Читать онлайн Невеста Стали. Дочь гнева бесплатно

Глава 1. Гнилой терем

Запах в боярских покоях стоял густой, почти осязаемый. Это была не та благородная старина, что пахнет воском и сушеными травами. Здесь пахло болезнью. Сладковатый, приторный смрад гниющей плоти смешивался с острым духом мочи и застоявшегося лекарственного варева, от которого уже месяц как не было толку.

Боярин Мстислав гнил заживо. Язва на его левой голени, поначалу казавшаяся пустяковой царапиной, за полгода разрослась в черную, сочащуюся сукровицей пасть. Сколько бы знахари ни прикладывали подорожник, мёд или печеную луковицу, "черный рот" на ноге лишь шире скалился, пожирая остатки жизнибый окрик.

Мезенмир.

Яра стиснула зубы так, что желваки на скулах затвердели. Брат гулял третий день. Гулял широко, зло, словно стараясь перекричать тишину, ползущую из отцовской опочивальни.

Тяжелая дверь скрипнула, жалобно, как старик. Ярослава не обернулась, продолжая всаживать иглу в ткань, будто это была плоть врага. В комнату ввалился смрад – перегар, застоявшийся пот, лук и что-то кислое, рвотное.

Мезенмир стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, иначе бы упал. Лицо красное, одутловатое, с капельками испарины на лбу. Дорогая рубаха из беленого льна расстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь, некогда крепкого мужа.

Ярослава сидела у слюдяного оконца, пытаясь поймать последние лучи серого осеннего солнца. В руках пяльцы, на коленях – тяжелый бархат, предназначенный для праздничного кафтана. Только праздников в этом доме давно не было. Иголка с жемчужной нитью входила в ткань с сухим, неприятным треском, похожим на хруст ломаемых жучиных лапок.

Стежок. Еще стежок. Терпение.

Снизу, со двора, долетел пьяный, гогочущий смех, а усыпанную крошками от пирога и пятнами пролитого вина.

– Сидишь, царевна? – рыгнул он. Звук вышел влажным, мерзким. – Всё иглой тычешь? Глаза портишь, красоту свою… товарную?

Яра наконец отложила пяльцы. Повернулась медленно, с тем спокойным достоинством, которое всегда бесило брата больше, чем слезы.

– Отец звал, – язык Мезенмира заплетался, глаза плавали в мутной поволоке. – Опять бредит. Иди, утри ему слюни. Я не нанимался за смер следом – сдавленный девичий визг. Не радостный, а испуганный, какой издает дводящим стариком горшки выносить. Я наследник, а не нянька.

– Ты бы хоть раз к немуровая девка, когда ее зажимают в темном углу конюшни. Ярослава замерла, игла зависла над тканью.

Мезенмир. Брат опять гуляет.

Тяжелые трезвым зашел, брат, – голос Ярославы был тихим, но холодным, как ноябрьский ручей. – Ему немного осталось. А он ведь тебе вотчину оставит. Власть оставит.

М шаги на лестнице. Дверь в горницу не открылась – она распахнулась от пинка, удаезенмир вдруг захохотал. Смех был похож на кашель, он согнулся пополам, прившись о стену так, что с потолка посыпалась труха.

В комнату ввалился Мезнул тяжелую дубовую скамью, отбив, наверное, палец, но боли не почувствовал.

– Вотчину?! Какую вотчину, дура?! – он шагнул вглубь комнаты,енмир. Его лицо, некогда красивое, сейчас лоснилось от жира и пота, глаза были мутными, а рот кривился в полупьяной ухмылке. Рубаха рас нависая над сестрой. – Долги он мне оставит! Да счета от этих шарлатанов-знахарей!

Он махнул рукой куда-то в сторону стены, за которой медленно умирал глава рода.

– Все серебро, что было, ушло на его гнилую ногу. На заморские мази, на нашептывания волхвов, на жирную жратву, которую он и переварить-то не может! А теперь ты мне мораль читаешь? Ты, на которую шелка покупали, пока я в рваных портах ходил?!

Ярослава встала. Она была ниже брата, но в этот момент казалась старше.

– Не кричи. Слуги услышат.

– Пусть слышат! – взвизгнул он, но тон сбавил. В его глазах мелькнул страх – тот самый животный страх нищстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь, на которой застряли крошки от пирога и, кажется, засохшая капля вина.

– Сидишь, царевна? – рыгнул он, опираясь плечом о косяк, чтобы не упасть. – Всё иглой тычешь? Словно паучиха в углу.

Он шагнул внутрь, и с ним в комнату ворвался запах перегара, лука и дешевых благовоний, которыми душились девки с посада. Ярослава медленно отложила вышивку. Спина её оставалась прямой, как натянутая струна.

– Отец звал, – бросил Мезенмир, подходя к столу и бесцеремонно хватая кувшин с водой. Пить он не стал, лишь плеснул себееты, который и толкал его на дно бутылки. – Ну ничего… Скоро все наладится. С на лицо, отфыркиваясь. – Опять бредит. Иди, утри ему слюниветозар богат. У него земли – краев не видать, у него холопов сотни. А главное – он за тебя отсыпал столько, что нам хватит долги раздать и еще останется пожить всласть.

Ярослава почувствовала, как внутри всё леденеет. Она знала это. Слышала шепотки. Я не нанимался за смердящим стариком горшки выносить. Мне еще… – он сально ухмыльнулся, – делами заниматься надобно.

Яра подняла на него глаза. В них не было страха, только бесконечная усталость и презрение, которые она даже не пыталась скрыть.

– Делами? – переспросила она тихо. – Ты бы хоть раз к нему трезвым зашел, брат. дворовых, видела алчные взгляды, которыми отец провожал посланников своего "старого друга". Но Он ведь тебе вотчину оставит. В глаза бы ему посмотрел, пока он видит.

Лицо Мезен слышать это вслух, так просто и грязно…

– Я не вещь, Мезенмир.мира перекосило. Упоминание наследства действовало на него, как искра на сухой

– Вещь! – он вдруг сделал выпад, быстрый для пьяного, и схватил её за толстую порох. Он с размаху пнул дубовую скамью, опрокинув корзину с ни русую косу у самого основания.

Боль обожгла кожу головы. Брат дернул, заставляя её запротками.

– Вотчину?! – захохотал он лающим, злым смехом. – Да какуюкинуть голову, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. Изо рта его несло г вотчину, дура?! Он мне одни долги оставит да лекарские счета! Все знахари внилью не меньше, чем от отцовской ноги.

– Самая дорогая вещь в этом доме, – про округе уже карманы набили моим золотом! На тебя всё уходит, да на его болячки! Терем сыпется, крыша течет, а мы жемчуга переводим!

шипел он, брызгая слюной ей в лицо. – Светозару плевать на тОн вплотную подошел к сестре, нависая над ней. Яра чувствовала его горячее, злововою гордость. Ему наследник нужен, пока он сам в могилу не лег. Будешь шелка носить, пить сладко, есть жирно. А ночью потерпишь. Стариковские чресла холоднное дыхание.

– Ну ничего… – голос брата стал вкрадчивым, липким. – Скоро всё поправим. Светозар богат. У его земель край не виден, железо роетные, да быстрые. Кряхтит-кряхтит, да и кончит. Не убудет с тебя.

Ярослава смотрела на него, не моргая. Она не дала ему удовольствия увидеть страх. В её глазах плескалось презрение – густое, темное.

– Пусти, – сказала она.

– Не смотри на меня так, волчонок, – он оскалился, но хватку осла, лес корабельный валит. Он за тебя хорошо отсыпал, щедро. Взял, не торгуясь.

Сердце Ярославы пропустило удар, но лицо осталось каменным.

– Продал, значит? Как кобылу на ярмарке?

– Пристроил! – рявкнул Мезенмир. – Скоро заживем. Я долги раздам, крышу перекрою… губил, а потом с силой оттолкнул её. Ярослава ударилась бедром о край сундука, но устояла. – Стерпится – слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, что мы получим? Завтра приедут люди Светозара – проверить "товар". Чтобы причесана была, умыта и рот свой открывала только для того, чтобы улыбаться. Поняла?!

Он развернулся, пошатнулся, едва не снеся плечом лучину, и вышел, громко, с треском хлопнув дверью.

Ярослава осталась стоять посреди полутемной комнаты. Тишина вернулась, но теперь в ней звенело эхо его слов: "Дороже золота". Оналять буду, как положено боярину! А ты, сестрица, будешь шелка носить. Да стариковские чресла греть по ночам. Говорят, Светозар жену свою прошлую до смерти загонял любовью, хоть и стар. Вот и старайся.

Он протянул руку и схватил её за толстую русую косу, резко дернув назад, заставляя запрокинуть голову. Ярослава зашипела от боли, вцепившись пальцами в край стола, но не закричала. Брат приблизил своё потное лицо к её лицу, глядя в глаза с мутной ненавистью неуда медленно провела ладонью по волосам, поправляя растрепанную косу. Рукичника.

– Не смотри на меня так, волчонок, – прохрипел он. – Не скалься. Стерпится – слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, не дрожали. Она вытерла щеку, куда попала слюна брата, рукавом, жестко что мы уже в сундуки уложили? Ты – вещь, Яра. Дорогая, красивая, но ве, до красноты.

В её душе, там, где еще вчера теплилась детская надежда на чудощь. И я рад, что мы тебя наконец сбыли.

Он с силой оттолкнул её. Яро, на то, что отец одумается, что брат вступится – теперь лежал лишь серый, холодный пепеслава ударилась плечом о стену, но устояла на ногах. Мезенмир, потерял.

Она поправила платье и шагнула к двери. Нужно было идти к отцу. Нужнов к ней интерес, развернулся и побрел к выходу, шатаясь.

– Иди к было посмотреть в глаза тому, кто продал её, чтобы продлить свою агонию еще на пару месяцев.

Ко отцу, – бросил он через плечо. – И радуйся, что не за холопа отдали.

ридор тонул в сумраке. В нишах стояли миски с молоком для домового, но молокоДверь за ним захлопнулась с грохотом.

Ярослава медленно выдохнула. Она прокисло и подернулось желтой пленкой – плохой знак. Никто не менял его. Хо провела ладонью по месту, где рука брата касалась её волос, словно желая стереть грязь.зяева забыли о Духе Дома, занятые своими грехами.

Ярослава подошла к двер Затем рукавом отерла лицо. Слез не было. Было только ощущение, что внутри неё, в груди, где раньше теплилась надежда, жалость и детская привязанность к родне, теперь остался толькоям отцовской опочивальни. Оттуда тянуло тяжелым, тошнотворным запахом разлагающегося мяса, который не могли перебить ни пучки сушеной полыни, развешанные по углам, ни курящийся ладан.

Внутри, на огромной перине, под грудой ме холодный серый пепел.

Она поправила сбившееся платье и пошла в покои отца.ховых одеял, лежало то, что осталось от когда-то грозного воеводы. Лицо боя

Там было еще темнее. Окна завешены плотной тканью – свет резал боярские глаза. Нарина Мстислава было серым, проваленным, словно череп, обтянутый пергаментом. Губы потрескались.

Но хуже всего была нога, выставленная из-под одеяла. Повязка сби огромной, застеленной мехами кровати, утопая в подушках, лежало нечто, мало напоминавшее человека. Кожа да кости, обтянутые желтым пергаментом. Седая борода всклокочена, на лбу выступила испарина.

– Яра… – прохрипеллась. Язва на голени напоминала черный, жадный рот с гнилыми белыми краями. Она сочилась сукровицей, пачкая дорогие простыни.

– Яра?.. – голос отца был похож на шуршание сухих листьев. – Ты здесь?

– Здесь, батюшка, – она подошла, но не взяла его за руку, как делала раньше. Она встала в ногах, глядя на язву.

– Сын… Мезенмир сказал… сказал тебе?

– Сказал. Что ты продал меня Светозару.

Боярин дернулся, сморщился от боли. В мутных глазах мелькнула обида.

– Не продал… Пристроил. Он… кха старик, услышав шаги. Он не повернул головы, сил не было.

Ярослава подошла, взяла тряпицу из чаши с водой, отжала и приложила к горячему лбу отца. Он приоткрыл один мутный глаз.

– Воды…

Она поднесла кубок к его потрескавшимся губам. Он пил жадно, проливая воду на бороду.

– Брат сказал… ты уговор скрепил, – тихо произнесла Ярослава, ставя кубок на место.

Мстислав тяжело вздохнул. В его груди что-то забурлило.

– Для твоего же блага, дочка, – просипел он. – Светозар – друг мой старинный. Му-кха… – кашель разорвал его грудь. – Он богат. Он друг. У него земли плодородж достойный. Богатый. Ты ни в чем нужды знать не будешь.

– Кроме счастья? – спросила она. – Ему шестьдесят лет, отец. Он в гробу стоит одной ногой. А другуюные… даже рудник есть… Ты не будешь знать нужды. А я… мне нужны лекари, Я в мой подол сунуть хочет, чтобы молодостью напитаться.

– Молчи! – неожиданно тверра. Есть знахарь в Киеве… говорят, чудеса творит… Если бы только доплатить…

до сказал боярин, и его костлявая рука цепко схватила её за запястье. – ВсёЯрослава смотрела на него и видела не отца. Она видела чужого, жалкого старика, решено. Согласие дано. Завтра сватовство официальное, а через седмицу – который готов бросить в топку жизнь собственной дочери, лишь бы выиграть себе лишний вздох, лишний день бесплодной борьбы с неизбежным. Он не думал о её судьбе. Он думал о своем страхе перед смертью свадьба. Я хочу умереть спокойно, зная, что пристроил тебя.

– Ты хочешь умереть спокойно, зная, что Мезенмир не пустит тебя по миру за лекарства, – жест.

– Значит, все решено? – спросила она ровно.

– Уже просватана. Удако ответила Ярослава, вырывая руку.

Отец отвернулся к стене.

– Урили по рукам, – прохрипел отец, отворачиваясь к стене. – Ступай. Принеси воды. И скажи брату… пусть лекаря нового ищет. Деньги скоро будут.

Ярослава вышла. Она не стала кланяться.

В коридоре было пусто. Снизу все так же доносился пьяный хохот брата.

– Деньги будут, – прошейди, – глухо сказал он. – Неблагодарная. Я спасаю тебя от брата.птала она в пустоту. – Но меня здесь не будет.

Ее взгляд упал на маленькую дверцу, ведущую на черный ход, где обычно ходили слуги. В голове зрел план. Безумный, Думаешь, когда я помру, он тебя жалеть будет? Он бы тебя первому встречному продал или страшный, но единственно верный.

Она направилась не за водой. Она пошла искать Весняну.

Глава 2. Две капли

Река была свинцовой и злой. Осенний ветер гнал по воде мелкую рябь, срывал с прибрежных ив последние пожухлые листья и бросал их в поток, как монеты в пасть нищему.

Весняна стояла на мостках, стояла на коленях уже битый час. Ледяная вода обжигала, выкручивала суставы, делая пальцы негнущимися, как сухие ветки. Руки её покраснели, вздулись, костяшки покрылись коркой треснувших цыпок, из которых сочилась кровь при каждом сжатии холстины.

Она стирала. Не своё – у неё было лишь два платья, и одно было на ней. Она стирала портки кузнеца за кусок черствого хлеба.

Мать умерла в прошлый сенокос, тихо угаснув от нутряной боли, и Весняна осталась одна в пустой, покосившейся избе. Защиты не было. В деревне её не любили, сторонились, словно прокаженной. Бабы зло шипели вслед: "барское отродье", "сучья кровь". Мужики провожали липкими взглядами, зная, что за неё некому заступиться – ни отца, ни брата, ни мужа. Только грязный подол и голодные глаза.

– Эй, "барышня"!

Звук упавшего камня плеснул водой ей прямо в лицо. Весняна зажмурилась, утирая холодные брызги плечом.

На берегу стоял Микула, рябой пастух, от которого вечно несло кислым молоком и навозом. Он скалился, почесывая пах сквозь грубую штанину.

– Чего такая гордая? Жопу кверху задрала, а на добрых людей не смотришь?

Весняна молча опустила очередную рубаху в воду. Отвечать нельзя – только хуже будет.

– Приходи вечером на сеновал, – не унимался Микула, подходя к самому краю мостков. Сапоги у него были смазанные, жирные – богатые для таких мест. – Я там тепленькое местечко пригрел. И хлеба тебе дам. С маслом! Слышишь, девка? С маслом!

Руки Весняны замерли в воде. Желудок предательски сжался, скрутившись в тугой узел. Хлеб. Мягкий, без лебеды и опилок. И масло… желтое, тающее на языке, сытное. Она забыла вкус масла. Последний раз она ела его еще при жизни матери.

Она подняла на него глаза. Серые, холодные, пустые.

– Иди, куда шел, Микула, – голос прозвучал хрипло. – Вода холодная, смотри, не оступись.

Пастух сплюнул в воду, едва не попав ей на белье.

– Ишь, цаца. С голоду сдохнешь, а всё нос воротишь. Смотри, барышня, зима близко. За сухарь приползешь, да я, может, не пущу.

Он ушел, насвистывая. Весняна закусила губу до боли, чтобы не заплакать. Плакать было нельзя. Слезы – это вода, а от воды только холоднее.

***

Когда солнце скатилось за лес, окрасив небо в цвет гематомы, Весняна проскользнула через дыру в частоколе боярской усадьбы. Она двигалась бесшумно, как кошка, прижимаясь к земле. Если дворовые псы залают – беда. Если холопы увидят – побьют. Но голод гнал её вперед.

Она замерла за старым амбаром, там, где разрослись огромные лопухи и крапива в человеческий рост. Это было их тайное место.

Шорох шагов. Легких, почти невесомых. Не таких тяжелых, как у слуг.

Ярослава.

Дочь боярина появилась из сумерек, закутанная в темный платок, но из-под него выбивалась золотая нить дорогого убруса. Она огляделась и юркнула в тень лопухов, где сидела Весняна.

– Пришла? – шепотом спросила Яра.

Вместо ответа Весняна протянула руку – грязную, с обломанными ногтями. Ярослава поспешно достала из складок широкого рукава сверток, теплый, пахнущий так одуряюще, что у Весняны закружилась голова.

Пироги. С мясом. И еще – большая шаньга с творогом.

Весняна вцепилась в еду зубами, как дикий зверь. Она не жевала – глотала кусками, чувствуя, как жир течет по подбородку, по пальцам, обжигая язык. Она давилась, кашляла, но продолжала есть, боясь уронить хоть крошку в грязь.

Ярослава сидела напротив, на корточках, стараясь не запачкать подол. Она смотрела на жадность подруги со странной смесью жалости и брезгливости, но молчала, пока та не доела последний кусок.

В лунном свете, пробивающемся сквозь рваные облака, они были похожи. Так пугающе похожи, что становилось жутко. Один овал лица, одни высокие скулы, доставшиеся от отца-боярина, один разрез больших серых глаз. Даже русые косы вились одинаково.

Если бы отмыть сажу с лица Весняны и снять с неё пропитанное потом рубище… Если бы одеть её в парчу, а Яру – в тряпье… Даже родная мать не различила бы. Природа сыграла злую шутку: отлила две монеты, одну бросила в грязь, другую положила в бархатный кошель.

Весняна, наконец, отвалилась от стены амбара, сыто рыгнув. Она тщательно облизала пальцы, каждый по очереди, слизывая дорогой жир. Теперь она могла говорить.

– Что случилось? – спросила она, заметив, что подруга не притронулась к своему куску пирога, который тоже принесла. – Чего лицо, как у покойницы? Отец помер?

– Нет… Лучше бы помер, – выдохнула Ярослава, обхватив колени руками. Голос её дрожал. – Он совсем плох головой, Весняна. Боли его извели. Он… он продал меня.

– Чего? – не поняла Весняна.

– Друг его приезжает. Светозар. Через седмицу будет. Сваты, пир… и всё. Свадьба.

– Богатый? – деловито спросила Весняна.

– Очень. У него земли за лесом, деревни, рудник железный…

Яра всхлипнула, спрятав лицо в ладонях.

– Он старик, Весняна! Дряхлый, лысый пень! Ему шестьдесят! Жен он своих в гроб загнал родами. И меня загонит. Брат хохочет, говорит, что я долги их закрою своей… честью. Я не хочу. Понимаешь? Не могу! Я сегодня на реку смотрела. Омут глубокий у мельницы. Лучше туда, чем под старика ложиться.

Весняна замерла. Она медленно перевела взгляд с заплаканного лица подруги на её руки. Чистые. Белые. Ни одной трещинки, ни одного ожога. На пальце – колечко с бирюзой.

В серых глазах Весняны, только что бывших сытыми, вспыхнул темный огонь. Огонь той самой черной, липкой зависти, что разъедает душу сильнее, чем щелок разъедает грязь.

– В омут? – тихо переспросила она. – Дура ты, Ярка. Набитая, сытая дура.

Ярослава подняла голову, удивленно хлопая ресницами.

– Ты чего?..

– В омут она собралась! – зашипела Весняна, подаваясь вперед. – Жрать досыта каждый день. Спать на пуху, а не на гнилой соломе, где блохи заедают! Зимой у печи сидеть, в мехах, а не дрова считать – хватит ли до утра, чтобы не околеть!

– Но он старый… противный…

Весняна схватила Яру за запястье, больно сжав своими грубыми, сильными пальцами.

– И что, что старик?! Да хоть леший, хоть черт лысый! Зажмурилась, зубы стиснула, потерпела пять минут – и всё, королева! Хозяйка! Ему сдыхать скоро, сама сказала. А потом ты вдова богатая, сама себе голова!

Она отпустила руку Яры, оттолкнув её.

– Ты жизни не нюхала, боярышня. Ты не знаешь, каково это – когда рябой пастух тебе кусок хлеба за задраный подол предлагает. А ты думаешь, соглашаться или нет, потому что жрать хочется так, что живот к хребту прилип! Я бы душу дьяволу продала, слышишь? Душу бы вырвала и отдала, лишь бы на твое место попасть. В твою "тюрьму" золотую.

Ярослава замолчала. Она смотрела на Весняну и впервые видела не просто подругу по тайным встречам, не просто бедняжку-сестру по несчастью. Она видела голодного волка, который готов перегрызть глотку за кость.

Она смотрела на своё искаженное нищетой отражение.

На их одинаковые глаза. На одинаковый рост. На голод в глазах одной и страх в глазах другой.

И тогда в голове Ярославы, словно яркая, ослепительная вспышка молнии, ударила мысль. Безумная. Грешная. Гениальная.

Спасение. Для них обеих.

– Весняна, – прошептала Яра, и голос её стал твердым, как лед на той самой реке. – Тебе не надо продавать душу дьяволу. Я могу отдать тебе это место. Даром.

Весняна недоверчиво сощурилась:

– Сдурела?

– Нет. Поменяемся.

– Чего?

– Ты выйдешь замуж за Светозара. Вместо меня. А я уйду. Уйду в твою свободу.

В кустах лопухов повисла тишина, тяжелая и густая, как кровь. Весняна смотрела на Яру, и в её глазах страх медленно уступал место жадной, невероятной надежде.

Глава 3. Сговор

Старая черная баня стояла на отшибе, у самого края оврага, словно покосившаяся избушка лесной ведьмы. Внутри пахло сажей, прелыми березовыми листьями и затхлостью. Сюда давно не ходили мыться – боярин предпочитал новую мыльню, поближе к дому, а эту оставили паукам и теням.

Для заговора места лучше было не сыскать.

Ярослава сидела на почерневшем от времени полке, сжимая холодные руки подруги в своих. Лунный свет падал сквозь крошечное оконце узкой полоской, освещая их бледные, искаженные тревогой лица.

– Ты сдурела? – прошептала Весняна, когда Яра выдохнула свой безумный план. Она дернула руками, пытаясь вырваться, глаза её округлились от ужаса. – Это смерть, Ярка! Лютая смерть! Если прознают… Брат твой меня живьем кожу сдерет на конюшне. А отец твой велит псам скормить!

– Не узнают! – лихорадочно зашептала Ярослава, снова хватая её за плечи. – Слушай меня! Послушай! Отец гниет заживо. Гной застилает ему глаза, он света белого не видит, только тени. Он сутками лежит в бреду от боли и маковых настоев. Ему все равно, кто подаст воды, лишь бы подали.

– А Мезенмир?! – выдохнула Весняна. – Он хоть и пьянь, но не слепой!

– Слепой! – отрезала Яра. – Он видит только дно кубка и девок посадских. На меня он и не смотрит толком, для него я – мешок с золотом, который надо сбыть с рук. Я буду прятаться в горнице до самой свадьбы, якобы в молитве. А потом… на свадьбе невеста закрыта. Фата, убрус – никто лица не увидит до самой брачной постели. А муж…

Ярослава набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в бездну.

– Будущий муж, Светозар, видел меня последний раз, когда я под стол пешком ходила. Он помнит имя и род, а не лицо. Ему все равно. Ему нужно молодое тело и знатная кровь. Ты получишь это, Весняна.

Весняна замолчала. Страх всё еще колотил её, зубы выбивали дробь, но в этой дрожи появилось что-то еще. Азарт. Тошнотворное, пьянящее чувство, какое бывает у игрока в кости, когда он ставит на кон последнюю рубаху.

– А голос? – спросила она хрипло. – А манеры? Я же лапоть деревенский! Я руки о подол вытираю, я говорю грубо. У меня спина колесом от стирки. Я не умею ходить павой, как ты! Я выдам себя первым словом!

– Ты будешь молчать, – жестко сказала Яра. – Скажешь, что от страха перед великим мужем язык отнялся. Что скромность девичья уста сковала. Мужикам это нравится. Им покорные нужны, тихие. Будешь кланяться и глаза в пол прятать.

Яра наклонилась ближе, её шепот стал вкрадчивым, змеиным:

– А ходить научишься. Вспомни… помнишь, как мы в детстве, пока мать твоя на сенокосе была, в княжон играли? Ты надевала мои ленты, садилась на пень и приказывала ветру. У тебя взгляд тогда был… гордый. Властный. Лучше, чем у меня. В тебе, Весняна, гордыни больше, чем во всех боярах киевских. Выпусти её. Стань той, кем всегда хотела быть.

Весняна обдумывала.

Она перевела взгляд на свои красные, огрубевшие руки, лежащие на коленях поверх засаленного платья.

Что у нее было? Гнилая изба? Могила матери? Рябой пастух Микула, что вчера зажал её у реки, облапав грубыми ручищами, и только чудом она вырвалась, пообещав прийти позже? Завтра он не будет спрашивать. Завтра он возьмет силой, и никто в деревне не заступится. Скажут – сама хвостом крутила.

А здесь… риск. Страшный. Но приз – жизнь. Жизнь, где едят на серебре. Где спят до полудня. Где бьют, а не тебя бьют.

В темноте бани глаза Весняны сузились, превратившись в две щелочки. В них вспыхнул холодный расчет хищника.

– Ладно… – промедлила она. – Допустим. Я влезу в твою шкуру. Я лягу под старика. Я стерплю. Но одной шкуры мало.

– Что? – не поняла Яра.

– Я сказала, что я получу? – голос Весняны окреп, в нем появились визгливые, требовательные нотки. – Ты бежишь на свободу. У тебя ни долгов, ни мужа старого. А я в клетку лезу. За это плата нужна.

– Ты получишь всё! – Яра развела руками, почти крича шепотом. – Моё имя! Моё приданое – сундуки с мехами, полотно! Мою жизнь сытую!

– Приданое – мужу, имя – воздухом не наешься, – перебила практичная дочь вдовы. – Я здесь остаюсь, в гадюшнике. Мезенмир твой на меня коситься будет. Рот слугам заткнуть, если что не так – серебро нужно. Сейчас. Живое серебро.

Весняна хищно подалась вперед.

– Я знаю, у тебя есть. Сбережения матери твоей покойной. Те, что ты в ларце под половицей прячешь. Отдай. Тебе в лесу они пригодятся, спору нет, но мне они нужнее. На первое время. Чтобы я тут с голым задом, как дура, не сидела, пока муж в казну свою не пустит.

Ярослава замерла. Это серебро – старинные гривны и кольца – было всем, что осталось от материнской любви. Это был её билет в новую жизнь, её подушка безопасности в огромном, страшном мире за стенами терема.

Но она посмотрела на лицо Весняны – искаженное жадностью и страхом. Подруга торговалась не за деньги, она торговалась за свою шкуру.

– Хорошо, – выдохнула Яра, чувствуя странную легкость. Словно отрезая кошель, она отрезала и последнюю нить, связывавшую её с прошлым. – Забирай. Всё отдам. Только кинжал маленький оставлю. Он дешевый, рукоять простая. Он мне как память… и защита.

Весняна облизнула губы.

– Кинжал бери. Железяку не жалко. А монеты неси сейчас.

Яра кивнула.

– И помни про план. Завтра ночью. Стражнику у дверей, Власу, поднесем молоко с твоей сонной травой. Я соберу вещи. Подменимся здесь же, в бане. И я уйду с первым купеческим обозом на рассвете.

– С Твердилой, купцом новгородским, я договорюсь, – неожиданно деловито добавила Ярослава, вставая с полка. – У меня и для него монета припасена.

– Договорись, – усмехнулась Весняна в темноте. – Только смотри, подруга… Обратной дороги не будет. Наденешь мои лохмотья – они к коже прирастут.

– Я знаю, – ответила Ярослава из дверного проема. – Я на это и надеюсь.

Она вышла в ночь, оставив Весняну одну в темноте бани. Вдова дочь сидела и улыбалась, представляя, как завтра на её огрубевшие пальцы лягут холодные, тяжелые серебряные кольца. Страх отступил. Остался только голод.

Глава 4. Страж Порога

Ночь навалилась на терем тяжело, словно мокрое, черное одеяло, которым глушат пожар. Луны не было. Небо затянуло низкими тучами, и во всем мире осталась только густая, чернильная тьма да вой осеннего ветра, скребущегося в кровлю как голодный пес.

Ярослава сидела в своей горнице, одетая не для сна, а для пути.

На ней не было ни жемчужных обнизей, ни дорогих серег, что оттягивали уши. Только простая рубаха из грубого льна, которая натирала нежную кожу, темная понева да шерстяной платок, чтобы скрыть лицо. Она сидела на сундуке, сцепив руки так крепко, что пальцы побелели.

Ждала.

За дубовой дверью было тихо, лишь изредка доносилось сопение, переходящее в могучий, булькающий храп. Влас. Стражник, приставленный отцом, "дабы дурь девичья в голову не ударила перед свадьбой".

Влас был мужиком крепким, как старый дуб, и верным, как цепная собака. Силой его было не пройти, хитростью – не взять. Но у любой собаки есть слабость – сладкая кость да крепкая брага.

Весняна сработала чисто.

Еще днем, когда Влас маялся от скуки у дверей, она пронесла ему жбан с медовухой. "Для сугрева, дядька Влас, а то сквозит тут". В меду была растворена сон-трава – дурман, который Весняна выменяла у кривой лекарки на краю посада за Ярину любимую алую ленту, расшитую шелком. Ленту было жаль, но свобода стоила дороже.

Теперь Влас спал мертвым сном. Хоть в ухо ему кричи, хоть из пушки пали – до утра не встанет.

Яра подошла к двери. Потянула кованую ручку на себя.

Дверь даже не шелохнулась.

Ярослава знала это. Знала, но все равно похолодела от отчаяния.

Засов.

Тяжелый брус мореного дуба, толщиной в мужскую руку, лежал в железных пазах снаружи. Влас задвинул его перед тем, как приложиться к жбану, следуя приказу.

"Чтоб не сбежала, пока я сплю", – видимо, была последняя трезвая мысль стражника.

Весняна не могла его открыть – она должна была сидеть тихо, чтобы никто не заподозрил её присутствия до рассвета. Открыть засов мог только тот, кто был в коридоре. Но в коридоре никого не было.

Ярослава оказалась в ловушке. В каменном мешке, где она должна дождаться утра, чтобы стать товаром для старика.

– Нет… – прошептала она, прижимаясь лбом к холодному дереву. – Нет!

Она метнулась к окну. Слюдяные оконца были крошечными – голова не пролезет. Во втором этаже терема они сделаны так, чтобы вор не залез и девка не выпала.

Оставался лишь один путь. Тот, о котором в церквях не говорят, но к которому прибегают все – от смерда до князя, когда людские силы кончаются.

Ярослава подошла к печи.

Русская печь в углу горницы была теплой, большой, словно спящий белый медведь. Это было сердце дома. И в тени за печью, там, где скапливалась пыль и паутина, где трещали сверчки, жило Нечто.

Она дрожащими руками достала из-под лавки припасенное блюдце. Налила в него густого, жирного парного молока. Рядом положила кусок медовых сот, истекающих янтарем.

Она опустилась на колени перед черным зевом подпечья. Страшно. Няньки пугали в детстве: "Не зли Хозяина, задушит ночью". Но сейчас страх перед отцом и будущим мужем был сильнее страха перед Нечистью.

– Хозяин, батюшка… – голос Яры сорвался на шепот. Она поклонилась до пола, касаясь лбом досок. – Дедушка-суседушка… Прими дар. Не отвернись.

Тишина. Только ветер воет в трубе.

– Не ради службы прошу, не корысти ради… Ради жизни прошу. Гниль в доме поселилась, Батюшка. Ты же видишь. Ты всё видишь.

Яра говорила быстро, глотая слезы. Она говорила не с монстром, а с самой сутью своего Рода.

– Отец угасает, разум его помутился, кровь портится. Мезенмир… брат мой… он дом пропьет, он стены по бревнам раскатает, он гнилой человек. Род умирает, Хозяин. Я – ветвь живая. Если останусь – засохну вместе с ними, сгнию заживо. Выпусти меня! Дай мне прорасти в другом месте! Сохрани семя!

В темном углу, там, где веник стоял ухватом кверху, зашуршало. Будто мышь пробежала? Нет, тяжелее мыши.

Послышалось кряхтение. Старое, скрипучее, как половицы этого дома.

Из густой тени показались два маленьких красных уголька. Они не моргали.

Яра замерла, не смея дышать.

В полосу слабого света от ночника вполз… нет, скорее, выкатился небольшой комок. Он был похож на спутанный клубок старой серой шерсти, весь в пыли и паутине. Короткие кривые ножки, обросшие волосами, длинные руки с цепкими пальцами, напоминающими корни.

Домовой.

Хозяин. Страж. Душа Дома.

Он посмотрел на блюдце с молоком. Понюхал воздух крошечным носом, спрятанным в густой бороде. Потом поднял взгляд на Ярославу.

Этот взгляд был тяжелым, древним, как сама земля. В нем не было человеческой жалости. Домовые не умеют жалеть. Они умеют беречь.

Он видел этот дом насквозь. Видел черную язву на ноге Мстислава, пожирающую хозяина. Видел пьяную, мутную душу Мезенмира, который уже мысленно продал стены, в которых родился. Видел грядущий упадок. Паутину в красном углу. Разбитые окна. Холодный очаг.

Этот дом был мертв, просто он еще не знал об этом.

Держать эту девку здесь – значит обречь и её. Последнюю чистую каплю крови.

Существо тихо вздохнуло – звук был похож на шелест сухой листвы. Домовой не притронулся к молоку. Ему не нужна была еда. Ему нужен был Порядок. Иногда, чтобы сохранить порядок в будущем, нужно нарушить его в настоящем. Выпустить птицу из горящей клетки – это тоже сохранение.

Он отвернулся от Яры и, странно переваливаясь, скользнул в тень у порога, растворяясь в ней, словно клочок тумана.

Ярослава осталась стоять на коленях, оглушенная тишиной.

"Не принял? Не помог?"

И тут…

Скр-р-р…

Звук был тихим, но в ночной тишине он прозвучал как гром. За дверью.

Скр-р-р-р-ы-ык…

Тяжелый дубовый брус двигался. Медленно, с трудом, рывками, будто невидимая, но очень сильная рука толкала его, упираясь в шершавое дерево. Дерево скрипело о железо скоб.

Яра зажала рот руками, чтобы не вскрикнуть.

Влас не проснулся. Сон-трава держала его крепче цепей. Лишь всхрапнул громче, повернувшись на другой бок на лавке.

Звук прекратился. Глухой удар дерева о дерево. Засов вышел из пазов. Путь был открыт.

Домовой открыл ей не за молоко и мед. Он открыл, потому что понимал: чтобы Род выжил, ему нужно уйти отсюда. В этих стенах жизни больше нет.

Ярослава встала. Ноги были ватными. Она подхватила узелок с пожитками, в последний раз оглянулась на свою комнату, ставшую теперь чужой, и толкнула дверь.

Та подалась мягко, бесшумно, словно смазанная маслом.

Перед ней зиял черный коридор. Влас спал, прислонившись спиной к стене, раскрыв рот.

Ярослава перешагнула через его вытянутые ноги. Из тьмы угла, кажется, сверкнули два красных огонька и тут же погасли.

– Спасибо, Хозяин, – одними губами выдохнула она.

И шагнула в темноту, навстречу своей новой, страшной судьбе.

Глава 5. Смена кожи

Дверь отворилась беззвучно, будто впуская сгусток ночного мрака. Весняна скользнула внутрь тенью – быстрая, бесшумная, привыкшая не привлекать внимания.

Они не зажигали лишних свечей. Хватало огарка, чадившего на столе, чтобы в дрожащем полусвете совершить этот странный обряд превращения.

Одежду сбрасывали лихорадочно. Шорох ткани в тишине казался оглушительным.

Ярослава стащила с себя тонкую нижнюю рубаху из беленого льна, оставшись на мгновение нагой и беззащитной перед холодом комнаты.

Весняна, скинув свое рванье, жадно потянулась к богатству.

Тяжелый летник из вишневого бархата, расшитый золотой нитью по вороту, упал на плечи дочери вдовы. Ткань легла на огрубевшее от работы тело мягкой, теплой лаской.

И произошло чудо. Или проклятие.

Едва застегнув фибулу на груди, Весняна изменилась. Сутулость прачки, привыкшей гнуться над рекой, исчезла. Спина выпрямилась. Подбородок вздернулся. Она провела ладонью по бедру, чувствуя под пальцами не дерюгу, а гладкий, царственный ворс.

В ее глазах, отразивших огонек свечи, исчез страх затравленного зверя. Там зажегся холодный блеск хозяйки.

Ярослава же натянула на себя платье подруги.

Грубая, колючая шерсть поневы тут же впилась в ноги, кусая нежную кожу. От рубахи несло застарелым, кислым потом, речной тиной и дешевым луком. Этот запах, въевшийся в волокна, казалось, душил.

Яра сразу стала меньше. Серее. Незаметнее. Она превратилась в пыль под ногами, в ту самую "голь", на которую не смотрят бояре.

– Вот, – Ярослава протянула Весняне тяжелый кожаный кошель. – Сбережения матери. Тут гривны, серебряные кольца, немного византийских монет. Хватит, чтобы подкупить слуг или… прожить, если что пойдет не так.

Весняна выхватила мешочек хищным, резким движением. Взвесила на руке, довольно хмыкнув.

– И гребень, – Яра положила на стол костяной гребень с резными птицами. – Он заговорен на женскую долю. Мама говорила…

– Оставь там, – перебила Весняна, не глядя на нее.

Она уже сидела у медного зеркала. Дрожащими от жадности руками она примеряла массивные височные кольца с бирюзой. Она смотрела на свое отражение и не верила. Из мутной меди на нее глядела боярыня. Красивая. Властная.

"Это я, – читалось в её взгляде. – Это моё место по праву".

Ярослава стояла у двери, чувствуя себя лишней в собственной комнате. Между ними выросла стена – толщиной в кошелек золота и сословие.

– Весняна… – тихо позвала она.

Та даже не обернулась. Она была занята – поправляла складку на рукаве.

– Иди уже, – бросила она через плечо. Голос ее стал чужим. В нем звенел металл. – Чего стоишь? Стражник проснется. Вали отсюда. И дверь прикрой плотнее, дует.

Ни "спасибо". Ни "прощай". Ни объятия напоследок. Для Весняны подруга детства умерла в ту секунду, как отдала платье. Осталась только соперница, тень, от которой нужно избавиться.

В этой комнате теперь была только одна Ярослава Мстиславна. И это была не та, что стояла у порога в лохмотьях.

Яра стиснула зубы, глотая горький ком обиды. Она нашарила рукой на поясе ножны. Маленький кинжал с потертой рукоятью. Единственное, что она не отдала. Холодная сталь прикоснулась к бедру сквозь грубую ткань, и это придало сил.

– Прощай, – шепнула она спине той, кто украла её жизнь (или спасла её – Яра уже не знала).

Она вышла в темный коридор.

Влас спал все так же крепко, пуская слюну на бороду. Яра прошла мимо него на цыпочках, затаив дыхание. Сердце колотилось о ребра, как птица в силках. Только бы не скрипнула половица. Только бы он не открыл глаза и не схватил «нищенку», что шныряет по господскому дому.

Пронесло.

Заднее крыльцо встретило ее сырым ветром. Яра, ежась от холода, просочилась сквозь тени хозяйственного двора к дыре в частоколе, которую знала с детства. Псы, чуя знакомый запах (пусть и смешанный с запахом нищеты), лениво тявкнули, но не залаяли.

За забором, на тракте, темнели силуэты груженых телег.

Купец Твердило, мужик кряжистый, с бородой лопатой и глазами-буравчиками, проверял упряжь. Увидев фигуру в лохмотьях, он потянулся к дубинке.

– Твердило, – негромко окликнула Яра. – Это я. Мы договаривались.

Купец опустил руку. Он подошел ближе, светя фонарем ей в лицо.

– Ишь ты, – крякнул он, оглядывая ее с головы до пят. – Была пава, стала ворона. Голь перекатная, да и только. Хорошо замаскировалась, бояры…

– Цыц! – шикнула Яра. – Нет больше боярышни. Марья я теперь. Сирота.

– Ну, Марья так Марья, – Твердило усмехнулся в бороду, пряча в кошель вторую половину обещанной платы, которую Яра ему сунула. – Деньги не пахнут, а одежда – дело наживное. Только вот глаза твои…

Он прищурился.

– Взгляд-то не спрячешь. Смотришь как волчонок, а не как холопка. Спрячь глаза, девка. Беда от них будет.

Он сплюнул под колесо и кивнул на крайнюю телегу, груженую мешками с зерном.

– Лезь под рогожу. Там сухо. И сиди тихо, как мышь под веником, пока от города верст на десять не отъедем. Лешие с тобой, да чтоб нам дорогу не спутали.

Яра, цепляясь сбитыми ногтями за борт, вскарабкалась на воз. От мешков пахло пылью и зерном, от рогожи – дегтем. Она зарылась в солому, натянув грубую дерюгу на голову.

Вскоре послышался окрик возничего, свист кнута, и телега, скрипнув осями, качнулась.

Караван тронулся.

Ярослава лежала в темноте, сжавшись в комок. Колеса мерно стучали по грязи. Каждый оборот колеса уносил ее все дальше от родного дома, от умирающего отца, от брата-предателя, от шелковых перин.

В кармане не было ни гроша. На ней была чужая, вонючая одежда. Впереди была неизвестность.

Страх ледяной рукой сжал сердце, но следом пришло другое чувство. Странное. Пьянящее.

Сквозь щель в рогоже она видела кусочек ночного неба.

Она была свободна.

И она была абсолютно, бесконечно одна.

Глава 6. Трясина и Яблоко

Свобода пахла не ветром и луговыми травами, как мечталось в душном тереме. Свобода пахла мокрой псиной, конским потом и прогорклым дегтем.

Караван купца Твердилы полз уже пятый день. И с каждым днем этот путь все больше напоминал пытку. Осенняя распутица превратила тракт в жирную, чавкающую трясину, которая жадно хватала колеса телег, не желая отпускать добычу. Лошади хрипели, выкатывая налитые кровью глаза, возницы орали матом, хлеща несчастных животных, а небо, серое и низкое, равнодушно сыпало мелкой, промозглой моросью.

Ярослава – теперь для всех Марья – шла рядом с телегой, держась рукой за скользкий борт.

Сапоги Весняны, грубые, стоптанные набок, оказались велики и жесткие, как деревянные колодки. Ступни горели огнем. Каждый шаг отдавался болью: стертая кожа на пятках лопнула, портянки пропитались сукровицей и грязью, присохнув к ранам.

Твердило, сидевший на передке первой телеги, закутанный в медвежью шубу, был скуп не только на слова, но и на жизнь.

– Жрать в Киеве будете! – рыкал он на привале. – А здесь нечего брюхо набивать, лошадям тяжелее идти!

На обед выдавали сухари – черствые, каменные куски черного хлеба, о которые можно было сломать зубы. Их приходилось долго размачивать в воде, чтобы проглотить. Вода была под стать еде: ее черпали из бочек, набранных еще в прошлой деревне. Она застоялась, пахла тиной и затхлостью, на поверхности плавали какие-то щепки. Пить эту жижу Ярославе, привыкшей к ключевой воде из серебряного ковша, было мучительно. Но жажда не знает гордости. Она пила, закрыв глаза и зажимая нос, стараясь не думать, что плавает на дне бочки.

Яра поняла: она здесь – ничто. Даже не служанка. Лишний рот, заплативший за то, чтобы молча страдать. Она стала "мясом", которое везут на рынок жизни.

Вечером пятого дня караван встал на ночевку у кромки темного ельника. Яра сидела у колеса, пытаясь размотать присохшую к ноге тряпку, и закусывала губу, чтобы не взвыть.

Рядом опустилась тень.

– Держи.

К ней прибился Ждан. Из всей охраны – сборища угрюмых, битых жизнью мужиков, смотревших на "Марью" сальными взглядами, – он один был другим.

Молодой, не старше двадцати. Лицо конопатое, открытое, нос картошкой, а в глазах цвета летней травы прыгали веселые бесята. Он еще не успел огрубеть, не успел напитаться дорожной злостью.

Яра подняла голову. Ждан протягивал ей яблоко.

Маленькое, сморщенное, с коричневым бочком, оно, казалось, вобрало в себя все тепло ушедшего лета.

– С родительского сада припас, – улыбнулся парень, и щербинка между передними зубами сделала его похожим на ребенка. – Мамка в дорогу сунула. Бери, Марья. А то ты на призрака похожа. Того и гляди ветром сдует.

Ярослава взяла яблоко грязными, дрожащими пальцами. Поднесла к лицу. Сквозь запах навоза и мокрых овчин пробился тонкий, нежный аромат антоновки. Запах дома. Запах той жизни, которой больше нет.

Она вгрызлась в мякоть жадно, хищно. Кислый сок брызнул на язык, и от этой сладости у неё свело скулы.

Ждан присел рядом на корточки, поправляя пояс с топором.

– Чего такая смурная-то? Все молчишь да молчишь. Али обидел кто?

Яра прожевала кусок, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку.

– Боюсь, – честно сказала она. Голос был хриплым от долгого молчания. – Страшно здесь. Лес… темный. Люди… злые.

Ждан рассмеялся, звонко хлопнув себя по колену.

– Тю! Не боись, Марья! Мы с парнями лихие, мы тут каждую кочку знаем. Со мной не пропадешь! Топор у меня острый, рука крепкая.

Он выпятил грудь, красуясь.

– Вот доедем до Киева, там красота! Церкви златоверхие, Днепр широкий – конца-края не видать! Терема каменные, торг шумный. Там жизнь другая, веселая. Я там уже два раза был. Может, наймусь в гридни к князю. Куплю себе кафтан красный, сапоги сафьяновые…

Он болтал без умолку, рисуя в воздухе руками картины их будущей прекрасной жизни. А Ярослава доела яблоко, до самого черенка, и смотрела на него.

Смотрела не в веселые глаза, а ниже.

На его шею.

Она была тонкой, мальчишеской. Ворот грубой рубахи был расстегнут, и в ямке между ключицами беззащитно билась жилка. Тук-тук. Тук-тук.

И вдруг в голове Яры, словно червь в том яблоке, шевельнулась странная, страшная мысль.

«Какой он мягкий. Какой хрупкий. Один удар – и всё. Хрустнет, как сухая ветка».

Её пальцы непроизвольно сжались, словно сжимая невидимую рукоять.

Ей стало жутко от самой себя. Откуда это? Раньше она бы умилилась его доброте. А теперь… теперь она смотрела на своего защитника и видела не парня, а ходячий кусок плоти, который слишком легко повредить.

– … а девки там, говорят, песни поют так, что заслушаешься! – продолжал щебетать Ждан, не замечая её взгляда.

– Спасибо за яблоко, – оборвала его Яра, отводя глаза. – Спать пора, Ждан.

Она отвернулась к телеге, натянув рогожу на голову, чтобы он не увидел того холодного, оценочного выражения, что застыло в её серых глазах.

Доброта в этом лесу казалась ей теперь не даром, а слабостью. Непростительной слабостью.

Глава 7. Цена беспечности

Утро не принесло рассвета. Мир просто посерел, растворившись в густом, липком тумане. Это был не легкий речной пар, а настоящая белая стена, плотная, как скисшее молоко. Она глушила звуки, искажала расстояния. Даже уши лошадей, запряженных в первую телегу, казались размытыми тенями.

Караван едва полз. Твердило, сидевший на облучке, нервничал, поминутно оглядываясь, но жадность гнала его вперед – купец не хотел терять ни часа.

– Шевелись, клячи! – прикрикнул возница, ленивый мужик по имени Прохор. – Чего встали?

Ответом ему стал не стук копыт, а влажный, хлюпающий звук. Чвяк.

Словно мясник с размаху разрубил кусок сырого мяса на колоде.

Прохор даже не вскрикнул. Его голова мотнулась назад, и там, где секунду назад было лицо – курносое, с сонными глазами, – вдруг расцвела страшная, черно-красная дыра.

Тяжелый боевой топор, вылетевший из молочной белизны, вошел прямо в переносицу, расколов череп, как глиняный горшок. Возница мешком повалился под колеса, и только тогда из тумана раздался свист.

Никто не кричал "Сдавайся!". "Лихие люди" – лесные разбойники, что живут грабежом, – слов на ветер не бросали. Они сразу пришли убивать.

– К бою!!! – заорал Твердило, срывая с плеча арбалет, но выстрелить не успел. В борт телеги, в вершке от его колена, вонзилось копье.

Начался ад. Туман ожил. Из него полезли серые фигуры в звериных шкурах, воняя псиной и немытым телом.

Лошади бились в упряжи, ломая оглобли, их визг перекрывал лязг железа и мат охранников.

Ярослава застыла, оглушенная. Кровь Прохора брызнула ей на рукав чужой рубахи. Она смотрела на мертвого возницу, по которому проехало колесо, и не могла сдвинуться с места.

– Марья!!!

Сильная рука схватила её за шкирку и швырнула вниз, в грязь.

Ждан. Его лицо было бледным, конопушки на носу казались черными точками. В руке он сжимал топор, который ходил ходуном.

– Под телегу! Живо! – заорал он, срывая голос. – Не вылезай!!!

Он пихнул её ногой под днище воза. Ярослава ударилась плечом об ось, но послушалась. Она вжалась в мокрую землю, пахнущую навозом и теперь уже – свежей медью крови.

Её мир сузился до узкой полоски пространства между колесами и землей.

Отсюда, снизу, бой выглядел как безумный танец ног. Сапоги Твердилы. Лапти нападающих. Грязные портянки. Кто-то упал прямо перед ней, хрипя и царапая грязь ногтями, а потом его голову размозжила дубина, оббитая гвоздями.

Яра зажала рот обеими руками, давя в себе крик.

Над её головой, прикрывая борт, дрался Ждан.

Он был смелым. Глупым и смелым.

– Н-на, сука! Получи! – орал он, размахивая топором, как колуном для дров.

На него вышел Огр. Или человек, похожий на медведя. Огромный разбойник, закутанный в бурую шкуру, возвышался над Жданом на голову. В руках он держал не меч, не топор, а рогатину – тяжелое охотничье копье с широким наконечником, каким берут вепря.

– Отойди, сопляк, – прогудел гигант.

Ждан не отошел. Он знал, что за его спиной, под телегой, дрожит девчонка, которой он вчера подарил яблоко. В его голове это был момент славы. Момент, когда он станет гриднем.

Он с диким воплем кинулся в атаку, занося топор для удара сверху. Открылся. Поверил в свою удаль.

Разбойник даже не сдвинулся с места. Он лишь коротко, лениво ткнул рогатиной навстречу. Сделал обманное движение древком, отводя топор Ждана в сторону, а потом, когда парень по инерции полетел вперед, резко ударил вторым концом.

Подсечка.

Ждан рухнул в грязь, потеряв оружие. Он попытался вскочить, но тяжелый сапог гиганта наступил ему на грудь, выдавливая воздух.

– Храбрец, – сплюнул разбойник без злости, как палач на работе.

Он перехватил рогатину двумя руками и с хрустом, спокойно и деловито, вогнал широкое лезвие в живот парня. Прямо под ребра.

Ждан не закричал. У него просто не было воздуха. Он издал странный, булькающий звук: «Гхы-ы…».

Разбойник провернул древко, расширяя рану, выдернул оружие и шагнул дальше, к Твердиле, оставив парня подыхать.

Ждан лежал на боку, всего в полуметре от лица Яры.

Он видел её. А она видела его.

В его глазах, цвета летней травы, застыло колоссальное, детское удивление. «Как же так? Я же… герой?»

Он пытался вдохнуть, судорожно открывая рот, похожий на выброшенную на берег рыбу. Но легкие были пробиты. На губах пузырилась розовая пена.

Ярослава смотрела, как жизнь уходит из него толчками, вместе с темной кровью, заливающей грязь.

Она помнила, как вчера думала о том, какая у него хрупкая шея. Она оказалась права. Ждан был добрым, веселым и смелым. И в этом мире ему не было места.

Рука умирающего дернулась, пальцы царапнули землю, пытаясь дотянуться до колеса, за которым пряталась Яра, но силы кончились. Взгляд остекленел, уставившись в никуда.

Теперь её единственным защитником осталось дощатое дно телеги.

Глава 8. Крещение железом

Мир под телегой перестал быть убежищем. Тяжелая рука в грязной варежке с обрезанными пальцами, пахнущая кислым потом и старым салом, рванула дерюгу, которой прикрывалась Ярослава.

В ее убежище хлынул серый свет и чье-то сиплое дыхание.

– Ишь ты, мышка! – прокаркал голос.

К ней наклонилось лицо. Страшное, широкое, как блин. Рот растянулся в ухмылке, обнажая черные пеньки вместо передних зубов и красные, воспаленные десны. В клочковатой рыжей бороде, сбившейся колтунами, застряли куски засохшей утренней каши.

Глаза разбойника – того самого, что секунду назад отправил Ждана на тот свет, – светились животной радостью мародера, нашедшего нежданный клад.

– Прячешься? – он хохотнул, и этот звук булькнул в его горле мокротой. – Поди сюда, я тебя пожалею!

Он схватил её за лодыжку. Хватка была стальной. Боль от вывихнутого сустава пронзила ногу до самого бедра. Он дернул, легко, играючи, вывалякивая её из-под телеги в чавкающую грязь, прямо к трупу её защитника.

Ярослава упала на спину. Небо над ней кружилось, смешиваясь с грязью.

Она должна была закричать. Визжать, умолять, царапать землю, пытаясь отползти. Так ведут себя барышни в теремах, увидев мышь. Так ведут себя жертвы.

Но крик застрял в горле, скованный ледяным обручем ужаса.

А тело… Тело вспомнило.

Память выстрелила яркой картинкой. Задний двор. Пьяный Мезенмир, качаясь, сует ей в руку деревянный нож.

"Слушай сюда, волчонок! Если тебя схватили – не тянись назад. Зверь ждет, что ты будешь бежать. Не будь добычей. Стань сталью".

Он учил её грязно. Не благородным дуэлям, а подлому бою кабацких драк.

Разбойник тянул её к себе, перехватывая руки, намереваясь прижать к земле своей тушей. Он уже распахнул объятия, растопырил пальцы, готовясь сграбастать мягкое тело, чтобы смять, подавить, взять свое.

Он ожидал, что она будет вырываться. Что будет тянуть прочь.

Вместо этого Ярослава сгруппировалась. Уперлась здоровой ногой в склизкую колею.

И, сжав зубы так, что они скрипнули, рванулась к нему.

Это шло вразрез со всеми инстинктами самосохранения, но именно это и спасло её. Разбойник на мгновение растерялся, потерял равновесие. Её тело врезалось в него.

В правой руке Яры уже блеснула тусклая сталь.

Материнский кинжал. Маленький, с простой деревянной рукоятью, которую она знала наизусть.

– Н-на! – выдохнула она вместе с воздухом.

Удар пошел не в живот, где толстая шкура. Не в грудь, где кость.

В шею. Чуть ниже мочки уха. Туда, где под тонкой кожей пульсирует жизнь. Как учили колоть свинью на убой.

Лезвие вошло на удивление мягко, словно в гнилое яблоко. Яра почувствовала лишь, как оно уперлось во что-то твердое (позвонок?), а потом рука провалилась в теплую влажность.

Разбойник захрипел. Странно, с присвистом, как дырявые мехи.

В следующую секунду Ярославу ослепило.

Густая, горячая, пахнущая железом и солью струя ударила ей прямо в лицо. Кровь залила глаза, нос, рот. Мир стал алым.

Хватка на её ноге разжалась. Гигант пошатнулся, хватаясь руками за горло, пытаясь заткнуть фонтан, который хлестал между его пальцами. Он оседал, заваливаясь на неё.

Но Яра уже ничего не видела. Пелена красного тумана застилала разум. В ней проснулась дикая, первобытная ярость существа, загнанного в угол.

Она не остановилась.

Выдернув кинжал, она ударила снова.

Вслепую.

Куда попало.

Лезвие с глухим стуком вошло в плечо, пробило меховую безрукавку.

Удар.

В скулу, соскользнув и разодрав щеку до кости.

Удар.

В ключицу, лязгнув о кость.

Удар. Удар. Удар.

Разбойник уже лежал в грязи, булькая, пытаясь отмахнуться от неё слабеющими руками, как от назойливой мухи. А она сидела на нем верхом, маленькая, залитая чужой кровью с головы до пят, и всаживала клинок снова и снова, превращая его лицо и грудь в фарш.

Она рычала. Тонко, страшно, по-звериному.

Только когда тело под ней перестало дергаться и обмякло тяжелым, мертвым грузом, рука её замерла в воздухе.

Она жадно, сипло дышала, хватая воздух ртом, чувствуя на губах солоноватый привкус чужой смерти.

Туман вокруг никуда не делся, бой где-то рядом продолжался – слышались крики, звон тетивы, мат Твердилы.

Но Ярослава сидела в луже крови, сжимая рукоять кинжала так, что костяшки пальцев побелели. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая красное.

Это было её крещение. Не святой водой в купели.

Сегодня она приняла крещение железом. Девочка из терема умерла под той телегой вместе со Жданом. На теле убийцы сидело существо, которое только что поняло страшную истину этого мира: или ты режешь, или режут тебя.

Глава 9. Глаза Тьмы

Бой затих не потому, что закончилась злость, а потому, что Твердило наконец вспомнил про свой главный аргумент.

Купец, до этого прятавшийся за мешками с солью, выпрямился во весь рост. В руках у него дрожал тяжелый, окованный медью самострел – дорогая немецкая игрушка.

Тньк.

Тетива гулко ударила воздух.

Короткий толстый болт с жужжанием прошил плечо одному из нападавших, пригвоздив его к стволу осины. Тот завыл, роняя дубину.

Увидев, что легкой добычи не будет, а вместо баб и трусов перед ними встала сталь и механика, "лихие люди" дрогнули.

– Уходим! Леший с ними! – рявкнул кто-то из тумана.

Тени метнулись обратно в лес, утаскивая своих раненых. Мертвых бросили – разбойничья честь недорого стоит.

Осталась тишина, нарушаемая лишь стонами раненой лошади да хрипом умирающих.

Вечером хоронили своих.

Земля была мерзлой, копать глубоко не стали. Ждана и возницу Прохора положили в одну неглубокую яму, забросав ветками ельника и камнями, чтобы зверье не растащило сразу. Ни молитв, ни плача. У дорогих похорон своя цена, а здесь платить было некому.

Ярослава сидела у ледяного ручья, протекавшего неподалеку. Она уже полчаса терла лицо и руки пучком жесткой травы.

Вода была ледяной, от нее сводило пальцы, но Яра этого не чувствовала. Она пыталась смыть с себя бурое, липкое вещество, которое засохло коркой на веках, на щеках, в волосах. Кровь того разбойника. Она въелась в поры, забилась под ногти. Казалось, сколько ни три – запах железа останется навсегда.

– Ты парня уложила.

Яра вздрогнула. За спиной стоял Твердило. Купец держал в зубах незажженную трубку, его лицо было серым от усталости, но глаза смотрели цепко. Он разглядывал её, как разглядывают лошадь на торгу – проверяя, нет ли скрытых изъянов, и оценивая тягловую силу.

– Я видел, – продолжил он, не дождавшись ответа. – Дико ты его. Как зверя. Ножом-то пырнуть каждый дурак может, а вот добивать… Это, девка, нутро особое нужно.

Он помолчал, сплюнув в ручей.

– Это хорошо. Значит, не совсем балласт ты в обозе. Лишний нож мне пригодится, раз уж мы без охраны остались. Но Ждана жалко. Добрый был малый. Глупый только.

Он развернулся и пошел к костру, тяжело ступая. Ярослава посмотрела на свои руки. Они были чистыми, покрасневшими от холода. Но ей все равно казалось, что вода, стекающая с них, имеет розоватый оттенок.

"Нутро особое", – эхом отдалось в голове.

***

Ночью на лагерь опустилось другое зло.

Оно пришло не с шумом битвы, а с тишиной. С такой плотной, ватной тишиной, от которой закладывает уши. Птицы смолкли. Ветер стих.

Сначала захрипели лошади. Оставшаяся тройка коней, до этого мирно жевавшая овес, вдруг начала биться в путах. Животные выкатывали глаза, пена капала с губ, они рвали веревки, пытаясь убежать куда угодно, хоть в огонь, лишь бы подальше от черноты леса.

– Что за бесовщина? – проворчал один из выживших возниц, хватаясь за топор.

И тут они вышли.

Из стены елей, окружающей стоянку, вытекла Тьма. Она отделилась от деревьев, приняв форму огромных зверей.

Волки. Но не те серые санитары леса, что режут овец зимой. Эти были чудовищны. Размером с годовалого теленка, с черной, лоснящейся шерстью, которая словно поглощала свет костра. Их было трое.

Они не рычали. Не скалились. Они просто сели на границе света и тьмы, аккуратно обернув лапы хвостами.

Лошади завизжали так, что у Яры кровь застыла в жилах. Люди попятились к огню, выставляя вперед рогатины. Руки у мужиков тряслись. Каждый знал древние сказки. Это не звери. Это дети Нави. Псы Мары.

Волки смотрели. Их глаза горели ровным, багровым огнем, как тлеющие угли в печи.

Твердило начал читать молитву, путая христианское "Отче наш" с языческими заговорами к Велесу.

Ярослава сидела у колеса, сжимая в руке тот самый, уже отмытый, но все еще помнящий вкус плоти кинжал.

Она подняла взгляд. И встретилась с ними глазами.

Центральный волк, самый крупный, с седой полосой на морде, смотрел не на трясущихся мужиков. Не на лошадей, истекающих страхом. И даже не на купца.

Он смотрел на неё.

Яра почувствовала этот взгляд физически. Он был холодным, проникающим под кожу, взвешивающим душу. Зверь втянул носом воздух, словно пробуя его на вкус. В воздухе все еще пахло кровью – той самой яростью, которую она выплеснула днем.

Ей стало жутко. Не так, как днем перед бандитом. Тот страх был животным. Этот страх был могильным. Она поняла: они пришли на запах её гнева. Она сама позвала их, когда всаживала нож в горло человека и рычала.

В абсолютной тишине вдруг зашелестели ветки, хотя ветра не было. Этот шелест сложился в слова, прозвучавшие не снаружи, а прямо у неё в голове, похожие на скрип старого дерева:

"Дочь Гнева…"

Яра мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение.

– Чур меня… – прошептала она пересохшими губами.

Волк чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнула искра понимания. Не звериного.

Он медленно поднялся. Смерил её долгим, прощальным взглядом, развернулся и беззвучно растворился в ночи, уводя свою стаю.

Лошади тут же затихли, дрожа мелкой дрожью. Мужики начали креститься.

– Пронесло… Свят-свят… Отвела Богородица…

Все радовались, что смерть прошла мимо.

И только Ярослава знала правду. Смерть не прошла мимо. Смерть просто поздоровалась. Она узнала её. И пообещала вернуться.

Глава 10. Киевские врата

Киев не встретил её. Он навалился на неё.

После недельного безмолвия мертвого леса, где даже ветка хрустела подобно выстрелу, Город показался ей разверзшейся пастью ревущего чудовища.

Как только караван миновал массивные ворота и вкатился на мощеный бревнами настил, у Ярославы заложило уши. Гвалт тысяч голосов бил по голове физически, как молотом. Здесь кричали на всех языках мира: гортанная речь степняков смешивалась с лающей бранью норманнов, греческая скороговорка тонула в тягучем говоре северян.

Звон стоял такой, что вибрировали зубы. Где-то на горе торжественно, басовито гудели колокола новых христианских храмов – золотые кресты Десятинной церкви уже сияли над городом, пронзая небо. Но здесь, внизу, в гуще толпы, люди тайком касались оберегов, спрятанных под рубахами: резных деревянных идолов, медвежьих клыков и молотов Перуна. Новая вера правила небом, но землей и грязью все еще владели старые боги.

Запахи сшибали с ног.

Слева, из открытых дверей пекарни, плыл одуряющий, теплый дух свежего хлеба и сдобы, от которого у голодной Яры сжался желудок. Но стоило ветру перемениться, как справа накрывало волной смрада: вдоль улицы, прямо в открытых канавах, текли помои, нечистоты и кровь с мясницких рядов. Сладкая ваниль мешалась с дерьмом – вот он, запах великого города.

Люди текли рекой, толкаясь локтями, корзинами, плечами. Никто не смотрел под ноги. Никому не было дела до грязной оборванки на краю телеги. Ярослава сжалась, чувствуя себя песчинкой в жерновах огромной мельницы.

– Тпру-у-у!

Караван со скрежетом остановился на торговой площади Подола. Здесь, в низине, кипела жизнь простого люда.

Твердило спрыгнул с передка, потягиваясь до хруста костей. Дорога кончилась. Он выжил, товар цел, впереди барыши. Лицо его разгладилось, стало деловитым и скучным.

Ярослава неловко сползла с воза. Ноги, онемевшие от долгого сидения, подогнулись. Она огляделась, надеясь увидеть хоть один знакомый взгляд, но увидела только спины грузчиков, уже начавших растаскивать мешки.

Купец подошел к ней, вытирая руки о кафтан.

– Всё, приехали, Марья.

Голос его был сух. Ни тени того сочувствия, что промелькнуло у ручья после боя. Здесь он был дельцом.

– Дальше наши пути врозь. Ты платила за дорогу, а не за постой и харчи. Слезай с воза, нечего место занимать.

– Куда мне идти? – спросила Яра. Вопрос вырвался сам собой, жалкий и растерянный. Она смотрела на этот муравейник и понимала, что лесной волк был понятнее. От волка можно отбиться кинжалом. А как отбиться от целого города?

Твердило усмехнулся, прищурив глаз. Он окинул её взглядом – грязную рубаху, спутанные волосы, серую кожу, въевшуюся в поры дорожную пыль. В ней уже ничего не осталось от боярской дочери. Только загнанный зверек.

– А я почем знаю? Ты ж свободу искала, вот она. Жри, не обляпайся.

Он сплюнул шелуху от семечки ей под ноги и, уже отворачиваясь, бросил через плечо:

– Варианта у тебя три, девка. Можешь пойти в общественные бани – там вечно нужны руки дерьмо за пьяными чистить да портки стирать. Спину согнешь, зато в тепле.

Он загнул один палец.

– Можешь на торжище податься. Репой торговать или рыбу чистить. Руки сгноишь, зато объедками сыта будешь.

Он помолчал, криво ухмыляясь, и кивнул головой куда-то вверх, в сторону богатых теремов и казарм дружины.

– А коль не хочешь руки марать… Третий путь самый доходный. Телом торговать. Иди к варягам, они там, на горе, квартирують. Деньги у них водятся, серебро звонкое. Они таких… диких… любят. Экзотика, едрить её в корень. Помоют тебя, нарядят, пару лет поживешь сыто, пока красота не сойдет или нос сифилисом не провалится.

Ярослава молчала. В её глазах, серых и холодных, вспыхнула злость. Злая искра гордости, которую не выбили ни дорога, ни убийство.

Твердило заметил этот блеск, хмыкнул, будто признавая за ней право на эту злость, и махнул рукой:

– Ну, бывай. Не поминай лихом.

Он растворился в толпе, командуя разгрузкой, и через минуту стал просто одной из спин в дорогом кафтане.

Ярослава осталась стоять посреди бурлящего людского моря. Одно плечо ей отбил прохожий с тюком, на ногу наступил мул, кто-то выругался ей в лицо, требуя уйти с дороги.

Она поправила пояс, под которым висел кинжал. Облизнула пересохшие губы.

– Бани, рынок или панель… – прошептала она. – Ну уж нет.

Она сделала первый шаг в толпу. Не как жертва. Как охотница, которая пока не знает своей дичи, но уже чувствует голод.

Глава 11. Лабиринт лжи

К полудню Киев перестал казаться Ярославе великим. Он стал просто злым.

Голод скручивал живот ледяным узлом. В общественные бани на берегу Почайны её не взяли. Старшая банщица, баба с руками толщиной в ляжку, лишь мельком глянула на Яру и сплюнула:

– Куда тебе? Ты ж ведра не поднимешь, переломишься. А у меня тут пьяные варяги бывают, их и на руках носить надобно. Иди отседова, заморыш. У меня тут не богадельня.

На торгу было еще хуже. Яра попыталась предложить помощь рыбному торговцу – чистить стерлядь. Но стоило ей подойти к прилавку, как приказчик огрел её длинной палкой по плечам, как шелудивую собаку.

– А ну пшла! Знаю я вас, побирушек! Глазом моргнуть не успеешь – осетра под подол сунете!

Ей пришлось бежать под гогот толпы, глотая злые слезы.

Солнце клонилось к закату, окрашивая грязные лужи в цвет старой меди. Яра брела вдоль тына какой-то дешевой корчмы, сжимая в потном кулаке последние три медные монеты. Этого не хватило бы даже на ночлег, разве что на кусок черствого хлеба.

Из распахнутых дверей корчмы несло кислым пивом, жареным луком и горелым салом. Этот запах был пыткой. Яра прислонилась к шершавому бревну стены, чувствуя, как темнеет в глазах.

«Неужели Твердило был прав? Неужели только торговать собой?» – эта мысль была липкой и гадкой, как уличная грязь.

– Тетка! Эй, тетка!

Яра вздрогнула.

Перед ней стоял мальчишка лет десяти. Босой, несмотря на осеннюю стынь, в одной длинной рубахе, подпоясанной веревкой. Лицо чумазое, под носом засохшая корка, но глаза – юркие, карие, умные не по годам. Взгляд уличного воробья, который ухватит крошку прямо из пасти кота.

– Чего тебе? – буркнула Яра, инстинктивно прикрывая рукой место, где спрятаны гроши.

– Работу ищешь? – мальчишка заговорщически подмигнул. Он говорил шепотом, оглядываясь по сторонам, будто предлагал краденое золото. – Я видел, как тебя на рынке погнали. Зря погнали. Ты вроде крепкая.

Яра горько усмехнулась.

– И какая у тебя работа, малец? По карманам шарить?

– Не, – пацан шмыгнул носом. – Я место знаю. Честное. Там бабы стоят, воительницы. Слыхала? "Сестры Стали" кличут. У них там свой дом, дружина бабья.

Сердце Яры пропустило удар. Воительницы? Женщины, которые сами себе хозяйки?

– И что?

– Дык, помощница им нужна. Мечи чистить, кашу варить, раны перевязывать. Старая-то у них померла давеча. Плата – серебро! И кормежка от пуза. Только они не всякую возьмут, а такую… злую. Как ты.

Серебро. Еда. Место среди женщин, которые носят оружие. Это звучало как сказка. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Ты не врешь? – она всмотрелась в его глаза.

Мальчишка оскорбленно сплюнул сквозь щербину в зубах.

– Вот те крест! – он неумело перекрестился, явно подражая взрослым. – Если вру – пусть меня Перун молнией шибанет! Идем, провожу. Тут рядом, за гончарной слободой. Мне за привод медяк дадут, а тебе – жизнь сытую.

Надежда – это яд, если принять её на голодный желудок. И Ярослава проглотила наживку.

– Веди, – выдохнула она.

Они нырнули в проулок между домами. Сначала вокруг еще были люди: пьяные ремесленники, бабы с ведрами. Но мальчишка, юркий как ящерица, вел её все дальше от широких улиц.

Они свернули раз, другой. Под ногами захлюпало – настилы кончились, началась раскисшая глина. Дома здесь стояли тесно, нависая почерневшими крышами, словно горбатые старики. Окна были слепыми, забитыми досками.

Людей стало меньше. Потом они исчезли вовсе.

Лабиринт киевских трущоб смыкал свои стены.

Яра замедлила шаг. Затылок холодило предчувствие беды. То самое "нутро", о котором говорил купец.

– Эй, малец, – позвала она. Голос прозвучал гулко в пустом переулке. – Точно туда идем? Где твои воительницы?

– Да пришли почти! – не оборачиваясь, бросил пацан. – Вон за теми складами, там двор у них, чтобы лишние глаза не видели.

Склады оказались гнилыми амбарами, пахнущими прелой соломой и мокрым деревом. Тени здесь уже сгустились в непроглядный мрак.

Яра остановилась.

– Я дальше не пойду, – твердо сказала она, нащупывая под рубахой рукоять кинжала.

– А дальше и не надо, – голос мальчишки вдруг изменился. Исчезла заискивающая нотка. Появилась наглая, глумливая взрослость.

Он юркнул в сторону, и крикнул:

– Привел! Дядька Грызть, принимай товар!

Глава 12. «Помогите»

Ярослава попыталась развернуться, чтобы броситься бежать, но путь назад был уже отрезан. Из темноты переулка, откуда они только что пришли, бесшумно выступила фигура, закутанная в рваный плащ. А слева и справа от штабелей гнилых досок шагнули еще двое.

Капкан захлопнулся.

В тупике пахло мочой и прокисшим пивом. Этот запах исходил от троицы, которая медленно, смакуя момент, сжимала кольцо.

– Хороша… Чистенькая, – просипел тот, что вышел из центра. Здоровенный детина с рябым, красным лицом и водянистыми глазами. На поясе у него болтался тесак, но хвататься за него он не спешил. Зачем? Дичь сама пришла.

– Спасибо, малой, – хмыкнул второй, тощий, с длинными, сальными волосами. Он подкинул на ладони серебряную монетку и швырнул ее мальчишке-проводнику.

Тот поймал монету на лету, проверил на зуб и осклабился. В его глазах не было ни капли жалости. Только холодный расчет маленького шакала, который привел львам антилопу.

– Развлекайтесь, дядьки. Одежу только не попортьте, на тряпье сменять можно, – деловито бросил пацан и отступил к стене, чтобы поглазеть.

Ярослава попятилась, пока спина не уперлась в холодные бревна стены. Бежать некуда.

Инстинкты, разбуженные в лесу, взвыли. Её рука метнулась к поясу.

– Э-э, нет, киска, – рябой оказался неожиданно быстрым для своей комплекции.

Он шагнул вперед. Яра успела лишь коснуться рукояти кинжала, как тяжелый, поставленный удар кулаком прилетел ей под дых.

Воздух вырвался из легких с хриплым свистом. Мир перед глазами взорвался красными искрами. Ноги подогнулись, и она рухнула на колени, хватая ртом грязь, не в силах вдохнуть.

– С железом баловаться надумала? – тощий с хохотом пнул ее по кисти. Пальцы онемели, и кинжал – тот самый, материнский, спасший ей жизнь, – отлетел в темноту, булькнув в луже.

Она попыталась встать, но её тут же прижали к земле. Грубая рука вцепилась в волосы, дернув голову назад так, что хрустнули позвонки. Рябой навалился сверху всем весом, прижимая её бедра коленями. В нос ударил невыносимый смрад гнилых зубов и сивухи.

– Ну, держись, боярышня, – жарко зашептал он ей в лицо, брызгая слюной. – Сейчас мы тебя проверим…

Она почувствовала, как треснула ткань рубахи. Грубые, мозолистые ладони шарили по телу, сдирая одежду, причиняя боль каждым прикосновением. Второй, тощий, держал её руки, заламывая их над головой, и похабно смеялся.

Это было не убийство. Это было медленное, липкое уничтожение. Ярослава поняла: её убьют после. Когда наиграются. Когда пустят по кругу. Когда превратят в кусок мяса, годный только на корм крысам.

Ужас, холодный и скользкий, затопил разум. Вся её напускная храбрость, вся "Княжна", "Марья" и "убийца" исчезли. Осталась лишь маленькая девочка, которая заблудилась в страшном лесу.

Она набрала воздуха в ушибленные легкие и закричала.

Не грозно. Не яростно.

Отчаянно. По-детски.

– Мама!!! ПОМОГИТЕ!!!

Эхо ударилось о глухие стены амбаров. Рябой захохотал, зажимая ей рот грязной ладонью:

– Ори громче, дура! Тут даже Бог не услыш…

Его слова оборвал странный звук.

Фь-ь-ють… Чвяк.

Тихий, короткий свист, и сразу за ним – влажный звук удара.

Визгливый смех пацана-наводчика у стены внезапно захлебнулся. Ярослава, чья голова была прижата к земле, скосила глаза.

Мальчишка стоял, хватаясь обеими руками за горло. Из шеи у него торчало короткое оперение дротика. Глаза его вылезли из орбит от удивления. Он открыл рот, но вместо звука хлынула черная кровь, и он мешком осел в грязь, еще суча ногами в агонии.

– Чего?! – рябой замер, приподнявшись.

И тут с плоской крыши склада, прямо во тьму тупика, спрыгнули тени.

Их было четверо. Они не приземлялись – они падали на врагов, как кара, беззвучно и смертоносно.

Женщины. В кожаных куртках с металлическими бляхами, в высоких сапогах. В руках тускло блеснула сталь.

Первой упала та, что со шрамом через всё лицо. Она приземлилась прямо на спину третьего бандита, который стоял "на стрёме". Хруст сломанного шейного позвонка был громче, чем её приземление. Мужик рухнул как подкошенный.

Тощий, державший руки Яры, отпрянул, визжа:

– Ведьмы!!!

Он попытался выхватить нож, но рыжеволосая валькирия с огромным топором в руке уже была рядом. Она не стала фехтовать. Она просто, широким движением дровосека, врубила топор ему в ключицу, разрубая до самой грудины. Кровь брызнула фонтаном, обдавая лежащую Яру горячим дождем.

Рябой, поняв, что дело дрянь, вскочил с Яры, пытаясь убежать. Он был огромным, сильным. Но перед ним выросла тень. Женщина со шрамом.

Он ударил наотмаш тесаком. Она нырнула под удар с грацией кошки и всадила два узких кинжала ему в пах и под ребро.

Рябой взревел нечеловеческим голосом, падая на колени. Женщина шагнула ему за спину, перехватила волосы и резким движением от уха до уха полоснула по горлу. Рев превратился в бульканье.

Всё закончилось за три удара сердца.

Только что Яру насиловали – а теперь в переулке лежали четыре трупа, истекающие кровью, а над ними стояли четыре фигуры, вытирая лезвия о тряпье мертвецов.

Это была не драка. Это была разделка мяса. Холодная, профессиональная и абсолютно безжалостная.

Ярослава лежала в разорванной рубахе, в грязи и чужой крови, не в силах пошевелиться от шока. Женщина со шрамом – Радмила – медленно подошла к ней, убрала кинжалы в ножны и склонила голову, рассматривая дрожащую девушку своим странным, разноцветным взглядом.

– Ну здравствуй, крикунья, – произнесла она хриплым, прокуренным голосом. – Громко зовешь. Чуть уши не заложило.

Глава 13. Сделка на крови

Последний из насильников, тощий, дернулся в последний раз и затих. Темная лужа под его головой медленно растекалась, смешиваясь с грязью тупика. В воздухе висел тяжелый металлический запах свежей крови и вспоротых потрохов – запах, который теперь казался Ярославе привычнее запаха ладана.

Женщина со шрамом вытерла один из своих длинных кинжалов о куртку мертвеца – небрежно, буднично, словно вытирала руки после еды. Затем она шагнула к Яре.

В неверном свете луны, пробившейся сквозь тучи, её лицо выглядело жуткой маской. Глубокий рубец рассекал щеку от левой брови до угла рта, навсегда исказив улыбку. Но страшнее были глаза: один карий, теплый и земной, а второй – мертвенно-белесый, затянутый пеленой, похожий на рыбью чешую. Разноглазая. Метка, которую суеверные считали знаком колдовства.

– Ну что, крикунья? – голос Радмилы скрежетал, как сталь о точильный камень. Она пнула носком сапога труп мальчишка-наводчика, валявшийся рядом. – Нашла, кого искала? Я слышала, малец про нас плел, пока вел тебя на убой. "Воительницы", "серебро"… Красиво врал, стервец.

Остальные три наемницы подошли ближе, образуя полукруг. Огромная рыжеволосая баба с топором на плече, широкоплечая брюнетка с молотом за спиной и жилистая, вертлявая тень с ножами. Они смотрели на Яру сверху вниз. Как на грязь. Как на неудачливую жертву, которой просто повезло, что они проходили мимо (или следили за наживкой).

Ярослава медленно, морщась от боли в ушибленном животе, поднялась на колени. Она прижала рукой разорванный ворот рубахи, прикрывая грудь. Её трясло, но не от холода. Её трясло от осознания: вот они. Те, кто может дать отпор. Те, кого боятся мужчины.

Она не хотела быть жертвой. Никогда больше.

– Возьмите меня… – хрипло выдохнула она, глядя снизу вверх в разноцветные глаза предводительницы.

По тупику пронесся дружный, лающий хохот. Он был обиднее, чем удары.

– Куда? – сплюнула на сапог убитого рыжая варяжка Хельга. Её голос гудел басом. – В постель? Утешать после боя? Зря стараешься, девка. Мы не мужики, нам твои прелести без надобности. А если тело чешется – иди к варягам на Гору, там тебя быстро пристроят.

– В отряд, – твердо сказала Яра, и смех оборвался. – Я не шлюха. Я хочу к вам.

Радмила криво ухмыльнулась, обнажая желтые зубы.

– В отряд? Ты? Посмотри на себя. Ты же цыпленок ощипанный. Тебя трое пьянчуг чуть не пустили по кругу, если бы не мы. Ты меч поднять не сможешь, не то что ударить. Вали отсюда, пока цела.

Ярослава вскочила на ноги. В глазах потемнело, но она устояла.

– Я могу ударить! – закричала она, перекрывая их скепсис. – Я убила человека! Пять дней назад, в лесу, когда на обоз напали! Я заколола его кинжалом! Сама! И я видела их… Волков.

Она сделала паузу, хватая ртом воздух.

– Черных волков. С красными глазами. Они приходили за мной, но не тронули. Я не просто "цыпленок". Я видела смерть.

При упоминании волков ухмылки сползли с лиц наемниц. Наемники – народ суеверный, а про тварей Мары слухи ходили нехорошие.

Радмила шагнула вплотную к Яре. От неё пахло старым железом, вином и кровью. Она заглянула девчонке в глаза, своим жутким белым оком словно проверяя душу на гниль.

– Слова – это ветер, – тихо сказала Радмила. – Брехать все горазды, когда шкуру спасают. Мне плевать, кого ты там пырнула – хоть самого Князя Тьмы. Ты – лишний рот. У нас своих проблем по горло, а тут ты – беглая, да еще и притягивающая дерьмо.

Она отвернулась, махнув рукой своим:

– Уходим.

Яра поняла: это конец. Если они уйдут – она останется с четырьмя трупами. Стража схватит её, обвинит в убийстве. Или придут друзья этих упырей.

Она рванула тесемки на шее. Сунула руку глубоко за пазуху, туда, где к изнанке белья был пришит последний тайный мешочек, который она не отдала Твердиле и не потеряла в драке.

– Я заплачу! – крикнула она.

Звон.

Она швырнула тугой кожаный кисет Радмиле в спину.

Наемница поймала его на лету, даже не оборачиваясь – реакция кошки. Взвесила на руке. Развязала шнурок. Блеск серебра и пары золотых византийских монет отразился в её глазах.

Сумма была приличная. На эти деньги можно было купить пару хороших коней или бочонок отличного вина и гулять неделю.

Радмила медленно повернулась. Взгляд её изменился. В нем не было уважения, но появился расчет. Жадность перевесила брезгливость.

– Неплохо для оборванки, – хмыкнула она, пряча кисет за широкий пояс.

– Это плата за обучение? – с надеждой спросила Яра, делая шаг вперед.

Радмила расхохоталась, и эхо заметалось между стенами.

– За обучение? Ты дура, девка? Этому учатся годами, платя кровью, а не папиным серебром.

Она шагнула к Яре и ткнула её пальцем в грудь так сильно, что та пошатнулась.

– Это плата за то, чтобы мы тебя сейчас не выгнали пинками под зад и не сдали страже как соучастницу. Хочешь к нам? Ладно. Серебро я возьму. Но не думай, что ты стала нам ровней.

Лицо Радмилы стало жестким, как камень.

– Будешь жрать помои, когда мы доедим. Будешь спать на полу у порога, где дует. Будешь стирать наши портки, от которых глаза слезятся, и драить кольчуги песком, пока пальцы не сотрутся. Ты – никто. Служанка. Рабыня. Сдохнешь – закопаем и забудем. Выживешь и докажешь, что не балласт – может, тогда поговорим.

Она плюнула Яре под ноги.

– Ну? Чего застыла? Забери у жмура свой ножик, если найдешь, и тащись следом. Отстанешь – ждать не будем.

Радмила развернулась и пошла прочь из переулка. Сестры Стали двинулись за ней, переступая через трупы.

Ярослава осталась одна на секунду. Она упала на колени, шаря в грязи, пока пальцы не наткнулись на холодную, знакомую рукоять. Она сжала кинжал, вытерла его о подол.

"Служанка. Рабыня".

Пусть так. Главное – живая. И с мечом (пусть пока только в мечтах) в руке.

Она поднялась и, хромая, побежала за уходящими фигурами, вступая в свою новую жизнь, где ценой была не честь, а способность перегрызть глотку.

Глава 14. Черный труд

– Эй, Княжна! Подъем! Горшок зовет!

Этот окрик стал её будильником. Прозвище "Княжна" прилипло к ней намертво в первый же день. В устах сестер оно звучало не титулом, а клеймом. Плевком. В нем было все презрение битых жизнью наемниц к белоручке, которая посмела сунуться в их стаю.

Первую неделю Ярослава не жила. Она выживала, балансируя на грани безумия и полного физического истощения. Она хотела сдохнуть. Каждое утро, разлепляя глаза на грязной овчине у порога общей комнаты (койку ей, разумеется, не выделили), она молилась, чтобы этот день не наступал.

Ее работой стало все то, чем брезговали даже эти, привыкшие к крови, бабы.

Вода.

От "Хромого Медведя" до Днепра было полверсты под уклон. Вверх нужно было тащить два полных, рассохшихся ведра на коромысле, которое врезалось в нежное плечо, оставляя багровые кровоподтеки, похожие на ожоги. Ведра были старыми, дырявыми, вода плескалась, обливая подол, замерзая на ветру ледяной коркой.

Она ходила пять, десять раз подряд. Спина выла. Ноги подкашивались.

Стирка.

Это было еще хуже. Ей кидали портянки (онучи) и поддоспешники после тренировок или мелких стычек. Грубая ткань, пропитанная застарелым потом, гноем из ран, кровью и дорожной грязью, стояла колом.

Ярослава стирала их в ледяной воде на заднем дворе, сбивая костяшки пальцев в кровь о стиральную доску. Щелок разъедал кожу. Руки, которые еще неделю назад держали только шелк и пяльцы, превратились в куски сырого, воспаленного мяса. Ногти, которыми она так гордилась, обломались под корень, кутикулы загноились. Она смотрела на свои ладони и не узнавала их – это были руки старухи или каторжницы.

Нужники.

Самое дно. Чистить выгребную яму корчмы, куда ходили и "Сестры", и залетные пьяницы. Вонь стояла такая, что слезились глаза. Яра выгребала дерьмо лопатой, завязывая нос тряпкой, а сверху, из окна, доносился хохот Беляны:

– Не пропусти там золото, Княжна! Может, кто кольцо обронил!

Но самый страшный ад начинался вечером.

Когда солнце садилось, а тело ныло так, что хотелось просто упасть и не вставать, Радмила выходила на задний двор.

– Хватит говно месить, Княжна. Бери оружие.

Оружием это назвать было сложно. Тяжелая дубовая палка, грубо вытесанная в форме меча. Она весила больше, чем настоящая сталь, и оставляла занозы.

– Защищайся! – командовала предводительница.

Никакой науки. Никаких красивых стоек. Радмила просто била.

Она замахивалась своей палкой и била по-настоящему. В корпус. По ногам. В плечи.

Яра пыталась закрыться, как показывал когда-то брат, но её руки, убитые работой, не держали веса "меча".

Бам!

Дерево с глухим звуком врезалось в ребра. Воздух вышибло из легких.

Бам!

Удар по бедру, от которого нога онемела.

Ярослава рухнула в грязь, смешанную с опилками и навозом. В глазах потемнело. Боль была ослепляющей, унизительной. Она свернулась калачиком, пытаясь защитить живот.

Вокруг стояли остальные Сестры, жуя яблоки или попивая пиво. Они смотрели на избиение как на представление.

– Вставай, корова! – заорала Беляна, та самая бывшая шлюха, сплюнув шелуху от семечек. – Чего разлеглась? Перину ждешь?

Яра подняла голову, размазывая грязь по лицу.

– Я… не могу… – прохрипела она.

– Не можешь?! – Радмила шагнула к ней и с силой ткнула концом палки в бок. – Враг ждать не будет, пока ты отдохнешь! Враг тебя лежачую прирежет и изнасилует труп! Вставай, если жить хочешь!

Вставай.

Это слово вбивали в неё вместе с синяками.

Каждый вечер ее избивали до полусмерти.

Но каждый вечер, сквозь слезы, сквозь ненависть, сквозь "не могу", она опиралась дрожащими, ободранными руками о землю… и поднималась.

Чтобы получить новый удар.

– Еще раз, – рычала Радмила. – И держи блок выше, дура.

Это была не школа благородных девиц. Это была кузница, где из мягкого, бесполезного золота пытались выковать черное железо. И Яра понимала: если она не станет железом, она сломается окончательно.

Глава 15. Знакомство со стаей

Дни сливались в серую муть боли, но вечера в «Хромом Медведе» стали для Ярославы окном в новый мир. Сидя в углу на куче соломы, обнимая ноющие колени, она наблюдала.

Они называли себя «Сёстры Стали», но походили скорее на стаю диких, битых жизнью сук, сбившихся в кучу, чтобы грызть этот мир в ответ. Их было дюжина (включая тех, кто был на заданиях), и каждая носила на себе клеймо беды.

Яра учила их имена, как молитву, от которой зависела жизнь.

Беляна.

Бывшая портовая шлюха с фигурой, за которую греки дали бы мешок золота, и языком, за который попы велели бы вырвать ей калеными щипцами гортань.

Она была громкой. Визгливой. Жестокой. Именно Беляна чаще всех пинала Яру на тренировках, именно она громче всех ржала, когда «Княжна» падала лицом в грязь.

– Ну что, барышня, задница не треснула? – гоготала она, опрокидывая в глотку кружку дешевого вина. – Это тебе не на перинах валяться!

Но однажды ночью, когда Яра скулила в полусне от боли в разбитых коленях, к ее лежанке подошла тень.

– Заткнись уже, спать мешаешь, – шикнул голос Беляны.

В темноте что-то звякнуло. Яра нащупала маленькую глиняную плошку. В ней была мазь – жир с полынью и живицей. Дорогая вещь, заживляющая раны за ночь.

– Мажь, дура. И никому ни слова, – прошептала Беляна и удалилась, громко испортив воздух на ходу, чтобы разрушить момент.

Яра поняла: Беляна лает, чтобы не кусать. Под маской шлюхи и хабалки пряталась та, кого слишком много били, чтобы она позволила себе быть доброй открыто.

Ждана.

Полная противоположность. Яра поначалу даже боялась её. Ждана была худой, жилистой, с глазами цвета болотной воды. Она почти не говорила. Когда остальные Сестры орали песни, дрались на руках или тащили мужиков на сеновал, Ждана сидела в тени, точа наконечники стрел или вырезая из дерева фигурки зверей.

Она была лесной тенью. Следопытом.

Однажды, когда Яра тащила воду, она поскользнулась. Ждана возникла из ниоткуда, подхватив полное ведро одним пальцем, не расплескав ни капли.

– Камень, – коротко сказала она, указывая на едва заметный булыжник в траве. – Смотри под ноги, Княжна. Земля говорит. Ты не слышишь.

И исчезла.

Ждана видела всё. Кто с кем спал, кто сколько украл, откуда ветер дует. Она была глазами стаи.

Горислава.

Самая страшная и самая тихая. Кузнечиха, чьи руки были толще, чем ноги Яры. Половину её лица занимал жуткий, багрово-бугристый ожог, стянувший кожу так, что левый глаз вечно слезился.

Она редко смеялась. Чаще всего она сидела у очага и смотрела в огонь – в ту самую стихию, что изуродовала её.

Сестры шептались, что Горислава потеряла в пожаре мужа и троих детей. Она сама выковала себе горе, работая с железом, чтобы заглушить звоном молота крики, звучащие в голове.

К Яре она относилась без злобы, с тяжелой, усталой жалостью. Иногда, проходя мимо, она молча клала на край стола кусок сахара или лишнюю горбушку.

Они не были святыми. О нет.

По вечерам «Хромой Медведь» дрожал от их гулянок. Они пили наравне с мужиками-варягами, а то и перепивали их. Мат стоял коромыслом. Драки вспыхивали мгновенно: из-за косого взгляда, из-за куска мяса, из-за того, что скучно.

Яра видела, как Рогнеда (великанша) сломала руку заезжему купцу просто потому, что тот ущипнул её без спроса.

Яра видела, как они, пьяные и веселые, тащили парней в свои комнаты, не стесняясь стонов и скрипа кроватей. Для них не было "девичьей чести". Была только жажда жизни. Взять всё, что можно, пока не сдохли.

Но было в этом сброде падших женщин что-то такое, от чего у Ярославы сжималось сердце.

Когда одну из сестер (Дарину) оскорбил городской стражник, они встали все как одна. Молча. Дюжина клинков покинула ножны с единым звуком. Стражник побледнел и сбежал, роняя оружие.

Они грызлись между собой, таскали друг друга за косы, воровали друг у друга еду. Но стоило внешней угрозе коснуться одной из них – они становились монолитом. Стеной. Единым многоголовым зверем.

Ярослава вспоминала терем отца. Тонкие интриги. Лицемерные улыбки сенных девок. Шепот нянек за спиной. Родного брата, готового продать её за долги. Отца, променявшего её на спокойную старость. Там были "благородство" и "честь", но не было правды.

А здесь, в грязи, в дыму дешевого табака и перегара, правда была.

И, мазя сбитые колени вонючей мазью Беляны, слушая храп Гориславы и видя, как Ждана проверяет засовы на ночь, бывшая боярышня поймала себя на дикой мысли.

Ей плевать на шелка.

Ей плевать на золото.

Она хочет стать частью этого.

Она хочет, чтобы когда-нибудь, если её тронет беда, вот так же молча, с лязгом стали, за её спиной встала эта бешеная стая. Она хотела быть не "Княжной", не гостьей, а Сестрой.

Глава 16. Чернильница

Этот вечер ничем не отличался от других. В «Хромом Медведе» стоял густой чад от сальных свечей и дешевого табака. Сестры Стали отдыхали после тренировки: кто-то правил лезвие меча, кто-то штопал пробитый поддоспешник, кто-то просто тупо смотрел в кружку с мутным пивом.

Все изменилось, когда в корчму вошел рябой торговец шкурами и, спросив Рогнеду, сунул ей в руки свернутый трубочкой кусок бересты.

Рогнеда, огромная женщина-гора, которая обычно крушила врагов молотом, замерла. Она сидела за столом, вертя в мозолистых пальцах берестяную грамоту, как ребенок – диковинную игрушку. Ее лоб собрался в глубокие складки. Она подносила бересту к глазам, отодвигала, щурилась, пытаясь разгадать смысл нацарапанных черточек и резов.

Для неё это были просто следы куриных лап. Но эти следы были вестью из дома, которого она не видела десять лет.

Она с досадой рыкнула и ударила кулаком по столу, да так, что подпрыгнули кружки.

– Чего там, Рогнеда? – лениво спросила Беляна. – Любовник пишет?

– Тьфу на тебя, – буркнула великанша. – Мать это… наверное. Дьяк писал. А я почем знаю, чего там? Может, помер кто. А я смотрю, как баран на ворота.

Повисла тишина. Большинство сестер выросли в глухих деревнях или на городском дне. Меч, топор, нож – это была их грамота. Буквы – это для попов и бояр.

Ярослава в этот момент собирала со столов пустые миски. Она остановилась за спиной Рогнеды, глядя на бересту через ее плечо.

– Давай прочту, – тихо сказала она.

Разговоры в зале смолкли. Рогнеда медленно обернулась. Десять пар глаз уставились на "поломойку", измазанную в саже.

– Чего? – переспросила великанша. – Ты?

– Читать умеешь? – подала голос Радмила, чистящая ногти кинжалом. В её глазах мелькнуло недоверие.

– И писать, – кивнула Яра, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я училась. Дай.

Рогнеда колебалась секунду, потом сунула бересту ей в руки:

– Если соврешь или посмеешься – голову оторву.

Ярослава развернула скрученную кору. Буквы были корявыми, писало дрожало в руке сельского дьячка, но смысл был ясен. Яра прокашлялась и начала читать вслух, переводя сухие символы в живую речь:

"Дочери моей, Рогнеде. Жива ли ты? Отец твой помер в Филиппов пост, корова сдохла. Дом крыльцом осел. Если жива ты и при деньгах, пришли серебра, хоть горсть, иначе по миру пойду. А коль нет – так и не приезжай, лишний рот не прокормлю. Мать твоя, Анисья".

Тишина стала вязкой, тяжелой. Никто не смеялся. Рогнеда сидела, глядя в одну точку. В этом коротком послании была вся судьба – голодная, злая, без любви, но родная.

– Помер, значит, батька… – пробасила она наконец. – Анисья, старая ведьма… жива.

Она подняла на Яру глаза. В них блеснула скупая влага, которую великанша тут же смахнула рукавом.

– Спасибо, Княжна.

И тут плотину прорвало.

– А мне… мне напишешь? – вдруг подала голос Горислава, та самая кузнечиха с обожженным лицом. Она полезла в карман широких штанов и достала мятый, грязный кусок пергамента, который хранила у сердца.

– И мне! У меня к дьяку новгородскому дело! – крикнула Хельга.

– И матери!

Ярославу усадили за центральный стол, отодвинув кружки. Кто-то сбегал к корчмарю, выбив у него чернила (сажу, разведенную с вишневой камедью) и гусиное перо. Пергамента не было – писали на том, что нашли: на кусках бересты, на оборотной стороне старых счетов, на светлой щепе.

В этот вечер Яра перестала быть просто девчонкой для битья. Она стала исповедницей.

Она макала перо в грубую глиняную плошку и выводила слова, которые ей шептали на ухо грозные воительницы, превращаясь в растерянных женщин.

Она писала под диктовку суровой варяжки Хельги письмо жрецам в Ладогу, где рос её сын-бастард: "Шлю гривну. Мальца не бить. Мечу учить. Приеду – проверю. Хельга".

Она писала за Малушу в рязанскую деревню: "Долг мой простите, не вернусь. Считайте меня мертвой. Но за дом сгоревший спрошу с вас на том свете".

Она превращала пьяный бред Беляны в связное послание бывшему любовнику, полное яда и тоски.

Ярослава слушала их тайны. Она узнавала о брошенных детях, о сбежавших мужьях, о кровной мести и о том, как страшно быть одной.

Она видела, как дрожат руки, привыкшие рубить головы, когда нужно подобрать ласковое слово для матери.

Пальцы Яры были в чернилах по самые фаланги. Свечи догорали.

Когда последнее письмо было дописано и свернуто, Яра вытерла перо о тряпку и устало откинулась назад. Спина болела, как после ношения ведер, но внутри было странное тепло. Впервые за долгое время она чувствовала себя нужной. Не вещью. Человеком.

Тень упала на стол.

Перед ней стояла Радмила. Предводительница не просила ничего писать – у нее, похоже, не осталось никого, кому стоило бы отправить весточку. Но она видела всё.

Радмила молча взяла с блюда огромный, истекающий жиром кусок жареной свинины на кости – лучший кусок, который обычно доставался только ей.

И с глухим стуком бросила его в деревянную миску перед Ярой.

– Ешь, Чернильница, – буркнула она. – Мозгам мясо нужно.

Беляна хмыкнула, но не съязвила. Рогнеда кивнула, пряча свою бересту за пазуху.

Это было признание.

Ярослава впилась зубами в мясо. Оно было вкуснее всех боярских деликатесов. Потому что она его заработала не телом, а умом. И потому что ела она его теперь за одним столом со своей стаей.

Глава 17. Тени за стеной

Если жизнь Ярославы в казарме наемниц пахла потом, железом и кровью, то жизнь Весняны в боярском тереме пахла ладаном, перепревшей пуховой периной и старческой мочой, которую безуспешно пытались заглушить ароматом заморской гвоздики.

Снаружи бушевал осенний ветер, срывая листву, а здесь, в жарко натопленной опочивальне, воздух стоял плотный, неподвижный, как вода в стоячем пруду. Свечи из дорогого воска оплывали в серебряных шандалах, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, обитые красным сукном.

Весняна лежала на горе подушек, вцепившись пальцами в простыню из тончайшего льна. Такую ткань она раньше видела только в церкви на иконах, а теперь касалась её голым телом. Но тело это было напряжено, как тетива лука перед выстрелом.

Над ней нависал Светозар.

Ее муж. Ее господин. Ее "счастливый билет".

Боярин был огромен, но это была не мощь воина, а рыхлая, отечная тяжесть человека, чья плоть давно пережила свою силу. Его живот, похожий на тесто, вываливался из распахнутой ночной рубахи, покрытый редким седым волосом.

Он дышал тяжело, с хрипом и свистом. Каждый выдох обдавал лицо Весняны теплым, кисловатым духом гнилых зубов и луковой отрыжки.

– Ярослава… Душа моя… Голубка… – бормотал он, и его голос дрожал от вожделения, смешанного со старческой немощью.

Его руки шарили по ее телу. Кожа ладоней была сухой, шершавой, как старый пергамент, но при этом ладони были влажными от пота. Он сминал её грудь, щипал бедра, оставляя на молодой белой коже красные пятна, похожие на ожоги крапивой.

Весняна закрыла глаза.

«Терпи, дура. Терпи», – приказывала она себе.

Светозар навалился на неё всем весом, придавив к перине так, что перехватило дыхание. Он кряхтел, ерзал, пытаясь устроить своё грузное тело между её разведенных ног. Весняна чувствовала его дряблую кожу, прилипающую к её животу, его острые колени, его слюнявый рот, который тыкался ей в шею, в плечо, оставляя мокрые следы.

– Сейчас… сейчас… – сипел он, пытаясь разжечь в себе давно угасший огонь. – Дай мне… дай мне сына, девка…

Он дергался, потел, стонал от усердия.

Но ничего не происходило.

"Мужская сила", которой он так кичился перед друзьями, спала мертвым сном. Старость, которую нельзя подкупить золотом, смеялась над ним. Между ног у него было мягко и вяло, как у тряпичной куклы.

Это продолжалось вечность. Вечность липких прикосновений, пыхтения и унизительного трения дряблой плоти о молодое тело.

К горлу Весняны подкатывал ком. Острая, жгучая рвота. Ей казалось, что на ней лежит не человек, а оживший, теплый труп, который пытается сожрать её молодость.

Она вспоминала рябого пастуха Микулу. Тот был груб и вонюч, но в нем была жизнь. А здесь была только агония угасания.

Наконец Светозар обессиленно отвалился в сторону, тяжело хватая ртом воздух. Его лицо, багровое от натуги, пошло пятнами.

В опочивальне повисла звенящая тишина. Слышалось только, как скребутся мыши за печкой да стучит дождь в ставни.

– Усталость… – прохрипел боярин, не глядя на жену. Он натянул одеяло до подбородка, стыдливо прикрывая свою наготу. В голосе его звучала жалкая, виноватая злость. – Дорога… да и вино лишнее было… Не обессудь, Ярослава.

Весняна медленно выдохнула. Желудок всё еще сжимался спазмами, но разум, холодный разум выжившей крестьянки, уже брал верх.

Она не была изнасилована. Технически.

Но она чувствовала себя грязнее, чем если бы ее протащили через скотный двор.

Она повернула голову и посмотрела на убранство комнаты.

На дубовые сундуки, окованные медью, полные добра.

На шубу из соболя, брошенную на лавку – одна эта шуба стоила больше, чем вся ее родная деревня вместе с жителями и скотом.

На золотые перстни, лежащие на столике у изголовья.

«Богачка», – твердила она себе, заставляя тошноту отступить. – «Ты теперь богачка. Ты не голодаешь. Тебя не бьют. Ты лежишь на гусином пуху».

– Ничего, государь мой, – сказала она вслух. Голос её прозвучал неестественно ровно, даже ласково – она училась лгать быстро. – Отдохни. Завтра… завтра лекаря позовем. Знахарку хорошую. Сварят настой корня женьшеневого, и сила вернется.

Светозар благодарно всхлипнул и протянул руку, чтобы погладить её по голове. Весняна не отшатнулась, хотя ей хотелось отрубить эту руку топором. Она покорно подставила лоб под шершавую ладонь.

– Добрая ты… – пробормотал старик, проваливаясь в тяжелый, старческий сон. – Повезло мне. Не обманул Мстислав.

Через пять минут он уже храпел, сотрясая балдахин кровати.

Весняна лежала в темноте, с открытыми глазами. Она чувствовала, как на животе засыхает чужой пот.

Ей было тепло. Ей было сыто. Но в груди разрасталась черная дыра.

– Ну и пусть, – прошептала она одними губами. – Лучше я буду блевать в золотой таз, чем дохнуть под забором.

Она перевернулась на бок, спиной к мужу, и положила руку под щеку. На пальце тускло блеснуло кольцо с рубином. Камень был холодным и твердым. Как и ее сердце отныне.

Глава 18. Семя и конюшня

Время в тереме текло медленно, густо, как застывающий мед, но для Весняны каждый день был ударом молота.

Прошел месяц.

Месяц ночных мучений, когда ей приходилось терпеть потные, бесплодные ласки старика. Месяц притворного стона и ненависти, спрятанной под опущенными ресницами.

Живот оставался плоским и пустым. Кровь пришла в срок, смывая надежды Светозара, как река смывает мусор.

Боярин мрачнел. Он стал раздражительным, подозрительным. Наконец, он вызвал лекаря – скрюченного еврея из самого Киева, с бельмом на глазу и саквояжем, полным склянок.

Осмотр был унизительным. Лекарь щупал живот Весняны холодными пальцами, заглядывал в глаза, нюхал дыхание. А потом долго мял дряблую руку Светозара, слушал его сердцебиение, прижав ухо к мохнатой груди.

Вердикт прозвучал в горнице приговором.

– Не в жене дело, боярин, – прошамкал лекарь, пряча глаза. – Утроба у неё молодая, горячая, жадная до жизни. Земля плодородная. А вот зерно…

Он покачал головой.

– Семя слабое, господин. Годы берут свое. Водянистая сила, не зацепиться ей. Трудно будет, почитай что невозможно. Нужны отвары, покой, молитвы…

Светозар покраснел так, что казалось, его хватит удар. Он выгнал лекаря пинками, швырнув кошель ему в спину.

Весняна стояла у окна, теребя край дорогого убруса. Она не смотрела на мужа, но чувствовала, как сгущается воздух.

Она всё поняла.

Старик никогда не признает своей слабости. Мужское самолюбие не позволит. Кого он обвинит через полгода бесплодия? Жену. Скажет – "порченая". Скажет – "пустоцвет". А боярскому роду нужен наследник.

Жену бездетную можно отослать обратно с позором. Или, что хуже, сослать в дальний скит, замаливать "грех", чтобы глаза не мозолила. И тогда прощай шелка, прощай сытость. Здравствуй, черная ряса и черствый хлеб.

Она не для того украла чужую жизнь, чтобы закончить её монашкой.

Ей нужен был ребенок. Неважно чей. Важно, чтобы он появился в её чреве, и как можно скорее.

***

На следующий день Весняна гуляла по двору. Взгляд её хищно скользил по мужским фигурам.

Конюх? Слишком стар и грязн. Дьяк? Тщедушен. Десятник Любомир? Опасен, у него взгляд волчий, сразу раскусит.

Ей нужен был кто-то простой. Сильный. Молодой. И достаточно глупый, чтобы молчать.

Её выбор пал на Горана.

Молодой гридень из личной охраны, что скучал в карауле у конюшен. Широкие плечи распирали кольчугу. Русый чуб, румянец во всю щеку, шея толстая, как у бычка. Кровь с молоком.

Он смотрел на "молодую боярыню" с той смесью страха и вожделения, с которой холоп смотрит на хозяйский пирог, зная, что трогать нельзя, но слюни текут.

План созрел мгновенно. Весняна знала всё о повадках мужчин. Там, в деревне, всё было просто, как мычание скота.

– Эй, ты, – она поманила его пальцем, унизанным перстнями. – Идем. Мне кобылу проверить надо. Хромала вчера.

Горан поспешно поклонился и пошел следом, гремя ножнами.

В конюшне было полутемно и тепло. Пахло сеном, лошадиным потом и навозом – запахи, которые Весняна ненавидела всей душой, ибо они напоминали о прошлом, но сейчас они играли ей на руку. Это был запах животного естества.

Она прошла в дальний угол, где стояла смирная сбруя, и остановилась в тени. Горан замер у входа в стойло, не решаясь подойти ближе.

– Какая кобыла, государыня? – спросил он басом, комкая шапку в руках.

Весняна резко обернулась. Она скинула шубку на солому, оставшись в одном летнике, который облегал её налившуюся сытостью фигуру.

– Подойди, – приказала она.

Гридень сделал шаг.

– Ох… – Весняна картинно выгнулась, заводя руки за спину. – Застежка заела на вороте. Душит. Сил нет терпеть. Помоги.

– Я… мне не положено, боярыня, – Горан покраснел как рак. Прикоснуться к жене господина – смертный грех. Светозар голову снимет.

– Я приказываю, – в голосе Весняны лязгнул металл. – Или ты хочешь, чтобы я задохнулась и сказала мужу, что ты стоял и смотрел?

Парень сглотнул, кадык дернулся. Он подошел на трясущихся ногах. Его руки, большие, шершавые, пахнущие кожей и маслом для оружия, потянулись к её горлу.

Застежка не заела. Она поддалась мгновенно. Ворот распахнулся, открывая белую шею и глубокий вырез, где белела кожа груди.

Горан замер. Его взгляд приклеился к вырезу. Дыхание стало частым, горячим, как у загнанной лошади.

Весняна не дала ему опомниться. Она не искала любви. Она не хотела нежных вздохов. Ей не нужен был любовник. Ей нужен был племенной жеребец.

Она сама шагнула к нему, вжимаясь всем телом в кольчугу.

– Нравится? – прошептала она, глядя ему в глаза. В её взгляде не было ласки, только приказ и обещание греха.

– Боярыня… убьют ведь… – простонал Горан, но руки его уже сами, помимо воли, легли на её талию. Крепкие. Жадные.

– Молчать будешь – не убьют. Будешь моим – озолочу.

Весняна схватила его ладонь и положила себе на грудь, прямо поверх ткани. Парень дернулся, словно от ожога, но не убрал руку. Зверь в нем проснулся. Тот самый зверь, которого не было в Светозаре.

Соблазнение было грубым, коротким и функциональным.

Она толкнула его на охапку сена. Задрала тяжелый подол парчи, бесстыдно открывая ноги.

– Делай, – выдохнула она, нависая над ним. – Делай то, что должен делать мужик. Быстро. Жестко. Чтобы запомнилось.

И он сделал.

Без прелюдий, без слов любви. Животно, яростно, сопя и рыча, срывая злость на запрет, утоляя похоть к недоступной госпоже.

Весняна терпела его вес, терпела запах казармы, терпела грубые толчки. Она смотрела поверх его плеча на лошадиную морду, жующую сено в соседнем стойле, и считала удары сердца.

«Давай. Залей меня жизнью. Давай».

Когда всё кончилось, и Горан отвалился в сторону, обессиленный и испуганный содеянным, Весняна встала первой.

Она спокойно одернула платье, поправила сбившуюся косу. В её глазах снова зажегся холодный расчет.

Она посмотрела на парня, который торопливо затягивал портки, пряча глаза.

Для неё он уже перестал быть человеком. Он был инструментом. Функцией, которая отработала своё.

– Теперь иди, – сказала она буднично, поднимая шубку. – И если хоть одна живая душа узнает… я скажу Светозару, что ты взял меня силой. И тогда тебя посадят на кол.

– Я… могила, государыня! – прохрипел Горан, бледный от ужаса и восторга.

Весняна вышла из конюшни, щурясь на солнце. Внутри всё болело с непривычки, но на губах играла улыбка.

Теперь оставалось только ждать. Природа должна сделать свое дело. И плевать, чья это будет кровь. Для мира это будет наследник Светозара. А для неё – залог вечной сытости.

Глава 19. Провал маски

Золотая клетка оказалась тесной, а маска боярышни – душной. С каждым днем носить её становилось все труднее. Старые привычки, въевшиеся в кровь за годы нищеты, лезли наружу, как сорняки сквозь трещины в мраморе.

Вечерняя трапеза в гриднице проходила в тягостном молчании.

Стол ломился от яств. Запеченный целиком гусь в яблоках, щучьи головы в чесночном соусе, пироги с визигой, кувшины с заморским вином.

Весняна не могла к этому привыкнуть. Голод, живший в ней годами, никуда не делся. Он просто затаился, и при виде такого изобилия просыпался диким зверем.

Она ела. Нет, она жрала.

Забыв о наставлениях Яры, Весняна хватала куски руками, игнорируя серебряные вилки и ножи. Жир тек по ее подбородку, капал на дорогую парчу, но она этого не замечала. Она обгладывала гусиное крыло с хрустом, вгрызаясь в хрящи, громко чавкала, всасывая мозг из костей.

Ее глаза, масленые и жадные, бегали по столу, выискивая кусок побольше.

Светозар сидел во главе стола и не ел. Он смотрел.

В его взгляде, тяжелом и подозрительном, смешивались брезгливость и непонимание. Он помнил Мстислава – своего друга. Тот, даже умирая, сохранял осанку. Он знал боярские роды – там учили вести себя за столом раньше, чем ходить.

Весняна рыгнула. Громко, сыто. И по привычке вытерла жирный рот широким рукавом летника, оставив на золотой вышивке безобразное пятно.

– Вкусно тебе, душа моя? – тихо спросил Светозар. Его голос звучал как скрип сухого дерева.

Весняна вздрогнула, выронив кость. Встрепенулась, поняв, что опять забылась.

– Сладко, государь, – ответила она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – У батюшки-то мы по-простому ели, не до жиру было…

– По-простому? – переспросил боярин, щурясь. – Мстислав, говоришь, дочь голодом морил? Что она на еду кидается, как дворовая собака?

– Болел он, – быстро нашлась Весняна, облизывая пальцы. – Не до пиров было.

Светозар промолчал. Он медленно протянул руку и взял со стола свиток бересты. Дорогой, украшенный тиснением. Подарок, который он прислал ей вчера – список гимнов богине Макоши, покровительнице женского счастья.

– Раз уж мы о батюшке заговорили… Почитай мне, Ярослава. Развей тоску. А то я гляжу, молитвы ты не шепчешь перед сном, богов не чтишь. Негоже это.

Весняна похолодела. Жирный кусок пирога встал поперек горла.

Грамота. Проклятые черточки и резы, которые для неё были не понятнее узоров на морозном стекле.

Она медленно, неохотно взяла свиток. Руки её, испачканные в гусином жире, оставили следы на чистой бересте.

Светозар заметил это и поморщился, как от зубной боли.

Весняна развернула свиток. Глаза бегали по строкам. Она видела буквы, но они молчали. «Аз», «Буки», «Веди» – Яра когда-то пыталась учить её в детстве, чертя палкой на песке, но Весняне тогда было скучно. А теперь это невежество стало приговором.

– Ну? – поторопил Светозар. – Чего молчишь? Или в тереме света мало?

Весняна молчала. Она даже держала свиток неправильно – слишком близко к глазам, вверх ногами, не понимая, где начало, а где конец.

– Я… – промямлила она. – Темно тут, батюшка. Глаза слезятся.

– Читай! – рявкнул Светозар, ударив кулаком по столу.

Весняна сжалась, выронив свиток.

– Не умею я! – выпалила она. И тут же прикусила язык. – То есть… забыла. Слова путаются. Голова болит.

Боярин медленно встал. Он был страшен в своей тихой ярости. Он обошел стол, подошел к ней и, взяв за подбородок жесткими, холодными пальцами, задрал её лицо к свету.

Он всматривался в неё, словно впервые видел.

– Не умеешь… – прошипел он. – Дочь воеводы – неграмотная? За столом чавкает, как свинья? Рукавом утирается? С холопами "на ты", а на молитве стоит пнем?

Он сжал пальцы сильнее, до синяков.

– Что-то с тобой не то, "дочь боярина". Словно подменили тебя. Я помню Ярославу крохой. У неё взгляд был другой. А у тебя… глаза волчьи, а повадки – холопские.

Он приблизил свое лицо к её лицу, обдав запахом вина:

– Ты кто такая? Отвечай! Не дури мне голову! Уж не девка ли ты порченая, которую отец скрывал? Или умом скорбная?

Весняна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Внутри все сжалось в ледяной комок. Если он узнает – это конец. Яма. Кнут. Смерть.

Страх парализовал на секунду, но следом вскипела та самая злость, что помогла ей выжить в нищете. Злость загнанной крысы.

Она не отвела взгляд. Она нагло, широко улыбнулась ему прямо в лицо, оскалив зубы.

– Болезнь, батюшка, – сказала она громко, даже с вызовом, сбрасывая его руку. – Лихорадка у меня была по осени. Жар такой, что мозг плавился. Три дня в бреду лежала. Память-то и отшибло. Слова забыла, буквы забыла, манеры все выветрились. Лекари еле с того света вытащили.

Она схватила со стола кубок и залпом осушила его.

– Отец, видать, постеснялся тебе, другу старому, сказать, что дочь его теперь… с придурью. А я, вишь, живучая. Так что терпи, муж мой. Какую взял – такая и есть. Другой Ярославы у тебя не будет.

Светозар отшатнулся. В этой наглости было столько правды (или безумия?), что он растерялся.

Лихорадка… Это объясняло многое. Повреждение ума от жара – дело нередкое. Но червь сомнения уже прогрыз в его душе дыру.

– Болезнь, значит… – протянул он, глядя на неё с брезгливостью и подозрением. – Память отшибло?

Он развернулся и пошел прочь из гридницы, бросив на ходу:

– Проверим твою память. Я отпишу твоему отцу. Пусть расскажет мне про эту "лихорадку". А пока… жри. Раз манер нет – хоть жиру набери для сына.

Дверь захлопнулась. Весняна сползла на лавку, трясущимися руками хватаясь за край стола.

Она выиграла время. Но она понимала: как только гонец доедет до вотчины Мстислава и вернется – ей конец.

Время пошло.

Глава 20. Письмо раздора

Терпение боярина Светозара лопнуло не с криком и битьем посуды, а с тихим, зловещим треском ломаемого гусиного пера.

Он сидел в своей рабочей клети при свете масляной лампы. Перед ним лежал чистый лист дорогого пергамента. Он смотрел на него долго, хмуря кустистые седые брови, собираясь с мыслями.

Сомнения, копившиеся неделями – неуклюжесть жены, её дикое чавканье, незнание грамоты, странный блеск в глазах, когда она видит золото, – переросли в уверенность. Его обманули.

Друг детства Мстислав либо выжил из ума, либо решил посмеяться над старостью Светозара, подсунув ему порченый товар. "Лихорадка", о которой говорила эта девка, могла объяснить потерю памяти, но она не могла превратить благородную кровь в водицу, а манеры княжны – в ужимки портовой девки.

Светозар обмакнул новое перо в чернильницу. Он писал медленно, выводя каждую букву с яростной аккуратностью. Тон письма был вежливым, как полагается меж равными, но каждое слово в нем сочилось ядом.

«Другу моему старинному, боярину Мстиславу,

Мир дому твоему.

Пишу тебе с тревогой великой. Дочь твоя, Ярослава, кою я принял в свой дом с честью, вызывает у меня оторопь. Не узнаю я в ней того дитя, что помнил. Не знает она молитв святых, ни древних гимнов. Грамоты не разумеет, словно холопка дворовая. Речи ведет простые, грубые, а к вину и яствам жадна сверх меры.

Ссылается она на болезнь тяжкую, что разум якобы повредила. Но сдается мне, друг мой, что болезнь эта глубже сидит. Или же девка, что приехала ко мне – не того полета птица. Уж не порченую ли ты мне прислал, скрыв изъян ума или чести? Уж не подмена ли это в пути случилась, или, прости боги, твой злой умысел?

Развей сомнения мои. Ибо если обман вскроется – не посмотрю на дружбу нашу. Позор смою кровью, а род твой прокляну до седьмого колена».

Светозар посыпал чернила песком, сдул его, свернул пергамент в тугую трубку.

Накапал на шов горячим красным воском. Прижал тяжелым перстнем-печаткой.

Красная клякса на белом пергаменте смотрелась как капля свежей крови.

– Неждан! – крикнул он.

В комнату вошел верный человек – не холоп, а начальник гонцов.

– Возьми лучшего коня. Гнедого, арабских кровей. Скачи к Мстиславу, в Северскую землю. Не ешь, не спи, коней меняй на поставах, но письмо доставь лично в руки. И ответ привези. Сроку тебе – две седмицы.

– Будет исполнено, боярин, – гонец спрятал свиток за пазуху и поклонился.