Читать онлайн Белеет мой парус бесплатно

Предисловие

Читателю, если он рискнёт ознакомиться с моей историей, трудно будет определить жанр этого произведения и понять, почему я взялся за перо, как говорят, в преклонном возрасте.

За прожитые мною годы произошло много непредсказуемых, изменивших мир событий, невольным участником которых я стал. Жизнь меня кидала, как щепку в океане и выбрасывала то на солнечный берег, то в холод и тьму. Порою, я переставал понимать, что хорошо, а что плохо. Когда жить было лучше? Тогда, когда за нас думало и о нас заботилось государство, или теперь, когда мы, получив долгожданную «свободу», можем пользоваться ранее недоступными «благами» другого, запретного ранее мира?

Почему я стал фиксировать свои мысли и воспоминания на бумаге, трудно сейчас объяснить. Думаю, скорее всего, это желание оставить потомкам память о себе. А, может быть, это инстинктивное желание подготовить к испытаниям вступающее в большую жизнь молодое поколение, предупредить о том, что какие бы планы ни строил человек, будущее предсказать никому не дано, и надо быть готовым к любым возможным поворотам судьбы. Так, или иначе, рукопись книги была закончена в 1996 году и отложена в сторону до лучших времён.

После ликвидации издательства «Республика» я остался без работы. Пришлось выйти на пенсию. Однако дома сидеть без дела было скучно. Чтение книг – приятное и полезное занятие, но оно никак не может заменить живого общения.

Как это принято у многих пожилых людей, я стал совершать ежедневные пешие прогулки. Самым приятным для такого времяпрепровождения местом стал для меня Миусский парк, где я нашёл прекрасных умных собеседников, с которыми мы делились воспоминаниями о прошлом, обсуждали настоящее и будущее.

У каждого из нас сложилась своя судьба, своя неповторимая история жизни, сформировалась своя оценка тех или иных событий, и утвердилась своя правда.

Казалось, что жизненные истории моих новых знакомых гораздо интереснее моей, и не стоит в дальнейшем заниматься писательством. Самое главное, что в оценках тех далёких событий мы были едины: верили, что наша Родина – Россия победит, а всё остальное второстепенно. Поэтому я без сожаления выбросил свою рукопись. Но, на всякий случай, отослал электронную копию своему сыну Евгению. Пусть почитает, если сочтёт нужным.

Я бы и не вспомнил о своих литературных опытах, если бы пару лет назад в тенистых аллеях Миусского сквера не познакомился с интереснейшим персонажем, также проживающим неподалёку – Владимиром Семеновичем Славкиным. Блестяще эрудированный, талантливый учёный, благодаря которому в стране было открыто несколько крупнейших нефтяных месторождений, он и на пенсии не тратил ни минуты впустую: написал несколько головоломных детективов и даже эссе о Вильяме Шекспире (!). Это он убедил меня взяться за издание книги чтобы наши внуки знали, как жили их дедушки и бабушки.

А жили мы непросто. Говорят, что рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. Я не искал, где лучше. Так уж сложилось, что я долгое время жил и работал за рубежом, где имел возможность познакомиться с политическим, экономическим, религиозным и бытовым укладом разных стран, а также с их климатическими особенностями, которые резко отличаются от привычных – московских.

Меня иногда спрашивают, в какой стране, из тех, в которых я побывал, жить лучше? Мне сложно ответить однозначно. Одно дело любоваться заграничными достопримечательностями из окна комфортабельного туристического автобуса, другое – оказаться в незнакомой стране среди людей с абсолютно другим менталитетом и традициями. Надо только четко усвоить, что «там», даже уникальный специалист с российским дипломом, всегда будет человеком второго сорта, лишившись поддержки и защиты своего государства. А за вакансиями сантехников и чернорабочих давно стоит очередь из числа сбежавших от призыва «соседей».

Я уверен, что для душевного комфорта, да и ради безопасности лучше всего жить дома – в России. Я убежден, что вдали от родных мест, можно обрести уверенность только, если чувствуешь духовную связь с Родиной, которая всегда примет тебя и защитит. А главное – не будет мучить ностальгия по родному краю, когда придёт время душе переселяться в неведомое.

Итак, вернёмся к рукописи. Заново перелистывая страницы, я осознал, что на некоторые события сегодня смотрю иначе, но, чтобы сохранить колорит и атмосферу тех далёких времён, я старался ничего в тексте не менять.

Возможно, не все имена и даты сохранились в моей памяти. Возможно, я кого-то незаслуженно обидел, перепутал давние события. Простите меня за это.

* * *

В конце ноября 1995 года в 20:00 по московскому времени я сел в купейный вагон скорого поезда Москва-Рига. Сунув под лавку дорожную сумку с сувенирами для родственников и немногочисленных друзей, которые еще остались в Латвии, я решил осмотреться…

Аккуратные, чистые купе, свежее постельное белье, приветливые проводницы. Вроде бы, все как прежде, только вагон был полупустым. Через пять минут, точно по расписанию, поезд тронулся. Подумать только, я гражданин России, ехал на родину предков своей матери – в Латвию.

От нечего делать, я вынул из кармана свой загранпаспорт, на обложке которого красовался герб Советского Союза, и начал его рассматривать. В паспорте значилось, что я, Артур Изотович Похоменков, родился в Ленинградской области в 1932 году.

Думаю, что моя фамилия произошла от имени Пахом, а безграмотная паспортистка при выписке свидетельства о рождении ее исковеркала. Национальность в паспорте не указывалась.

Для заграницы мы все еще продолжали быть равноправными гражданами «великого и могучего» Советского Союза.

«Союз развалился ещё в 1991 году, а денег на изготовление новых паспортов до сих пор нет», – подумалось мне. Помнится, раньше, в советское время, на этот поезд можно было попасть с большим трудом. Билеты приходилось заказывать за месяц. Теперь положение в корне изменилось для меня и многих других пассажиров: Латвия стала «заграницей» со всеми вытекающими последствиями. Это значит, что впереди ожидается пограничный контроль и унизительный таможенный досмотр. Одним словом, нам предстоят хлопоты, которых не избежать иностранцу при пересечении границы бывшей империи. Мы въезжаем в страну, которая, получив независимость от гиганта-соседа, всеми силами старается доказать, что она «тоже Европа», и бывшие соотечественники должны подчиняться местным законам.

В моем кармане, рядом паспортом, в любимом тиснёном кожаном портмоне, купленном в Риге много лет назад, лежали обменянные в банке заветные американские доллары. Сумма была несколько больше той, которую разрешалось декларировать. Лишние доллары следовало перепрятать в надежное место, а то, не дай бог, таможенники найдут, отнимут, да и штраф придется заплатить.

Когда-то я считал, что Латвия станет моей второй Родиной, и с радостью примет своего блудного сына. Но, судьба распорядилась иначе. Я остался в России, а все мои родственники по материнской линии стали гражданами Латвии.

Когда я работал в Министерстве внешней торговли СССР, а позже во Всесоюзном агентстве по авторским правам, в зарубежных поездках партнеры иногда спрашивали о моей национальности. Большинство собеседников никогда не слышали, что существует такая страна – Латвия. Россия, – о да! Эту страну знали в любой точке земного шара.

В том, что Латвию мало кто знал, нет ничего удивительного. С незапамятных времен земли, на которых теперь расположена Республика Латвия, переходили во владения то немецких феодалов, то польских панов, то Шведского королевства, то Российского царского, потом ироссийского большевистского правительства.

Советский Союз объединял многочисленные народы и народности. Далеко не каждый гражданин Союза мог правильно произнести названия всех шестнадцати республик и перечислить их столицы. Даже последний Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев, имевший два высших образования, так и не научился выговаривать слово «Азербайджан», чем веселил граждан своей страны и создавал почву для многочисленных анекдотов. Все привыкли, что высшие руководители коверкают слова, неправильно ставят ударения. Никто из окружения не решался их поправлять. Говорят, что каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает. Не возражали же, когда при Сталине все руководство работало по ночам, потому что «отцу народов» так было удобнее. Его мучила бессонница. Следует ли теперь возмущаться, когда наши лидеры коверкают слова великого русского языка. Они привыкли по своему усмотрению перекраивать не только грамматику и часовые пояса, но и судьбы целых народов.

Менялись границы республик, людей насильно переселяли из одного региона огромной страны в другой. Теперь мы пожинаем плоды этих «великих свершений». Ингуши хотят вернуться на землю своих предков и теснят дагестанцев. Татары правдами и неправдами пытаются вернуться в Крым. Русских казахи буквально выдавливают из Казахстана, хотя русскоязычное население традиционно проживало на территориях, переданных этой республике Россией. Никто не возражал также, когда Хрущев, пытаясь загладить вину перед земляками за сто тысяч безвинно погубленных жертв во времена сталинских репрессий, подарил Украине Крым с крупнейшей военно-морской базой в Севастополе. Какая разница, какой республике принадлежит Севастополь, все равно он останется в составе одной шестой части суши – Советского Союза, ведь тогда невозможно было и предположить, что наша великая держава перестанет существовать.

Многие бывшие республики Советского Союза достигли своей цели в стремлении к самоопределению. Так получилось и с Прибалтикой, в частности, с Латвией. Постепенно русскоязычные граждане этой страны становились людьми второго сорта. Русские школы закрывались одна за другой. Нам, людям старшего поколения нелегко принимать перемены, поэтому я никак не могу свыкнуться с мыслью о том, что моя мама теперь живет за рубежом. Но реальность такова: в моем загранпаспорте стоит виза, разрешающая мне въезд в иностранное государство – Латвию.

После окончания Первой мировой войны население Латвии сократилось на 800 тысяч человек. За границу было вывезено более 400 промышленных предприятий. Учитывая ситуацию, винить СССР в развале экономики Латвии в результате ее присоединения к «братскому союзу» абсолютно неверно. Более того, прямые инвестиции в Латвию со стороны Москвы за период с 1940 по 1985 год составили почти 900 процентов суммы производства товаров в самой стране. В республику хлынула толпа переселенцев из всех районов России, которые за короткое время построили и восстановили более двух сотен крупных заводов, в том числе и знаменитую Рижскую автобусную фабрику (РАФ). Разноцветные микроавтобусы, собранные в Риге, можно было встретить не только в самых отдаленных уголках СССР, но и во многих зарубежных странах. Сегодня о любом сотрудничестве с Россией в Латвии даже шёпотом не говорят.

Будущее трех независимых прибалтийских государств

Эти государства по разработанному в Берлине в начале 1940 года генеральному плану раздела Европы под названием «Ост», должны были войти в состав Германского рейха как единый Остланд. Столицей новых земель должна была стать Рига, официальным языком – немецкий. Плодородные земли Остланда планировалось распределить среди военнослужащих Третьего Рейха. Местное население передавалось новым владельцам вместе с земельными угодиями. Излишек населения планировалось переселить в Западную Сибирь.

Мама всю жизнь внушала нам – детям, что надо любить Бога и Латвию, которая, приютив ее в тяжелое военное время, официально так и не признала, как соотечественницу. «Русская Лина», так прозвали ее в Латвии, оставалась чужой на родине своих предков, куда ее с детьми представители латвийских военных властей вывезли в товарном вагоне из оккупированного немцами колхоза имени Крупской в Ленинградской области под предлогом спасения соотечественников от голодной смерти.

От смерти Русскую Лину и нас, ее детей соотечественники действительно спасли, но, как оказалось, не бескорыстно. Латвии нужна была дешевая рабочая сила.

Детство

В купе ко мне никого не подсадили. Под легкий перестук колес я предался воспоминаниями о своем детстве, которое теперь казалось мне не таким уж и трудным. Главное – сохранилась вся наша семья. Были, правда, и потери, но о них я узнал гораздо позже от мамы, когда окончил мореходное училище и, надев форму офицера торгового флота с одной золотой нашивкой на рукаве кителя, гордым и счастливым приехал из Архангельска навестить её и сестер. Только тогда мама отважилась рассказать, что в 1930-е годы в России сгинули в неизвестность пятеро ее родных дядьев. Им, видите ли, взбрело в голову подать в Министерство Иностранных дел СССР прошение о получении выездной визы в Латвию, где родились их родители и находились родственники. В сталинские времена в нашей семье об их дальнейшей судьбе боялись говорить. Если бы я указал в анкете, при поступлении в Рижское мореходное училище, что мои родственники были арестованы, не видать бы мне училища. Мне повезло, что во время войны многие архивы в оккупированной части Ленинградской области пропали. А, может быть, представители латвийского КГБ не очень тщательно проверяли моё личное дело: ведь я несколько лет батрачил у латвийских помещиков, поэтому мое пролетарское происхождение ясно просматривалось не только по документам, но и во всем нищенском облике.

Мой отец Изот Федорович Пахоменков, русский по национальности родился в 1907 году в Псковской области. Он работал у моего дедушки батраком, где и познакомился с мамой. У моей сестры Вали сохранилась свадебная фотография родителей. Папа на фотографии выглядит статным красавцем, одетым в приличный темный костюм, мамин наряд очень скромен.

Мама, Пахоменкова Лина Андреевна (в девичестве Спрингис), родилась в 1895 году, в семье зажиточного латышского землевладельца, предки которого 1860-тые годы эмигрировали из Латвии, входящей тогда в состав Российской империи, в Новгородскую область, спасаясь от бедности в поисках лучшей жизни. Латыши слыли хорошими работниками. Не жалея своих сил и сил своих многочисленных детей, мои дед и бабка за сравнительно короткое время обустроили крепкое фермерское хозяйство. Из-за необходимости работать на ферме с раннего утра до захода солнца, их дети, в том числе и моя мама, настоящего образования не получили. Все знания были приобретены в баптистской воскресной школе. Тем не менее, мама научилась читать и писать как на русском, так и на латышском языке.

После Октябрьской революции деда раскулачили, и большая семья распалась. Мама с горечью вспоминала, что позже в тайнике нашлась куча уже никому не нужных «керенок», которые скупые родители откладывали на черный день вместо того, чтобы потратить их на образование детей.

На фотографии мама не выглядит как младшая, избалованная и всеми любимая дочь зажиточного землевладельца, а скорее, как измождённая тяжелым трудом прислуга. Родители невесты явно сэкономили на свадебном наряде дочери. Из украшений – маленький букетик полевых цветов и скромная фата, размером с носовой платок.

Глядя на эту фотографию, я всегда испытывал щемяще чувство жалости. Мне казалось, что маму поставили рядом с благополучным папой насильно, в спешке. Весь ее облик говорит об этом: плечи опущены, ноги сдвинуты в позу «утюга». Казалось, что она всецело погружена в молитву, отдает свою судьбу в руки Господа и клянется ему, что сделает все возможное чтобы её замужество был счастливым. Этот брак продолжался около двенадцати лет. Сначала на свет появилась моя старшая сестра Лида, а потом младшая сестра Валя, ставшая моим лучшим другом на всю жизнь.

В 1935 году папу перевели на работу в Бологое начальником пожарной охраны. Вскоре родители развелись по инициативе папы. Он перешел жить к более молодой женщине и переехал в другой город, забрав с собой обеих дочерей, моих сестер.

Мне не было и пяти. лет, когда пришло извещение, что папа умер. Оказалось, что во время празднования годовщины Великой Октябрьской революции, папин коллега смертельно ранил его ножом, приревновав к своей жене. Мама съездила на его похороны и привезла обратно моих сестер Лиду и Валю, которые мачехе теперь были не нужны.

После смерти отца, мама была вынуждена устроиться подсобной рабочей на железную дорогу. Для России это и по сей день обычное явление, когда женщины ворочают шпалы на железнодорожных путях.

Первый же рабочий день для мамы окончился трагически. Ее задел маневровый паровоз, и она оказалась в больнице с переломами ребер. Дома осталась беспомощная, прикованная к постели бабушка, я и двое моих сестер. Только благодаря помощи соседей, нашей семье удалось дотянуть до выхода мамы из больницы, нп её возвращение мало что изменило. Денег, выделенных администрацией железной дороги, едва хватало на хлеб.

Мама закупала впрок самый дешевый ржаной хлеб и давала ему постоять день-два, пока не зачерствеет. Нам она внушала, что черствый хлеб вкуснее свежего. Только позже я узнал, что расход черствого хлеба меньше, чем свежеиспеченного, то есть мама таким образом экономила на еде.

После смерти отца голод постоянно сопровождал нашу семью. Мама старалась изо всех сил, чтобы добыть средства на пропитание. Отчасти, ее выручало умение вязать шерстяные носки, варежки, кофты, свитера. Эта нехитрая наука была не по зубам русским соседкам, а трескучие морозы и холодные ветры способствовали росту заказов на мамину продукцию. Однако, вязание приносило какой-то доход, хоть соседки и не могли платить много. У них самих часто бывали пустые карманы и животы. Мы все чаще оставались голодными.

Помню, как старшая сестра Лида, которая уже поняла, как разжалобить маму, молила дать ей кусочек хлеба, грозя, что иначе умрет от голода. Может быть, и я просил маму о том же, но, скорее всего, мне, как самому младшему в семье, перепадал лишний кусочек.

Обстоятельства заставили маму записаться в колхоз, который назывался «Красный латыш». Слово «красный», должно быть, означало, что латыши порвали с проклятым буржуазным прошлым и объединились в общину нового типа для строительства светлого будущего. Колхоз выделил маме землю под посев картофеля и овощей. В перспективе можно было мечтать о заведении своих кур и другой живности.

Маме было безумно трудно начинать работать в колхозе. Поломанные ребра еще толком не срослись. Кроме того, труд был почти таким же тяжелым, как на железной дороге. Техники практически не было. Колхозникам приходилось все делать вручную. За свой труд они получали гроши. Владельцы домашнего скота и птицы облагались налогом. Сдавали государству часть молока, шерсти, куриных яиц.

Учитывая состояние здоровья мамы, на первых порах ее определили пасти колхозное стадо. Скот приходилось пасти в лесу, и мама ухитрялась заодно собирать там грибы и ягоды. Вечером она приносила нам целую бутыль молока, которое мы тут же выпивали, заедая корочкой черствого хлеба или вареной картофелиной.

В связи с тем, что свободного жилья в колхозе не было, новой пастушке выделили часть старой, построенной когда-то лесорубами для своих нужд, просторной бани. Печь в парной была сломана, а вместо нее поставлена плита, на которой готовили еду. Нам пришлось устроиться в предбаннике, поскольку в бывшей парной жил молодой парень Жан со своей матерью Лавизой. С соседями по бане мы жили дружно.

Разместиться всей нашей семье в предбаннике было не так просто. В одном углу поместили лежанку для бабушки. Она лет пять, как не вставала с постели, но на судьбу никогда не жаловалась. Нам она рассказывала сказки на латышском языке. Сказки были страшные и какие-то, как нам казалось, слишком замысловатые. Только годы спустя я понял, что некоторые сюжеты напоминали новеллы Бокаччо. Возможно, бабушка когда-то читала эти новеллы и теперь пересказывала их, слегка переделывая содержание. Мы – дети спали в другом углу предбанника. Кровать мамы стояла отдельно.

Зимой в нашем новом доме было страшно холодно. Выручил Жан. Снаружи он завалил стены баньки слоем земли и таким образом утеплил ее. Наше жилище теперь выглядело как маленькая крепость с двумя узкими бойницами вместо окон. Внутрь этой крепости можно было попасть через довольно большую дверь из толстых неструганых, плохо подогнанных досок, с многочисленными щелями, которые видимо по замыслу строителей были оставлены для удаления излишков пара. Никому и в голову не могло прийти, что в бане будут жить люди.

Чтобы стало теплее, мама навесила на дверной косяк старое ватное одеяло, которое сдерживало проникновение в баньку ветра и холода. По утрам дверные щели обрастали большими ледяными наростами и сосульками. Приходилось топором скалывать лед, чтобы выйти на волю.

Неудивительно, что в эту зиму простудилась и чуть не умерла моя сестренка Валя. Думаю, что у нее было воспаление легких. Врача не было. Приходил колхозный ветеринар и сказал, что Валя долго не проживет. Мне было очень жалко сестренку. Я гладил ее, ставшие почти прозрачными, тоненькие ручки, стараясь согреть их в своих ладонях. Валя была моей любимой сестрой, мне совсем не хотелось отпускать ее на небо к Богу, о чем просила мама в своих молитвах у постели больной. К счастью, Валя выздоровела. Наверное, помогла весна.

Наши дела стали меняться к лучшему, когда колхозу потребовался овощевод. Это что-то вроде помощника агронома по выращиванию овощей. Пришлось маме ехать в город Любань на курсы овощеводов, поскольку другой подходящей кандидатуры в колхозе не нашлось. Никто из молодых колхозниц не пожелал покидать свое хозяйство и мужа ради приобретения профессии.

Мама не любила вспоминать, как училась в Любани. По воскресеньям она приезжала домой и привозила с собой мешочек с кусочками хлеба, среди которых иногда даже попадался белый. Сердобольные женщины-работницы столовой позволяли маме собирать со столов эти кусочки, недоеденные посетителями.

Через два месяца курсы были окончены. Дипломированный овощевод – моя мама – теперь руководила бригадой женщин, учила их выращивать огурцы, помидоры и другие овощи. За новую должность ей начисляли дополнительные трудодни.

Трудодень – это – своеобразная норма, по которой осенью колхозник получал натуральную плату за свою работу. Давали зерно, мясо и другую сельскохозяйственную продукцию. За трудодни выплачивали и немного денег. Сначала, конечно, колхоз расплачивался с государством, а оставшаяся продукция, если остатки были, распределялась среди колхозников.

В Советском Союзе было немало и таких колхозов, которые на заработанные трудодни ничего не получали, так как не могли расплатиться с государством. Колхозники там жили только за счет продуктов, получаемых с приусадебных участков. Наш колхоз считался передовым, и колхозники своей жизнью были довольны.

Мой друг Васька

Мы росли без особого участия родителей. В летнее время, с утра до вечера, детвора, подобно стае саранчи, перекатывалась по окрестностям колхоза, нанося немалый вред полям и садам. Ребятишки пяти-двенадцати лет, составляли команду шустрой мелкоты. В эту группу входил и я. Старшие ребята водили свою компанию и нас близко не подпускали.

Жить стало гораздо интереснее, когда в соседний барак въехала семья Орловых. В колхозе было несколько таких бараков-времянок, построенных для лесорубов. Лес в округе вырубили, лесорубы перебрались в другой район, а бараки остались. В этих примитивных постройках, практически лишенных элементарных удобств, расселяли колхозников.

Семья Орловых была типичной семьей русского рабочего. Глава семьи, отец Васьки, работал на лесном складе, а мать устроилась в колхозе. Детей в этой семье было много и с каждым годом Орловы ждали прибавления. Более жизнерадостных и непрактичных людей мне видать не приходилось. Орловы, с поражавшим нас энтузиазмом и беспечностью, жили только сегодняшним днем, совершенно не думая о том, что их может ждать завтра.

Они занимали половину барака, которая состояла из одной большой комнаты. Посередине барака была выложена печь с таким расчетом, чтобы обогревать весь дом. Вся семья спала на одних больших деревянных нарах, расположенных в дальнем конце комнаты. На нарах были разложены матрацы, набитые соломой. Подушек и простыней не было вообще. Взрослые и дети накрывались ватными одеялами или спали в летнее время голышом. Меня несказанно поразило не отсутствие на постелях простыней и подушек, а то, как спали все младшие Орловы. Они лежали на животах, поджав ноги к груди, как молящиеся в мечети.

В то время я еще не знал, как молятся мусульмане. Когда впервые моему взору предстали разнокалиберные голые попки Орловых, мне это напомнило картинку из книги о пиратах, на которой были изображены выстроенные в ряд корабельные орудия, готовые дать сокрушительный залп по противнику. Скорее всего, у Орловых от скудной пищи постоянно болели животы, и вышеописанная поза помогала им преодолеть желудочные колики.

Вся кухонная утварь Орловых громоздилась на большом обеденном столе, который в то же самое время был и кухонным. Тарелками и вилками Орловы за ненадобностью не пользовались. Котел с супом или кашей ставился на середину стола, и вся семья дружно начинала вылавливать ложками содержимое. Спешить особенно не рекомендовалось. Старший Орлов следил за порядком и мог своей деревянной ложкой врезать по лбу особенно ретивого едока.

На лесном складе, где работал грузчиком Орлов-старший, платили зарплату два раза в месяц. Колхозники завидовали рабочим: у них всегда была гарантированная заработная плата. Два раза в месяц у Орловых был праздник. Получив деньги, Орловы закупали невиданную нами раньше снедь. Кроме водки, без которой никакой праздник не обходился, на столе появлялись селедка, колбаса, белый хлеб. Для детей покупались сухари или пряники. Вся семья в эти дни как бы преображалась. После обильной трапезы Орловы приступали к выполнению интеллектуальной части праздника. Ваську заставляли брать балалайку, на которой он научился кое-как тренькать. В летнее время Орловы рассаживалась на крыльце барака и дружно начинали петь полюбившиеся всем песни. Васька с удовольствием подыгрывал семейному хору. Они пели и про удалого Хасбулата, и «Шумел камыш, деревья гнулись». Душой коллектива и главной запевалой хора была Нюрка – сестра Васьки. У Нюрки с рождения был чистый и звонкий голос. Когда она пела, на улице останавливались прохожие чтобы послушать.

– «Люблю синие цветочки по канавкам собирать. Люблю синие глазенки никогда не забывать», – пела Нюрка.

У меня от этих песен начинало ныть в груди, и не было сил уйти и не слушать.

Орловы любили петь и народные частушки. Это особый вид фольклора, совершенно неведомый жителю Западной Европы.

Частушки иногда придумывались на ходу и, носили не только лирический, но и остро политический характер. Подогретые водкой, Орловы-старшие не стеснялись в выражениях. В частушках, в частности, высмеивались жена Ворошилова, у которой юбка красная, а что-то другое – вшивое. Доставалось и самому наркому. Имя Сталина в частушках старались не упоминать. Это было слишком опасно.

Дети Орловых в любое время года ходили скорее раздетыми, чем одетыми. В мороз, босиком, со скоростью пули, они бегали в уборную, которая находилась метрах в пятидесяти от барака. Никакая хворь Орловых не брала.

Мы, мальчишки, были закалены, от того, что все лето с утра до позднего вечера проводили на улице. Я, естественно, примкнул к группе мелкоты. За нами неизменно увязывался и младший брат Васьки – Толька. Тольке явно с детства не везло. Видимо, от недоедания Толькины ноги выросли настолько кривыми и немощными, что при быстрой ходьбе они цеплялись одна за другую. Он падал и начинал горько плакать, призывая Ваську не оставлять его одного. Так как Васька тоже был хилый, постепенно обязанность по транспортировке Тольки перешла ко мне, как другу Васьки. В случае быстрой передислокации, я сажал Тольку к себе на спину и вместе с ним перемещался за ватагой мальчишек.

Мы ели все, что попадалось под руку. Весной в лесу, пока не было ягод и грибов, ощипывали заячий клевер, жевали листья щавеля, белую мякоть осоки. Потом, когда начинали созревать овощи и фрукты, делали налеты на яблоневый сад, огуречное, помидорное и гороховое поля. Наши желудки, как жернова, перемалывали все, что попадало в рот.

Дома большинство из нас питались кое-как. Я, например, только в мореходном училище узнал, что существуют закуски, первые, вторые блюда и десерт.

Мама на обед подавала только суп, сваренный из молодой крапивы, или щавеля, приправленный ложкой сметаны. Праздником было, когда она варила молочные клецки или пекла картофельные блины. Ужин тоже состоял только из одного блюда. Особенно вкусной казалась вареная картошка с грибами. Грибы мы собирали в лесу. Мама их отваривала в соленой воде и высыпала в бочку, стоявшую у входной двери. Сверху содержимое бочки придавливалось деревянной крышкой, на которую клался гнёт – большой камень.

По воскресеньям или церковным праздникам мама варила нам божественно вкусную манную кашу. Как коты вокруг горшка со сметаной мы ждали, кому выпадет счастье облизать ложку, которой мама ее размешивала. По заведенному обычаю облизывать ложку полагалась тому, кто в течение недели распушил больше всего шерсти для маминой пряжи. Приз часто доставался мне. Я был самым младшим в семье и меня жалели.

Летом к нашим соседям приезжала городская семья дачников. Я стеснялся к ним близко подходить. Дети дачников, по моим понятиям, были роскошно одеты и даже не смотрели в нашу сторону. По вечерам мать дачников жарила блины на летней печурке во дворе. Насколько нам было видно, блины пеклись из белой муки на сливочном масле. Божественный запах блинов будоражил ноздри и мы, глотая слюни, не расходились до тех пор, пока горку блинов не уносили в дом. О таких блинах я тогда и мечтать не смел.

Мы, мальчишки, с большим нетерпением ждали лета, когда, другой одежды кроме трусов, не носили. Купаться в местном пруду начинали сразу, как только темный зимний лед опускался на дно. Бегая по лужам, мы все время выдумывали способы, как отличиться и выделиться среди других. Я, например, как-то на спор выкупался в дорожной канаве, когда она ранней весной была заполнена месивом, состоящим из снега и воды – и ничего со мной не случилось, даже насморка не было.

Далеко не все наши затеи кончались успешно. Как-то один из старших мальчишек Альберт принес горсть махорки. Он внушил нам, что пора взрослеть, а не быть сопляками. Для этого нужно было скрутить из газетной бумаги приличной величины цигарку, насыпать туда махорку и выкурить ее взатяжку, выпуская дым из ноздрей. Не желая казаться маменькиным сынком, я проделал эту процедуру. Через какое-то время меня начало рвать, поднялась температура. Я с трудом добрался до дома и улегся в постель. Я боялся, что, вернувшись с работы, мама учует запах махорки, и тогда мне не избежать настоящей порки. Мне иногда доставалось от мамы, чаще всего из-за порванных штанов или мелких шалостей. Наказывала меня мама не так, как другие матери. Она не ограничивалась шлепком по заднице, или подзатыльником, как это делали матери моих друзей. Обычно экзекуция была более изобретательной. Виновнику проделки, то есть мне, приказывалось сходить в ближайшие кусты и сломать розгу для наказания. Розгу я старался выбирать из ольхового куста. Такой прутик ломался от малейшего удара. Как правило, я начинал реветь задолго до того, как моей задницы коснется эта, так называемая, розга. Мамино наказание было очень обидным. Но, поревев немного, я ей прощал. Я очень любил свою маму.

Чтобы как-то заглушить запах махорки, я пожевал зеленые стебли лука, но махорка, по моему мнению, была настолько ядовитой, что могла перебить любые запахи. К счастью, мама ничего не заметила. Она положила мне на голову компресс с уксусной водой, и на этом все закончилось.

Результат эксперимента оказался неожиданным. На долгие годы у меня появилось отвращение к табаку. Я за километр мог почувствовать запах сигаретного дыма. А если курильщик был рядом, меня начинало тошнить.

Из-за проделок Альберта нам, несмышленышам часто попадало от родителей. Как-то, пользуясь слепотой моей бабушки, Альберт проник к нам в баньку и вытащил из маминой библии весь имеющийся у нас капитал – десять рублей. Мама все свои сбережения прятала в библии. Ей казалось, что более безопасного места в мире нет, хотя библия лежала на полке у всех на виду. По убеждению мамы, Бог хранил нас и все то, что нам принадлежит. Если Альберт украл деньги, значит это было угодно всевышнему.

Как ни странно, в этой ситуации Альберт проявил и некоторое благородство. Он пригласил меня съездить, якобы за его счет, в ближайший городок Любань на поезде и там развлечься.

Добравшись пешком до станции Жары, до которой было километров пять, мы сели на проходящий поезд и отправились в Любань. Билетов на поезд Альберт, конечно, не взял, посчитав это излишней тратой денег. Я чуть не умер от страха, когда в вагон зашли двое железнодорожников. К моему счастью, билетов никто у нас не спрашивал, и скоро мы оказались в Любани.

Первым делом Альберт купил на станции мороженое. Мороженое продавали тетеньки в белых халатах. Оно хранилось в больших бидонах. При помощи специальной формочки мороженое закладывалось с двух сторон вафельными крышечками, на которых были имена мальчиков и девочек. Можно было заказать мороженное со своим именем и съесть. Убедившись, что крышечек с нашими именами нет, мы съели несколько порций мороженого с чужими именами. Наевшись досыта доселе неизведанного мне продукта, как преданный пес, тая от любви к хозяину за его щедрость, я плелся за Альбертом по пыльной улице, ожидая какие еще чудеса преподнесет мне Фортуна.

Ждать пришлось недолго. Альберт направился к кинотеатру и купил два билета на фильм «Человек с ружьем». Этот фильм широко известен в России и по сей день. В нем рассказывается, как солдат-крестьянин ищет правду и узнает ее только у вождя пролетариата Ленина. Этот день, как я тогда считал, был одним из самых счастливых. Впервые в жизни я узнал вкус мороженого и увидел кино.

Благополучно вернувшись домой, я рассказал маме о своих приключениях и взахлеб хвалил Альберта, какой он замечательный товарищ. Не дослушав моих объяснений, мама спешно взяла библию и, полистав ее, убедилась, что денег там нет. Наверное, сам Бог ей подсказал, куда они делись. Мама тут же поспешила к соседке, матери Альберта и вдвоем они быстро раскололи преступника. На чем в конечном итоге сошлись высокие договаривающиеся стороны, не знаю. Возможно, мать Альберта возместила маме часть потраченных денег. Моя дружба с Альбертом после этого случая кончилась навсегда. Он посчитал, что я его предал и поэтому перестал обращать на меня внимание.

Как и все мальчишки в мире мы, сельские сорванцы, любили оружие. Каждый из нас делал себе лук со стрелами. Мы часто соревновались, стреляя по мишеням, устраивали баталии на деревянных мечах и шпагах. Потом мы научились у старших мальчишек делать пистолеты. Для этих целей использовались отрезки медных трубок, добытых на колхозной кузне. Один конец такой трубки расплющивался молотком. В нем сверлилась дырка, чтобы трубку можно было шурупом или гвоздем прикрепить к деревянному ложу. Для прочности трубка накрепко прикручивалась к кожуху еще и медной проволокой. Получалось что-то вроде пистолета. Ближе к расплющенной части ствола просверливалась крохотная дырочка, через которую поджигался, находящийся в трубке заряд. Вместо пороха мы обычно использовали серу, которую соскабливали со спичек. Стрелять из таких пистолетов было крайне опасно. Были случаи, когда они разлетались на куски, нанося владельцу увечья.

Мы играли и в более безобидные игры. Самой популярной игрой среди деревенских ребят в летнее время была лапта. Мальчишки поменьше играли в фантики и перья. Фантик – это конфетная обертка. Их мы находили на железнодорожном вокзале, разглаживали и складывали аккуратно в виде конверта. Самыми дешевыми фантиками считались обертки от карамелек, а дорогими – от шоколадных конфет. Игра заключалась в том, что фантик клался на верхнюю часть ладони. Игрок ударял пальцами руки, на которой располагался фантик, о край стола. По инерции фантик пролетал на некоторое расстояние и шлепался на стол. Второй игрок проделывал ту же процедуру, пытаясь своим фантиком накрыть фантик противника. Если это удавалось, фантик переходил в его собственность.

Я ученик первого класса

Я пошёл в школу раньше положенного времени. Хотя мне еще не было восьми лет, я умолял маму отпустить меня учиться вместе со старшим другом Васькой. Подумав, мама согласилась, надеясь, что в школе я буду под присмотром учительниц и сестер, которые уже перешли в третий класс. Местная портниха наскоро сшила первый в моей жизни костюм. Он вышел на славу и состоял из легкой курточки и коротких штанишек. Костюмная ткань, насколько я помню, была полосатой и довольно прочной. Она предназначалась для пошива перьевых подушек.

Я очень гордился новым костюмом. По сравнению с Васькой я был настоящим франтом. Зимой он носил старую отцовскую тужурку – ватник. Ватник почти достигал Ваське до пят и мог сойти за пальто. Пиджака и брюк у Васьки никогда не было. Брюки заменяли коричневые хлопчатобумажные рейтузы, которые были ему велики. Мотня рейтуз кончалась где-то у Васькиных колен. Издали понять было невозможно, то ли идет девочка в юбке, то ли ковыляет какое-то непонятное существо. Васька обладал только одним ценным предметом, которому мы завидовали. Это буденовка. На голове Васьки красовался прекрасный красноармейский шлем с острым наконечником, вышитой красной звездой на лбу, и длинными- предлинными ушами. Эти уши при желании можно было несколько раз обернуть вокруг тонкой, как у гуся, Васькиной шеи. Вместо валенок, без которых деревенские жители тех мест не мыслили своего существования, Васька носил галоши. Это был самый дешевый вид обуви.

К началу учебы мама обещала купить мне сандалии. Она сдержала слово. Только, к моему великому огорчению, сандалии оказались разными по форме и рисунку: каждая сандалия от совершенно разной пары. Я не хотел их надевать, но другой обуви не было. Мне пришлось смириться и идти в школу в разных башмаках. А с этими сандалиями приключилась история, которую до сих пор вспоминают мои сестры.

Школа-четырехлетка, куда мы ходили, располагалась в станционном поселке Жары. В ней были всего две классных комнаты. Две учительницы прекрасно управлялись с учениками сразу четырех классов. В каждой комнате сидели по два класса. Нина Федоровна – наша строгая директриса, прозванная за свой крутой нрав и худобу Кощеем Бессмертным, руководила четвертым и третьим классами. Всеобщая любимица, молоденькая учительница Вера Кирилловна, вела первый и второй классы. Пока ученики одного класса отвечали урок у доски, дети из другого класса готовили письменные задания.

В Веру Кирилловну я влюбился сразу и, казалось, навеки. Молодая, красивая, всегда приветливая и опрятно одетая, с улыбкой на пухлых алых губах, Вера Кирилловна порхала по классу, излучая какой-то неведомый нам аромат, заражая всех весельем и бодростью. Вначале я безгранично верил ей, был готов совершать для нее любые подвиги и даже отдать за нее свою юную никчемную жизнь. Но, сама того не сознавая, Вера Кирилловна подорвала во мне наивную веру в любовь и справедливость.

Впервые в классе, после долгого писания в тетрадях карандашами, нам выдали новые ручки с перьями и чернильницы с фиолетовыми чернилами. Вера Кирилловна на классной доске изобразила, как мы должны писать палочки и крючочки. Она заверила нас, что в этом деле главное усердие, а все остальное получится само собой. «Совсем не важно», – твердила она, – «как у кого получится. Я буду внимательно наблюдать, как вы трудитесь. Усердный и старательный ученик получит пятерку. Пусть даже палочки и крючочки у него будут выглядеть не очень красиво».

Бог свидетель, старался я вовсю. Брызги чернил из-под моего пера летели во все стороны. Кляксы в изобилии оказались не только на страницах моей тетради, но и на моем новом костюме, с которого потом так никогда и не исчезли. Видимо, кляксы полюбили меня и мой костюм. Через месяц-два я весь с ног до головы был покрыт чернильными пятнами, и заработал прозвище «секретарь».

Так вот, получив на следующий день тетрадку с оценкой, вместо ожидаемой пятерки, я увидел жирную двойку. Я был буквально потрясен свершившейся несправедливостью. Глотая слезы, я собрал свои учебники, и решил уйти из школы навсегда. Возвращаясь домой лесными тропинками, сандалии я снял. Куда они потом исчезли, не помню. Вечером, обнаружив пропажу, мама строго наказала сестер, которые должны были следить за младшим братом. Сестры ревели, я тоже ревел от жалости к ним. Занятия в школе все же пришлось продолжить. Сандалий в моей жизни больше никогда не было. У меня к ним выработалось отвращение с раннего детства. Осенний сезон пришлось проходить в таких же галошах, как у Васьки.

Васька учился лучше всех в классе. Худой, бледный от недоедания, одетый кое-как, он всю душу вкладывал в учебу. Все задания в школе делал вдумчиво и старательно. Васька никогда не отвлекался на пустяки во время занятий и был гордостью нашего класса. С ним по знаниям мог соперничать только сын начальника трудовой колонии, которая находилась на краю поселка. Колонию окружал высокий забор из колючей проволоки, ее усиленно охраняли, и что там происходило, нам было неведомо.

Однажды в нашем классе появился новый школьник. Он был как бы из другого мира. Звали его Алик. Одетый как командир Красной армии, он резко отличался от нас оборванцев. На нем была настоящая гимнастерка, сшитая из офицерского сукна, синие галифе и аккуратные до блеска начищенные хромовые сапожки. Алик сидел впереди Васьки, и время от времени поворачивался назад, чтобы сказать ему какую-нибудь гадость.

Как-то раз мы выполняли очередное письменное задание. Алик, пользуясь тем, что Вера Кирилловна занялась другим классом, толкнул Васькину руку, и в его аккуратной тетради образовалась крупная клякса. Не отдавая отчета своим действиям и не думая о последствиях, Васька вскочил на ноги и со всех сил воткнул в спину обидчика ручку с пером. Раздался дикий вопль, который не замолкал, пока из соседнего класса не выбежала директриса. Через некоторое время в школу приехал на машине сам начальник колонии в сопровождении врача и забрал сына. Васька все это время сидел за своей партой бледный как смерть. Его била мелкая дрожь. Занятия были прерваны. Мы с трудом заставили Ваську пойти домой.

Мы с ужасом ждали, что произойдет с Васькой. В колхозе боялись, что Васькиного отца могут арестовать. На самом же деле ничего особенного не случилось. Васька с Аликом вернулись в школу. Алика пересадили на первую парту подальше от Васьки. Ваську зауважали ученики старших классов и даже самые задиристые старались обходить его стороной.

Учителям было трудно поддерживать дисциплину. От нас, шалопаев, можно было ожидать все, что угодно. Родительские собрания в школе не проводились из-за того, что наши родители с утра до вечера работали на колхозных полях, иногда прихватывая и воскресные дни. Вера Кирилловна повадилась писать нашим родителям записки о наших шалостях и передавать их через старших девочек. Мы, мальчишки, этого допустить не могли. На лесной дороге мы готовили засаду и отлавливали жертву с посланием. Послание отнималось и тут же уничтожалось. Часто девочки были на нашей стороне и отдавали записки добровольно.

Худо-бедно, два класса этой уникальной школы мы с Васькой одолели. Потом началась война, изменившая нашу жизнь, как и жизнь всех наших сверстников.

Война

Война вошла в нашу жизнь неожиданно. Среди наших знакомых, никто газет не выписывал. Радио тоже не было. Скорее всего, взрослые рассуждали о возможном начале военных действий, но до нас детей их тревога не доходила.

Как-то летним днём 1941 года мы с Васькой возились у колхозного пруда. И вдруг над нами со страшным воем пронеслась тройка, похожих на ядовитых ос, ранее не виданных нами, самолетов с черными крестами на крыльях. Спустя несколько мгновений на окраине колхоза прогремели три мощных взрыва. С громким криком с ближайших деревьев поднялась стая ворон и заметалась, не зная куда лететь. Мы с Васькой вскочили на ноги и, что есть мочи, помчались в сторону взрывов. Через несколько минут мы уже были на краю колхоза. Перед нашим взором открылись дымящиеся развалины небольшого бревенчатого дома, вокруг которого валялись искалеченные осколками и выброшенные взрывной волной различные домашние вещи. У колодца, опрокинувшись навзничь, бледный как мел, без всякого движения, лежал наш товарищ по играм Славка Иванов. Из небольшой ранки в Славкином виске стекала струйка крови. Глаза Славки были широко открыты. В них как бы читалось недоумение: «За что?»

Родителей Славки видно не было. Взрослые прикрикнули на нас и велели убираться прочь. У своих ног я увидел рваный по краям осколок бомбы и подобрал его. Осколок был еще теплым. Сказать, что я был напуган происходящим, значило бы погрешить против истины. Я был потрясен. Я понял, что мое детство кончилось. Что будет впереди, я не знал, хотя и чувствовал, что жизнь изменилась от плохого к худшему.

Наш колхоз находился в недалеко от станции Жары. Это маленькая станция в 70 километрах от Ленинграда. Через Жары проходила железнодорожная магистраль и шоссе Москва-Ленинград. Так вот, как раз перед приходом немцев, на станции и у нас в колхозе расположилась крупная красноармейская кавалерийская часть.

Красноармейцы были вооружены пиками и карабинами. Патронов у них практически не было. От пуль противника их должны были защищать латы. После первого, скоротечного боя с немцами эти латы еще долго валялись по обочинам сельских дорог. Мы вылавливали в лесу сбежавших кавалерийских коней и гарцевали на них до тех пор, пока немцы не приказали собрать их в табун и сдать властям.

Как оказалось, воевать немцы умели и своих солдат в первые месяцы войны берегли. Наступление на советское военное соединение, оборонявшее Жары, началось с нанесения бомбовых ударов, потом пошли танки… По слухам, на подступах к станции осталось более трех тысяч убитых советских бойцов. Немцы согнали население для сбора трупов красноармейцев и рытья траншей для их захоронения. Я тоже ходил смотреть, как хоронят убитых советских солдат. Большинство из них лежали в наспех вырытых саперными лопатками углублениях. В такую ямку солдат мог засунуть только голову. Наверное, атака немцев застала их врасплох. Все они погибли, так и не успев увидеть противника, а, тем более: выстрелить.

Рядом с убитыми валялись карабины и пустые брезентовые подсумки. Убитых немецких солдат нигде не было видно, но в Жарах появилось немецкое кладбище, состоящее из трех могил.

После этого боя по шоссе в сторону Москвы нескончаемым потоком двинулись немецкие танки и грузовики с солдатами. Откормленные немецкие битюги тянули тяжелые фуры, груженые всяким военным снаряжением. Казалось, что война уже заканчивается, что этот, закованный в броню, поток немецких отборных войск беспрепятственно движется вперед и никакая сила в мире не в состоянии его остановить.

На привалах немецкие солдаты устраивались по-домашнему. Они доставали из рюкзаков провизию, аккуратно вешали на яблонях свои френчи, предварительно разместив их на складных плечиках. Пожалуй, эти плечики удивляли колхозников больше. чем громадные танки. «Надо же, до чего немчура додумалась!» – говорили они.

Немцы не обращали на нас никакого внимания. Они пели свои песни, смеялись, играли на непривычных для нас губных гармошках. В колхозе находились старушки из латышек, знавшие немецкий язык. Они важно общались с солдатами. Старый дед Дрейерс сразу же преклонил колени перед немцами, и вознес горячую молитву Богу в честь избавителей от коммунистических сатрапов.

– «Теперь, наконец-таки, у нас будет порядок», – говорил Дрейерс,– «немцы народ деловой!» Когда не стало моей бабушки, я вспомнил, как она оценила надежды Дрейерса о немецком порядке, – «Старый ты стал, Янис, и изрядно поглупел! О каком немецком порядке ты рассуждаешь? Разве тебе твои родители не рассказывали от каких «порядков» мы сбежали из Латвии в Россию. когда там господствовали немцы? Лучше молись, чтобы Россия скорее победила и власти пришёл новый русский царь, вот тогда и будет настоящий порядок».

В начале войны и оккупации некоторые колхозники старшего поколения, состоявшего в основном из латышей и эстонцев, не испытывали особой вражды к немецким солдатам. Часть из них были обижены советской властью, и, может быть, в глубине души надеялись, что их жизнь теперь изменится к лучшему. Поговаривали даже, что все, кто владел раньше землицей, получит ее обратно в свое пользование. На пряжках ремней немецких солдат было написано: «Бог с нами». Это вселяло надежду.

На самом деле, немцам было наплевать, как к ним относится население. Они избрали тактику террора. Казалось, что всеми имеющимися способами, они стараются показать свое расовое превосходство над другими народами.

Для немецких солдат на захваченных территориях не существовало никаких запретов. Расстрелы евреев, цыган и прочих с их точки зрения подозрительных лиц, насилие над женщинами, грабежи и другие бесправные действия оккупантов, породили лютую ненависть к завоевателям и массовое партизанское движение. Народ чувствовал, что настала пора дать отпор врагу, иначе наступит конец существованию страны и народа. Гитлер и его сообщники не понимали, что с русскими связываться опасно. За всю историю бесконечных войн они никому не проигрывали вчистую. Нашу Родину пытались покорить французы, японцы, шведы и другие захватчики, но Россия как стояла на своей земле, так и стоит.

Партизан немцы очень боялись. К вечеру на перекрестках улиц колхоза выставлялись пулеметы, усиливались патрули. Нападений партизан при мне не было. Изредка на краю колхоза появлялись окруженцы (советские солдаты), которые не сдались в плен, а пробирались к своим через леса и болота. Местные жители помогали им, чем могли. Иногда окруженцы натыкались на немецкие патрули и тогда их расстреливали на месте.

Представители «высшей расы» тут же взялись за наведение порядка в нашем колхозе. Назначили старостой эстонку Эмму, которая до войны была председателем. С помощью старосты немцы переписали население и обложили каждый двор данью. Через месяц-два у колхозников не осталось ни одной коровы. Сено и зерно немцы изъяли для своих битюгов, которые оказались на редкость прожорливыми.

Мы горько плакали, когда дюжий немецкий солдат во дворе свернул голову нашей любимой курице Грете. Грета была воистину доброй и необыкновенно красивой курицей. Большая, с черным как ночь оперением и пурпурно красным гребешком, Грета каждый божий день повадилась навещать бабушку. Бабушкина лежанка стояла у самых дверей баньки. Дверь летом всегда стояла открытой. Грета подходила к кровати бабушки, вскакивала на нее и, проговорив на своем куриным языке приветствие, садилась у бабушкиных ног на специально постеленную тряпочку, чтобы снести яичко. После того как яичко было снесено, Грета громким кудахтаньем оповещала всех о своем триумфе. Бабушка не оставалась в долгу и прикармливала Грету хлебными крошками.

К началу войны мать заработала на трудодни телку и двух овец. Телку забрали немцы. Колхозное стадо овец, которое паслось вблизи центральной усадьбы, немцы расстреляли из пулемета. Полуживые тушки побросали в грузовик и увезли.

После прихода немцев и распада колхоза, мы снова остались практически без пропитания. Первой не выдержала бабушка. Она скончалась тихо, когда дома никого не было. Мне так и не достался завещанный бабушкой ножичек с отполированной деревянной ручкой, опоясанной медными кольцами. Ножичек бесцеремонно взял со стола рыжий немецкий солдат, заглянувший к нам посмотреть, нельзя ли чем поживиться. Выгнанный из своей хаты немцами, к нам переселился старый Дрейерс. Ходить Дрейерс к тому времени уже не мог. Из-за тесноты в баньке, его расположили под столом, там и он скоро отдал богу душу, так и не поняв сущности нового порядка.

На всей оккупированной территории было очень голодно. По сельским дорогам нескончаемым потоком шли изможденные голодом горожане, надеясь обменять что-либо на продукты питания. Картофелина считалась волшебным приобретением, не говоря о куске жмыха.

Жмыхом до войны кормили колхозный скот. Его остатки сохранились у некоторых колхозников. Колхозное стадо коров в начале войны советские власти перегнали на восток, чтобы ничего не досталось немецкой армии Работы для взрослого населения не было никакой.

В целом же жителям села жилось получше, чем горожанам. Осенью 1941, когда фронт перекатился через наши края, нам удалась собрать на неубранных полях колосья пшеницы и ржи, а картофель в подвалах домов практически был у каждого селянина. Сама по себе отпала необходимость кормить скот. Коров, свиней, овец и коз в первые же месяцы конфисковали немцы. В хлеву, где когда-то ютился колхозный скот, они разместили своих тяжеловесных лошадей.

За лошадьми ухаживал пожилой солдат Ганс, с которым у меня завязалась своеобразная дружба. Ганс подарил мне пару кавалерийских шпор. Я кое-как прикрепил их к своим галошам, и, воображал себя гусаром. Увидев меня в шпорах, немцы покатывались со смеху. Наверное, я был похож на общипанного мелкого петушка, который, сам того не сознавая, был посмешищем для оккупантов.

Чтобы как-то отблагодарить Ганса за королевский подарок, я стал ему помогать убирать навоз в хлеву, а потом начал приходить в хлев ежедневно, как на работу. Ганс не оставался в долгу. Он иногда тайком приносил мне в своем походном котелке изумительно вкусный наваристый чечевичный суп. Это суп я нёс домой. Каждому едоку доставалось по нескольку ложек.

В целом же на нас, пацанов, немцы не обращали никакого внимания, лишь бы мы не мешались у них под ногами. В первую военную зиму 1941 года я с другими ребятами вертелся около правления колхоза, где теперь размещался штаб немецкого соединения. Мы внимательно следили за снующими туда-сюда фрицами и ждали, когда кто-нибудь из них бросит в снег недокуренную сигарету. Счастливец тут же бросался на окурок, гасил его и бережно складывал в коробочку. На добытый таким образом табак можно было обменять разные полезные вещи. Неожиданно один из немецких солдат бросил в нашу сторону настоящий, похожий на маленькое солнышко, апельсин. Человек пять-шесть мальчишек, расталкивая друг друга, ринулись за ним. Счастливчиком оказался я. В свалке мне удалось ухватить апельсин, и, как мне казалось, добыча по праву должна была принадлежать мне. Но не тут-то было! Сын нашей соседки Альберт свалил меня в снег и отнял апельсин. Назвав его вонючим козлом в присутствии других мальчишек, я явно просчитался. Альберт вывернул мне руки за спину, повалил на землю и начал натирать мое лицо грязным снегом. Немцы гоготали, с любопытством наблюдая за неравным поединком. Потешив зрителей, Альберт встал, повернулся ко мне спиной и направился к крыльцу своего дома с моим апельсином в руках. Я не знаю, что подтолкнуло меня на этот необдуманный поступок, скорее всего обида. Я быстро вскочил на ноги, выхватил из поленницы крупное полено и со всего маху ударил обидчика по спине. Альберт рухнул на снег, не издав ни звука.

«Убил!» – промелькнуло у меня в голове. Бросив полено, что есть духу, я бросился бежать домой. Забежал, закрыл дверь на задвижку и стал смотреть в щель. Альберт продолжал лежать на снегу без всякого движения. Немцы тоже как-то притихли. Один из солдат подошел к лежащему Альберту и пошевелил его ногой. Опираясь на руки, Альберт с большим усилием приподнялся и, пошатываясь, поплелся домой. Весь день я просидел дома в ожидании порки от мамы или жестокой трепки от Альберта. Не произошло ни того, ни другого. На следующий день Альберт сделал вид, что ничего не случилось.

Когда летом 1942 года продукты питания у нас практически закончились, в колхозе появились несколько человек в незнакомой военной форме. Они говорили с нами по-латышски и агитировали латышей поехать в Латвию. Голод, как у нас говорят, не тетка. Выбора практически не оставалось. Предложение поехать в Латвию на любых условиях, было воспринято нами с благодарностью. Мы даже радовались грядущим переменам.

Оставлять нам, кроме могилы отца и бабушки, было нечего. Мы без осложнений выполнили требование властей: брать с собой только то, что сможем унести. Да нести-то было практически нечего. Одеяла, кое-какую одежонку погрузили в заплечные мешки. Из последних запасов муки мама напекла в дорогу лепешек. Мама взяла с собой библию на латышском языке, которая досталась ей от родителей, и еще несколько книг религиозного содержания. По этой библии я учился читать, и мне нравилось разглядывать в ней всякие чудесные картинки. Особенно запечатлелось изображение Авраама, с большим кривым кинжалом в руке, пытающегося принести в жертву Богу своего невинного сына. Без содрогания я не мог на это смотреть.

Дорога на Запад

На станции Жары представители латвийской армии погрузили нас – переселенцев в товарные вагоны, и, прощай страна победившего социализма! Впереди, как я надеялся, меня ждала новая интересная жизнь. Я ехал на родину своих предков не с пустыми руками. В потайном кармане у меня хранились латвийская монета в пятнадцать сантимов. Её перед отъездом подарил мне лучший друг Васька Орлов, который остался здесь, в далеком холодном и голодном поселке. Мне было искренне было жаль Ваську. Нас спасают, а о нём никто не заботится. Отец на фронте, мать без работы, изба полна детей, а еды никакой. Сталин со своим правительством где-то за линией фронта, а немцам совсем нет дела ни до Васьки, ни до других малых и больших граждан завоеванного ими края.

Прощались мы с Васькой за сараем, где он мне и вручил неизвестно где раздобытое единственное сокровище. Я вознаградил его ржаной лепешкой. Мы крепко обнялись и расстались навсегда.

Как долго мы ехали, теперь не помню. Помню, что поезд часто останавливался на каких-то разъездах, пропуская другие эшелоны. Переселенцы использовали эти остановки в своих целях. Надо было пополнить запасы питьевой воды, которой обычно не хватало. Хуже обстояло с туалетами. Если такой необходимый объект в виде дощатой будочки на нашем пути и попадался, то это вовсе не значило, что им вообще можно пользоваться. Как правило, туалеты были переполнены нечистотами до самых краев. Никто не роптал. Все надеялись, что скоро мы приедем в страну наших предков. Они примут нас в свои объятия, помогут устроится и мы достойно заживем среди своих соотечественников.

После долгих остановок, поезд, наконец, достиг Риги. На перроне с цветами и приветственными речами нас никто не встречал. Военные после высадки деловито распределили нас по группам, и, как баранов, рассадили на грузовики. Наш грузовик подкатил к зданию, напоминавшему больницу. Здание пустовало. Ручки на дверях присутствовали только с одной наружной стороны. Изнутри двери не открывались. Как оказалось, это был дом для умалишенных. Поговаривали, что гитлеровцы ликвидировали всех пациентов. Рейху не нужны были нетрудоспособные нахлебники.

Через сутки нас разделили на группы и повезли на грузовиках дальше. Ехали мы часа два. Остановились на базарной площади небольшого, с виду уютного, латвийского городка Бауска. Чистенькие улицы, вдоль которых росли липы, были аккуратно вымощены булыжником.

Энергичный мужчина-староста волости, приказал всем построиться в ряд. Напротив, столпились местные землевладельцы, которые оценивающе смотрели на нас. Без сомнения, шел отбор рабочей силы, которая состояла в основном из женщин и детей. Мужики сражались на фронтах, а парни и девушки, в том числе и сын нашей соседки по бане Жан, еще раньше были угнаны в Германию.

Пользуясь своей властью, первым «отоварился» староста. Он отвел в сторону мою маму и сестру Валю, которой к тому времени было тринадцать лет. Старшую сестру Лиду также быстро вывели из строя. Минут через тридцать площадь практически опустела. Переминаясь с ноги на ногу, перед старостой стоял один я, толком не понимая, что происходит. Наниматели без особых проволочек усаживали новых работников в повозки и увозили на свои хутора.

Разобравшись, в чем дело, мама стала умолять старосту присоединить и меня к его команде, пообещав работать на него даром. Слезы мамы не помогли. Староста заявил, что из милосердия он и так берет одного ребенка и вешать на шею второго дармоеда не намерен.

Не знаю, чем бы это кончилось, если бы на базарную площадь не заехала еще одна повозка. Владелец повозки, мужчина лет тридцати, подъехав к нам, удивленно спросил:

– «А где же обещанные работники?»

– «Спать меньше надо!» – ответил с ехидцей староста.

– «Вот, остался только один», – староста указал концом кнутовища в мою сторону.

– «Этот сопляк, работник?» – усомнился приезжий.

– «А ты ожидал, что из совдепии нам силачей пришлют?» – староста даже сплюнул от досады, и, таким образом как бы подтвердил бесполезность продолжения дискуссии.

– «Хочешь, бери пацана, других не будет».

Недолго думая, Калниньш, так звали моего нового хозяина, схватил меня за шкирку и бросил как котенка позади себя в повозку. Все мои пожитки практически были на мне, так что погрузка багажа времени не заняла.

Я вступаю в самостоятельную жизнь

В усадьбу «Калниньши» мы добрались часа через полтора. Усадьба утопала в зелени. За строениями располагался большой фруктовый сад. Посреди двора был пруд, вода которого, как оказалось, использовалась для полива огорода. В пруду утолял жажду скот, возвращаясь с пастбища. Жилой дом был разделен на хозяйскую половину и помещение для прислуги. Места в комнатах не нашлось, меня определили в чулан без окон под лестницей, ведущей на чердак. Может быть, покажется странным, но я радовался собственному углу, где я впервые в жизни мог почувствовать себя полноправным хозяином.

На хозяйской половине жили Калниньш с женой и их трехлетняя дочь Алдона. Меня взяли в дом в качестве няньки для ухода ребенком. Мать хозяйки, которая меня почему-то сразу невзлюбила, жила во флигеле в саду. Она появлялась в доме, как правило, к трапезе и всегда донимала меня нравоучениями.

К хозяину, своему, зятю, старая хозяйка также не испытывала теплых чувств. Как я потом узнал, Калниньш был из бедняков и женился против воли старухи. Это мне было на руку. Хозяин довольно часто отменял распоряжения «старой карги», как мысленно я окрестил эту вредную, вечно ворчащую бабку, которая просто терпеть не могла, если я хоть на минуту оставался без дела.

Единственное живое существо, с которым старуха ладила, был большой рыжий кот со странным именем Блядушка. Видимо, это имя он получил за свои сверхспособности оплодотворять кошек всей окрути. Будучи глуховатой, старуха ежедневно разговаривала со своим котом громким противным голосом, поэтому содержание этих бесед становилось всеобщим достоянием. Утром со стороны флигеля слышалось: «Ах, это ты пришел, Блядушка, а говорил не придешь. Где же ты таскался всю ночь, бесстыжие твои глаза? У меня мыши по постели шастают, а ты все соседских кошек портишь. Вот, возьму и отщипну твои яйки, будешь знать, как из дома уходить! Не смотри на меня такими глазищами, не трись около ног. Что, проголодался? Много, небось, за ноченьку кошек-то обработал? Молочка хочешь или сметанки?

С Алдоной у меня сразу установились хорошие отношения, малышка оказалась смышленой и послушной девочкой. Помимо ухода за ребенком я выполнял много другой работы: мыл посуду, чистил картофель и овощи, обеспечивал кухню дровами и водой, топил печи во всем доме. Меня заставляли кормить и поить свиней и другой скот. Следовало убирать навоз на скотном дворе, менять подстилку коровам и лошадям. С раннего утра до поздней ночи я находился в трудах. Казалось, что все в доме только и делали, что следили, не отдыхаю ли я.

Согласно установившимся правилам, хозяин должен был меня кормить и обувать. Я числился латышом, а не русским переселенцем, поэтому по распоряжению властей должен был в зимнее время посещать школу. Мне выплачивали денежное содержание – пять оккупационных немецких марок в месяц. Для сравнения: один килограмм сливочного масла стоил пятьдесят марок.

Через три месяца, получив долгожданный отпуск, мама приехала меня навестить. Меня она еле узнала. За короткое время я превратился в тощего чумазого оборванца. Самое ужасное, что у меня завелись вши. Огромные, с синей крестовиной на спине, они сидели в основном в швах майки. Я боролся с ними как мог: строгал из елового полена лучины и поджаривал на огне. Но меньше паразитов не становилось. Белье мое никто не стирал. Да и мыла в военные годы было мало. Хозяйки варили его сами из внутренностей убитого скота. В варево добавлялась каустическая сода. Мыло мерзко пахло, но стирать белье им было можно.

Мама постирала мое бельишко, прокипятив его в старом ведре с водой, куда насыпала древесной золы. После этого вши одолевали меня меньше. На прощанье мама вручила мне книжечку, которую привезла. Это был Новый Завет на латышском языке. Мама взяла с меня слово, что я буду каждый день читать эту книгу. Я старался выполнить обещание, но Новый Завет оказался мне не по зубам. Библия была интереснее.

Однажды случилась неприятность с Алдоной. Я доставал сковородку из духовки, а девочка, как всегда, возилась вблизи меня. Я не заметил, что свой указательный пальчик Алдона положила на край духовки. Когда я захлопнул, крышку, палец оказался в щели. Крика и слез было много. Я страшно перепугался и очень жалел девочку, к которой успел по-настоящему привязаться.

Упреков в мой адрес было много. Особенно старалась старая хозяйка: «Этот коммунистический выродок специально решил извести всю нашу семью! Он не пожалел даже невинного ребенка!» – кричала, брызгая слюной, старая ведьма, – «Его надо выпороть, как следует, и выгнать за ворота. Пусть он там сдохнет от голода. Нам не нужен этот ленивый русский террорист, который ест больше, чем зарабатывает!»

Выгонять на улицу меня не стали. К этому времени в усадьбе я стал просто незаменим. Палец Алдоны почернел. С него через какое-то время слез ноготь и вырос новый.

Латвийская школа

Как хозяева ни тянули, после рождественских праздников пришлось им послать меня в школу, которая находилась километрах в пяти от усадьбы. Школа была восьмилеткой, с полным штатом преподавателей, интернатом, столовой и прочим. Учёба велась на латышском языке. Я слабо знал латышский, поэтому меня снова зачислили во второй класс. В качестве второго языка преподавался немецкий. Каждый день, кроме воскресенья, я семенил в школу и обратно, чтобы успеть поесть и выполнить обязанности по дому, от которых меня никто и не думал освобождать.

Учёба началась неудачно. По пути в школу я нагнал нескольких мальчишек с ранцами за плечами.

– «Куда прешь, оборванец?» – обратился ко мне старший пацан.

– «А тебе какое дело?» – огрызнулся я, пытаясь пройти мимо.

– «По шее хочешь?» – спросил тот же парень и шарахнул меня ранцем по голове.

Долго не раздумывая, я ринулся в бой и, закаленный в драках с деревенскими мальчишками, играючи расправился с противниками. Пришлось нанести несколько рассчитанных ударов и, в результате, посрамленные юные жители окружных хуторов оказались в заснеженной канаве. Я же с чувством собственного достоинства, самодовольный как молодой щенок, продолжал путь в школу.

Хуторские, конечно, не предполагали, что в моем хилом, но хорошо натренированном теле, с раннего детства жил дух неповиновения. Мне не раз приходилось вступать в схватку с более взрослыми пацанами в колхозе. Со мной предпочитали не связываться после того, как я чуть было не покалечил задиру и зачинщика всех драк пятнадцатилетнего Альберта.

Новые враги, которых я побил на дороге, учинили расправу надо мной в школьном дворе во время большой перемены. Целая орава мальчишек нанесла мне кучу тумаков и царапин. Пострадал левый глаз. После этой потасовки я еще долго ходил с фингалом. Пуговицы пиджака тоже оказались оторванными, как говорят, вместе с мясом. Пиджак я потом залатал, а вместо пуговиц пришил палочки. Получилось очень здорово. Мальчишки мне даже завидовали: таких роскошных пуговиц ни у кого больше не было. Драку прекратил, проходивший мимо директор.

– «Что здесь происходит? Кто затеял это безобразие?» – раздался его грозный голос.

Пока я поднимался с земли и счищал с себя грязь, стройный хор мальчишек ответил, что драку затеял новенький. Без лишних слов директор схватил меня за ухо и отвел в центр актового зала, где я должен был простоять до конца перемены в назидание другим дебоширам.

Актовый зал был большим и светлым. По утрам в нём выстраивались все ученики по классам. Дежурный по школе, один, из старшеклассников, под присмотром пастора, читал утреннюю молитву. Потом мы пели церковный псалом под аккомпанемент пианино, и только после этого начинались уроки. В зимнее время или в непогоду, во время перемен ученики должны были гулять в актовом зале. Прогуливаться разрешалось неторопливым шагом, парами по кругу. Мальчишки, конечно, норовили выбежать во двор, на свежий воздух.

Через месяц-два я восстановил мирные отношения с мальчишками из моего класса. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы разработать тактику усмирения «непокорных». Мои одноклассники приходили в школу в одиночку, каждый со своего хутора и так же возвращались обратно. Это обстоятельство я использовал в своих целях: устраивал засады на лесных дорогах. Налетая как коршун на очередную жертву, я мутузил её до тех пор, пока не слышал слово «сдаюсь».

На мальчишеском жаргоне это значило, что противник признает твое превосходство и больше против тебя выступать не будет. Таким образом, став лидером класса, я должен был исполнять и некоторые обязанности. Например, защищать своих товарищей и быть всегда в первых рядах, если возникала стычка с мальчишками из других классов. К счастью, таких случаев было не так уж много.

Уже второй год у нас в классе сидели братья-близнецы Янис и Ояр. Они были похожи друг на друга, как две капли воды. Выше всех в классе на полторы головы, с плотным телосложением, они отличались необыкновенной кротостью. Науки явно им не давались. Из всех библейских заповедей они запомнили только одну: «Если тебя ударили по одной щеке, подставь другую».

В школе училось немало бездельников, которые без конца глумились над бедными братьями и порою даже отнимали у них завтраки. В детстве немало натерпевшись от старших мальчишек, я решил взять Яниса и Ояра под покровительство. Им стало легче жить, теперь никто не смел их обижать. Это покровительство пошло и мне на пользу. Как выяснилось, братья были детьми состоятельных родителей. Их отец служил лесничим волости и владел довольно крупным поместьем. О положении этой семьи можно было судить по завтракам, которые братья поглощали во время большой перемены. Чего только в их ранцах не было! Мне такие лакомства не давали и по большим праздникам. Из аккуратного мешочка братья, в зависимости от дня недели, вытаскивали то бутерброды с маслом, то кровяную или копченую колбасу, то пироги с салом или ватрушки с творогом. Яблоки и другие фрукты братья жевали постоянно. Как-то во время большой перемены они и меня пригласили принять участие в трапезе. Сначала я отказался, но Янис сказал: «Не стесняйся, здесь еды на троих. Наша мама велела тебя подкармливать».

Такое подкрепление было очень кстати. Завтраки мне с собой никто не давал, так что я был вечно голодным. Мои хозяева кормили работников не очень-то хорошо. В обед, как правило, подавался наваристый суп на свином сале. Вареное сало вываливалось на большое блюдо, и его можно было есть сколько хочешь. Несмотря на вечное недоедание, сало мне в глотку не лезло. От него тошнило. Когда хозяин был в хорошем настроении, он отдавал служанке распоряжение принести из чулана кусочек копченого сала, которое я съедал с удовольствием. К сожалению, это случалось редко.

Утром подавали кофе, сваренный из жжёного цикория с ячменем. Хлеб можно было мазать патокой, которую варили из сахарной свеклы. На ужин варилась картошка с мясной приправой или молочный суп из обезжиренного молока, заправленный манной крупой. Летом давали полдник, который состоял из куска хлеба с творогом и миски путры. Путра – это латышское национальное блюдо, которое готовится на основе сыворотки, перловой крупы и творога. Когда путра закисает, ее приятно есть в жару.

Учеба в латышской школе давалась мне легко. Все педагоги кроме учителя немецкого языка относились ко мне терпимо. «Немец» состоял в организации «Айзсарги» (защитники). Это было что-то вроде национальной гвардии. Даже когда я отвечал хорошо, больше «тройки» он не ставил. «Немец» всегда ходил в полувоенной форме и требовал от нас соблюдения жесткой дисциплины. Он со своей семьей жил напротив школы и имел противную привычку использовать школьников в качестве прислуги. В нашем классе никто его не любил, но мы не могли себе позволить сделать ему какую-либо пакость. «Немец» был мстительным и его все боялись. Мы всегда радовались, когда у него случались неприятности.

«Немец» завел себе пуделя, назвал Цезарем и усердно занимался его дрессировкой. Нас ему, видимо, было мало. Как известно, пуделя надо выстригать. Новоиспеченный хозяин решил, как это принято, сделать из своего пуделя маленького льва. Сначала за стрижку взялась его жена. «Немец» надел кожаные перчатки и держал пса за голову. Пес терпел, пока его хозяйка выстригала ему одну лапу и бок. Возможно, она задела ножницами за живое. Пес взвизгнул и цапнул «немца» за палец.

– «Ах ты гад, кусать хозяина!» – он был вне себя от ярости – «сейчас я тебе, проклятая тварь, покажу, как кусаться!»

«Немец» схватил плетку и начал избивать Цезаря. Визг несчастного пса взбудоражил всю школу. В дело вмешался директор и посоветовал «немцу» самому браться за ножницы. Хозяйка, мол, пусть Цезаря подержит. Пес не станет кусать женщину. Через минуту уже визжала хозяйка. Цезарь, не выдержав над собой издевательства, куснул и её. Осознав, что совершил непоправимое, пёс с визгом бросился наутек. Гордый Цезарь не захотел быть львом. Он так и остался недостриженным. За строптивость последовало еще одно наказание. Пудель навсегда был изгнан из дома и был вынужден держаться в стороне от своих бывших благодетелей. Если пёс оказывался поблизости, «немец» швырял в него камнями. Мы поддерживали пса, как могли. Девчонки даже установили дежурство по его кормежке. В конце концов директору школы стало жалко изгнанника, и он велел возле столовой построить собаке конуру. Но наш общий любимец так и не превратился в сторожевого пса, его забрали себе братья-близнецы.

Были, конечно, и хорошие учителя. Больше всех я дружил с преподавательницей латышского языка. Она с пониманием относилась к моим пробелам в знаниях и, по мере возможности, старалась помочь. По устному у меня всегда были «пятерки». Хуже было с письмом. Я никак не мог сообразить, над какими гласными надо ставить черточки. Черточка над гласной буквой означала, что эта буква произносится как долгий звук. Когда мы писали диктанты, учительница подчеркнуто выделяла долгие гласные. За сочинения я всегда получал сдвоенную оценку: за содержание «пять», за грамматику – «два».

Когда я учился в третьем классе, с должности няньки меня перевели в пастухи. Вставать пастуху надо было с восходом солнца. До жары коровы должны были наесться досыта. В летний зной животных донимали слепни и другие твари. Коровы сбивались в кучи и, усердно работая хвостами и мотая головами, пытались избавиться от назойливых насекомых. Хотя стадо и было небольшим, коров двадцать и примерно столько же овец, хлопот у меня было много. Пасти приходилось то на скошенном поле, то в лесу. Вблизи всегда находилось поле овса, клевера или еще какой-либо культуры, которое принадлежало соседям. Если происходила потрава, сосед бежал к хозяину и требовал компенсацию за причиненный ущерб. В общем, оценить заботы и беды пастуха может только тот, кто побывал в его шкуре.

Мою жизнь отравлял юного возраста бычок, которого хозяин откуда-то привез для пополнения поголовья стада и прозвал Томом. Я старался избегать столкновения с Томом, но он меня невзлюбил с первого дня. Том считал себя в стаде намного главнее пастуха. Завидев меня, Том принимал боевую стойку. Его глаза наливались кровью, из широких ноздрей вырывались струйки пара, копыта рыли землю. В таких случаях я считал излишним испытывать судьбу и спасался бегством. К счастью, Том не очень любил бегать. Возможно, ему важно было самоутвердиться и доказать коровам, кто в стаде главный.

Я пожаловался хозяину, что Том норовит рогами пропороть мне живот. Хозяин вырубил из березового полена увесистую дубину и посоветовал мне таскать ее с собой.

С дубиной я не расставался, но испытывать на Томе не решался. Инициативу проявил сам Том. Он подкрался ко мне с тыла, когда я сидел на обочине глубокой канавы, и скинул меня на дно. Хорошо еще, что эта тварь не задела меня рогами, тогда никто уже не смог бы мне помочь. К счастью, дубина оказалась под рукой.

Пользуясь заминкой, я размахнулся и изо всей силы ударил быка дубиной по морде. Отражая атаку, Том мотнул головой, и удар пришелся прямо по кончику его рога. Том отскочил и волчком завертелся на месте. Еще через мгновение мы оба галопом разбегались с поля боя, причем, в разные стороны. Тем не менее, победа осталась за мной. Может быть, Том и считал себя победителем, но ко мне больше не приближался.

Работа пастуха осложнилась еще и тем, что порвались мои постолы (латышская национальная обувь, сделанная из куска сыромятной кожи). Новую обувь хозяин не давал, ссылаясь на устный договор, по которому мне в год была положена только одна пара. Мои ноги постоянно были до крови изрезаны стернёй.

После покоса озимых, коров выпускали на поля, где вырастала свежая травка, которую скот поедал с большим аппетитом. Закусив губы, чтобы не так чувствовалась боль, я босиком бегал за коровами.

Хуже дело обстояло осенью, когда начинались утренние заморозки. Когда я босиком выгонял ранним утром стадо в поле, трава была покрыта жестким слоем инея. По такой траве можно было пробежать метров пятьдесят, после чего начинали замерзать ноги. Меня спасала зимняя шапка. Время от времени я становился на шапку и таким образом грел ноги. Но шапка помогала ненадолго. Отогреваться приходилось и в свежей коровьей моче, хотя это было не очень приятно. В конце концов, хозяин выдал мне поношенные сабо (башмаки на деревянной подошве). Как-никак приближалась зима, а зимой босиком даже батраки не ходят.

Физически я был закален. Летом в легкой одежде бегал за коровами под жарким солнцем, дождем и ветром. Зимой – ежедневно натирался по пояс снегом и обливался ледяной водой. Тем не менее, длительное хождение босиком по мерзлой траве не прошло даром. У меня начали болеть суставы. Бывало, присядешь на корточки у печки, чтобы ее растопить, а подняться нет мочи. Жаловаться было некому.

Местным властям вменялось в обязанность строго следить за здоровьем подрастающего поколения. Рейху нужны были здоровые рабочие и солдаты. В учебных заведениях регулярно проводились медосмотры. Однажды, когда медосмотр проходил у нас в школе, мальчиков попросили раздеться по пояс. Подошла моя очередь предстать перед молодым эскулапом. Он велел широко открыть рот, заглянул в него, потом постучал молоточком по коленкам. Велел присесть, взмахнуть руками.

– «Молодой человек», – сказал он брезгливо, – «следовало бы вам заняться зарядкой по утрам. Для развития организма, вам надо чаще заниматься физическим трудом». Классная руководительница, которая присутствовала при осмотре, покраснела, и что-то зашептала врачу на ухо.

– «Н-да, – сказал врач». Осмотр был закончен.

Я не чувствовал себя обиженным. Мое состояние мне казалось естественным. Я был даже горд, что могу заменить любого взрослого работника на ферме. Я таскал на спине тяжелые мешки с зерном, грузил повозки с клевером, пилил вместе с хозяином лес и делал массу непосильных для моего детского организма дел. Хозяева внушали, что если я буду хорошим работником, то со временем, когда вырасту большим, смогу жениться на хозяйской дочери и, если повезет, сам смогу стать хозяином поместья. Они, конечно, не имели в виду свою дочь.

Как-то учительница велела написать сочинение «Лучшие минуты моей жизни». Как оказалось, в моей памяти таких минут не сохранилось. У меня, да и у моих сестер в детстве не было ни одной игрушки. Мы знали свои дни рождения и старались друг другу хоть что-нибудь подарить. Часто этот подарок, книга, например, переходил от одного ребенка к другому. Та же книга могла вернуться ко мне в виде общего подарка через три года.

Сочинение я написал, но с другим названием: «Минуты моей жизни», где вкратце изложил историю своего жалкого существования. За сочинение я получил «пять». Учительница сказала, что у меня есть задатки писателя, и этот талант следует бережно развивать. Но для этого у меня не было ни времени, ни возможностей.

Мама ищет родственные корни

Не знаю, каким путем, но мама выведала, что ее дальние родственники, коренные латыши, живут в Земгале (область Латвии). Она решила пожертвовать одним выходным днем, чтобы их навестить. Думаю, что втайне от нас, она надеялась получить от родственников не только моральную поддержку, а, может быть, и материальную помощь.

Усадьбу, где жили наши родственники, мама нашла. Попала в дом прямо к обеду. Вошла, представилась. За столом сидело человек семь потомственных Спрингисов, такой была девичья фамилия мамы. Родственники не пожелали вести беседу. Наверное, нищенская потрепанная одежда моей мамы не вызвала у них желания обзавестись новыми родственниками. Спрингисы не предложили маме разделить с ними трапезу, не предложили даже присесть с дороги. Мама немного постояла у дверей, и вышла. Никто не пытался ее удержать. Услышав эту историю, мы с сестрами поклялись вычеркнуть родственную ветвь Спрингисов из нашей памяти. Жили же мы без родственников прежде, проживем и теперь.

Опять надвигается фронт

Теперь фронт приближался с востока. Немцы объявили набор латышских парней в армию. Скоро они будут вынуждены стрелять в своих отцов и братьев – советских солдат.

В усадьбе трудились двое военнопленных – два Ивана, русский и украинец. Украинский Иван находился в привилегированном положении. Ему полагалось в месяц две пачки вонючих сигарет. Возможно, немцы считали, что украинская нация выше русской, поэтому украинцам предоставлялись привилегии. Хозяин фермы различий между Иванами не делал. Они оба выполняли всю тяжелую работу. Роптать никто не смел. За любой проступок могло последовать наказание – возврат в лагерь. Иваны между собой жили дружно и поровну делили сигареты, полагающиеся только украинскому Ивану. Вообще, украинского Ивана, похоже всё устраивало. Похоже, он примирился со своей судьбой и с прилежанием исполнял любые прихоти хозяев.

Совсем другим был русский Иван, с которым я подружился. Он совершенно не походил на сломленного человека, в его глазах всегда горел огонёк надежды на то, что рано или поздно всё изменится. По мере возможности, он старался мне помочь в выполнении повседневных обязанностей, вдобавок, научил меня играть в «очко». Эта карточная игра совсем не сложная, но, согласно неписанному кодексу чести, проигравший обязан расплатиться за проигрыш. После нескольких тренировочных игр, Иван предложил мне сыграть «на интерес». Денег у меня, естественно, не было. Иван поставил на кон пять немецких оккупационных марок и вопросительно поглядел на меня:

– «Будем играть или ты струсил?» – усмехнулся Иван.

– «У меня же нет денег», – ответил я с сожалением.

– «Не беда», – ответил Иван, – «ставь на кон ботинки».

Я сдуру согласился. Через несколько минут игра закончилась. Иван стал обладателем моих ботинок.

«В чем же я теперь зимой буду ходить в школу?» – мелькнула в моей голове явно запоздалая мысль. Иван, сунув подмышку мои ботинки, спокойно направился в сторону своей каморки. От безысходности я зарыдал. Как выпутаться из этого положения я не знал.

– «Ну что, сопляк, получил удовольствие от игры?» – услышал я голос Ивана.

«Если ты поклянешься, что никогда не будешь играть в карты, я верну тебе ботинки».

Конечно же я с радостью согласился.

Этот урок я запомнил на всю жизнь и никогда больше «на интерес» в карты не играл. Позже на флоте я научился играть в преферанс, но играл только при мизерных ставках.

С приближением фронта военнопленных с ферм угнали неизвестно куда. В «Калныньши» немцы завезли батарею тяжелых орудий, которые время от времени открывали стрельбу по невидимым целям. После залпа с воем летели снаряды. Взрывов слышно не было. Советские минометы несколько раз пытались накрыть батарею противника огнем, но у них это не получалось. Зато пострадали хозяйские коровы.

В эти дни их никто не пас. Коровы были привязаны к длинным цепям, позволяющим им двигаться по кругу и пощипывать траву. Два раза в день мы ходили и переставляли колья, к которым были привязаны цепи на новое место. Когда начался очередной артиллерийский обстрел, почти все животные были убиты осколками снарядов. Мы издали наблюдали, как мины рвались посередине стада, но помочь ничем не могли. Немецкие пушки снова не пострадали, невредимыми остались и мы.

Когда фронт подошёл ещё ближе, немцы снялись с позиции, и двинулись на Запад. За ними потянулись и наши хозяева на нескольких повозках, оставив на попечение слуг усадьбу и все, что не уместилось на телеги. Немногим латышским беженцам удалось уехать за границу. Большинство вскоре вернулось обратно. Как позже стало ясно, пытались убежать они не зря. После прихода советской армии, в Латвии заработали комиссии госбезопасности и тысячи латышей отправились в ссылку.

Нам бояться было нечего. Пользуясь суматохой, мы перебрались в усадьбу старосты, где работала мама. Сам староста сбежал.

Летом 1944 года советские войска выбили немцев почти со всей территории Латвии. Я видел, как жидкая цепь немецких солдат убегала на Запад. Один из немцев трусцой подбежал к нам. Правой рукой он, поддерживал левую, которая у локтя была перетянута ремнем и обмотана тряпками. Кисть руки, видимо, оторванная осколком мины, болталась на жилах и мешала солдату бежать. Как зачарованные мы смотрели на эту потерявшую жизнь кисть руки. Немец, глазами показывая на болтавшейся на ремне кинжал, просил перерезать жилы. Никто не тронулся с места. Тогда немец подошел ко мне.

– «Режь!» – приказал он.

Хотя руки мои дрожали, я вытащил его кинжал из ножен и перерезал жилы. Кисть тяжело шмякнулась в грязь у мои ног. Не говоря ни слова, даже не взглянув на меня, немец, покачиваясь, побежал вслед за своими товарищами. В моей руке остался острый немецкий кинжал с ручкой из оленьего рога. Год спустя, под напором назойливых просьб одного из старшеклассников, я поменял кинжал на авторучку. Наверное, уже тогда во мне формировался пацифист. Ручка оказалась дрянной, и плохо писала. Из нее постоянно вытекали чернила.

Примерно час спустя, после ухода немцев, в усадьбу ворвались советские солдаты. Судя по смуглым лицам и узким глазам, можно было предположить, что это казахи. Не обращая ни на кого внимания, они кинулись к повозкам и стали потрошить мешки, вываливая содержимое прямо на землю. Понравившиеся вещи рассовывали по карманам или за пазуху. У нас брать было нечего. Так что от своих мы не пострадали.

В усадьбе разместился штаб армейской части и нас переселили на скотный двор. Коров там уже не было, а запах навоза для сельского жителя иногда приятнее аромата французских духов.

Наши жилищные условия пытался улучшить приезжий генерал. Наверное, он был из политуправления и следил, чтобы местных жителей не обижали. Генерал приказал переселить нас обратно в хозяйский дом. Мы отказались – дом и так уже был переполнен солдатами и офицерами.

В волости установилась власть Советов. Земли крупных поместий были разделены между батраками. Начиналась новая жизнь. Для нас же она не изменилась. Просто так никто нас кормить не собирался. Пришлось наниматься к уже более мелким хозяйчикам, которые трудились плечом к плечу с наемными работниками и тянули из нас жилы еще больше.

Весной и осенью я неделями не посещал школу, нанимался на разные сельскохозяйственные работы. Весной мы с сестрой Валей пропалывали сахарную свеклу, а осенью ее обрабатывали для сдачи на сахарозавод. Это был изнурительный и плохо оплачиваемый труд. Приближалась зима, и земля примерзала к корнеплодам. Большими ножами мы счищали со свеклы землю и мелкие корни, отрезали ботву. Наши руки сильно мерзли и покрывались кровавыми мозолями. На пальцах трескалась кожа, и ломались ногти. Но я привозил домой то картошку, то мешок муки, и был страшно горд, что помогаю маме содержать семью.

Нельзя сказать, что я был букой и не заглядывался на девочек. От более близкого знакомства с представительницами противоположного пола меня сдерживало то, что я был одет хуже других. Да и на Аполлона явно не тянул. Из-за подъема тяжестей плечи сместились вперед, и я не мог их выпрямить. Спина стала сутулой. Ни одна девочка из школы не пыталась оказать мне какие-либо знаки внимания. Сам же я стеснялся заводить более тесные знакомства с девицами, да и свободного времени у меня никогда не было.

В хозяйской усадьбе после прихода советских войск образовалась специальная часть по ремонту танков и другой военной техники. Наши солдаты и офицеры старались, как могли, помогать нам в преодолении жизненных трудностей. Например, узнав, что я и сестры очень нуждаемся в обуви, и по этой причине прогуливаем уроки, командир части приказал интенданту подобрать для нас солдатские ботинки. Эти ботинки оказались не новыми, а латанными-перелатанными, но зиму мы в них проходили. Шоферы помогли нам сделать из гильз от снарядов своеобразные светильники. Верхняя часть гильзы сплющивалась. Перед этим в гильзу заправлялся лоскут солдатской шинели, который потом должен был служить фитилем. Оставалось только заправить лампу бензином и в комнате появлялось так необходимое особенно в зимнее время освещение. Спасибо шоферам, которые тайком снабжали нас дефицитным бензином и научили пользоваться лампой: оказывается в бензин нужно было обязательно добавлять соль, иначе мог случиться взрыв.

Я рано понял, что пора самому начинать поиск путей выживания. К счастью, я нашел на чердаке несколько пар зимних тапочек. Подошвы тапочек были дырявыми, зато верх, изготовленный из мягкого теплого вельвета, в крупную желто-белую клетку, выглядел вполне сносно.

Из пакли я плёл веревки и кольцами пришивал их к подошве. Получалась вполне приличная обувь, в которой можно было ходить даже зимой. Жаль, что в те времена нельзя было запатентовать способ изготовления подошвы. В восьмидесятые годы такие туфли считались модными.

В шестнадцать лет старшая сестра Лида устроилась в городскую больницу посудомойкой, где и проработала потом без перерыва целых сорок лет. Когда очень хотелось есть, я бегал к ней в больницу и там от сердобольной поварихи всегда получал миску жидкого манного супа.

В дальнейшем Лиде удалось закончить курсы диетических сестер. Своей судьбой она была довольна. Другая сестра – Валя, отличницей окончившая семилетку, не смогла дальше учиться. За учебу в гимназии надо было платить. Она поступила на работу в государственную страховую компанию.

Мне повезло больше всех. Осенью 1948 года в Бауску приехал бравый капитан-лейтенант Михельсон. Он был одет в роскошную морскую офицерскую парадную форму. На боку висел кортик. Всех мальчишек, заканчивающих седьмой класс, собрали в актовом зале школы. Капитан-лейтенант сообщил, что после восстановления советской власти в Риге открылось мореходное училище. Он предложил нам попытать счастья и подать документы для поступления в это престижное учебное заведение.

Позже мне стало известно, что это училище имеет давнюю и славную историю. В 1850 году в честь 25-летия царствования императора Николая Первого Рижский биржевой комитет собрал деньги для основания училища торгового мореплавания. О том насколько большое значение придавалось работе училища говорит особый Указ Николая I от 21 июня 1854 года, в котором царь распорядился освободить выпускников училища от призыва на воинскую службу, подушной подати и предоставить им бессрочный паспорт. То есть, подготовленные в Риге мастера морского дела приравнивались к дворянскому сословию.

Я не отходил от капитан-лейтенанта ни на шаг, восторженно глядя на него. Я решил стать таким же, как он, и вместо тряпья носить неотразимую форму морского офицера

Конечно, можно было еще поступить в ремесленное училище, куда тоже усиленно всех агитировали, но мне туда совершенно не хотелось. На учащихся этих заведений жалко было смотреть.

В поношенной хлопчатобумажной форме, полуголодные, они шныряли по рынку, в надежде добыть съестное. Ремесленники считались низшей кастой среди учащихся. Туда шли или двоечники, или отпетые хулиганы, которым деться было некуда.

Мореходное училище

На семейном совете было решено, что надо поступать в мореходное училище, раз представляется такая возможность. Никаких документов, кроме справки об окончании школы, у меня не было. Паспорт мамы и наши метрики забрали латышские военные власти. Мне пришлось пройти медицинскую комиссию, которая признала меня здоровым и заодно оформила свидетельство о рождении с моих слов. Эти документы вместе с автобиографией и заявлением я отослал в училище.

Вскоре меня вызвали в городское управление госбезопасности. Человек в штатском, держа перед собой объемистую анкету, задавал мне многочисленные вопросы: где родился, кто родители, где кто работает и проживает, нет ли родственников за рубежом, не привлекался ли я сам или мои родственники к суду, были ли интернированы, находились ли на оккупированной территории и тому подобное.

Я долго мучился, как ответить на первый вопрос. То ли сказать, что родился в таком-то роддоме такого-то города, или назвать только город. Я не ошибся, назвав только город. На оккупированной территории я, правда, был. Я наивно считал, что это не моя вина и я за это не в ответе. Позже выяснилось, что советская власть так не считает.

На вопрос о маминой родне я сослался на то, что мне ничего о них не известно. Всех раскидала война, и мы действительно не знали, живы они или нет. Мама, когда ее спрашивали, твердила то же самое. Представителя госбезопасности интересовало, почему я не в комсомоле. Тут я схитрил и сказал, что в школе у нас не было ячейки, поэтому и не вступил.

На самом деле, всё обстояло не совсем так. В нашу школу из Риги прислали молодую коммунистку – учительницу истории, которой было поручено создать комсомольскую организацию. Она проводила беседы со старшеклассниками о вступлении в комсомол, но близились выпускные экзамены и под этим предлогом все, в том числе и я, отказались от членства в этой организации. Кроме того, мама была против. Она, как искренне верующий человек, считала, что коммунистическая партия и комсомол – это неугодные Богу организации и мне, ее сыну, там не место. Я же подсознательно понимал, что уже не смогу быть в стороне от участия в общественной жизни страны и что вступление в комсомол поможет мне выбраться из цепких объятий бедности и безысходности.

Не знаю, кто больше устал, составляя анкету. На многие вопросы я так и не смог ответить. Меня выручил сам чекист. Видимо, он знал, что архивы уничтожены при наступлении немцев, да я и не походил на врага народа. При выдаче свидетельства о рождении, сам не зная почему, я назвал город Любань Ленинградской области, так как там родились обе мои сестры. На самом деле я родился в поселке Бологое. Многочисленные проверки, которым я подвергался впоследствии, так и не выявили обман. Через месяц из Риги пришло уведомление, что я допущен к вступительным экзаменам.

Получив вызов для сдачи экзаменов, я чувствовал себя на седьмом небе. Передо мной открывались новые горизонты. Я уже представлял себя капитаном на мостике белоснежного лайнера, бороздящего непокорные воды океана.

С детства я бредил морем, которого никогда не видел, но кто ж не знает, что моряки самый отважный народ, а морская форма самая красивая. Будучи сопливым мальчишкой, лет пяти, я часто играл в моряка. Происходило это так: я надевал задом наперед свою кепку и строевым шагом маршировал по пыльной дороге, выкрикивая команды: «право руля, отдать левый якорь, приготовить пушки к бою»! Моя тень отдаленно напоминала моряка в бескозырке и, безропотно подражая мне, строевым шагом направлялась вперед, в сторону ближайшего, заросшего камышом пруда. Другого океана поблизости не было.

Теперь же моя мечта могла исполниться. Повздыхав, мама начала собирать меня в дорогу. Денег набралось только на проезд в один конец, до Риги. Мама напекла лепешек, запаса которых должно было хватить на несколько дней и положила их в дорожный мешок. Капитан был готов к новой жизни.

Надо сказать, что судьба была благосклонна ко мне, хотя и испытывала постоянно. До училища я добрался благополучно. Оказалось, что желающих поступить, было раз в десять больше, чем мест. В Ригу за счастьем съехались подростки со всего Советского Союза. Привлекало то, что учиться можно было бесплатно, на полном государственном обеспечении.

Сначала нас разделили на группы и расселили по комнатам (кубрикам по-морскому). Потом из наиболее солидных претендентов в курсанты назначили старост групп и поручили им следить за порядком.

Личные вещи следовало сдать в каптерку, так моряки называют вещевой склад. Делать было нечего. Я сдал свой мешок в каптерку в надежде, что мои лепешки сохранятся на несколько дней, а там – будь что будет!

Кандидаты в курсанты быстро перезнакомились. Особой группой держались рижане. Среди них выделялись выпускники школы юнг. Они без экзаменов зачислялись в училище. Эти ребята уже носили морскую форму, ходили на судах и имели квалификационные свидетельства матросов или мотористов. К нам они относились свысока.

Особняком держались и русские ребята, прибывшие из различных городов. В училище формировались четыре латышских и такое же число русских групп. Всего было четыре факультета: судоводительский, судомеханический, судоремонтный, гидротехнический. Элитным, конечно, считался штурманский факультет, куда большинство мальчишек, в том числе и я, стремились попасть. В каждой группе или взводе должно было быть по тридцать человек.

Экзамены сдавало больше тысячи мальчишек. Я окончил латышскую школу, поэтому меня определили в латышский поток, тем более, что в моем свидетельстве о рождении в графе национальность было записано «латыш».

В первый же день меня привлекли к трудовой повинности: заставили с группой других ребят мыть пол в актовом зале. Я усердно взялся за знакомую работу, стараясь выполнить ее как можно лучше.

– «Смотри, как эта деревня пашет!» – раздался чей-то издевательски насмешливый голос за моей спиной. Я оглянулся, на отдраенном мною до блеска полу разгуливал верзила, оставляя за собой грязные следы своих давно нечищеных сапог.

– «Эй, ты», – воскликнул я, – не видишь? Ты запачкал вымытый пол!»

– «Ничего, вымоешь еще раз, не барин», – ухмыльнулся верзила.

– «Ну и кретин же ты!» – выругался я и направился вытирать свежую грязь.

Не успел я нагнуться к ведру, как получил пинок под зад и растянулся на мокром полу. Раздался хохот. Всем, кроме меня, было очень весело. Громче всех ржал верзила. Он отвернулся от меня и победно поглядывал на толпу, надеясь на одобрение окружающих. Жгучая обида заставила меня молниеносно вскочить на ноги. Не раздумывая ни секунды, я схватил ведро, в которое только что выжал грязную половую тряпку и с размаху надел обидчику на голову.

На этот раз раздался еще более громкий взрыв хохота, заглушивший проклятия верзилы. Размазывая кулаками грязь по лицу, он с ревом ринулся на меня. Мы сцепились не на шутку. Имея меньший рост, я пытался уклониться от сыпавшихся градом на меня ударов. Наверное, мне бы крепко досталось, если бы кто-то не крикнул:

– «Прекратите! Дежурный офицер!»

Мы разбежались по углам. К счастью, офицер ничего не заметил, и когда он ушел, ребята не дали верзиле возобновить драку.

– «Поделом тебе, сам виноват», – сказал верзиле Володя Сипко, который был назначен нашим старостой на время сдачи экзаменов.

Как оказалось, верзилу звали Генрихом Фогелем. Впоследствии с Володей и Генрихом мы были назначены в первый взвод первой штурманской роты. Генрих в нашем взводе не прижился. Ребята его не уважали за жадность и пренебрежение к более слабым товарищам. Он имел разряд по боксу, но тренироваться с ним никто не хотел. На первом курсе я тоже увлекся боксом и довольно часто выходил на ринг, чтобы померится силами с Генрихом. Наши тренировки всегда превращались в жёсткие поединки. Никто из нас не хотел уступать, хотя и победить не мог. Мы мутузили друг друга до тех пор, пока тренер или ребята нас не разнимали.

С Володей Сипко мы сразу подружились. У его родителей недалеко от Риги было небольшое поместье, поэтому деньги у него водились. Меня это обстоятельство по-настоящему выручило. Когда я пришёл за лепешками в каптерку, то оказалось, что мешок мой пуст. Я был просто в отчаянии. Ни денег, ни другой еды у меня не было. До дома было более семидесяти километров. Телефоны тогда были только в государственных учреждениях, да телефон бы мне и не помог. Маме деньги было взять неоткуда. В то время она работала в детдоме уборщицей, и мы еле-еле сводили концы с концами. Выручала скудная детдомовская кухня, где иногда можно было разжиться тарелкой жидкого супа или постной каши. Пришлось поделиться с Володей своим горем.

– «Не горюй, выкрутимся, главное сдать все экзамены и пройти медкомиссию», – сказал мой новый друг.

Целую неделю Володя кормил меня в ближайшей столовой. Неудивительно, что я смотрел на него как на ангела-хранителя и был готов выполнить любое его желание. Такой случай скоро представился.

Все мы предварительно проходили медкомиссию по месту жительства, но после экзаменов пришлось пройти ее еще раз, уже в училище. Были приглашены врачи из Балтийского военного гарнизона. Училище считалось гражданским, но порядки и дисциплина там были военные. Командирами рот были офицеры. Наряду с гражданскими дисциплинами, мы изучали и военные. После окончания училища курсанты получали звание «младший лейтенант Военно-морского Флота».

Володя попросил меня пройти вместо него осмотр у окулиста, но ничего толком не объяснил, сославшись на временные сложности с глазами. «Пусть лучше меня засекут и выгонят из училища», – подумал я, – «но друга выручать надо». Немного изменив свою внешность, я надел Володин костюм и без труда прошел осмотр. Зрение у меня тогда было превосходное.

После окончания второго курса была назначена очередная медкомиссия. Всех нас уже хорошо знали в лицо, поэтому Володе пришлось самому проходить осмотр у окулиста. Врач определил, что он не различает цветов. Штурманом по этой причине он никак быть не мог. Володю отчислили из училища, и я навсегда потерял хорошего друга.

На мандатной комиссии, которая проводилась после всех экзаменов, много вопросов мне не задавали. Услышав, что я готов вступить в комсомол, как только представится первая возможность, члены комиссии заулыбались и председатель поздравил меня с успешным завершением всех испытаний и зачислением в курсанты на судоводительское отделение.

Новоиспечённых курсантов наголо постригли и отправили в баню. Из бани мы уже шагали строем, в новой матросской форме. Нам выдали бескозырки и ленточки к ним. На ленточке было написано: «ММФ. Рижское Мореходное Училище».

Боже, как я был горд, что принят в училище, которое открывает передо мной новую, лучшую жизнь. По первому приказанию командиров, я сломя голову, мчался выполнять любое задание, каким бы оно ни было. Я не мог понять мальчишек, которые шалили в строю, не заправляли бережно, как было положено по уставу, свои койки, не драили мелом до золотого блеска медные пуговицы на бушлате и пряжку ремня. По сравнению с тем, что я пережил, будучи батраком, пребывание в училище и учеба в нем казались раем.

Дисциплина была строгой. В увольнение нам было положено выходить опрятными, в до блеска начищенных ботинках и отутюженной форме. В солнечную погоду на нас было больно смотреть, лучи солнца отражались огненными стрелами от наших медных пуговиц и пряжек. Для рижских девушек мы представляли большую опасность. Кто мог в послевоенные голодные годы соперничать с нами по выправке и внешнему виду?

Учебный процесс был организован на высоком уровне. Нас усиленно готовили к освоению сложной профессии штурмана. Наряду со специальными предметами мы изучали общеобразовательные дисциплины и военное дело. Каждый день, кроме воскресенья, было восемь лекций. Нельзя сказать, что я блистал в учебе. В моем первичном образовании было много пробелов. Однако, я считался активистом, и с удовольствием занимался общественными делами.

Много внимания уделялось общеполитической подготовке. Часто приглашались лекторы из горкома и ЦК компартии Латвии, которые выступали перед нами по различным вопросам внешней и внутренней политики. Из нас ускоренным темпом лепили верных сталинистов.

Помню, во время выборов в Верховный Совет СССР, в одном из избирательных округов Риги баллотировался Сталин. Наше училище, входило в другой округ, там выбирали другого кандидата, за которого мы и проголосовали.

Все кандидаты были избраны единогласно, по-другому и быть не могло. Позже на комсомольском собрании выступил начальник училища Голубев, и с гордостью сообщил, что комсомольские активисты до выборов снимались с учета в нашем округе, чтобы потом в другом округе проголосовать за любимого товарища Сталина. Мы просыпались и ложились спать под песни и стихи о Сталине. Со всех стен на нас смотрели его портреты.

На вечерах художественной самодеятельности, которые часто проводились в нашем училище, первая часть обязательно посвящалась Сталину и Партии. Мы декламировали стихи о Сталине, о нем же пели песни. Только после официальной части концерта мы могли петь традиционные морские и лирические песни, читать стихи, танцевать.

В училище был хороший духовой оркестр, под звуки которого мы часто маршировали по улицам Риги, участвовали в военных парадах и других городских мероприятиях. Праздничные вечера у нас проводились интересно и торжественно. Каждое мероприятие заканчивалось танцами. Наше училище дружило с девочками из Второй Рижской гимназии. Когда нас учили танцевать, нашими партнершами были гимназистки оттуда. Я, как правило, отсиживался в углу зала и принимал заказы от курсантов на стихи и эпиграммы. Дамы сердца были очень довольны, когда кавалеры преподносили им во время танцев записки с пылкими признаниями в любви. Я всерьёз увлёкся стихами и даже придумал себе псевдоним на латышском языке, который можно было примерно перевести, как «нежный шелест ветерка в листве». Этот наивный и загадочный псевдоним мне очень нравился.

Наша стипендия на первом курсе составляла всего тридцать рублей, но я умудрялся выкраивать деньги на билеты в Рижский оперный и драматический театры. Все свободное время я посвящал чтению книг.

Деньжат и так было маловато, но нас заставляли подписываться на Государственный заем на целых две стипендии. Отказ мог отрицательно сказаться на дальнейшей службе курсанта.

Я, благодарен училищу, что в его стенах нам привили любовь к чистоте и опрятности, основам хороших манер, закаляли физически. Даже зимой я спал под тонким одеялом нагишом, и, если мерз, не позволял себе надевать тельняшку или укрываться шинелью, как делали многие. Я увлекался борьбой самбо, боксом, греблей на тяжелых морских спасательных шлюпках.

Через какое-то время бокс пришлось бросить. Я почувствовал, что после тренировок мой мозг от ударов боксерскими перчатками по голове теряет свежесть, и я уже не мог писать стихи.

Однажды на майские праздники у нас произошел чрезвычайный случай. С флагштока одного из учебных корпусов был похищен государственный флаг. Руководство училища забило тревогу, появились следователи из госбезопасности. Кого-то допрашивали.

Примерно через неделю, когда наш взвод шел строем на учебное судно «Капелла» для проведения практических занятий, нас остановили. Двое мужчин в штатском вывели из строя нашего товарища Андерсона. Андерсон, не проронив ни слова, покорно ушел с ними. О его дальнейшей судьбе мы больше ничего не узнали. Обсуждать такие события нам не рекомендовалось, но все мы думали, что это он, Андерсон сорвал флаг, а бдительные чекисты его разоблачили. С трудом верилось, то этот скромный сельский парень испытывает ненависть к советской власти и таким глупым необдуманным поступком решил ей насолить.

Лет десять спустя дело Андерсона прояснилось самым невероятным образом. Это случилось в городе Владивостоке за десять тысяч километров от Риги. Я тогда служил третьим штурманом на теплоходе «Бородин». Наш теплоход обслуживал тихоокеанское побережье от Чукотки до Владивостока. Как-то мы со старпомом зашли в ресторан «Золотой рог» в надежде перекусить и отдохнуть после рейса. Ресторан был переполнен. Официант посадил нас за стол, где уже сидели двое моряков. Одного я узнал. Это был Володя Смехов, который закончил училище на год раньше меня в русской группе. Мы, как в таких случаях принято, разговорились и начали вспоминать знакомых и различные случаи из курсантской жизни. Смехов уже изрядно выпил и не очень себя контролировал.

– «Да, здорово мы колобродили в училище», – вспоминал Смехов. В его маленьких глазках появились искорки смеха.

– «Жилось нам не плохо. Каптёрщик (кладовщик) был с нашего курса. Как только латыши уходили сдавать экзамены, мы «чистили» их сумки. Много там было вкусненького!»

Я помрачнел, вспомнив о пропаже своих лепешек во время сдачи экзаменов, но сдержался. Стоило ли затевать ссору из-за каких-то лепешек, украденных десять лет тому назад? Может быть, Смехову они и не достались.

– «А помнишь, какой шум поднялся в училище в связи с пропажей флага?» – продолжал откровенничать Смехов.

Я навострил уши. Этот случай крепко засел в моей памяти.

– «Этот флаг сперли мы, и пошили из него себе плавки».

Перед моими глазами опять промелькнула уже забытая сцена, когда из строя выводили Андерсона. Я вспомнил также, что кое-кто из курсантов русской группы купался в озере в красных самодельных плавках. Мы же, стыдясь девчонок, были вынуждены влезать в воду в казенных сатиновых трусах.

– «Ах ты, сволочь!» – выдавил я не в силах справиться с охватившим меня гневом и, приподняв левой рукой за грудки захмелевшего Смехова, правой врезал ему звонкую пощечину.

Присутствующие оторопели, и больше всех Смехов.

– «Ты что, сдурел?» – промямлил он, оседая на пол.

Через несколько мгновений в его глазах что-то прояснилось:

– «Может быть, и твою сумку мы обчистили в каптерке? Извини, если так».

Я ничего не ответил, и, бросив деньги на стол, вышел из ресторана. За мной последовал и старпом. Был ли я прав, таким образом расплатившись со Смеховым за Андерсена? Не знаю. Андерсона могли взять и за другое дело.

Я переходил с курса на курс. Хорошее питание, занятия спортом, укрепили мое тело. Дух же укрепляли политработники, которые неустанно следили за нашим развитием. Мы свято верили в идеалы коммунизма. Полагали, что нас поддерживает весь мировой рабочий класс, который с надеждой ждет, когда при активной помощи Советского Союза настанет мировая революция. Ни для кого не было тайной, что проклятый капиталистический мир постепенно загнивает, а социалистический – успешно развивается под руководством гениального Сталина и родной Коммунистической партии. Мы завидовали тем, у кого в кармане был партийный билет.

Полагаю, что, несмотря на мои старания, партийное и административное руководство училища особых надежд на меня не возлагали. Как-то мне предложили выступить на комсомольском пленуме района, куда регулярно приглашались активисты нашего училища. Я подготовил выступление, в котором, как тогда было принято, воздавалось должное гению товарища Сталина. Комитет комсомола его одобрил. Меня направили в орготдел райкома партии для согласования текста. Но в райкоме текст завернули. То ли я перегнул с похвалами, то ли он не подошел другой причине.

Вождя надо было хвалить постоянно. Во время публичных мероприятий активистов рассаживали в разных углах зала. По знаку комсорга, который согласовывал план прославления с парткомом, активист во время чтения официального доклада, должен был выкрикнуть соответствующий лозунг.

Городские партийные начальники любили ходить на наши собрания, которые то и дело прерывались громкими восторженными выкриками: «Да здравствует товарищ Сталин – мудрый вождь мирового пролетариата! Слава великому Сталину, гаранту мира во всем мире! Дорогому Сталину, ура!» Громкие аплодисменты подтверждали, что аудитория с энтузиазмом воспринимает эти лозунги.

В среде курсантов свято поддерживались неписаные морские традиции. Предательство и доносительство считалось грязным делом. От предателей отворачивался весь коллектив. Часто наказывали весь взвод, так как виновного найти не удавалось. Тем не менее, я не уверен, что среди нас не было доносчиков, которые докладывали кому положено о политически ненадежных курсантах.

Я был очень взволнован, когда однажды меня пригласил на беседу сам начальник училища Голубев. В нашей среде он слыл неплохим мужиком.

Получив разрешение у секретаря, я вошел в кабинет и доложил, как было положено по уставу:

– «Товарищ начальник училища, курсант Похоменков по вашему приказанию прибыл!»

– «Садитесь», – указал на стул начальник.

– «Я пригласил вас по очень деликатному делу», – как-то без особого энтузиазма начал он.

– «Видите ли, хочу сказать вам откровенно, в Латвии политическая обстановка в настоящее время неблагонадежна. Голову подняли враги народа.

Бывшие айзсарги и кулаки ведут агитационную работу среди мирного населения против советской власти. Не исключено, что и в рядах курсантов есть сочувствующие прежнему режиму. Я бы просил вас, сообщать лично мне, если вы услышите, что кто-либо из курсантов неуважительно отзывается о товарище Сталине или о советском строе».

Мне как-то сразу стало муторно на душе. От напряжения лоб и спина покрылись липкой испариной. «Не иначе, начальник училища хочет сделать из меня шпика», – промелькнуло у меня в мозгу. Надо было срочно выворачиваться из этого щекотливого положения. И я решил прикинуться дурачком.

– «Товарищ начальник училища», – с возмущением в голосе выпалил я, – «такого у нас и быть не может! Если бы я хоть что-нибудь узнал или услышал, мы бы тут же такого гада обсудили на комсомольском собрании и исключили из комсомола».

Начальник посмотрел на меня с недоверием, но, видимо, так и не понял: то ли правду говорит курсант, то ли прикидывается.

– «Ну-ну, ладно. Можете идти», – разрешил Голубев.

Видимо, и ему этот разговор не очень нравился.

– «Приказываю о нашей беседе никому ни слова», – добавил он, выпроваживая меня из кабинета.

Слово я сдержал. Могу добавить, что больше никто в моей жизни не предлагал мне ничего подобного.

Отношения между курсантами русских и латышских групп были ровными. Для конфликтов не было времени. Я с детства переживал, когда конфликты начинались на национальной почве. Хотя повод для таких конфликтов иногда возникал даже в мой собственной семье. Одна из моих сестер вышла замуж за русского и, естественно, в ее доме часто появлялись русские граждане. Младшая вышла за латыша. На семейные торжества собирались все вместе.

– «Иди к нам, Артур, чего ты там возишься с этими латышами», – то ли в шутку, то ли всерьёз обращалась ко мне русские родственники.

– «Чего ты сидишь с русскими, иди к нам», – через минуту-другую доносилось с противоположного конца стола.

Мой приятель Олег Руднев, когда-то написал сценарий к сериалу «Долгая дорога в дюнах» о трудных послевоенных временах в Латвии. Фильм должен был начаться с эпизода, когда советская армия входит в Ригу. Из тюрем освобождаются тысячи политзаключенных, которые, заполняя центральные улицы города, с радостными лицами приветствуют освободителей. К счастью, он дал прочитать текст некоторым рижанам. Автор в то время занимал пост первого секретаря Юрмальского горкома партии поэтому обсуждение прошло без сучка и задоринки, с полного одобрения присутствующих.

Но после обсуждения один старый профессор Рижского университета подошел к Рудневу и спросил, знает ли тот, сколько в Рижской тюрьме сидело политзаключенных во время освобождения Риги. Оказалось, что только один человек. Начало фильма пришлось срочно переделать.

В нашей роте появилось пополнение. Из Ростовского училища к нам перевели курсанта – сына адмирала. Это был развязный и абсолютно неуправляемый тип. Каждую неделю к нему приезжала мама с грудой лакомств. «Сынок» – так мы его прозвали, в общем-то не был жаднюгой. Он охотно делился с друзьями, которые у него сразу же появились. Шоколадки могли получить и другие ребята, но для этого надо было пройти процедуру, которая каждый раз менялась в зависимости от настроения «сынка».

– «Эй, подходи, кто признает себя анархистом, получит плитку шоколада!» – бывало, вопил на всю аудиторию «сынок». Находились и такие, кто подходил.

«Сынок» повадился по утрам не выходить на физзарядку, опаздывал из увольнения. Ему все сходило с рук. Руководство училища и командир нашей роты как бы не замечали нарушений. Нам же за подобное давались наряды вне очереди по мытью отхожих мест или мы лишались увольнения в город.

За воспитание «сынка» решила взяться комсомольская организация училища. Его вызывали на заседание комитета комсомола, пробовали перевоспитать, стыдили, обещали наказать по комсомольской линии. Все напрасно, «сынок» не поддавался воспитанию и плевал на любые замечания. Тогда у моего друга Зиемелиса – комсорга группы – появился план, который он решил осуществить.

Зиемелис был очень требовательным к себе, убежденным комсомольцем, жёстко критиковал нас за малейшую провинность. Ни с кем не посоветовавшись, он написал письмо лично «дорогому товарищу Сталину» о порядках в училище, и попросил убрать от нас «сынка», который позорил гордое звание комсомольца и кандидата в морские офицеры. Через неделю Зиемелиса вызвали к первому секретарю райкома партии. Оттуда он вернулся чернее тучи. После долгих уговоров и клятв с моей стороны, что все услышанное останется, между нами, он поведал мне содержание разговора с партийным начальником.

– «Ты что же, ублюдок, по пустякам беспокоишь товарища Сталина?» – грозно прорычал первый секретарь райкома партии, едва будущий морской офицер пересек порог его кабинета.

–«Ты, давай, прекрати эти выходки! Если я еще хоть раз услышу, что ты продолжаешь травлю других курсантов, вылетишь из училища!» – пригрозил хозяин кабинета.

Угрозу первого секретаря райкома партии нельзя было рассматривать как простое запугивание. Перед началом коллективизации госбезопасность проводила в республике очередную чистку. Тысячи латышских семей, неугодных советской власти, были высланы в Сибирь. Массовая депортация стала действенным способом согнать крестьян в колхозы. К концу 1949 года в них вступило 93 процента латвийских хозяйств.

Невольно я оказался свидетелем этих событий. Накануне новогодних праздников я выпросил у командира роты увольнительную для поездки в Бауску. Очень хотелось навестить маму. Рейсовые автобусы в то время ходили редко, да и денег на проезд у меня не было.

После обеда 31 декабря я доехал на трамвае до места, где обычно останавливались грузовики, чтобы забрать попутчиков. На мне была обычная матросская форма: шинель, на ногах выходные ботинки. Рижский климат довольно мягок, но зимой мороз может достигать минус двадцати градусов и ниже. На стоянке у меня начали мёрзнуть ноги, а транспорта все не было. Ко мне подошел солдат с карабином и вещевым мешком за плечами. Оказалось, что и он едет в ту же сторону. У него родился сын, и командир части отпустил его на сутки повидать супругу и наследника. Карабин солдат взял с собой, поскольку должен был возвращаться уже в другое подразделение.

К стоянке подъехала полуторка. Шофер объявил, что едет только до местечка Тякава. Это было ближе к цели на двадцать вёрст. Мы было полезли в кабину, но шофер начал ныть, что сначала неплохо бы заплатить за проезд. Его требование мы проигнорировали и забрались в кузов. Делать нечего, шофер поехал и без оплаты. Выкинуть нас из машины силой он не мог, а ждать на стоянке, пока наступит Новый год, ему тоже не хотелось.

Мы порядком промерзли, пока добрались до Тяковы. Шофер остановил машину и велел вытряхиваться. Уже темнело. Морозец крепчал. Как назло, попутных машин не было. Рядом с дорогой находилась волостная управа. Её окна светились огнями, сновали вооруженные люди в форме. У входа стоял милиционер также при оружии.

– «Сюда нельзя!» – пытался он перекрыть нам дорогу

– «Мы только согреемся и уйдем», – сказал я, и, отодвинув его плечом, направился вглубь коридора.

Солдат последовал за мной. Казалось, что милиционер смирился. Все же люди не гражданские, а в форме. Минут через пятнадцать открылась дверь одного из кабинетов и оттуда вышел офицер госбезопасности в сопровождении нескольких человек.

– «Кто такие?» – уставился он на нас.

– «Я их не пускал, прорвались сами, говорят замерзли», – ответил постовой.

– «Взять их!» – коротко приказал офицер.

На нас навалились несколько человек и выкрутили руки за спину. У солдата сдернули с плеча карабин.

– «Оружие не отдам!» – кричал солдат.

Но его никто не слушал. Нас затолкали в отдельные камеры. Было слышно, как всю ночь подъезжали и уезжали грузовики, приводили и уводили каких-то людей. Недалеко работало радио. Пробило двенадцать. Вождь всех народов поздравил граждан с Новым годом. Часов в восемь утра меня отвели к офицеру. Мое удостоверение личности и увольнительная лежали у него на столе.

– «Кто начальник училища?» – буднично спросил он.

– «Голубев», – коротко ответил я.

– «Убирайся, чтобы я тебя больше здесь не видел!» – приказал офицер.

Возражать я не стал, и бодрым шагом покинул управу. Куда делся солдат, не знаю. Только к вечеру я добрался до Бауски. Чтобы не расстраивать маму, я ничего ей рассказывать не стал, помылся, поел, и начал собираться в обратную дорогу.

Для многих латышских семей эта новогодняя ночь стала роковой. Я же впервые встретил Новый год в кутузке. Дай бог, чтобы это не повторилось!

Морская практика

Время в училище бежало быстро. Два месяца в году мы проходили морскую практику. После первого курса нас отправили на Каспийское море. Командование планировало ознакомить курсантов с различными морями, поэтому место летней практики каждый год менялось.

Пароход «Дербент», на который меня определили матросом-практикантом, перевозил зерно насыпью из Баку в Красноводск, а оттуда – хлопок в больших, перетянутых стальной проволокой, кипах.

По мнению боцмана, в чье распоряжение я попал, матрос в первую очередь, должен научиться счищать с металлических частей судна ржавчину, потом грунтовать свинцовым суриком и закрашивать краской. Я, в основном, этим и занимался.

Красить внутренние переборки кают доверялось только опытным мастерам. Поверхность покрывалась тонким слоем эмалевой краски, ровно, без потеков. Науку эту я освоил, хотя и не без труда. Боцман постоянно проверял проделанную работу и безжалостно заставлял исправлять огрехи.

Меня учили всяким матросским премудростям. Ежедневно следовало драить палубу, стоять на руле, ставить лаг (прибор для определения скорости судна) и снимать с него показатели, кидать выброску.

Выброска – это длинный, крепкий, особым способом сплетенный линь (пеньковый трос) с грушевидным грузом на конце. Матрос, умеющий точно и далеко метать выброску, ценится на любом корабле. Далеко не каждый капитан может сразу подвести судно прямо к причалу при помощи судовых двигателей. Как правило, двигатели стопорятся метров за двадцать-двадцать пять до причала. Тут то и приходит черёд матроса с выброской. Аккуратно сложив ее кругами, наподобие ковбойского лассо, матрос с силой бросает выброску с грузом в сторону причала. Если бросок удачный, выброску подхватывают на причале береговые матросы, и быстро тянут на берег.

К выброске на судне крепятся стальные или пеньковые швартовы (канаты). Береговые матросы надевают швартовы на кнехты – чугунные тумбы, предназначенные для удержания судна у причала. При помощи судовых лебедок судно подтягивают к причалу и надежно крепят швартовами.

Конечно, это далеко не все, чему я научился на судне. Будущий штурман должен был владеть специальностью матроса и боцмана. Он должен досконально изучить навигационные приборы, уметь прокладывать курс на карте, знать расположение созвездий на небе, описание морского побережья, маяков, опасных для мореплавания мест. Освоить азбуку Морзе, сигнализацию флажками и многое другое, что может пригодиться моряку в тяжелых, богатых опасными приключениями, морских странствиях.

Надо сказать, что море не приняло меня сразу как родного, подвергнув многим серьезным испытаниям. Во-первых, я долго не мог привыкнуть к качке, и нередко мои обеды и ужины, так и не освоившись в желудке, перекочевывали к Нептуну за борт. Я очень стеснялся этого, но постепенно привык, и меня потом не могла уломать самая крутая океанская волна. Говорят, даже знаменитый адмирал Нельсон страдал от морской болезни, но это не мешало ему одерживать блестящие победы в морских сражениях.

Морская вода сыграла со мной злую шутку, в корне изменившую мою жизнь. Наша группа практикантов была разбросана по многим судам Каспийского пароходства. Практика заканчивалась. Группу надо было собрать воедино, чтобы поездом отправить в Ригу. Мой пароход «Дербент» прибыл в Баку раньше, чем другие суда. На берегу я успешно сдал экзамены за практику и получил свой первый диплом. Мне была присвоена квалификация матроса 1-го класса. Примерно неделю я болтался на бакинском пляже. Конечно, появились знакомые девушки, с которыми я с удовольствием бултыхался в море. Мы плавали наперегонки, ныряли в воду, хватали друг друга за пятки. Мне нравилось нырять и плавать под водой с открытыми глазами. Это меня и подвело. Видимо, в глаза попала инфекция.

В послевоенные годы поезд из Баку до Риги шел почти неделю. В пути у меня сильно воспалились глаза. По прибытии в Ригу я сразу пошел в санчасть. Мне прописали какие-то капли, но было уже поздно – зрение ухудшилось.

Первая юношеская любовь

С Мелитой меня свел случай. Летним воскресным вечером я задержался в яхт-клубе училища. Надо было закончить конопатить палубу яхты. Мои товарищи ушли, а я, раздевшись до трусов, со шпателем в руке пытался паклей заделать щели, которые появились на палубе яхты после длительной зимней стоянки под открытым небом.

Наш яхт-клуб, вернее, несколько яхт, были отшвартованы в устье Даугавы недалеко от училища. Здесь же стояли яхты других владельцев. Часть из них давно потеряли свои мореходные качества, и было неизвестно, кому они принадлежат.

Место это было довольно пустынным, и я был крайне удивлен, когда на палубу недалеко стоящей старой яхты, как пробка из бутылки, выскочила девушка с криками о помощи. Как и полагается морскому волку, не раздумывая ни секунды, я ринулся на помощь.

Размахивая стальным шпателем, я добежал до старой посудины. Девушка на палубе продолжала пронзительно голосить, указывая рукой на закрытую дверь каюты. Что есть силы я рванул дверь на себя, чуть не вывихнув руку. Дверь была не заперта. Оказавшись в небольшой каюте, я сразу увидел, что еще одна девица, корчась на диване, отчаянно отбивается от троих парней. Ничего, кроме тяжелого сопения слышно не было. Рот девушки был зажат ладонью одного из подонков. Двое других держали руки и ноги своей жертвы, пытаясь стащить с неё нижнюю часть купальника.

Воспользовавшись суматохой, я огрел ближайшего парня по голове тупым концом шпателя. Парень обмяк и завалился на бок. Отбросив «оружие» в сторону, я ринулся на другого насильника, который, отпустив девушку, вступил со мной в схватку.

Энергично работая кулаками, я пытался его нокаутировать, но никак не мог нанести разящий удар. В пылу драки я совершенно упустил из виду третьего противника. И зря…

Мне почудилось, что я просыпаюсь от тяжелого сна. Казалось, что я лежу на опушке леса в крайне неудобной позе. Затылок ломило от тупой боли, а с неба, на котором поблескивали редкие звезды, на мое лицо падали теплые капли дождя. Постепенно в голове начало проясняться. С усилием раскрыв заплывшие глаза, я увидел склонившуюся надо мной девушку, из лучистых глаз которой на мое лицо капали крупные слезы.

– «Ты жив?» – спросила незнакомка тихим голосом, размазывая слезы по смуглым щекам.

– «Мы уже полчаса пытаемся привести тебя в чувство», – добавила она, пытаясь крошечным платочком вытереть кровь с моих разбитых губ.

По голубому сарафану я узнал девушку. Это она звала на помощь. Вторая девица также стояла рядом. Ее била мелкая дрожь, и особого внимания она на меня не обращала, пытаясь привести в порядок порванное платье.

Я почти голый, не считая казенных сатиновых трусов, лежал на спине на полу каюты. Из разбитого носа и губ сочилась кровь и стекала по подбородку.

Приподняв голову, я осторожно потрогал рукой затылок. Слава Богу, глубокой раны я не обнаружил. Постепенно я пришел в себя и, поддерживаемый с двух сторон девушками, встал на ноги. Сначала перед глазами поплыли фиолетовые круги, и мне пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. У меня не было никакого желания расспрашивать девушек, что случилось, да и они не очень-то были к этому расположены. Девушки помогли мне дойти до моей яхты, смыть кровь и надеть робу. Убедившись, что я могу самостоятельно передвигаться, они торопливо удалились, а я поплелся в училище. Покидая территорию яхт-клуба, я заглянул в сторожку. Сторож крепко спал. Рядом с лежаком валялась пустая бутылка водки.

О своих героических поступках я в училище никому не рассказал. Хвалиться, на мой взгляд, было нечем. Я кинулся в драку неосмотрительно, как последний болван, и получил по заслугам. Девушку, наверное, можно было освободить и другим, бескровным способом, например, позвав на помощь.

Вход для пользователей

Меню