих. Зачем же я их пью? Скорее по привычке. Боюсь, что без них я не вернусь назад после очередного «отключения».

Взволнованно пересчитала деньги в кошеле. Пять геллеров – хватит на поездку в кэбе от дома до вокзала. Что мне делать на вокзале, если не на что купить билет? Да и куда ехать?

Неважно куда, главное, не оставаться здесь.

Я уеду, исчезну для всех, тогда папе не придется меня стыдиться. Скажет всем, что я умерла. И этой ночью ничего постыдного со мной не происходило, я не бегала по двору в чем мать родила, а конюх, якобы видевший это, нагло лжет. Так оно и было, я-то ничего не помнила, значит, ничего не было.

Я вышла в теплую ночь спустя полчаса. Провожать меня никто не собирался, кроме кошки Динь – пушистая кокетка с белоснежной шерсткой жалобно мяукала, пока я натягивала пальто.

– Прощай, Динь.

Я прикусила губу. Только бы не разреветься снова.

Мне следовало ожидать чего-то подобного, когда в нашем доме появилась Лорен. Милая и покладистая поначалу, она как-то незаметно завладела моим отцом так быстро, что он ничего и никого кроме нее уже не видел, не слышал, не слушал.

Я шагала по пыльной мостовой, молясь, чтобы сегодня снова не случилось «это». Где я себя найду потом, если опять потеряю контроль над разумом и телом?

Я замерла посреди улицы. Боль в груди усиливалась, расползалась по всему телу, но вскоре исчезла.

ГЛАВА 2

Можно долго винить мачеху, саму себя, свою болезнь – а точнее, проклятие, – но факт остается фактом: мне даже ночь переждать негде. Папа утром даст объявление в газету, сообщит городу, что его дочь умерла или бесследно исчезла, может быть, придумает что-то еще, лишь бы обелить свое имя перед дружками и семьей его новой жены. Обо мне он не забудет, конечно… до тех пор, пока не родится новый ребенок.

Я заглянула в круглосуточный ломбард, почти не думая о том, что собираюсь сделать. С сожалением стянула с пальто знак отличия, выдаваемый после окончания академии каждому, кто получал золотой диплом, и лишь на миг задержала его в руках, а потом уронила на стойку.

– Он золотой, – выпалила я, стыдливо пряча глаза в пол.

Приемщик, немолодой мужчина с проседью в густой бороде, заинтересованно спросил:

– Украла?

– Заслужила. – Я подняла на него уверенный взгляд. – Похожа на воровку?

– Воры никогда на воров не похожи.

Я подтолкнула значок в его сторону. Он повертел в пальцах золотого дракона, закованного в обруч, довольно хмыкнул.

– Мне впервые приносят такое.

Мне не хотелось развивать с ним диалог, я и без того чувствовала себя не в своей тарелке. К счастью, приемщик быстро взвесил вещицу, отсчитал мне пять крон, и я вылетела из ломбарда с тяжелым мешочком и в слезах.

Не то чтобы мне было жалко эту безделушку, но она напоминала мне обо всем, что я пережила за семь лет учебы в академии. Мои студенческие годы, в отличие от других ребят, омрачались и усложнялись тем, что несколько раз в год я невольно пугала соседок по комнате. Их постоянные жалобы ректору, их издевки надо мной, издевки учащихся с других факультетов… Я все пережила.

Переживу и одиночество.

К рассвету поезд, идущий до станции Логердель, тронулся в путь. В Логерделе меня никто не станет искать, даже если папа подаст в розыск, но я выбрала этот городок еще и потому, что слышала о нем всякие ужасы. Боялась, конечно, но что-то мне подсказывало, что в городе, где приезжие – да и многие местные – не особенно хотят задерживаться, я точно найду хоть какую-нибудь работу.

Три недели в пути прошли в напряженном ожидании конечной станции. Я быстро ела в кафе-вагоне и бегом возвращалась в купе, на которое пришлось изрядно потратиться: ехать я должна была одна, так что выкупила все четыре места. На ночь привязывала себя к полке тремя свободными простынями, проводников просила запереть дверь в купе с той стороны.

Предостережения оказались излишни. Словно болезнь испугалась моего унылого состояния и ненадолго отступила, чтобы напомнить о себе потом, когда я буду устраиваться на работу. Она всегда так делала – поджидала неудобные моменты.

Логердель встретил мрачной погодой, далеким грохотом золотодобывающей техники в горах и тяжелыми тучами, в которых утопали шпили обзорных башен. Здесь повсюду были разбросаны высоченные нежилые здания, выполняющие роль защитных ограждений, а среди них притулились двухэтажные деревянные постройки, в которых и жили люди.

С гор молочной рекой сбегал густой туман. Опасный туман, к нему лучше не приближаться.

Я читала об этом городе. Не так давно, лет пять назад. Мы с однокурсницей обсуждали, куда бы хотели отправиться на практику после выпуска, и я со смехом сказала:

– Представляешь, если нас назначат в Логердель!

– Типун тебе на язык. – Рики осенила себя божественным знамением, хотя была прирожденной атеисткой.

Пять лет спустя я стою на перроне Логердельского вокзала, растерянная, опустошенная, и не имею ни малейшего представления, что мне делать дальше.

– Сэйла!

Я обернулась на оклик. На конечной вышла только я, других девушек вокруг не было видно, значит, обращается незнакомец ко мне.

– Доброе утро. – Я приветственно кивнула пожилому сэйлу.

– Всего за три геллера домчу с ветерком! Куда вам? Да вы давайте чемоданчик-то, давайте.

Я шагнула вперед, прикрывая юбкой стоящий на перроне чемодан.

Мужик недовольно сплюнул себе под ноги.

Возничий. Просто возничий, явно подвыпивший, судя по мутным глазам. Пошатывается. Поехать с ним – глупое решение, не планировала я трястись в дороге три недели, чтобы так легко умереть, едва прибыв на место.

Я купила в кассе карту города, мельком глянула в нее и сразу нашла ближайшую гостиницу. К моему удивлению, она была единственной, но располагалась очень удачно – рядом с опять же единственной больницей. Где еще мне искать работу, как не по специальности и не там? Целители моего профиля в Логерделе ой как ценятся… Я искренне надеялась на это.

Город просыпался. Редкие прохожие спешили по делам, кутаясь в широкие шарфы, семенили по обледенелым тротуарам. Скрипели оконные ставни в лавках – продавцы начинали рабочий день. Откуда-то издалека донесся крик уличного торговца, оповещающего голодных рабочих, что именно у него самые вкусные, самые горячие пирожки во всем Логерделе.

Утренний морозец спал, но закапал мелкий, противный дождь. Чемодан так сильно оттягивал руку, что я чуть было не вернулась к пьяному возничему.

До гостиницы оставалось несколько метров, которые я почти пробежала на радостях, мечтая о горячем завтраке, ванне и сне в тишине, а не под грохот колес.

«Закрыто на ремонт».

Я ошарашенно уставилась на вывеску. Даже подергала дверь за ручку, будто объявление могло оказаться розыгрышем.

Все слезы я выплакала еще в поезде, но сердце больно екнуло и судорожно забилось. В Логерделе всего одна гостиница, вряд ли кто-то сдает приезжим частные комнаты.

Я зло пнула дверь, та гулко задребезжала. Капли ледяного дождя стали крупнее, к ним примешивался снег.

– Дурочка какая! – выругалась я.

Сама виновата, нужно было искать пристанище в родном городке, а не бежать сломя голову через все королевство. Денег, оставшихся после покупки билета и питания в поезде, хватит еще на неделю, но где их тратить? Голодать не буду, и на том спасибо, а ночевать где? Просто попроситься к кому-то – не вариант. Во-первых, мало кто пустит чужачку. Во-вторых, как я им объясню, почему меня нужно связывать по рукам и ногам во время сна?

Может, стоило соглашаться на предложение отца? Его друг работает в центре по изучению проклятий и уходу за больными вроде меня, говорят, у них живется неплохо. Люди там даже семьями обзаводятся, им выделяют отдельные комнаты в домах на территории центра и постоянную помощь.

В недрах гостиницы кто-то зашевелился. Я прильнула к стеклянной двери, всмотрелась в полумрак. Черная фигура вылезла из-под упаковок с утеплителем, отхаркалась и поплелась к выходу, волоча за собой левую ногу. Вряд ли это администратор.

– Чо гремишь? – рявкнула фигура, оказавшаяся мужиком.

Я не хотела кричать, вежливо улыбнулась и кивнула на замок. Мужик нехотя отворил дверь, высунулся. Меня окатило вонью из его рта.

– Долго ремонт будет длиться?

Могла и не спрашивать. Судя по тому, как выглядел рабочий, ремонт будет доделан примерно никогда.

– Хозяйка послала, чо ли? – Мужик вдруг выпрямился, глаза забегали. – Передайте ей, чо усё идет как надо. Только это, денег не хватило. Раствор кончился.

– Какой раствор? – не поняла я.

– Какой надо! Передайте ей, чо я сказал.

– Хорошо, – согласилась я, понятия не имея зачем. – Вы не подскажете, есть ли тут другая гостиница или постоялый двор? Может быть, кто-то комнату сдает?

– Нету. Была одна гостиница, теперь нету. Как твари эти туманные приперлись, так разворотили усё тут. Пашу вот как вол с утра до ночи, шоб быстрее закончить.

Я скептически заглянула внутрь поверх его плеча: на полу валяется мусор, стоят нераспакованные мешки со штукатуркой, еще новые блестящие шпатели лежат в рядок. В стене зияет дыра, кое-как прикрытая лоскутом ткани.

Рабочий вернулся к своим обязанностям – досыпать. Я подняла замучивший меня чемодан, потащилась с ним в больницу, надеясь, что он уже открыт и не заперт на ремонт.

Туманные твари… Приходят, значит, до сих пор, хотя я слышала обратное.

Ажиотажа в больнице ранним утром не ожидала, но каково было мое удивление, когда я дернула дверь на себя и очутилась в забитом до отказа приемном покое. Гомон стоял такой, что уши закладывало, все пихали локтями, плечами, наступали на ноги. Стоило пройти несколько шагов, как меня схватили за шиворот.

– Куда прешься без очереди!

– Да отпустите! – Я выдернула ворот из цепких рук пышнотелой женщины. – Я не лечиться пришла, а на работу устраиваться.

– На работу? – заинтересовался тощий мужичонка, трясущийся как осенний лист. Он опирался на кривую палку, используя ее вместо трости, и подслеповато щурился. – Эй, ну-ка отстань от нее! Девчушка, мож, врачом станет и лечить тебя будет.

Женщина цокнула языком, окатив меня презрительным взглядом.

– Шоб меня какая-то пискля малолетняя лечила? Не позволю!

Гомон усилился, теперь народ обсуждал меня. Прошлись по моей внешности – миловидной, между прочим: прямой красивый нос мне достался от отца, а пышные каштановые волосы от мамы. Зацепились за приблизительный возраст, опытность и наличие хоть какой-нибудь корочки специалиста.

Я возмущенно пыхтела, даже собиралась вытащить из чемодана диплом и сунуть в лицо каждому, кто меня оскорбил, но не пришлось: все вдруг затихли, а из дальнего кабинета вышел мужчина. Молодой, правда усталость накинула ему лет десять. Между бровями залегли глубокие морщины, губы сжались в тонкую линию, в глазах – мольба о помощи.

Меня точно примут! Вон сколько пациентов, а доктор, судя по его замученному виду, работает один…

– Вы нам не подходите, – услышала я пять минут спустя.

Доктор Бэйтон, тот самый мужчина с мольбой в глазах, очевидно, был не очень мудрым человеком. В кабинете кроме него находился совсем старый помощник, который и ручку с трудом в руках держал, а за соседним, общим столом сидели две юные девицы. На графике работы на двери я прочла, что доктор Бэйтон главврач и работает… без выходных!

– Но… – Я не верила тому, что слышу. Потрясла дипломом, ткнула в золотистую печать. – Он золотой, видите? Я окончила академию Карла Великого с отличием!

– По специальности – лечение проклятий. Профессия ваша пригодится разве что в столице, где население переваливает за миллион. Но вы здесь, в промышленном городе с населением двадцать тысяч человек.

Старик за соседним столом громко дыхнул на ручку, склонился к листку бумаги, попытался что-то написать, но у него не вышло: чернила кончились.

Я разочарованно скрутила диплом. Лорен была права – зря я поступила учиться на целительницу, почти никому они в наше время уже не нужны. Я хотела выучиться, чтобы вылечить саму себя, но и себя не вылечила, и работу найти не могу. Бессмысленно потраченные семь лет.

– У вас еще есть вопросы? – раздраженно спросил доктор Бэйтон. – Если нет, то позвольте, я вернусь к работе. Да, и закройте дверь с той стороны.

ГЛАВА 3

Чемодан стал не просто тяжелым, а неподъемным. Пришлось волочь его по полу, но оно и хорошо – отвлекаясь на боль в натруженном запястье, я не обращала внимания на адскую боль в сердце.

Дверь я закрыла и тут же попала под пристальные взгляды ожидающих своей очереди пациентов.

– Ну чо он сказал? – спросил старик с палкой. – Чо? Бушь лечить нас? Милочка, ты б посмотрела у меня вот тут. – Он начал разворачиваться ко мне спиной, приспускать штаны. – Чешется, сил нет!

– Не взяли, – буркнула я. – Заходите, кто следующий.

Толпа разочарованно загудела, а несколько голосов обрадованно хмыкнули. Та пышнотелая женщина вырвалась вперед:

– Я говорила – бездарь! Таких не надо тута!

– У меня золотой диплом целительской академии, – почти жалобно простонала я. Да что толку? Даже доктора он не убедил.

Я протолкалась к выходу, со злостью выпнула на улицу чемодан и села на него прямо здесь же, слева от двери. Из меня на протяжении последних трех недель словно вытекали силы, помаленьку, по капельке, и вот, только что испарилась последняя капля. Я бездумно посмотрела на двухэтажную постройку напротив: в узких окнах мельтешили тени, в одном раздвинули, потом задвинули занавески. Из еще одного, открытого, завопил младенец.

Торговец все так же орал про пирожки, по дороге прогрохотала груженная щебнем повозка, с верхушки вечнозеленой ели каркнула ворона.

Шумный, живой город, а я в нем совсем одна.

Кто-то потряс меня за плечо.

– Сэйла, вы б зашли, а. – Пышнотелая женщина почесала нос, усыпанный веснушками. – Там это… Доктор Бэйтон вас хочет видеть.

– Зачем?

– Уговорили мы его. Ну не хватает рук в больнице, мы очереди по нескольку дней ждем, а медсестрички в обмороки от недосыпу падают иногда. Давеча одна хлопнулась посреди дороги, так ее чуть лошадь не затоптала.

Уговорили? Я подскочила, словно и не было упадка сил. Легко подхватила чемодан, бросилась в больницу. Улыбку спрятала, пусть не думают, что я жуть как рада, а то решат, что я готова работать за миску похлебки.

В кабинет вошла под свист и аплодисменты пациентов. Это они еще не знают, какая у меня специальность – я из обычных человеческих болезней способна вылечить разве что кашель. Дать порошок, попросить пить теплый отвар ромашки, накрыть одеялом. Но кого это волнует! Устроившись на работу, я получу жилье в общежитии. Невесть что, а с домом моего отца так вообще не сравнить, но я неприхотливая. За годы жизни в академическом общежитии я привыкла к неудобствам.

Доктор Бэйтон недовольно смотрел на меня поверх какого-то листа бумаги.

– Вас отстояли, – выдал он, хмыкнув. – Не в моих привычках ссориться с пациентами, пришлось согласиться на их условия.

– Они это ради вас, – сказала я. – Жалеют юных сэйл, которых вы заставляете работать без отдыха…

– Заставляю? – Черные брови поползли вверх. Нет, все-таки доктор еще молод, вон и морщинка меж бровей разгладилась. Зато появились две горизонтальных. – Так и сказали?

– Нет. – Я сконфузилась.

Доктор молчал, я тоже. В воздухе висела неловкость, пока доктор Бэйтон изучал меня внимательным взглядом.

– Золотой диплом – это хорошо, – наконец заговорил он. – Но и вы, и я прекрасно понимаем, что в медицине вам делать нечего. Так ведь?

«Я умею лечить кашель», – хотела ответить я, но просто кивнула.

– Давайте так – первое время вы будете работать со мной на вызовах, пока сэйлы Малира и Дейна занимаются текучкой, а потом вы… – Доктор Бэйтон со вздохом откинулся на спинку стула. – Вы нам не нужны, понимаете?

Я снова кивнула, с трудом сдерживая колкость в ответ.

– Ваша специализация – лечение проклятий. Это все равно что в современном мире пользоваться свечами вместо электричества. Да, где-то в глухих, отдаленных поселениях люди все еще не знают, что можно не жечь лучины, а зажигать лампы, но это не массовое. Так же и больные проклятиями – их единицы среди миллионов.

– Я все знаю, зачем вы мне это говорите?

– Пытаюсь понять, почему вы выбрали такой факультет. – Доктор прищурился, мазнул взглядом по моим рукам, сцепленным в замок. – Объясните?

– Интересно показалось. – Я пожала плечами. – Редкая профессия, а работать я не планировала. Думала, выйду замуж, но не сложилось. Из дома выгнали. – Я начала давить на жалость вопреки своей воле. – Мачеха беременна, сказала, что новорожденному понадобится комната.

– Меня не интересует ваша личная жизнь. Итак, жалованье на время испытательного срока – одна крона в месяц. После – две кроны. Напротив, – он ткнул шариковой ручкой в сторону окна, – рабочее общежитие. Я выпишу вам разрешение на заселение, на вахте попросите ключ. Поедете со мной на первый же вызов – он может быть через час, два или посреди ночи. Никогда не знаешь заранее. Я заеду за вами, так что будьте дома. И да, помните – мне не доставляет никакой радости с вами возиться, так что постарайтесь меня не злить.

Правило «не злить» я нарушила этим же вечером. А еще зря я думала, что мне будет комфортно в общежитии – между рабочим и студенческим разница была во всем, кроме названия.

Счастливо щурясь от ничуть не противного снега с дождем, я тащила свой громоздкий чемодан через мощенную крупным булыжником дорогу в общежитие. Доктор Бэйтон выдал мне разрешение на проживание пока на три месяца, но обещал продлить, если его устроит моя кандидатура.

Еще как устроит! Я буду наблюдать за всем, что он сам делает, впитывать знания, последовательность действий, то, как он смотрит на пациентов, как говорит с ними. Я скопирую его поведение, запомню, какими мазями обрабатываются царапины, а какими – глубокие раны. Уж забинтовать конечность я и без него сумею, а что касается лекарств – мне пока неведомо.

В академии на факультете особого целительства кроме меня учились еще тринадцать девушек и четверо парней. Несколько девушек после выпуска выскочили замуж, несколько нашли другую работу, двое открыли свое дело, и лишь трое устроились в столичные больницы по профилю. Доктор Бэйтон прав: если и лечить проклятия, то только там, где они до сих пор есть, то есть в густонаселенной столице.

Впрочем, в глухих деревнях людей, верящих в проклятия, еще больше – но там имеются свои целители, те, которые лечат травами и заговорами. Мне там делать нечего. В большинстве своем те «проклятые» никакие не проклятые. Начнется у человека черная полоса в жизни, так он немедленно списывает свои неудачи на проклятие.

С настоящим же проклятием, я уверена, никто из них никогда не сталкивался.

Входная дверь в общежитии протяжно заскрипела, когда я входила.

– Здравствуйте!

Я с улыбкой поставила чемодан у вахты, положила разрешение на заселение на стойку и принялась ждать. Вахтерша, пожилая женщина необъятных размеров, с трудом извлекла себя из кресла. Почти уткнулась носом в мою справку, поправила очки и кивнула.

– Медсестричка, значит? – прошамкала она полубеззубым ртом.

– Да. – Я не стала объяснять, кто такие целители и чем они занимаются. Хотелось поскорее попасть в горячую ванну.

– Для тебя комната наверху имеется, лучшая из пустых. Общежитие закрывается в семь часов вечера, открывается в семь утра.

Я вытаращила глаза. Доктор предупреждал, что вызовы могут быть и среди ночи, но как я выйду-то? Задать вопрос вслух я не успела.

– Поэтому, – продолжила вахтерша, – вот тебе еще один ключ. – Она выложила его на стойку. – Из твоей комнаты есть дверь на балкон, будешь выходить через него и спускаться по лестнице. Не вздумай оставить дверь открытой! Забудешь – вылетишь отсюда как пробка, и доктор Бэйтон не поможет, поняла?

Я закивала. В смысле, в семь часов?

– Погодите-ка, а почему я не могу выйти через вот эту дверь?

Женщина пристально всмотрелась в мое лицо.

– Недалекая, что ль?

– Вообще-то далекая. Я из Иверроуна, это на юге.

Судя по недоуменному взгляду вахтерши, я не до конца поняла, что она имела в виду.

– Простите, можно мне ключ от комнаты? Устала, сил нет.

– Забирай. – Она подтолкнула ко мне два одинаковых ключа. – Будешь ходить на вызовы – запирай дверь!

– Хорошо! – крикнула я, уже взбегая по лестнице наверх.

Мое внимание привлекла обстановка на втором этаже и запах. Голые дощатые стены ничем не были покрыты, но щели заткнули паклей и кое-как замазали. Пол нещадно скрипел, дрожал под ногами, казалось, вот-вот провалится. Из дальнего конца коридора несло запахом прокисшей капусты, подгоревшего молока и чего-то еще, напоминающего вареную требуху. Отвратительно. Даже у нищих студентов на кухне пахло приятнее.

Так, комната номер восемь… пять, семь… вот она, восьмая! Только когда ключ повернулся в замке и дверь отворилась, я успокоилась. Я заперла за собой дверь, бросила чемодан у шкафа. В целом ничего так, миленько. Кровать у узкого окна была заправлена чистым постельным бельем… Ну и все. Кроме кровати и шкафа для одежды никакой другой мебели я не обнаружила. В комнате размером с ванную в моем старом доме – точнее, доме отца и его новой жены – я вполне себе проживу. Не хватало коврика на пол, занавески на окно и стола с лампой для чтения. Обзаведусь. Должны же в этом городе проводиться распродажи? Куплю по дешевке, обставлю комнату, потом, может, и на жилье получше наскребу.

Я была так счастлива наконец оказаться под крышей, в тепле, с надеждой на горячий обед и ванну, что не вспомнила о жалованье в одну крону. Не слышала, чтобы кто-то в моем родном городе получал так мало, даже наш конюх зарабатывал пять крон. Папа говорил, что это много, и даже хотел его уволить, но вся беда в том, что сам он справиться с лошадьми не смог бы.

Мне хватит на еду, крыша над головой у меня есть, работа, которая займет все мои мысли и позволит не думать о горе, разъедающем душу, – тоже есть. Чего еще можно желать?

Рев раненого животного раздался совсем близко, я даже вздрогнула. Не сразу сообразила, что не животное это вовсе, а младенец заходится в плаче прямо за стенкой. Слышались еще какие-то голоса, значит, ребенок не один. Что ж. Надеюсь, обычно он спокойный.

Я осмотрела отдельный выход из моей комнаты: деревянная дверь справа от кровати вела прямо на узенький балкон, а оттуда вниз тянулась металлическая лестница, с виду не очень надежная. Наверное, вахтерша ратует за тишину после семи часов, поэтому не позволила мне пользоваться обычным выходом. Единственное, я никак не могла понять – почему общежитие закрывается так рано? Даже наше, студенческое, было открыто до одиннадцати, а мы были детьми. Здесь же живут в основном взрослые, как я думаю.

ГЛАВА 4

Принять ванну мне не удалось. В ней, заполненной грязной мыльной водой, плавали чьи-то панталоны и чулки. Я растерянно обернулась на коридор за моей спиной, снова посмотрела на ванну. Что делать в таких случаях? Разве эта комната не общая?

В кухне осмотрелась безо всякого интереса: три плиты в ряд, один большой квадратный стол, ни одного стула, но есть скамейка. Холодильный ларь открывать я не стала, мне пока нечего в него класть. В общем-то тут было чистенько, но из кастрюль на крайней правой плите ужасно несло. Забыли выбросить испортившуюся еду, что ли?

Попрощавшись с мечтами о пенной ванне, я вернулась в комнату. Разобрала вещи, любовно сложила их на полки в шкафу, в выдвижной ящик снизу засунула обувь.

Я изо всех сил глушила тоску по дому, но нет-нет да возникала перед глазами как наяву моя уютная спальня, любимый диван в гостиной перед камином и святая святых – библиотека с тысячами книг. Некоторым фолиантам в ней было уже за четыре сотни лет, моя семья собирала эту библиотеку веками.

Теперь ею станет пользоваться моя младшая сестренка. Я не держала на нее обиды, детеныш-то ни при чем. Меня злила Лорен, и только. А папа… Ну что папа? Он влюбился до безумия и взаправду сошел с ума, судя по его поведению.

Чтобы не бередить сердце в одиночестве, я повязала кошель на пояс и отправилась на поиски едальни. Вышла через мою отдельную дверь, почему-то не хотелось лишний раз сталкиваться с вахтершей. Неприятная она, еще решит отругать за что-нибудь.

И все-таки – почему до семи часов?..

На пустынной улице к этому часу не было почти никого. Все разошлись, разъехались по делам. Едальня нашлась за поворотом и была единственной в округе, судя по карте.

Я толкнула тяжелую дверь, над нею зазвенел колокольчик. Внутри пахло намного приятнее, чем на кухне общежития, и мой желудок отчаянно заурчал. Из десяти столиков два были заняты: за одним сидела молодая пара и о чем-то увлеченно беседовала, за другим – пожилой мужчина джентльменской наружности. Аристократ, наверное, но почему он живет здесь, в таком кошмарном городке? Обычно богатеи предпочитают селиться подальше от Севера. Я несколько секунд полюбовалась его явно дорогущим костюмом из синей шерсти и белоснежным шарфом, повязанным на шее аккуратно, складочка к складочке.

Подавальщица трепалась с барменом, не обращая на меня никакого внимания. Я неловко переступила с ноги на ногу, не понимая, как себя вести. Мне не доводилось бывать в едальнях: пока жила дома, питалась исключительно домашней кухней, пока была студенткой – ела в столовой.

– Прошу прощения, – обратилась я к девушке в фартуке.

Та обернулась нехотя, с недовольством во взгляде.

– Я могу здесь поесть?

– А для чего еще вы здесь? – Она закатила глаза и протянула мне картонную папку. – Меню. Только блюда со второй и третьей страницы не выбирайте, приготовить не сможем.

– Почему?

– Продуктов нет, поставка задержалась.

После беглого просмотра первой страницы я выбрала из пяти блюд гороховый суп, булочки и чай. Ароматный суп с копченостями – то, что мне сейчас нужно. А потом – спать!

«Спать» случилось не сразу. Вернувшись в общежитие, я нашла ванну пустой и с удовольствием провалялась в ней почти час. Потом долго сушила волосы полотенцем у открытого окна, замерзла вся – жуть. Но это лучше, чем ложиться в постель с мокрой головой.

Я нырнула под тонюсенькое одеяло, пахнущее сыростью, но сухое, и мгновенно провалилась в сон. Мне удалось поспать, по ощущениям, минуты три, но на самом деле прошло несколько часов. Меня разбудил громкий стук в мою отдельную дверь, ведущую на улицу.

Я выпуталась из одеяла, сонно глянула в окно – темнотища глаз выколи. Стук повторился.

– Иду!

Как была, в одной ночной сорочке, босиком по холодному полу я подскочила к двери и совершила ошибку номер один в своей жизни в Логерделе: открыла, не спросив, кто пришел. Все-таки мне нужно было побольше читать об этом городе, а не довольствоваться брошюрами из класса истории.

Первым, что я увидела, было разъяренное выражение лица моего начальника. Первым, что услышала, была отборная ругань, а уже потом, чуть мягче:

– Чему вас учат в этих ваших академиях?!

Он резко вошел в мою комнату, отпихнув меня с порога. Закрыл дверь, предварительно выглянув за нее, и прижался к ней спиной.

– Вы… Да вы!

Гневную фразу «Пошли вон!» я проглотила на вдохе.

– Что вы себе позволяете, доктор Бэйтон? Где же это вас учили кричать на девушек, а потом вламываться в их спальни?

– В военном госпитале, – рявкнул он. – Собирайтесь, у вас три минуты.

От возмущения у меня дрожал даже кончик носа. Я спешно схватила платье и замерла.

– Отвернитесь. Не переодеваться же мне при вас?

Доктор Бэйтон послушался. Я натягивала платье и разглядывала его напряженную спину – мне показалось, что взбесили его не мои действия… А какие, собственно, действия? Дверь я отворила буквально в считаные секунды после стука, в лицо ему не плюнула, и даже встретила не нагишом. Пришел, накричал ни за что. Зря я к нему устроилась.

Мы сбежали по грохочущей под нашими шагами железной лестнице. Я торопилась, всячески показывая готовность работать даже в два часа ночи – столько показывали мои наручные часы, – но доктор Бэйтон шагал так быстро, что я от него отстала.

– Сэйла Вирзор, ни шагу с тропинки!

Да что он все время кричит? Впрочем, сегодня я видела его в больнице, до отказа забитой пациентами, а к двум часам ночи он уже стоял под моей дверью. Спал ли он? Нашлось ли у него хоть полчаса для отдыха? Будешь тут сердиться из-за всякой мелочи, когда и поесть, наверное, некогда.

Я смягчилась.

– Простите, доктор.

На улице оказалось ощутимо холодно. Небо к ночи прояснилось, и теперь на черном бархатном полотне виднелись крупные звезды. Улицы, невероятно тихие, освещались лишь ими.

– Почему не зажигают фонари? – спросила я, когда доктор Бэйтон помог мне забраться в закрытый мобиль, напоминающий лошадиную повозку, на которых до сих пор ездит практически весь низший и средний класс.

Промелькнула мысль: хорошо платят медицинским работникам в Логерделе, если они могут себе позволить такой транспорт. Мне с жалованием в одну крону в месяц нужно будет копить на мобиль несколько десятков лет, при этом не тратя ни геллера.

Доктор сел на водительское сиденье, дернул какую-то ручку, нажал на что-то внизу, и из вертикальной трубы, расположенной сбоку от водителя, вырвалось облако черного дыма. Мобиль затарахтел, затрясся, а через минуту вдруг заглох.

Я ничего не смыслила в новомодном транспорте, но, судя по заходившим на скулах доктора желвакам, мы должны были тронуться, а не стоять на месте.

– Сэйла Вирзор. – В голосе столько звенящей стали, что ушам стало больно. – Вытащите из-под сиденья мой чемоданчик, потом осмотрите дорогу с вашей стороны и осторожно вылезайте. Увидите туман – оставайтесь на месте.

Беспрекословно подчиняясь велению смертельно уставшего начальника, я сделала все, как он сказал. Мысленно, конечно, обозвала его не очень хорошим словом – тумана он боится! Я его тоже боюсь – читала о нем, но туман сюда уже давно не спускался, а не распространялся до отдаленных поселений вообще целые столетия. Его надежно контролируют те, для кого вокруг Логерделя были построены громадные здания с бесчисленными окнами.

Дорога была чистой, и даже в овраге – ни клочка тумана. Зря доктор переживает.

Сам он проделал то же, что и я, разве что чемоданчик не вытаскивал. Подойдя ко мне, схватил меня за руку и поволок за собой.

– Здесь недалеко, дойдем пешком.

В одной его руке была моя рука, во второй – палка каплевидной, сильно вытянутой формы. На более круглой ее части была намотана колючая проволока. Не внушает спокойствия такая приблуда, когда идешь куда-то в ночи с малознакомым человеком

На вопрос о фонарях он не ответил, а переспрашивать я не стала. Мы двигались плавно, как кошки – я всегда так бесшумно ходила, а доктор, наверное, научился специально.

– Почему вы боитесь тумана? – прошептала я громко.

– А в вас, как я понял, ни капли страха? – парировал он.

– Ну почему же? Я такой же человек, как и все, но посмотрите вокруг – туман только в горах, здесь его нет.

– Вы поэтому отворили мне дверь, не узнав, кто пришел?

– Так вы поэтому рассердились?

– Мне не нужны глупые подчиненные – это раз. Мне не нужны мертвые подчиненные – это два. Сюда, сэйла Вирзор.

Не успела я увидеть, куда «сюда», как доктор затащил меня в какую-то подворотню, где темноту не рассеивал и звездный свет. Он постучал в стену дома, и из-за нее тут же раздался испуганный голос:

– Доктор, это вы?

– Я, сэйл Партон. Открывайте, все чисто.

Послышался шорох, скрип и звяканье задвижки. В стене открылась дверь, явив нам встревоженного молодого мужчину. Ему было лет тридцать, не больше, выглядел он очень прилично: одетый в добротные брюки и белоснежную рубашку, он не походил на нищего, но его вид сильно выделялся на фоне своего кошмарного жилья.

В комнатушке, в которой мы очутились, на полу было разбросано сено. В углу лениво вертел головой теленок, в другом – хрюкал крошечный поросенок. Я никогда за свою жизнь не видела, чтобы в жилом доме находилась скотина.

Похоже, что туман – не старая страшилка, которой больше нет места в современном мире, а вполне реальная угроза. Иначе зачем прятать животных в доме?

– Юнина в спальне, – сказал сэйл Партон, суетясь в другой крошечной комнатке – кухне. На плите грелась вода в большом металлическом тазу, на столе были разложены относительно чистые полотенца. – Только у нас проблема…

– Какая же? – спросил доктор Бэйтон.

А вот с пациентом он не разговаривает сквозь зубы!

– Моя супруга не хочет рожать при мужчине. Я ей всячески пытался объяснить, что вы не мужчина, а доктор…

Мой начальник приподнял бровь.

– …но она и слышать ничего не желает, – закончил сэйл Партон. – Вы, я вижу, привели медсестру. Это хорошо. Уважаемая сэйла, вы сможете принять роды?

Я?!

– Она? – переспросил доктор Бэйтон. Секунду поразмыслив, он сказал: – Конечно.

ГЛАВА 5

Я училась на факультете особого целительства – эта специальность отличается от любой другой профессии в медицине примерно всем. Я обладала магической силой – спасибо моей прабабушке, именно от нее мне досталась способность лечить людей, прикасаясь к ним всего в нескольких точках. Лечить я никого не собиралась, мечтала вырасти и завести семью, стать домохозяйкой, любимой женой и мамой пятерых деток.

Когда мои планы рухнули, я поступила в академию, чтобы направить магию в русло, которое было нужно мне, – научиться искать в теле человека пульсирующий зародыш проклятия и уничтожать его со стопроцентной вероятностью, что оно не вернется к проклятому.

Пока почти тысяча других студентов без зачатков магии учились резать и штопать, делать инъекции и микрооперации в голове, сердце или на сосудах, и еще осваивали множество другой важной для мира работы, я и мои однокурсники сутками проводили время в лабораториях. В столовой хирурги весело болтали об изумительно точно проведенных операциях, детские врачи умилялись стойкости и силе своих маленьких пациентов, а акушеры восхищались новорожденными – чудом, данным женщинам матерью-природой.

Целители особой практики первые годы учили теорию, с третьего курса занятия переносили под землю, в закрытые, заблокированные магией корпуса, и уже там мы следующие четыре года учились работать с проклятиями на добровольцах.

Существует более трех тысяч проклятий. Каждое из них накладывалось на добровольца из числа преподавателей приглашенным в академию черным магом, заключенным под стражу уже лет двадцать назад, но согласившимся сотрудничать с королем за послабление в режиме заключения.

Каждое из трех тысяч проклятий мы изучили в теории, но когда пришло время практики, никто из моей группы не сумел совладать даже с первым. Тянулись бесконечные дни, недели, месяцы. Штудирование учебников продолжалось, пока добровольно проклятый преподаватель был вынужден жить в лаборатории. Снять с него проклятие мог бы наш куратор-целитель, но он не стремился нам помогать, и мы как сумасшедшие сутками просиживали за повторением теории, а потом мчались в подземный корпус и по очереди пытались спасти несчастного учителя.

Что из этого, скажите, пожалуйста, похоже на акушерство?!

Но всех, даже целителей особого профиля, учили кое-чему общему: никогда, ни при каких обстоятельствах не спорить с коллегой при пациенте или его родственнике.

Поэтому я натянула на лицо улыбку, дрожащей рукой прикоснулась к локтю начальника и промямлила едва слышно:

– Доктор, позвольте вас на минуту.

– Конечно, – кивнул он.

Мы вышли в прихожую. Сэйл Партон все равно нас слышал бы, так что пришлось подойти к доктору Бэйтону вплотную и заговорить с ним шепотом.

– Вы понимаете, что обрекаете свою пациентку на мучительные роды? Я не акушер, да я даже не врач!

– Так чему же вы учились в своей академии? – В глазах доктора появились смешинки.

– Вы прекрасно знаете чему! В вашем учебном заведении не было факультета особого целительства?

– Увы, нет. Это недоразумение все еще существует только в столице.

– Тогда знайте… – Мой шепот сменился злым шипением: – Я магически одаренная целительница, и все, на что я способна в текущей ситуации, это облегчить боль роженицы, но никак не вытащить из нее детеныша!

Доктор Бэйтон ответил мне что-то, но я не расслышала ни слова, потому что дом наполнился безумным криком женщины.

– Доктор! – взмолился сэйл Партон. – Сделайте что-нибудь!

– А теперь слушайте меня внимательно. – Доктор Бэйтон схватил меня за плечи. – Сэйла Партон родила уже восьмерых, и каждого из младенцев принимал я. Почему она в этот раз не желает видеть мужчину-врача, я не имею ни малейшего представления. Бежать за одной из медсестер времени уже нет, так что обязанность акушера ложится на вас. Слышите меня? Не волнуйтесь, сэйла Вирзор. Девятый ребенок появится из сэйлы Партон так быстро, что вы и глазом моргнуть не успеете. Уж поверьте, я знаю, о чем говорю. Все, что вам нужно сделать, это немного ему помочь, потом перерезать пуповину, закутать малыша в теплые полотенца, дождаться, когда из матери выйдет плацента. Потом искупать ребенка, отдать матери, и все, вы свободны.

И все?! Всего-то?! Да он издевается! Я перестала что-либо понимать еще на фразе «перерезать пуповину».

– Я буду рядом и проконтролирую. Я буду говорить вам, что делать, а вы слушайтесь.

Он подтолкнул меня в спину. Легко, даже нежно. На ватных ногах я подошла к лохани с теплой водой, тщательно вымыла с мылом руки по локоть и как в тумане отправилась в комнату к роженице. Доктор Бэйтон вошел вслед за мной, успокоил будущую маму, сказал ей, что он отвернется. Та ничего не ответила, только стонала от мучительной боли.

Я понадеялась, что сэйла Партон передумала насчет мужчины-врача, но в перерыве между схватками она вдруг крикнула:

– Убирайтесь вон!

Я метнулась к двери, машинально решив, что обращение было ко мне. Доктор Бэйтон остановил меня, вернул к кровати и ушел. Он оставил щелку в двери, сквозь нее я его видела. Доктор кивнул мне, и в этот момент я заметила на его лице не привычную злую усталость, а напряжение вкупе с волнением.

– Вы справитесь, – сказал он.

Куда деваться. Выбора у меня все равно нет.

Лоб женщины покрывала испарина, взгляд сделался пустым, она лихорадочно облизывала потрескавшиеся губы. Мне было страшно на нее смотреть, действительно страшно.

Итак, что мы имеем: широкую кровать, стол, на котором я заметила стопку простыней и пеленок. Подумав несколько секунд, пришла к выводу, что они зачем-то нужны. Но зачем?

Простыня на кровати уже лежала…

Я принялась перебирать пеленки. Если подумать еще немного, то можно понять, что одна из них пригодится, чтобы не замарать матрас.

– В-вам нужно приподняться, – заикаясь, попросила я сэйлу, с трудом соображая, могу ли ей приказывать. – Приподнимитесь, я постелю вот это.

К счастью, я оказалась права, пеленка действительно нужна была для защиты матраса. Сэйла Партон посмотрела на меня с благодарностью, когда я встала на колени перед изножьем кровати и улыбнулась ей.

А потом я опустила взгляд…

Как-то, еще на четвертом курсе, мы смеялись над рассказом одного из будущих хирургов. Студент с хохотом поведал нам о своем позоре на первой практике, когда нужно было ампутировать ногу пострадавшему в бою солдату, но при виде пилы, которой его куратор отрезал ногу, этот будущий уважаемый специалист грохнулся в обморок.

Сейчас я была на грани лишения чувств. В ушах шумело, перед глазами все плыло. Что именно плыло – я постаралась не запоминать, но этой картины мне никогда уже не забыть.

Я отключилась от всего, кроме голоса доктора Бэйтона, за который хваталась как за спасательный круг. Он вел меня следующий час, я действовала строго по указке: пропальпировать низ живота, помочь малышу протиснуть плечики. Передавить пуповину в двух местах, перерезать ее, завязать. Взять ребенка на руки и, перевернув вниз головой, очистить рот и нос от слизи. Малыш закричал.

Я смотрела на него как на невиданное ранее чудо. Я, магисса в двадцатом поколении, держала в руках крошечное создание, которое было в сотни или тысячи раз волшебнее любой магии. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы очнуться и вернуться к работе.

Закутала детеныша в полотенца, взвесила: три килограмма и сто грамм. Доктор Бэйтон протолкнул в комнату таз с теплой водой, я вымыла ребенка и завернула в другие, чистые полотенца.

Через несколько минут я узнала, что такое плацента. Боюсь, как бы мне не понадобилась помощь врача, специализирующегося на душевных травмах.

– Спасибо вам, – хрипло проговорила сэйла Партон. – Спасибо, милый доктор.

«Я не доктор», – хотела сказать я, но в ответ только кивнула.

Вышла в кухню на негнущихся ногах, тут же попала в крепкие объятия довольного доктора Бэйтона. Счастливый новоиспеченный папаша бросился в комнату к своей жене, а мой начальник вывел меня на улицу.

– Вы справились. – Он легонько похлопал меня по спине.

Я растерянно уставилась на него.

– Я помогла родиться ребенку?

– Помогли, и вполне успешно. В ближайший месяц я буду наблюдать малыша, пойдете со мной. Есть подозрение, что на этом ваша акушерская деятельность не закончится.

– Я же целитель… – Я судорожно вдохнула холодный ночной воздух.

– А я – зубной врач, – признался вдруг доктор Бэйтон. – Но в этом городе и я, и вы должны забыть о своей специальности, потому что здесь мы – врачи общей практики. Ясно вам? В Логерделе всего один доктор – я. Мой помощник недавно оглох. Две юные медсестры, закончившие обучение в этом году, проходят здесь практику до зимы, а потом, скорее всего, уедут. Наша команда из четырех человек слишком мала для двадцати тысяч жителей. Поэтому повторю еще раз: забудьте, кто вы. Теперь любой пациент точно так же ваш, как и мой.

– Это ненормально. – Я подняла глаза на начальника. – Как мы сможем впятером принимать столько людей?

– Мы не можем, но должны делать все, что в наших силах. Мэр обещает предоставлять жилье и повышенную оплату любому доктору, который приедет жить в Логердель, правда, желающих почти нет. Никто не стремится сюда, даже за бесплатную квартиру. Точнее, некоторые приезжали. На вызовы отправлялись только днями, ночами же они носа на улицу не показывали. Постепенно все уволились и уехали, я снова остался, можно сказать, один.

Я некоторое время думала над его словами, а потом до меня дошло: жилье и повышенная оплата?

– Что вы сказали про указ мэра? – переспросила я с нажимом.

– Я сказал, что вам полагается квартира и жалованье в десять крон в месяц. – В голосе доктора послышалось веселье. – Но я должен был убедиться, что вы приехали не за этим, как все остальные, а действительно хотите работать.

ГЛАВА 6

Мы с ним никогда не подружимся. Никогда! Проверял он меня? Накричал, не успела я войти в его кабинет, а потом просто проверял? Да его пациенты уговорили взять меня на работу! У него на руках двадцать тысяч потенциальных больных, а он дипломированными специалистами разбрасывается!

Наверное, я так громко возмущенно пыхтела, что доктор Бэйтон поморщился.

– Ой, да бросьте. Ну посмотрите на себя – вы юны и неопытны. Сюда вы, скорее всего, не работать приехали, а сбежали от жениха после ссоры. Надеетесь, что он поедет за вами, примется умолять к нему вернуться, а вы станете брыкаться, показывать свое достоинство. К тому же ваша профессия…

– А вы видели, что случается с теми, кто проклят? – прошипела я, прерывая его бессмысленную речь. – Встречали ли вы хоть раз человека, который из дня в день не может сделать себе и чашки чая, потому что у него все конечности трясутся, а доктора разводят руками – мол, он здоров? Бывали ли у вас хоть раз пациенты, которые по пути в больницу, сами того не желая, стремились идти исключительно по проезжей части, потому что их ноги туда вели? А что скажете насчет проклятия, которое раз за разом отправляет того, кто им заражен, в окно, и такого больного приходится буквально держать на поводке?!

Я замолчала, набрала полную грудь воздуха, чтобы успокоиться. Доктор Бэйтон глянул на меня как-то иначе, не так, как минуту назад – с удивлением, что ли.

– Если нет, – продолжила я, – то прошу вас не унижать мою профессию. Да, проклятых в мире уже почти не осталось, но они все еще есть и будут появляться, пока этот чертов туман в горах Логерделя не исчезнет.

Я боялась разреветься от злости, а лить слезы при начальнике не хотела. Отвернулась от него и быстрым шагом двинулась к дороге. Доктор поспешил за мной, схватил за руку.

– Мы не ходим ночами в одиночку, – сказал он спокойно. – Как вы уже знаете, туман Логерделя действительно опасен, и после заката предпочтительно находиться дома. Мне приходится рисковать, у докторов выбора нет. Жаль, служебный мобиль снова сломался, так что придется с утра отыскать крытую повозку и пару лошадей.

«Если туманные твари появятся, они сожрут и лошадей», – мрачно подумала я.

В этот же момент я вспомнила слова того рабочего из гостиницы. Он говорил, туманные твари разнесли здание? Я-то решила, что мужик перепил и несет ересь, но что, если нет? Спросить бы у доктора, да боюсь, если открою рот, из глаз брызнут слезы от обиды. Она все еще клокотала где-то внутри, металась и требовала выхода.

До общежития дошли в молчании. Я, не прощаясь, взбежала по лестнице, отворила дверь и юркнула в комнату. Заперла дверь, дважды подергала за ручку, убеждаясь, что точно закрыла, и тогда на меня навалилась усталость.

Это всего лишь один вызов среди ночи, а что, если их будет два или три? Нельзя ведь поспать подольше утром, рабочий день в больнице начинается в восемь, а прибыть туда нужно хотя бы на полчаса раньше.

Я упала на кровать, не раздеваясь. В полудреме вспомнила, что доктор Бэйтон возвращается домой совсем один, хотя убеждал меня не ходить по одному. Бесстрашный или сумасшедший?

«Просто у него нет выбора», – подумала я грустно.

Ни у кого из нас его нет.

Сегодня я держала в руках маленькое чудо. Видела счастливых мать и отца младенца. Я помогла появиться на этот свет новой жизни и вдруг поняла: я хочу работать в медицине. Более того – работать в Логерделе, где врачи катастрофически необходимы. Я научусь всему, чему удастся, буду просить доктора Бэйтона муштровать меня, пока не выбьюсь из сил, но обязательно стану настоящим врачом, который спасает жизни не только от проклятий.

А еще схожу в мэрию и заберу ключи от причитающейся мне квартиры.

Утро началось со стука в дверь. Я выпрыгнула из сновидения, за долю секунды выныривая из теплого июньского дня на берегу моря в холодную и суровую реальность.

– Сэйла Вирзор!

Голос женский, незнакомый. Я поспешила к двери, но, помня о выговоре, который мне устроил ночью начальник, сначала спросила:

– Кто это?

– Дейна. Меня доктор Бэйтон отправил за вами, уже девять часов.

Девять?! Проспала!

В чем заснула, в том и вылетела из комнаты, заперла дверь, на ходу поздоровалась с медсестрой и помчалась через дорогу к больнице. Дейна неслась следом, громко сообщив:

– Доктор Бэйтон страшно зол из-за вашей непунктуальности!

– Я знаю! – крикнула я ей в ответ, ничуть не сомневаясь в ее словах.

Снова до отказа забитый приемный покой. Среди присутствующих я заметила и тех, кого уже видела вчера. Я просочилась сквозь толпу, голоса били по моим ушам набатом – я еще не проснулась до конца, плохо соображала и страшно хотела кофе. Еще немножко – убивать за чашечку кофе.

Дейна подтолкнула меня в спину, мы обе заскочили в кабинет и закрыли за собой дверь.

– Доброе утро. – Я кивнула старику, чьего имени пока не знала, и Малире.

На начальника смотреть было страшно. Доктор Бэйтон свирепствовал, зарывшись в тонну бумаг на столе. Он яростно чиркал ручкой в документе, откладывал его в сторону, брал другой.

– Выспались? – спросил он с издевкой.

– Да, благодарю, – ответила я сквозь зубы. – Простите за опоздание, ночной вызов лишил меня сил.

– Всего один вызов, а вы уже обессилели?

Малира и Дейна хихикнули.

– Жду ваших распоряжений.

Вопрос я проигнорировала. Он все равно не требовал ответа.

Доктор Бэйтон откинулся на спинку стула, размял шею. Я заметила темные круги под его глазами, а еще обратила внимание на одежду под синим форменным халатом – та же самая рубашка, в которой он был вчера. Он спал вообще? Был ли дома?

– В том шкафу, – начальник ткнул пишущей ручкой в сторону узкого двухдверного шкафа, – ваша форма. Вы должны надевать ее в больнице и на вызовы. Под нее – что угодно, можете ничего не надевать, но форма обязана быть на вас. Давайте мне ваши документы, я вас оформлю. И еще: побыстрее, доктор Вирзор, у нас вызов на другой конец города.

Доктор Вирзор? Он назвал меня доктором? Сердце радостно забилось, губы принялись растягиваться в улыбке, но я быстро взяла себя в руки.

Тут же опомнилась.

– Ой…

Малира и Дейна снова захихикали.

– Что «ой»? – Начальник гневно сверкнул глазами.

– Документы-то я не взяла.

– Одевайтесь живо, нам выезжать через пять минут! Потом оформлю, заедем к вам по пути.

Я метнулась к шкафу. Форма оказалась прелестного фасона – приталенная, с длинными рукавами, с двумя разрезами по бокам на длинной юбке. Глубокий синий цвет выгодно оттенял мое светлое лицо. Я порадовалась, что не буду выглядеть как попало, точнее – как Малира и Дейна. Медсестрам полагались скучные белые халаты. А я – доктор!

Рано я радовалась своему назначению. Если бы я только знала, что это вообще такое – быть одним из двух докторов в городке с населением в двадцать тысяч человек. Прав был доктор, я юна и неопытна. Но разве кто-то может похвастаться опытом, едва окончив академию? Трехмесячную практику я прошла успешно и считала себя готовой ко всему. Но, как оказалось, готовой я не была.

Час спустя я рыдала у кровати больного. Забыв о том, что не имею права показывать своих эмоций, сжимала в руках медицинскую пилу и с ужасом смотрела на сине-черную опухшую ногу мужчины. Доктор Бэйтон забрал у меня пилу, выдворил из комнаты, и я сползла по стене на пол.

Мы приехали сюда минут десять назад. Сэйл Зитекс, наш пациент, почти всю жизнь работал на пилораме, а месяц назад его нога попала под станок. Ничего особенно серьезного, рана была неглубокой. Потом началось заражение, лекарства перестали помогать, а вчера доктору Бэйтону привезли письмо, в котором говорилось, что сэйл Зитекс умирает от боли.

Ему нужно ампутировать ногу, так сказал мне доктор Бэйтон, когда мы ехали через весь город в конной повозке. Я тогда кивнула, принялась мысленно настраивать себя, убеждать, что я сильная и справлюсь.

И пилу я взяла твердой рукой. Доктор Бэйтон обеззаразил ногу пациента, указал мне на место распила чуть ниже колена…

Принимать роды намного легче. Наверное, и конечности отрезать легче, когда ты работаешь в приличной клинике, у тебя тьма санитаров и подходящая операционная. Но здесь, едва ли не в полевых условиях… Я сдалась сразу же.

Из комнаты доносились ужасающие крики больного. Я вздрагивала, обнимала себя руками. Доктор Бэйтон сказал, что у нас нет анестезии: поставки задерживают.

Ругаясь на чем свет стоит, я проклинала себя за слабость. Превозмогая тошноту, поднялась на ноги, зажмурилась, вошла в комнату. Мне пришлось приоткрыть один глаз, чтобы видеть, куда идти. Доктор Бэйтон был занят, на меня и не взглянул, а я быстро направилась к кровати, на которой лежал пациент.

Сэйл Зитекс никак не желал терять сознание от боли, так что ему приходилось ее терпеть. Крупные слезы лились по его красным щекам, вены на лбу и шее вздулись.

Я склонилась над ним, стоя за головой. Дотронулась кончиками пальцев до его висков, мгновенно нащупала нить боли. Это просто – она похожа на раскаленный железный прут, тянущийся через все тело. Я обнаружила нить, послала к ней импульс магии, почувствовала, как «прут» остывает.

Сэйл Зитекс затих, задышал тяжело и прерывисто.

– Спасибо. – Он нашел глазами мои глаза. – Спасибо.

На доктора Бэйтона и ногу я не смотрела, сосредоточилась на очаге боли сэйла Зитекса. Теперь я могла убрать пальцы с висков, но продолжала держать их. Если уберу, то увижу процесс операции, вылечу за дверь от отвращения и снова покажу себя никчемной. А я не хотела выглядеть никчемной. Я – доктор. Вот уже в который раз за утро я повторяла про себя эти два слова и начала свыкаться с этой мыслью.

– Ко всему привыкаешь, – сказал мне доктор Бэйтон, когда мы, оставив сэйла Зитекса отдыхать, отправились завтракать в едальню. Нас ждали другие пациенты, но нужно было поесть, иначе мы рисковали свалиться за работой от усталости. – Я поначалу тоже желудок выворачивал.

– Вы? – Я всхлипнула, вытерла мокрые щеки. Перед глазами все еще стояла пила для ампутации.

Начальник усмехнулся.

– Ну, во время учебы. Потом я около года работал ассистентом стоматолога. Работа была непыльной.

– А что случилось потом?

– Мы приехали. – Доктор кивнул в окошечко повозки. – Завтракаем быстро, у нас сегодня еще орава детей с ветрянкой.

Он ушел от ответа, поняла я. По какой-то причине не захотел говорить… Может быть, страшная тайна есть не у меня одной.

ГЛАВА 7

Начальник сказал «завтракаем быстро», но я не могла и подумать, что настолько.

Он буквально забежал в таверну, я следом за ним. Подавальщица словно уже была готова к нашему появлению, тут же принялась суетиться. Кому-то крикнула, что доктор пришел, этот «кто-то» отозвался с кухни.

Все столики были заняты, но пожилой мужчина за столом у окна моментально собрал все свои тарелки на поднос и ретировался к подоконнику. Доктор Бэйтон кивнул мне на освободившееся место, отодвинул стул, помогая сесть. Ошарашенная, я склонилась к начальнику:

– Это ваше заведение?

– С чего вы взяли?

– Ну… – Я пожала плечами.

В нашу сторону уже неслась подавальщица с полным подносом еды.

– Ах, это, – догадался доктор. – Просто я всегда здесь ем, и работники знают, что у меня нет ни одной лишней минуты. Если они будут готовить мясо только после того, как я его закажу, где-то может умереть больной.

А доктор Бэйтон определенно заслужил уважение в обществе… Да и мое он почти завоевал. Помогает людям в ущерб собственному здоровью, выбиваясь из сил, лишаясь сна и нормального приема пищи – это многого стоит.

Подавальщица еще не успела до конца выставить все чашки с едой, а начальник уже опустошил горшочек с мясом. Как не подавился! Я взяла пример с него. Я была приучена есть размеренно, тщательно пережевывая пищу, и в первые минуты мне было очень тяжело глотать почти целые куски. Пару раз я принималась кашлять, запивала проглоченное чаем и в конце концов решила, что позавтракаю потом, попозже.

Это была ошибка номер два. К вечеру, а если точнее – уже глубокой ночью, изнывая от усталости и голода, я вспоминала о том, как бездумно отказалась от завтрака.

Но это ночью, а сейчас я была уверена, что уж после того, как мы обследуем детей с ветрянкой, я заскочу в пирожковую и спокойно поем.

Доктор Бэйтон расплатился, мы выбежали на улицу, прыгнули в повозку, и возничий погнал лошадь быстрее, чем следовало бы ездить по этим не очень ровным дорогам. Я слетала с сиденья, приходилось изо всех сил держаться за столик, но это не особенно помогало. На очередной кочке повозку тряхнуло так, что я полетела на доктора Бэйтона. Начальник мягко отстранил меня, вернул на сиденье.

– И как часто бывают настолько загруженные дни? – спросила я с надеждой услышать в ответ что-то вроде «Раз-два в месяц, не больше».

– Каждый день, – отозвался доктор Бэйтон. – В таверну, где мы были, требуется подавальщица. Платят две кроны в месяц, выделяют комнату в общежитии. Я могу похлопотать за вас при необходимости.

– Вы меня увольняете? – выдохнула я испуганно.

Доктор подозрительно прищурился.

– Вы еще не устроены официально, и мне кажется, что не устроитесь.

Он ошибается. Он очень сильно ошибается. Как бы ему объяснить… Вот если бы не его самоуверенная фраза «мне кажется, что не устроитесь», то я бы, скорее всего, выдержала неделю в таком режиме работы и сбежала.

Но теперь…

Я тоже прищурилась, мы столкнулись взглядами. Ни за что я не уйду, доктор Бэйтон. Отец учил меня никогда не сдаваться. Страдать тихо, плакать беззвучно, не жаловаться. Он, несмотря на то что разорился, потерял все свое немаленькое состояние, нашел способ дать мне образование, какое захотела я сама. Папа знал, что мне не найти работы с таким дипломом и проклятием, крепко присосавшимся ко мне, но все равно оплатил обучение. Он страдал, работая почти сутками, но никогда не жаловался.

И я не стану.

– Приехали! – крикнул возничий.

– Прошу! – Доктор Бэйтон вышел из повозки, подал мне руку. – Так, у нас пятеро детей, двое из которых совсем малыши. Ветрянку подхватил их отец, дети заболели через два дня. Малышню обрабатываем зеленкой, даем рекомендации их матери, а с отцом…

– Взрослые хуже переносят ветрянку, – прошептала я, начиная паниковать.

– Вы совершенно правы, поэтому мы здесь.

Я торопливо шагала по скользкому тротуару и держалась за руку начальника, чтобы не упасть. Солнца сегодня мы не увидим, судя по густым снежным тучам в небе, так что наледь, образовавшаяся на дорогах за ночь, не растает. Надо бы прикупить сапоги с подошвой, которая не скользит.

На повороте, между высоченным каменным зданием, в котором живут стражи города, и деревянным двухэтажным домом, я все же поскользнулась. Вскрикнув, зачем-то отпустила локоть доктора, замахала руками и почти рухнула наземь, но начальник меня поймал. Вернул в положение стоя, крепко обнял меня за талию и повел к дверям деревянного дома.

– Неуклюжая, – вздохнул он раздраженно.

Я не стала с ним спорить. Не объяснять же, что там, откуда я родом, можно круглый год ходить в туфлях или легких ботинках, поэтому у меня нет зимней обуви.

Наши пациенты жили в квартире на втором этаже. Пять детей и родители размещались в одной комнате, в которой была и кухня, и даже ванная – лохань в углу, кое-как прикрытая шторкой.

У окна стояла широкая кровать, на ней под одеялом лежал пожилой мужчина. Рядом, на полу, были расстелены покрывала, разложены подушки. Две маленькие девочки играли вязаными зверушками, три девочки постарше склонились над красивой книгой с яркими картинками.

Несмотря на бедную обстановку, в квартирке было чисто и даже как-то уютно – уюта придавало тепло от плиты.

Мать семейства что-то готовила, когда мы вошли, она нас и встретила.

– Наконец-то! – Женщина отложила деревянную лопатку, которой помешивала варево, вытерла руки о передник. – Мужу совсем плохо.

– Спит? – Доктор Бэйтон снял ботинки. Я поступила так же, и мы прошли к кровати больного. – Когда просыпался?

– Ночью, но не могу сказать, что он просыпался. Так, пробормотал что-то в полусне.

Я внимательно следила за каждым действием начальника: он потрепал по голове подбежавшую к нему девочку, но не стал осматривать ее сразу же. Занялся взрослым, что было умно: последствия ветряной оспы для таких пожилых людей могут стать самыми печальными. Это я и без образования медика знала. Доктор Бэйтон разложил свой чемоданчик, вытащил из него стетоскоп и осторожно отогнул одеяло мужчины.

Женщина не мешала нам, встала в нескольких шагах и настороженно заглядывала через наши плечи.

– Странная сыпь, – прошептала я, кивая на мужчину.

Все его тело от лица до паха было усыпано мелкими красными точками, расположенными близко друг к другу.

– Осложнения начались, – подтвердил мои опасения доктор.

Он прикасался головкой стетоскопа к груди больного, слушал сосредоточенно и довольно долго. Потом зачем-то прижал два пальца к шее, где бился пульс. Даже дети затихли, тишину комнаты нарушало только бульканье в кастрюле.

Доктор Бэйтон осмотрел, послушал, снова осмотрел мужчину. Потом собрал чемоданчик, вытащил из него несколько листов бумаги и ручку, сел на край кровати.

– Когда сыпи стало больше? – спросил он у взволнованной хозяйки дома.

– Дня три назад. – Она нахмурилась, вспоминая. – Да, три дня. Вчера он слег с жаром, у него тряслись руки и ноги. Пару раз его вырвало, еще он жаловался на головокружение. Все время просил укрыть его одеялом, а он и так укрыт! Я уж плиту не выключаю, в комнате жарко, а ему все холодно. Боюсь представить, какой счет придет за электричество…

– Судороги замечали?

– Судороги? – переспросила женщина.

– Неконтролируемые подергивания, – объяснил доктор. – Может быть, сэйл Гай жаловался на боль в мышцах?

– Не жаловался, но дергался, да. Ой, это страшно? Он же обычной ветрянкой болеет! Дети тоже заболели, но с ними ничего. Вон, посмотрите.

Женщина присела на покрывала, начала поворачивать головы каждой из дочерей, поднимать их руки, показывая доктору. Дети смущенно прятали лица в ладонях.

– Видите? Точек немного, но я уже знаю, что их нужно обработать зеленкой. Купила ее с утра, сейчас поесть приготовлю и все сделаю. Почему Джону так плохо-то? Его тоже зеленкой помазать?

– Не переживайте, – сказал доктор Бэйтон, продолжая что-то записывать. Я пыталась подсмотреть, что он пишет, но ни слова не разобрала из его каракуль. – Сэйл Гай в тяжелом состоянии, но надо надеяться на лучшее. Я выпишу вам рецепт на лекарства, купите как можно скорее. Здесь, – он протянул ей заполненный лист бумаги, – все рекомендации. Вот это, это и это лекарство давать утром. Последнее – перед сном.

Глаза сэйлы Гай округлились.

– Это же сколько все стоит?

– Недорого. Может, пять геллеров, не больше.

– Пять геллеров? Ну хорошо. Да, столько я могу себе позволить…

Мы оставили ее изучать рекомендации и вернулись в повозку. У меня уже были готовы вопросы для доктора, но он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Я задала только один:

– Что это за лекарства такие дешевые?

Начальник приоткрыл один глаз.

– Обычные витамины. Сэйла Гая не спасти, у него последняя стадия энцефалита. Сказать об этом его жене я не имею права, потому что иногда даже тяжелобольные каким-то чудом могут выздороветь, уже стоя на пороге смерти.

– Погодите, какого еще энцефалита? У него же ветрянка, разве нет?

– Была ветрянка. Потом пошло осложнение, воспалился головной мозг.

– И как вы это поняли после беглого осмотра?

– В этом году уже трое умерли точно так же, – грубо бросил он. – Разумеется, я должен сейчас вернуться в больницу, составить заявление на перевод сэйла Гая из дома в инфекционное отделение, но есть одна проблема.

– Какая?

– У нас нет никакого инфекционного отделения. Запомните, доктор Вирзор, когда в вашем городе человек тяжело болен, его тут же везут в больницу, а в Логерделе мы таких оставляем спокойно доживать свои дни или часы и едем к другим больным, которым еще можно помочь.

Я уставилась в окно широко раскрытыми глазами, лишь бы не заплакать. Нюня. Какая же я нюня!

Сердце рвалось на части. Перед внутренним взором возникали то мордашки девочек, то лицо сэйлы Гай – утомленное, серое, покрытое морщинами. Надежда в ее глазах, которую ей дал доктор Бэйтон, таяла и сменялась невыносимой горечью утраты.

Сколько еще таких пациентов я увижу? Тех, кому мы будем выписывать витамины, которые им уже не помогут!

– Вы привыкнете, – сказал доктор Бэйтон, едва слышно вздохнув.

Я слышала это от него уже во второй раз, но не верила, что и в самом деле смогу привыкнуть.

ГЛАВА 8

Рэм Бэйтон

Она не сможет. Я смотрел на нее, такую хрупкую, юную, и понимал – ей не место в Логерделе. Этот город давно пора стереть в порошок, оставить здесь гарнизон, чтобы солдаты пресекали новые нашествия тварей и никогда не пускали сюда гражданских.

Логердель живет какой-то особой жизнью. Горожане здесь – сплошь потомки тех, кто построил этот город. Они никогда отсюда не уезжали. Рождались, вырастали, заводили детей, умирали, их дети вырастали, заводили своих детей… И так из поколения в поколение. Приезжих – единицы.

Я ошибся, решив, что сэйла Вирзор приехала за жильем и деньгами. Но зачем она здесь на самом деле?

– Куда теперь? – спросила она, когда повозка затормозила у больницы.

Что сказать ей? У нас сегодня еще два срочных пациента, и пятеро из тех, кто мог бы подождать до завтра. Но завтра и без этих пятерых семь пациентов.

Я вымотался, стоило признать. Именно поэтому я сейчас сидел и смотрел в светлое лицо сэйлы Вирзор, не менее уставшее, чем мое, и не сразу смог пошевелить губами. Устал. Я жутко устал.

– Останетесь в стационаре. – Я решил не нагружать ее в первые дни. По крайней мере, хотя бы сегодня. – Малире и Дейне нужна помощь. Доктор Гибор потерял слух и почти потерял зрение, он способен работать с бумагами, но не с пациентами. Бумажной работы много, поэтому ею займется Малира, а вы с Дейной проверите больных в стационаре.

– Хорошо, – кивнула она с готовностью. – До которого часа у меня рабочий день? Ой, а может быть, я тогда сейчас сбегаю за документами? Тут же недалеко, я быстро!

– Бегите, – согласился я, лишь бы она поскорее ушла и дала мне возможность просто посидеть пару минут в тишине и одиночестве.

Сэйла Вирзор выскочила на улицу, захлопнула за собой дверцу. Звук получился таким громким, что отдался у меня в ушах звоном колокола.

Я откинулся на спинку сиденья. Возничий будет ждать, сколько нужно, так что я не торопился. Мне бы всего несколько минут…

– Доктор Бэйтон, проснитесь.

Сначала я услышал голос, потом почувствовал, как меня трясут за плечо. Я заснул? Черт! Разлепил глаза, вскинул голову.

Возничий неловко переминался с ноги на ногу.

– Вы простите, я знаю, что больница мне платит и все такое, но мне бы… Мне на обед пора. Может быть, отвезти вас домой, чтобы вы поспали?

Поспать дома было мечтой. Я отказался от предложения и вышел из повозки. Еще несколько мгновений постоял под пронизывающим осенним ветром. Заболею, выйду из строя, больные останутся без помощи. Чертыхнувшись, я поспешил в больницу.

Сколько еще это продлится? Нужно пойти к мэру и еще раз попытаться убедить его пригласить в город хотя бы практикантов. В одиночку я долго не выдержу.

«Столько лет выдерживал, а теперь вдруг не сможешь?» – съехидничал внутренний голос.

Я отмахнулся от него. У всего есть предел, и пятнадать лет назад я был молод, полон жизненной энергии и сил, а теперь живу по инерции.

Но если я сдамся, то кому будут нужны все эти люди в Логерделе? Сэйле Вирзор? Да она через неделю – максимум через две – вернется туда, откуда приехала. Не она первая, не она последняя. Сколько таких девушек-медиков было, и сколько еще будет. Я не помнил ни их имен, ни лиц, ни откуда они приезжали – такие же, как когда-то я, полные надежд и стремлений. Сдавались через месяц, рыдали и улепетывали утренним поездом. Парни задерживались подольше – их хватало на два-три месяца.

Мне же нужно выспаться, тогда я еще лет десять выдержу.

Я протиснулся через толпу, наводняющую приемный покой. Кому-то кивал, с кем-то здоровался улыбкой или за руку. Что-то ответил престарелой сэйле Хизари, что – сам не понял, но она осталась довольна. Закрыл за собой дверь кабинета и прислонился к ней.

– Доктор Бэйтон, я принесла документы!

Сэйла Вирзор подскочила из-за стола, за которым сидела вместе с Малирой. Малира хваталась за голову, сравнивая написанное на двух листах бумаги, лежащих перед ней. Чем занималась сэйла Вирзор? Я же отправил ее в стационар.

– Что вы здесь делаете?

– Я попросила, – сказала Малира. – Дейна справится сама, у лежачих пациентов сейчас тихий час, а мне нужна еще одна пара рук. Все, кто в коридоре, еще не записаны в график, а я уже отпустила сорок человек!

– На что жалуются?

– В основном на что-то несущественное вроде кашля и зуда, колик в животе и тошноты.

Да, все еще осложнялось вот такими «больными», которые при первых же коликах в животе мчатся к доктору на прием. Они отнимают время у действительно больных, смертельно или не очень, но у тех, кому я необходим. Если бы у меня было еще несколько помощников, я бы перепоручил таких людей им.

– Давайте ваши документы. – Я протянул руку, сэйла Вирзор отдала мне тоненькую папку. – Возвращайтесь к работе, Малира скажет вам, что делать.

– Так она уже сказала, – улыбнулась сэйла. – Вас не было два часа.

Два часа? Хм, два часа сна, пусть и в повозке на жестком сиденье, это уже что-то.

Я рухнул в кресло за своим столом, открыл папку. С фотокарточки в документе личности на меня смотрела веселая Абигейл. Наконец-то я узнал и ее имя. Абигейл… Красивое. А как его сокращать: Гейл или Аби? Мне больше нравится Аби. Позволит ли она называть себя так?

Я склонился над фотокарточкой. Она была черно-белая, но я видел оттенки во внешности Аби: волнистые волосы цвета горячего шоколада. Необычайно чистые голубые глаза. Розовые губы, всегда такие, словно она их надула от обиды.

Я украдкой взглянул на Абигейл, сидящую за столом: фотокарточка была сделана, наверное, давно, потому что у этой, реальной Аби на скуле виднелся бледный шрам, а на карточке его не было. Рана затянулась быстро, но побелеть шрам мог только через год или даже два, смотря насколько ранка была глубокой. Как она его получила?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Мысленно чертыхнувшись, перевернул листок.

«Абигейл Фримен Вирзор. Дата рождения: 18 сентября 4567. Место рождения: королевство Кленарберг, г. Иверроун».

Мои брови поползли вверх. От Иверроуна до Логерделя три недели пути на поезде. Она сумасшедшая? Какой адекватный, здравомыслящий человек заберется в такую даль? А что за второе имя?.. Фримен… Я его уже слышал.

– Доктор Вирзор, – позвал я ее задумчиво.

Аби потерла лоб пальцами, оторвалась от бумаг и повернулась ко мне.

– Да?

– Ваше второе имя – Фримен – по чьей линии вы его получили?

– По линии матери.

Фримены принадлежат к древнему магическому роду, древнему настолько, что уже никто и не помнит, кто был первым из них.

Я снова украдкой бросил взгляд на Аби. Магисса, да непростая… Сильная магисса, а так бездарно потратила свои годы на обучение целительству. Точно сумасшедшая. Могла бы пойти учиться в королевскую магическую академию, стать артефактором или заклинателем, чародеем, в конце концов. А если так тянуло в медицину, то получила бы ту профессию, представители которой пользуются спросом.

Почему она выбрала бесперспективную участь лечить людей от проклятий, когда проклятиями уже никто не заражается? Мне не нравилось это слово, «заражение», применяемое к проклятиям, но король требует называть это именно так. Он убеждает своих подданых, что все существующие в мире чернокнижники давно сидят в тюрьмах, а проклятия теперь получают не от них в обмен на услугу, а заражаются друг от друга, как гриппом…

Я тряхнул головой. Не время думать о ерунде.

***

Абигейл Вирзор

Я чувствовала спиной его взгляд. Присматривается, прямо жаждет подловить меня на какой-нибудь ошибке и попросить на выход. Нет сомнений в том, что мы не сошлись характерами, но разве это мешает работе? Какая разница, нравлюсь я ему или нет, считает ли он меня достаточно квалифицированной, когда других врачей нет. Я хотя бы могу облегчить боль пациента, потому что и анестезии тоже нет!

По моему мнению, доктор Бэйтон – агрессивный, раздражительный индюк! Может быть, если он поспит и поест не на бегу, то станет чуть добрее. Но как это устроить? Как дать ему хоть один выходной день?

Хлопнула дверь, в кабинет заглянул один из ожидающих своей очереди пациентов.

– Милочки, ну примите бабку! – взмолился старик. – Мочи нет ждать.

– Заводите, – разрешила Малира.

Я вытянула из стопки документов пустой бланк. Вопросы будет задавать Малира, я – записывать ответы. Потом мы поставим всех, кто к нам обратился, в список по приоритету, от самого важного до тех, кто может подождать визита доктора. А кому-то Малира сразу выписывала на листок название лекарства, если точно знала, что жалоба пациента незначительная – вроде боли в горле.

Тщедушный старик вкатил свою «бабку» в кабинет на кресле-каталке. Малира подобралась, нервно поправила выбившийся из-под ленты черный локон. Нечасто, видимо, сюда наведываются неходячие.

– Давайте вашу карточку, – попросила она.

Старушка смотрела прямо перед собой слезящимися глазами, узловатыми пальцами теребила уголок теплой кофты. Карточку отдал старик, вытащив ее из внутреннего кармана.

– Муся не слышит, – объяснил он. – И плохо видит.

– Муся? – вырвалось у меня.

Я поймала предупредительный взгляд Малиры и прикусила язык. Не мое это дело, как зовут человека и почему его так назвали.

– Юсилия Верн, – прочитала Малира вслух, чтобы услышала и я. – Да вы еще юная дама, всего девяносто восемь! А вас как зовут? – обратилась она к спутнику Юсилии.

– Дитто. Дитто Верн.

– Так, Дитто… На что жалуется ваша?..

– Она моя супруга. Мы женаты вот уже семьдесят пять лет.

В кабинете воцарилась тишина. Даже глухой доктор Гибор перестал пыхтеть, посмотрел в нашу сторону.

– Достойно уважения, – вдруг сказал доктор Бэйтон, оторвавшись от своих – точнее, моих – документов.

Чего он их так долго разглядывает?

– Спасибо. – Сэйл Верн засмущался. – Ни на что она не жалуется, она не говорит. Иногда мычит и тычет пальцем в свой живот. Я просил ее написать, но она не может: пальцы плохо слушаются.

Малира начала задавать вопросы о том, как сэйла Верн ходит в туалет. Кашляет ли она, сколько и когда ест, какие продукты употребляет в пищу, какие лекарства принимает. Сэйл Верн отвечал на каждый, даже самый первый вопрос, четко и без заминки. Я умилялась их отношениям: семьдесят пять лет вместе, это же… это как три моих жизни!

– Когда начались жалобы? – спросила Малира.

– Два дня назад.

– Температуру измеряли?

– Да, обычная. Давление тоже мерил, все хорошо.

Судя по тому, что рассказал старик, у его жены не было никаких признаков болезней. Жаловаться от нечего делать она бы тоже не стала, не в том она состоянии и положении, чтобы от скуки занимать время доктора.

Малира обратилась за помощью к доктору Бэйтону. Ранее она говорила мне, что старается справляться с решениями сама, потому что доктора обычно не бывает в больнице, но этот случай, как я поняла, особенный.

– У нас в стационаре есть свободная койка? – спросил он.

– Да. Но мы не можем…

– Можем. Оформляйте.

– В стационаре? – Старик округлил глаза. – Не нужно Мусе здесь оставаться! Выпишите ей лекарства какие-нибудь.

– Какие, например? – Доктор Бэйтон вопросительно вскинул брови.

– От боли в животе… Не знаю. А какие есть?

– Вот и я не знаю. Сэйлу Верн нужно обследовать, я не могу на глаз определить, чем она больна. Ваша жена в таком возрасте, что любая, даже самая легкая инфекция убьет ее.

Слово «убьет» в больницах обычно не произносится. По крайней мере, я никогда не слышала, когда приходила на приемы к тому или иному врачу, чтобы они в открытую говорили кому бы то ни было о смерти.

Если пациент действительно умирал и его невозможно было спасти, то доктора отводили его родственников в сторону и тихонько просили облегчить больному оставшиеся дни его жизни. Это рассказывали студенты после практики, мол, их учат такому.

Доктор Бэйтон слов не подбирал. У него не было ни одной лишней секунды на рассусоливания и уговоры.

– Оставьте ее в стационаре, – повторил он. – Состояние сэйлы Верн может быть опасным, а мы этого так и не узнаем.

Это подействовало. Малира сбегала за Дейной, они вдвоем проводили рыдающего старика на выход, пока я оформляла Юсилию Верн. Потом девушки вернулись и забрали старушку, увезли ее в палату, где постарались обустроить с максимальным комфортом. Она ничего не слышала, даже если ей громко кричать. Почти не видела, поэтому и написать на листочке, куда делся ее муж, мы не могли. Оставалось только окружить ее заботой и дать понять, что с ней все хорошо.

– Доктор Вирзор, – усталым голосом позвал доктор Бэйтон. – Ваше удостоверение.

Он протягивал мне квадратную синюю картонку. Я осторожно взяла ее, не веря своим глазам, вчиталась в написанное.

«Доктор Абигейл Фримен Вирзор – первый помощник доктора Рэма Бэйтона».

В документе не хватало моей фотокарточки, я обратила на это внимание Рэма, и он сказал:

– Зайдите в центр фотопечати, сделайте карточку и вклейте.

Я понятливо кивнула, расплылась в улыбке. Меня по-настоящему приняли на работу!

– А когда я могу пойти к мэру и попросить жилье? – спросила я с придыханием.

Доктор Бэйтон кинул взгляд на свои наручные часы.

– Если хотите, то поедем сегодня со мной. Я тоже к нему собирался. Но для начала отпустите всех, кто ждет в приемной, а я пока съезжу к одной из пациенток. Она беременная. Надеюсь, в этот раз – не ненавистница мужчин и пока еще не рожает.

Рожала, как выяснилось позже. Ей оставалось ходить еще неделю, но она родила, когда приехал доктор Бэйтон…

Я вытащила кипу бланков. Дрожащим от волнения голосом позвала следующего в очереди и принялась расспрашивать обо всем подряд. Мужчина был немногословным, неохотно отвечал на вопросы, а потом вовсе сказал, что у него ничего не болит, и ушел. Странный.

Мне не следовало брать на себя обязанность принимать пациентов, я ведь даже толком не знала, что у них спрашивать! Но, к счастью, все, кроме того мужчины, оказались болтливы и сами рассказывали о своих симптомах.

Потом мне помогала Малира, и уже она сортировала бланки по приоритету – решать, к кому доктор Бэйтон отправится первым, было не в моей власти.

Вечерело, когда мы отпустили последнего. За окном уже было не разглядеть очертания моего общежития, в кабинете пришлось зажечь светильники. Малира, страшно бледная от усталости, изо всех сил старалась держать глаза открытыми. Я бездумно пялилась на тонну бумаг на нашем столе и мечтала залезть в постель. Как назло, еще живот принялся урчать, напоминал о пропущенном завтраке и обеде… да и ужине.

– Одиннадцатый час ночи! – ахнула я, спохватившись. – У нас рабочий день до скольки?

– Пока не свалимся под стол, – сказала Малира, едва шевеля губами, и усмехнулась. – Что так смотришь? Здесь нет графика. Я уже тысячу раз прокляла нашего куратора, который меня и Дейну отправил в этот убогий городишко. Нам осталось всего ничего до конца практики, и мы сразу же уедем.

Я не стала ей ничего говорить. Я ее понимала, но уехать уже бы не смогла. Увидев за два дня стольких несчастных людей, я просто не могла себе позволить бросить доктора Бэйтона с ними одного. По-человечески мне его жаль.

– Доктор! – раздался в коридоре мальчишеский визг. Бегущие шаги приблизились к двери, в кабинет влетел запыхавшийся мальчуган с бешеными глазами. – Доктора, срочно! Мамка Сильвы помирает!

Перепуганная Малира вскочила со стула.

– Уже темно, – проговорила она. – Мы не можем выйти одни…

– Умирает? – обратилась я к пацаненку. – А поподробнее?

Ответила мне Малира:

– Мама Сильвы – наша давняя пациентка, у нее рак кожи. Доктор Бэйтон наблюдал ее несколько месяцев, сделать ничего не смог. Ей оставалось… Нам незачем к ней идти. – Медсестра рухнула на стул, вернулась к бумагам. – Мы все равно не должны выходить на улицу, если задержались в больнице позже семи часов вечера.

– Да нет там никакого тумана! – вспылила я. – Господи, нет его! Когда вы в последний раз видели хоть клочок?

– Месяц назад, – рыкнула в ответ Малира, сверкнув глазами. – И, поверьте мне, лучше вам послушаться меня и дождаться доктора Бэйтона. Он проводит вас домой. Мы с Дейной живем здесь, в больнице, потому что по вызовам не ездим, но всегда задерживаемся допоздна с бумагами. К тому же у нас пациенты в стационаре.

– Мамке Сильвы-то что делать? – взвыл мальчишка. – Она почти не дышит!

Кто такая Сильва? Кто этот мальчик? Почему он вышел из дома по темноте? Однако все эти вопросы не требовали немедленного ответа. Нужно было что-то решать, и поскорее.

– Куда уехал доктор Бэйтон? – спросила я у Малиры.

– Доктор Вирзор, вам не стоит…

– Куда он уехал?

– На Редисон-стрит, дом восемь, квартира три, – процедила Малира. – Встретите туманную тварь, она отгрызет вам ноги, ухаживать я за вами не стану!