Читать онлайн Советский инженер. История жизни и выживания бесплатно

Вступление

Безвестным каторжникам умственного труда посвящается.

Известно, что тот мир, в котором живет читатель данной книги, не является единственным. Существуют миры параллельные, в которых одни и те же события происходят со сдвигом во времени: в ту или другую сторону. События в мелких деталях могут отличаться, но, в отличие от знаменитого фантастического романа с эффектом бабочки, это не влияет на конечный результат того или иного события в глобальном смысле. Иногда, по неизвестным законам, между мирами происходит обмен людьми, причем помимо их воли. Таких людей так и называют: не от мира сего. Частенько они попадают в спецлечебницы, реже становятся ясновидящими или экстрасенсами. Но некоторые, несмотря на какие-то отклонения в поведении, приспосабливаются к новому миру и живут в нем как обыкновенные люди. Один из таких и является автором этой книги.

Люди, живущие в «этом» мире, не имеют к событиям, описанным в данной книге, никакого отношения. В «том» мире люди, конечно, могли иметь другие имена и прочие индивидуальные данные, как физические, так и бюрократические. Поэтому автор просит читателей, узнавших в некоторых персонажах себя или своих родственников, друзей или знакомых, не беспокоиться, поскольку это люди из «того» мира. И в «том» и в «этом» мире множество однофамильцев, поэтому те совпадения, которые, быть может, произойдут, являются случайными, и не имеют к «этому» миру никакого отношения. Естественно, автор не будет принимать никаких претензий ни по какому поводу от читателей «этого» мира.

Что заставило автора взяться за перо? Поскольку он «не от мира сего», а от того, который несколько опережает по времени «этот», он знает, что образуется некоторый информационный вакуум о том, как жили в непростые времена простые люди. В дореволюционной России хватало художественных произведений, по которым можно было полно представить жизнь всех слоев общества, начиная от царя и кончая последним сельским юродивым или городской уличной девкой. Авторы этих произведений, как правило, были художниками в широком смысле этого слова, не испытывали острой нужды в куске хлеба, и их творчество было средством самовыражения, а не инструментом достижения положения в обществе и получения материальных благ. И, тем более, их произведения не являлись инструментом идеологического воспитания общества. В советский период свобода творчества часто ограничивалась идеологическими рамками и, несмотря на множество произведений, посвященных людям труда, объективного представления о жизни этих людей они уже не давали. Авторы этих произведений преследовали чисто меркантильные цели, выполняя социальный заказ властей. Но даже эти произведения не описывали труд и жизнь простых инженеров, поскольку власть этот труд не ценила.

Предки

Морозным январским днем 1951 года в родильном доме молодого уральского центра черной металлургии идет выдача новорожденных и выписка молодых мам. Прошло всего 5 лет после победы в Великой Отечественной войне, принесшей стране неисчислимые потери и разрушения. Люди еще очень бедны, трудятся не покладая рук и не жалея времени, однако полны энтузиазма и веры в светлое будущее.

В толпе ожидающих выделяется группа из трех мужчин и сухонькой, слегка сгорбленной старушки. В отличие от остальных, веселых и оживленных, они сосредоточены, хмуры и держатся несколько в стороне. Когда нянечка протянула новорожденного невысокой полной маме очередного младенца, старушка отделилась от группы и дала ей сторублевую купюру. Та, в свою очередь, попыталась передать деньги нянечке. Надо сказать, что в то время платить кому-либо за выполнение своих обязанностей было не принято, а для берущих даже небезопасно. За эти сто рублей можно было получить очень даже приличный срок и потом отрабатывать их несколько лет на лесоповале или стройках коммунизма. Поэтому нянечка решительно отказалась и даже пригрозила заявить в милицию. Тогда молодая мама тихо сказала ей:

— Я здесь четвертый раз за последние 5 лет. Предыдущие трое, две девочки и мальчик, умерли, не дожив и до года. Знающие люди говорят, что ребенка надо выкупить. Пожалуйста, возьмите эти деньги.

Нянечка посмотрела на мамашу, взяла деньги, украдкой перекрестила ребенка и отдала его самому молодому мужчине из группы. Жизнь Виктору Петровичу Орлову, причем достаточно длинную, родители таким образом ему купили. А вот с деньгами, быть может поэтому, у него до конца жизни были проблемы.

Молодую маму звали Марией, отца — Петром, сухонькую старушку, бабушку Вити по материнской линии, — Василисой, братьев Марии — Дмитрием и Павлом. Братья были намного старше: Дмитрий — на 20, а Павел — на 18 лет. Сама Мария была последним, пятнадцатым ребенком в семье. Петр был круглой сиротой, и история их появления на Урале была драматичной, но достаточно типичной для того времени.

Родители Марии, потомки запорожских казаков, в начале века подались на восток в поисках лучшей доли. Программа переселения крестьян была принята правительством царской России через несколько лет после того, как Иван, муж Василисы, с несколькими такими же казаками, как и он, с большим трудом добравшись до Омска, подались на юг, подальше от железной дороги и, соответственно, власти. Они были вольными переселенцами, беззащитными как перед достаточно суровой природой, так и перед местными аборигенами. Однако им повезло: они нашли такую местность в пойме извилистой, со множеством стариц и затопляемых по весне лугов реки, которая была совершенно неинтересна местным кочевым племенам казахов-скотоводов. Все, как на подбор, рослые и сильные, они сравнительно легко отбились от немногочисленных местных разбойничьих шаек и договорились с мирными кочевниками. Леса по берегам Ишима были богаты дичью, реки и озера кишели рыбой, поскольку местные не умели ее ловить и в пищу не употребляли. Непаханая земля оказалась на редкость плодородной, на ней оказалось возможным выращивать даже арбузы, так любимые казаками.

Царская власть практически отсутствовала, поборов не было. Кое-как, в наспех отрытых землянках и на подножном корму перезимовав первую зиму, переселенцы за короткое лето отстроились, отсеялись привезенными семенами, собрали хороший урожай и, естественно, начали усиленно плодиться. Василиса, впрочем, как и остальные привезенные с собой казаками женщины, каждый год или два рожала новых уже не поселенцев, а местных жителей. Те, кто не привез женок с собой, пользовались успехом у местных казашек и без труда нашли себе половин среди местных. Дети, поскольку дедов и бабок не было, едва начав ходить, были предоставлены судьбе, но к Филипенкам она была благосклонна. Никто не утонул в неглубокой реке, не замерз в буранной степи, не заблудился в лесу. Впрочем, лесом назвать те небольшие заросли, которые росли по берегам Ишима и многочисленных озер и стариц, назвать было трудно. Однако его хватало и на строительные нужды, и на отопление в долгие зимы. Судьба-злодейка, однако, в скором времени еще возьмет свою дань.

Дети росли крепкими и здоровыми; едва появлялась какая-то силенка, привлекались к труду и помогали родителям. Школы, естественно, не было, и никто не знал ни одной буквы. Из-за удаленности от железной дороги революция и гражданская война практически не коснулись поселения. Делить здесь было нечего. Земли было сколько хочешь, золотоносные прииски были далеко севернее и восточнее. Отсутствие дорог спасло и от продразверстки, поэтому семьи продолжали расти и спустя долгие годы после революции. Летом 1925 или 1926 года Василиса родила последнего, пятнадцатого ребенка, — Марию.

К тому времени советская власть добралась и до глухого поселения. Был учрежден сельский совет, все жители переписаны, построена школа, и все, включая взрослых, должны были обучаться грамоте. Филипенко уже жили отдельным хутором в некотором отдалении от основного поселения. Хозяйство, даже по сибирским меркам, было большим. Табун лошадей, стадо коров, овец, гусей и уток никто не считал. Десяток ружей разных систем и калибров, сети, мережи, бредни, капканы — все было в хозяйстве Ивана Филипенко. Особенно силен, кроме, естественно, земледелия, был Иван в рыбалке. Реку и окружающие озера, повадки рыбы знал досконально. Долгими зимами Василиса и старшие дочери плели из ивняка морды для ловли и короба для хранения рыбы. Рыбу коптили, сушили, вялили, солили, ели сами, кормили гусей и уток, продавали. Короче, жили в трудах и заботах, но безбедно и умели праздновать. Семейный хор Филипенко гремел на все поселение. Никто так красиво и душевно не пел украинские песни.

Однако очень скоро ни семье Филипенко, ни многим другим семьям стало не до песен. Коллективизация и раскулачивание добрались и до этих глухих мест. К началу коллективизации в поселении произошло естественное расслоение крестьян. К первопроходцам в дальнейшем подселялся разный народ: и переселенцы по программе переселения, и беглые проходимцы. Земли и угодий хватало всем, но вот умения и трудолюбия ими распорядиться недоставало, как и везде, многим. Часть, к которой относились и Филипенко, стали крепкими и зажиточными хозяевами; большая часть более или менее сводила концы с концами; но были и такие, которых лень и пьянство довели до нищеты. Частенько они прекращали обрабатывать свои наделы и нанимались батрачить на зажиточных.

Зимой 1932-го года по зимнику, каким-то чудом, в поселение притащили на санях трактор и несколько бочек бензина. Сопровождал трактор челябинский пролетарий, коммунист, имевший задание организовать в поселении колхоз. За зиму он собрал в колхоз отборную нищету, но весной, увидев, как трактор лихо пашет и боронит, в колхоз вступили многие середняки. Крепкие хозяева в колхоз не поверили и остались сами по себе. Год был удачным, и колхозники собрали очень хороший урожай, чем привлекли остальных поселенцев. Иван, впрочем, как и остальные, успевшие уйти на хутора хозяева, не спешил. Зимой 1933-го почему-то не завезли бензин для трактора. Челябинский председатель поехал его выбивать и вернулся, когда сеять уже было поздно — верхний слой почвы уже высох. Оставшиеся без председателя колхозники на лошадях пахать и сеять не стали, дожидаясь бензина для трактора. В этом году в центре и на юге страны грянула засуха. В Сибири и Казахстане погода была обычной, и те, кто отсеялся вовремя, собрали обычный урожай. Колхозники же, бросив семена в сухую землю, несмотря на героические усилия председателя колхоза, остались ни с чем.

Западнее Урала коллективизация шла уже не первый год и, с точки зрения власти, довольно успешно. Однако председателями колхозов в подавляющем большинстве становились люди, не понимающие тонкостей сельского хозяйства. Митинги и собрания в этой ситуации не помогали, а вредили делу. В результате природа и власть довели страну до катастрофы — на Украине и в Поволжье грянул голодомор. Коммунистическая идеология против природы оказалась бессильна. Однако над людьми в течение почти 80 лет она была всесильна. И в удаленной от цивилизации, богом забытой Мариновке она продемонстрировала свою безжалостную силу в полной мере. Председатель был работягой и человеком, искренне верящим в идеи коммунизма. Сам трудяга, он уважал таких же трудяг, как он сам. За полтора года в Мариновке он прекрасно разобрался, кто есть кто. Да и зажиточные крестьяне поселения вели себя мирно, не препятствовали созданию колхоза, более того, всегда были готовы помочь советом или лошадьми. Однако приехавшие в сентябре на поселение партийные функционеры в кожанах и в сопровождении эскадрона кавалеристов Красной Армии имели четкие указания по организации так называемого раскулачивания. Крестьяне, нанимавшие батраков, были объявлены эксплуататорами и подлежали выселению с полной конфискацией имущества. Две старшие дочери Ивана, к тому времени уже успевшие выйти замуж именно за сыновей таких хозяев, вместе со своими мужьями были посажены на телеги и под конвоем красноармейцев отправлены на север. Судьба их неизвестна, но, скорее всего, печальна. Ивану хватало своих рук, батраков он никогда не нанимал, поэтому поначалу у него конфисковали так называемые излишки, то есть оставили две коровы, три лошади, зерна до следующего урожая и на посевную. Учитывая мелкую живность, запасы рыбы, оружие, с помощью которого можно было стрелять дичь, до следующего урожая можно было жить.

Однако комиссар, руководивший раскулачиванием, оказался настоящей сволочью и не упустил возможности сделать карьеру на разграблении богатого поселения. Написав донос на председателя, якобы потворствующего кулакам, он верхом убыл в Омск. После установления зимнего пути он вернулся с обозом и мандатом на арест председателя. На этот раз у Ивана выгребли все подчистую: увели коров и лошадей, забили и увезли мелкую живность, конфисковали охотничьи ружья и рыболовные снасти. В погребах осталась картошка; ее не конфисковали потому, что везти ее обозом зимой за 800 км не было никакого смысла. Огромная семья лишилась всего перед лицом суровой сибирской зимы и была обречена на голодную смерть. Иван, после того как со двора вывели последнюю корову, долго сидел за столом неподвижно, уронив голову на руки. Очнувшись, Иван собрал семью. Оставшимся старшим, 26-летнему Дмитрию и 24-летнему Павлу, было приказано изготовить новые рыболовные снасти и ловить рыбу. Девятнадцатилетнему Григорию, ранее проявлявшему способности к охоте, было велено вязать силки и ловить зайцев и куропаток. Мелкие дети прочесали уже покрытые неглубоким снегом поля, собирая каждый колосок. Началась отчаянная борьба за выживание.

Выручала рыба. Иван с Дмитрием и Павлом, с огромным трудом, но все-таки умудрялись ее добывать из-под утолщающегося с каждым днем льда. Часть рыбы меняли на зерно и муку. Праздник был, когда Григорий приносил зайца или несколько куропаток.

До Крещения дожили все. Однако в феврале начались страшные бедствия. Иван с Дмитрием и Павлом ушли на несколько дней на одну из дальних стариц. Там начался замор рыбы, и она буквально вылезала из прорубей. Однако пробить их в более чем метровом льду стоило больших усилий. Ушедший с утра в степь проверять силки Григорий попал в сильнейший буран и к ночи не вернулся. Бросившаяся искать его наутро 17-летняя Галя тоже к ночи не вернулась. Спешно вернувшиеся Иван с сыновьями на второй день обошли всю округу, но нашли только Галю с обмороженными руками и ногами. Никаких следов Григория найти не удалось даже по весне, после схода снега. Скорее всего, его, вооруженного только небольшим топором и ножами, растерзали в степи волки. У Гали на обмороженных ногах развилась гангрена, и с первой капелью она умерла. Не успели ее похоронить, как заболел и через несколько дней умер 9-летний Ваня. Едва из-под снега начала появляться земля, внезапно умер глава семьи Иван. Сердце не выдержало испытаний и голодухи. Было ему 63 года. Затем, когда уже зазеленела трава, в один день померли десятилетние сестры-близняшки Сима и Соня. Таким образом, до весеннего тепла дожили: пятидесятисемилетняя Василиса, двадцатишестилетний Дмитрий и двадцатичетырехлетний Павел, Анна (или Нюра) и Зина, которым было по шестнадцать и пятнадцать лет, тринадцатилетний Василий, двенадцатилетний Коля, Саша, которому было десять, и Мария, на три года младше последнего. Дожили ли до тепла тридцатитрехлетняя Дарья и тридцатиоднолетняя Алена, наверное, никогда уже никто не узнает.

С наступлением тепла угроза смерти от голода отступила, однако будущее оставшихся в живых Филипенко было туманным. Землю у них никто не отбирал, однако пахать было не на чем, сеять было нечего. Упрямые Дмитрий и Павел в колхоз вступать не захотели из принципа, и призрак следующей голодной зимы стоял перед осиротевшей семьей во весь рост. Василиса, несмотря на 30 лет жизни на поселении, по-прежнему тосковала по родной Украине и начала склонять старших сыновей к возврату на свою родину. В отличие от своего покойного мужа, она даже не говорила по-русски. Информация о том, что на ее родине смерть свирепствует еще почище, чем в Сибири и Казахстане, да и к казакам у советской власти отношение, мягко говоря, не слишком благожелательное, в эти глухие места еще не дошла. Старшие братья, конечно же, были наслышаны о благодатном климате и богатых черноземных степях «батькивщины» своих родителей. Долго уговаривать их не пришлось, остальных же никто и не спрашивал. Да тут еще ненавистный комиссар стал докапываться и до Нюры, и до еще совсем молоденькой Зины.

Пользуясь знанием реки, на одном из камышовых островов, тайно от всех, братья весной начали строить два небольших плота. По рассказам они знали, что где-то на севере, вниз по течению, реку пересекает железная дорога, и по ней можно добраться до их земли обетованной. Строились плоты между делом, со всеми мерами предосторожности, и поэтому очень медленно. Спешить, в общем-то, было особенно некуда. Несмотря на голодуху, Иван, а затем и Василиса сумели сохранить неконфискованную картошку до посадки. Сажали по стерне под лопату. Весной и летом мужчины и мальчики ловили рыбу, сушили ее или продавали. Василиса с девчонками собирали коренья и травы, затем ягоды и тоже сушили. В конце августа, собрав урожай картошки, быстро его продали. На вырученные деньги купили кое-какую обувь, пшена, соли и ночью, погрузив на плоты самое необходимое, тронулись в неизвестность. Никто из них понятия не имел, сколько придется плыть до железной дороги. Реку верст на пятьдесят вверх и вниз братья знали; знали, что если по прямой будет пять верст, то по реке часто будет пятнадцать, настолько извилист и запутан в этих местах Ишим. Именно поэтому были два маленьких плота, а не один большой. Для сокращения пути иногда приходилось тащить их по болотистым перемычкам, а иногда и посуху.

Первые 50 верст братья, знавшие здесь каждую протоку, прошли за двое суток, дальше пошло хуже. Здесь пригодилась маленькая долбленая лодочка. Кто-то из старших на привалах и ранним утром отправлялся в разведку, и только потом плыли на плотах. Местность была безлюдной, да и встречать людей желания у них не было. Сухари и пшено скоро кончились, перешли на подножный корм и рыбу, благо грибов и ягод по берегам было в избытке. Плыли весь сентябрь, начался октябрь, а вместе с ним и заморозки. Наконец тихой морозной ночью путешественники услышали незнакомый шум. Василиса, слышавшая такой последний раз тридцать пять лет назад, признала в нем шум железной дороги. Едва дождавшись утра, семья последний раз погрузилась на плот и, воспрянув духом, устремилась к мосту. Охрана моста, увидев выплывшие из морозного тумана плоты с людьми, недолго думая, открыла огонь из винтовок, хорошо что поверх голов, а не на поражение. Причалили в первом же сколь-либо подходящем месте. Прибежавшая с винтовками наперевес охрана была потрясена видом людей, стоявших на берегу, подняв руки. Изможденные, немытые и нечесаные, невообразимо одетые существа разного пола и возраста мало походили на людей, не то что на диверсантов. Однако никаких документов при них, естественно, не было.

Дожидаясь прибытия начальства, красноармейцы чем могли накормили детей, остальных напоили чаем. Прибывший начальник охраны был немало озадачен внезапно возникшей проблемой: что делать с необычным десантом. И тут судьба решила отдать должок Василисе и ее детям. Начальник был хохлом. Услышав родной говор из уст Василисы, заговорил с ней на украинском языке. Выяснилось, что они не просто земляки, а чуть ли не из одного куреня. Василиса рассказала ему все как есть, предложила деньги. Узнав, сколько у них денег, земляк не знал, смеяться ему или плакать. Он понимал, что в ближайшем населенном пункте взрослых отправят на лесоповал, а детей — в детдом. Также он знал, что сейчас творится на их родине. Он поведал об этом Василисе и старшим братьям, а также что их ждет, если они попадутся на глаза властям в таком виде и без документов. Положение казалось безнадежным. Но начальник охраны оказался Человеком, и даже Человеком находчивым и сообразительным. В эти годы в тысяче километров западнее строился совершенно новый город, центр черной металлургии, одно из самых замечательных детищ индустриализации страны. Армия сокращалась, кавалерийские части пересаживались на автомобили и танки. Лошадей грузили в эшелоны и в сопровождении красноармейцев отправляли на стройки коммунизма. Один такой эшелон вчера прибыл на ближайшую станцию и загружался фуражом на последний отрезок пути. Командиром красноармейцев тоже был хохол, правда, молодой. Комиссаров и чекистов в таких эшелонах не было. Посадив детей и женщин в телегу, пошли на станцию. Вид и история семьи потрясли молодого командира. Он без колебаний решил довезти их до Магнитки, а там видно будет.

Эшелон стоял на станции еще два дня. За это время семейство отмылось, постиралось, привело в порядок одежду. Все стали похожи на людей, только очень худосочных. Через два дня тронулись на запад. Все члены семьи бросились помогать красноармейцам ухаживать за лошадьми, благо дело это было для всех привычным. Красноармейцы делились с беглецами пайком, те отдали в общий котел сушеные рыбу, грибы и ягоды. В мясе, правда, конине, недостатка не было. Через 6 дней прибыли на станцию разгрузки. До Магнитки оставалось 90 километров, железнодорожная ветка была еще не достроена. После разгрузки детей усадили на единственную имевшуюся телегу, остальные поехали верхом. Погода для середины октября стояла отличной, и на третий день пути отряд прибыл в Магнитогорск.

Предстояла едва ли не самая опасная часть задачи — обустроиться без документов. Все понимали, что попытка доехать до Украины равносильна самоубийству. И здесь им снова повезло! Начальник конного двора, которому красноармейцы сдали лошадей, оказался бывшим сослуживцем молодого командира, командиром эскадрона в Первой конной, списанным из армии по ранению. Командир представил их своими дальними родственниками, спасающимися от голодомора. Собственно, долго уговаривать и убеждать старого рубаку даже не пришлось. На конном дворе катастрофически не хватало рабочих рук, а тут привалило столько бесплатной и неучтенной рабочей силы. Начальник конного двора был на стройке большим человеком, ведь машин тогда было очень мало и лошади были основной тягловой силой. Никого не удивило, что на конном дворе вместе с новыми лошадьми появились два худых рослых мужичка в потрепанной красноармейской форме, пожилая женщина и кучка разновозрастных детей. Дмитрий и Паша ходили за лошадьми и плотничали, мальчики им помогали. Василису, Нюру и Зину рубака пристроил к своему другу и однополчанину посудомойками в столовую. Одна Мария в силу возраста и слабости не имела трудовых обязанностей. Для жилья рубака отгородил им отдельный отсек в одном из бараков для работников конного двора.

Зиму благополучно пережили на нелегальном положении, но в тепле и относительной сытости. Основной контингент строителей будущего металлургического гиганта составляли заключенные и комсомольцы. Стройка к тому времени шла уже пятый год, знаменитые палатки заменили так называемые бараки — одноэтажные, реже двухэтажные деревянные постройки с минимальными удобствами. И зэки, и комсомольцы жили в бараках, разница заключалась в том, что бараки зэков были обнесены заборами с колючей проволокой и вышками со стрелками. Однако ко времени появления на стройке Филипенко уже имелась и третья категория строителей. Это были свободные люди разного возраста, приехавшие сами или направленные вербовщиками. Они доставляли гораздо меньше хлопот руководителям стройки, чем зэки и комсомольцы, и трудились гораздо производительнее и тех, и других. Народ приходил и приезжал всякий, и поначалу режим на стройке был достаточно жестким. Людей без документов сразу поселяли в бараки за колючей проволокой. Многие из тех, у кого документы были, тоже довольно часто попадали туда же. Однако постепенно режим начал смягчаться. Как уже было сказано, вольные люди требовали гораздо меньше организационных усилий от руководства, чем комсомольцы, а тем более зэки. Им достаточно было места в бараке и небольшой зарплаты, остальное уже было их проблемами. Да и сажать поваливших с голодного Поволжья крестьян смысла особого не было. Поэтому руководители получили негласное право нанимать на работу таких, как Филипенко. Им начали выдавать паспорта и свидетельства о рождении со слов, после достаточно снисходительной проверки.

Начальник конного двора был именно таким руководителем. Однако он не торопился воспользоваться своим положением. Семья работала, не покладая рук, практически только за пропитание. Он понимал, что как только совершеннолетние получат документы, они сразу получат работу на других, более престижных и денежных участках стройки. Когда в начале лета 34-го командир, приведший очередную партию лошадей, зашел проведать семью, те все еще были нелегалами. Пришлось ему достаточно жестко поговорить со старым рубакой. Была еще одна причина, почему он так беспокоился за семейство. Старшая сестра, Нюра, еще в прошлом году, несмотря на изможденный вид, приглянулась молодому неженатому командиру. За год, отъевшись на столовских харчах, Нюра превратилась из смазливой замухрышки в «гарну дивчину». Увидев ее, бедняга-командир буквально остолбенел и долго не мог отвести от нее глаз. Он хотел немедленно увезти ее с собой, но, узнав, что у нее до сих пор нет никаких документов, несказанно расстроился и здорово разозлился на рубаку. Он дал ему месяц сроку и обещал отрубить не вторую руку, а голову, если, приехав во время ближайшего отпуска за Нюрой, все останется как есть. У Нюры и без командира хватало ухажеров, однако ей тоже год назад он понравился, но она и мечтать не смела о таком счастье.

Рубаке же ничего не оставалось, как оформить документы на всю семью, что он, скрепя сердце, и сделал. Нюра немедленно отшила всех своих воздыхателей и к концу лета дождалась своего счастья. Получив новое назначение, командир заехал за Нюрой и увез ее к месту новой службы в Алма-Ату. Дальнейшая судьба ее сложилась хорошо. Муж во время командировки на Халхин-Гол получил тяжелое ранение ноги, не позволившее ему принять участие в ВОВ. Репрессии 1937-1938 годов также его не коснулись. После Халхин-Гола он до пенсии служил в учебной части в Алма-Ате, вышел на пенсию полковником. Анна-Нюра была всю жизнь его верной спутницей. Правда, детей, в отличие от других Филипенко, у нее не было.

Начальник конного двора был именно таким руководителем. Однако он не торопился воспользоваться своим положением. Семья работала, не покладая рук, практически только за пропитание. Он понимал, что как только совершеннолетние получат документы, они сразу получат работу на других, более престижных и денежных участках стройки. Когда в начале лета 1934-го командир, приведший очередную партию лошадей, зашел проведать семью, те все еще были нелегалами. Пришлось ему достаточно жестко поговорить со старым рубакой. Была еще одна причина, почему он так беспокоился за семейство. Старшая сестра, Нюра, еще в прошлом году, несмотря на изможденный вид, приглянулась молодому неженатому командиру. За год, отъевшись на столовских харчах, Нюра превратилась из смазливой замухрышки в «гарну дивчину». Увидев ее, бедняга-командир буквально остолбенел и долго не мог отвести от нее глаз. Он хотел немедленно увезти ее с собой, но, узнав, что у нее до сих пор нет никаких документов, несказанно расстроился и здорово разозлился на рубаку. Он дал ему месяц сроку и обещал отрубить не вторую руку, а голову, если, приехав во время ближайшего отпуска за Нюрой, все останется как есть. У Нюры и без командира хватало ухажеров, однако ей тоже год назад он понравился, но она и мечтать не смела о таком счастье.

В марте кончился кошмар в семейном отсеке Филипенко. Катя и Дуся с разницей в неделю разрешились от бремени, первая — мальчиком, вторая — девочкой. Братья сразу получили по комнате в семейном бараке и прямо из роддома увезли жен и приплод по своим углам. Через пару месяцев и хлопоты рубаки, которому уже изрядно надоело беспокойное семейство, принесли результат. Василисе по документам исполнилось 60 лет. Рубака, пользуясь вполне заслуженным авторитетом и тем фактом, что она является матерью жены военнослужащего и имеет на иждивении четырех несовершеннолетних детей, выбил ей небольшую пенсию, пособия на детей и две небольшие комнаты в относительно благоустроенном бараке. В маленькой комнатушке поселились Василиса с Марией, в комнате побольше — трое мальчиков-подростков. Жизнь наладилась. Василиса по-прежнему трудилась в столовой, дети продолжили учиться. Конечно, Василисе приходилось тяжело: нужно было прокормить 4 молодых, голодных рта, оттого приходилось подрабатывать еще и стиркой. Надо сказать, старшие сыновья, тайком от жен, помогали матери деньгами и продуктами.

Через два года Вася, окончив 4 класса начальной школы, пошел в ремесленное училище, еще через год за ним последовал Николай, Саша же решил учиться дальше. Ремесленникам тогда выдавали форму и обувь, кормили обедом. Василисе стало полегче. Еще через пару лет Василий принес матери первую зарплату. После того как жалование принес и Николай, Василиса оставила работу. Саша, успешно окончив семь классов, пошел учиться в среднюю школу. По наущению старших братьев, с завистью смотревших на инженеров и мастеров, он решил стать инженером-металлургом. Мария тоже закончила семилетку и думала о продолжении учебы. В общем, если забыть, что было восемь лет назад, все было хорошо.

В то же время на другом конце огромной страны, в небольшой смоленской деревушке, происходили не менее драматические события. В отличие от далекого крестьянского поселения, революция и гражданская война катком прошлись по этой земле. Сколь-либо пригодной для сельхозпроизводства земли было мало. До революции крестьяне жили впроголодь под тяжелым гнетом помещиков. Революцию здесь, поверив большевикам, обещавшим дать крестьянам землю, приняли на ура. Не успели поделить помещичью землю, как началась гражданская война. Три года войны изрядно выкосили мужское население сел. Поделив помещичьи и церковные земли, оставшиеся крестьяне рвали жилы на своих небольших, даже после этого, наделах. Расслоение крестьянства здесь диктовалось не только трудолюбием и отношением к водке. Многим при разделе достались неудобья, требующие больших трудовых затрат. Кулачество расцвело махровым цветом. На несколько семей батрачили целые деревни. Поэтому идеи коллективной собственности упали здесь на благодатную почву.

Орловы, как и многие жители небольшой деревушки, одними из первых вступили в колхоз. Правление находилось в полутора десятках верст в большом селе. Отец Петра, кстати, Иван, был местным активистом, первым освоил трактор, подружился с председателем и стал его правой рукой в деревне. Шестилетний сын Петр, как и отец, тянулся к трактору больше, чем к лошадям. Западные области в тридцать втором и тридцать третьем годах от засухи пострадали гораздо меньше, чем южные и Поволжье. У кулаков зерно было, но раскулачивание встретило здесь довольно жестокое сопротивление. Ветреной сентябрьской ночью дома нескольких наиболее активных членов колхоза были подожжены. Родители Петра погибли в огне. Сам Петр чудом остался в живых, потому что в эту ночь был в гостях у двоюродных братьев в соседней деревне. Он остался в семье Черновых, у которых было четверо детей. Маша была старше Петра на три года, Николай был ровесником, Степан и Вова — младше на год и три года. Воспитывал детей в основном дед Борис.

Петя был смышленым мальчиком, тянулся к технике и после окончания семилетки был направлен председателем колхоза, помнившим сына своего погибшего друга, в Ленинград к дальним родственникам. Те устроили Петю в ремесленное училище при Кировском заводе. Было это летом 40-го года. А следующим летом грянула война. Училище до зимы эвакуировать не успели. Пете и его товарищам пришлось в полной мере испытать тяготы блокадной зимы. Голод, холод, обстрелы и бомбежки пережили не все ремесленники. Приходилось ведь, преодолевая слабость, еще и работать, даже не в меру, а сверх всякой меры своих сил. Петя же оказался выносливым парнем.

Весной скелеты оставшихся в живых ремесленников, обтянутые кожей, посадили на катера и повезли через Ладожское озеро на Большую землю, в тыл. Пережив обстрел и бомбежку, бедолаги погрузились в поезд, и тот повез их на Урал. Тех, кто уже успел освоить профессию, отправили на танковый завод в Челябинск, а тех, кто не успел, — в Магнитку, ковать для этих танков броню. Среди последних оказался и Петр. По прибытии на место его и еще троих таких же полумертвых доходяг подселили в мальчишескую комнату к Филипенкам. К тому времени в ней уже никто не жил, а на Василия и Николая уже пришли похоронки. Первым из братьев призвали в армию Василия, еще осенью 39-го года, через полгода после окончания ремесленного училища. Служил он пограничником на Севере и погиб смертью героя в первых же боях под Мурманском. Николая призвали сразу после начала войны, он погиб, не добравшись до фронта. Эшелон, в котором его часть выдвигалась в зону боевых действий, попал под жестокую бомбежку, он лишился ног и вскоре умер в полевом госпитале. Сашу, окончившего десятилетнюю школу, направили в танковое училище, он погибнет осенью сорок второго года в первом же бою под Сталинградом.

Дмитрия и Павла в армию не призвали. У Дмитрия было к началу войны трое сыновей, Катя работала мелкой служащей в заводоуправлении и сумела сделать ему броню. У Павла же было уже пятеро детей, все девочки, его очень ценили в карьере, и он тоже получил броню. С началом войны Василиса снова пошла работать в столовую. Марию же поставили за копировально-токарный станок в ремонтном цеху, переоборудованном на время войны под выпуск снарядов к пушкам калибром сто двадцать два миллиметра, и она всю войну точила их корпуса. Вернее, выполняла одну операцию — чистовое протачивание по наружному контуру. Остальные операции делали такие же девчонки, как она. Ростом она не вышла, поэтому вместо обычной решетки под ноги ей соорудили специальный помост, чтобы ей было более-менее удобно работать. Рабочий день продолжался по двенадцать-четырнадцать часов, физически работа была очень тяжелой. Работали практически бесплатно, за рабочий паек и так называемые облигации государственного военного займа. К концу войны таких облигаций накопился целый небольшой чемодан.

Нельзя сказать, что Мария и Василиса сильно обрадовались, когда узнали, что к ним подселяют еще четверых. Однако, увидев, в каком состоянии были эти подселенцы, сменили гнев на милость. Они еще не забыли, что такое голод. Особенно в плохом состоянии был Петр, поскольку в Ленинграде у него никого не было, и всю блокадную зиму он ел только то, что получал по карточкам. Для его здоровья эта зима не прошла даром, у него образовалась язва желудка. Василиса лечила его травами, привезенными еще из Мариновки, и подкармливала тем, что удавалось принести из столовой.

Эвакуированным прийти в себя и хоть немного отъесться не дали. После расселения им сразу выдали рабочую одежду и распределили по цехам комбината. Петр попал в ремонтную бригаду, обслуживающую прокатный стан, катавший броневые листы. Его поставили учеником к слесарю, который был всего на год его старше, но считался уже опытным рабочим, поскольку работал уже с начала войны. Петя был толковым малым, да и время в ленинградском ремесленном училище не прошло даром, быстро освоил профессию — на беду своего наставника. На беду, потому что того через полгода призвали в армию, и он вскоре погиб под Курском. Через год и Петру тоже дали ученика, но от призыва в армию его спасла язва. Петр проработал слесарем, а затем и бригадиром слесарей в одном цеху до выхода на пенсию в 1986 году, то есть почти 44 года. Вредность слесарям не полагалась. Из четверых подселенцев двоих через два года забрали в армию, остался, кроме Петра, еще Аркаша Штроц, коренной питерец, превратившийся в высокого красавца. Ему повезло, он попал в сталевары и получил поэтому броню от призыва.

Мария, в отличие от своих старших сестер, не была красавицей, но и дурнушкой ее назвать было трудно. Невысокого роста, плотного телосложения, усугубленного тяжелым физическим трудом, черноволосая и черноглазая с приятным лицом, она была олицетворением типичной украинки со всеми присущими ей прелестями. Молодых парней в ее цехе по вполне понятным причинам не было, поэтому и ухажеров не было тоже. В цехах, где работали Аркадий и Петр, в силу специфики производства не было девушек. Во время войны молодым людям было не до амурных переживаний. Работа практически без выходных по 12-14 часов в сутки не оставляла ни времени, ни сил на любовные страсти. Однако в 1945 году, когда напряжение и на войне, и в тылу начало спадать, природа начала брать свое, и парни уже не могли не обратить внимания на дочь хозяйки. Оба стали оказывать ей знаки внимания, возник настоящий любовный треугольник. Петр по-настоящему влюбился в Марию, однако соперничать с Аркадием ему было трудно. Петр был среднего роста, худой как велосипед, с обычным крестьянским лицом, да еще изрядно мучившийся от своей язвы. В профессии он тоже безнадежно проигрывал высокому красавцу Аркаше. Сталевары были элитой рабочего класса, а слесари-ремонтники — так, обслуживающим персоналом. Естественно, Мария куда благосклоннее смотрела на Аркашу. Если бы тот сделал ей предложение, она бы не раздумывала ни минуты. Однако тот не спешил, поскольку у него были другие планы. Для коренного ленинградца Магнитогорск, несмотря на присвоенный ему поэтом титул «город-сад», таковым для него не являлся, а был провинциальным захолустьем. Во время войны увольнение по собственному желанию было невозможным, поэтому Аркадий ждал ее окончания. Его отец погиб, а мать не пережила блокадную зиму, однако кое-кто у него в Ленинграде остался. Сразу после победы они организовали ему вызов на одно из восстановленных предприятий. Марию он с собой не взял.

Петр сразу после освобождения от оккупации родных мест тоже пытался разыскать кого-либо и намеревался вернуться. Незадолго до окончания войны ему удалось списаться с Машей Черновой, своей двоюродной сестрой. Она и сообщила ему невеселые новости. Председатель колхоза организовал на оккупированной территории партизанский отряд, немало досаждавший фашистам. Дед Петра был его заместителем, Николай тоже был в отряде. Ее и двух ее младших братьев удалось эвакуировать, затем по достижении совершеннолетия их призвали в армию, воевали, но остались живы, сейчас дожидаются демобилизации. Немцы организовали против отряда карательную операцию, обе деревни были полностью сожжены, отряд почти целиком уничтожен. Командир и дед погибли, Николай с несколькими бойцами отряда чудом остались живы. Николай лишился правой ноги ниже колена, был переправлен через линию фронта и дальше в тыловой госпиталь. Ей удалось в Москве устроиться на работу на Казанскую железную дорогу, получить комнату в коммунальной квартире, где они и живут сейчас с Николаем, устроившимся на работу на оборонное предприятие в Филях. Уезжать таким образом Петру было некуда.

Мария несколько месяцев переживала отъезд Аркадия, отвергая настойчивые ухаживания Петра. Однако новые претенденты на ее руку и сердце не появлялись, и она, уступив давлению Василисы, полюбившей Петра как сына, приняла его предложение. На этот раз сыграли скромную свадьбу в Агаповке, в доме Павла. Родители Дуси после окончания войны уехали восстанавливать разрушенные промышленные предприятия, а дом оставили дочери. Гостей было немного: братья с чадами и женами, несколько друзей Петра из его цеха и столько же подруг из цеха Марии. Больше всех оказалось чад: трое сыновей Дмитрия и уже шестеро дочерей Павла. Такова, вкратце, история возникновения семьи, произведшей на свет будущего инженера.

Детство

После окончания войны цех, в котором работала Мария, снова был переоборудован в ремонтный. Мария пошла работать на коксохимическое производство, в люковой отсек. Работа досталась не из легких, но условия труда там уже были горячими и вредными для здоровья. Это сулило выход на пенсию в возрасте 45 лет. Правда, тогда девушка об этом не задумывалась - просто там зарплата была повыше. Надо сказать, что с 1946 по 1959 год работала она там (в общей сложности) не более 5 лет в перерывах между семью декретными отпусками.

Однако что-то мешало жить трем первым детям Орловых. Скорее всего, причина была в том, что на чистоту экологии советская власть внимания, практически, не обращала. Главное было производить побольше чугуна и стали, остальное было второстепенным. Сотни больших и малых труб извергали разноцветные, от белого и черного до оранжевого, дымы в атмосферу. Зрелище было потрясающим, но здоровья жителям города оно не добавляло. В воздухе постоянно висела пыль, пахло серой. Среднерусские деревья не выдерживали такой атмосферы - чахли и засыхали. Прижились только карагачи и тополя. Снег оставался белым только считанные часы после выпадения, затем приобретал сероватый или синеватый оттенок. Выше Магнитогорска река Урал была больше похожа на большой ручей тем не менее ее перегородили двумя плотинами, образовавшими два крупных водохранилища. Одно - побольше и поглубже - располагалось в десятке километров выше по реке, гордо именовалось Магнитогорским морем, было чистым и стало излюбленным местом рыбалки для горожан. Вторая плотина образовала заводской пруд, и в него комбинат сливал все свои отходы. На производство тонны стали требуется порядка 200 кубов воды. Комбинат через десятки водоотводов сливал в пруд кубические километры грязной воды, преимущественно рыжего цвета. В пруду после войны не только рыба, даже лягушки и комары не водились. В ветреную погоду волны подымали рыжий ил со дна, и весь пруд становился грязно-красного цвета. В тихую погоду поверхность пруда красиво светилась всеми цветами радуги от сплошной пленки солярки и мазута. Купаться в пруду никому не приходило в голову даже по пьянке, ввиду слишком очевидной опасности для здоровья.

По экологии Магнитогорск до развала СССР занимал четвертое место с конца, уступая лишь Новокузнецку, Нижнему Тагилу и Горловке. Знаменитая гора, комбинат , метизный и калибровочный заводы находились по левому, азиатскому берегу Урала.

Между комбинатом и прудом никакой санитарной зоны не было, только трамвайный путь, по которому к нескольким проходным круглосуточно подвозили рабочие смены.

Поначалу и жилье для сотрудников строилось поближе к месту работы, тоже на левом берегу позади и ниже комбината. К началу войны город уже имел развитую инфраструктуру: несколько больниц, школы, кинотеатр и даже драмтеатр.

Однако построенный город гораздо больше напоминал газовую камеру, чем сад. Смертность, в том числе и детская, в разы превышала среднюю по стране, заболеваемость легочными болезнями — в десятки раз. Через несколько лет выяснилось, что ветер дует, преимущественно, с правого берега на левый и с севера - на юг, то есть - на жилые зоны. Руководство страны еще до войны поняло стратегическую ошибку и, скрепя сердце, приняло решение о переносе жилой зоны на правый, европейский, берег и там началось жилищное строительство.

Слишком высокую цену приходилось платить за компактное расположение промышленной и жилой зон. Во время войны было не до строительства жилья, но после войны процесс возобновился с удвоенной силой. Лагеря, в которых заключенных заменили пленные немцы, перенесли на левый берег.

Строительство шло быстро, и самое главное обходилось гораздо дешевле, чем если бы выполнялось силами заключенных или местных. Охрана лагерей была символической, поскольку до Германии было три с лишним тысячи километров, бежать немцам было некуда. Зарплату им тоже платить было не надо. Руководили бригадами тоже сами немцы, среди пленных было немало бывших строителей, в том числе и инженеров. Про качество и говорить нечего, халтурить и воровать немцы просто не умели. Да и тащить ворованное тоже было некуда.

Строить начали прямо от правого берега заводского пруда, каменистый грунт позволял.

Один деревянный мост уже был, люди на работу ходили через двухкилометровый пруд пешком. Поэтому его назвали Центральным переходом. Затем на его месте построили капитальный, проложили трамвайные пути, но название «переход» так за ним и закрепилось. Более того, переходами стали называть и построенные позднее еще два моста. Один, через заводской пруд, стал Южным переходом, другой, через Урал, Северным. Острословы шутили, что Магнитогорск является единственным городом в мире, где люди каждый день дважды путешествуют из одной части света в другую. Те же острословы утверждали, что Магнитогорск является самым веселым городом в мире, поскольку, когда ветер дует на правый берег, то смеется весь левый, а когда с правого на левый, смеется весь правый.

Надо сказать, что правый берег смеялся в разы чаще, чем левый. Однако молодой семье Орловых было не до смеха. Их барак располагался на левом берегу в шаговой доступности от самого вредного производства. Наспех построенный, продуваемый всеми ядовитыми ветрами независимо от направления, зимой - холодный, летом - душный, по весне и осени - сырой, он был плохим жилищем для новорожденных. Несмотря на героические усилия Василисы, Марии и Петра, трое первых рожденных Марией детей умерли, не дожив до первого дня рождения. Сами же они были людьми закаленными, пережившими и не такие невзгоды, и, практически, не болели. Заслуги в том, что Витя оказался первым выжившим, ни у него, ни у его родителей не было. Просто через несколько месяцев после рождения первого мальчика (третьего по счету), рожденного Марией, им дали, наконец, комнату в коммуналке, на втором этаже капитального, построенного немцами дома на правом берегу Урала. Почему наконец? Да потому что ни Мария, ни Петр просить и подлизываться к партийно-комсомольско-профсоюзному начальству не умели и не хотели.

Здесь надо коснуться темы распределения в Советском Союзе почти всех материальных и даже некоторых духовных благ. Революция, гражданская война, индустриализация, коллективизация и Отечественная война не добавили благосостояния народам СССР. Буквально ВСЁ было в дефиците. Правда, карточки сразу после войны отменили. Продукты первой необходимости продавались в магазинах. Набор этих продуктов был крайне скуден. Хлеб, пара-тройка сортов печенья и пряников, пшенная, перловая и ячневая крупы, молочные продукты, вареная колбаса двух сортов, рыбные консервы типа кильки в томатном соусе, сахар, карамельные конфеты и, пожалуй, все. Промтовары, кроме эмалированной посуды, которую делал сам комбинат, самой простой одежды и обуви, в дефиците были все. Мясо, куры только на колхозном рынке втридорога.

Дефицит распределялся через профсоюзные организации, по согласованию с партийными и профсоюзными комитетами. Бывало, дефицитными товарами премировали передовиков производства.

Петр, например, в качестве поощрения за участие в быстрой ликвидации аварии на прокатном стане получил трофейный, до пят, кожан.

Жилье было бесплатным, распределялось по очереди, которую вел профком. Существовало множество способов продвинуться в очереди. Само собой партийные, комсомольские и профсоюзные работники, передовики производства, инвалиды, сексоты, просто друзья и родственники больших начальников находили множество причин побыстрее получить квартиру, или, на худой конец, перескочить на несколько позиций вверх по очереди. В общем, ситуация: «мы в очереди первые стояли, а те, кто сзади, все уже едят» воспетая непризнанным властью поэтом 20 лет спустя имела место и тогда.

Дмитрий, например, жил в двухкомнатной квартире с 1946 года, на центральной улице, правда, на левом берегу, что по тем временам было неслыханной удачей.

Но удача тут не при чем, просто Катя, жена Павла, работала в заводоуправлении, была мелкой профсоюзной сошкой, и умела красиво подойти к начальству. Квартиру получила именно она, а не Дмитрий, пахавший на руднике уже 12 лет.

Мария комсомолкой не была и, хотя всю войну выполняла и перевыполняла нормы, даже не пыталась вступить в комсомол, понимая, что неизбежно начнут ворошить ее, с точки зрения власти, не совсем безупречное происхождение.

Трудное детство и гены сформировали ее характер. Он был тяжелым, властным и скандальным. У нее были причины недолюбливать, мягко говоря, советскую власть и ненавидеть комиссаров, как бы они не назывались. Еще в войну она пыталась бороться с несправедливостью в нормах выработки и условиях труда, не подлизывалась к начальству.

Конечно, это не способствовало продвижению ее в очереди на жилье. Ее подруги по цеху, те, кто вышел замуж и родил детей, получили жилье кто на год, а кто и на три раньше Марии. Петр был гораздо спокойней и покладистей, трудился не покладая рук и не жалея здоровья, да еще и голову имел светлую. Поэтому именно он, имея гораздо меньше объективных оснований, чем Мария, получил долгожданную жилплощадь.

Толе новое жилье помочь уже не успело, он умер через пару недель после переезда из барака. Но четырех мальчиков, родившихся у Орловых с января 1951 по март 1958 года, эта печальная участь миновала.

Василиса после свадьбы осталась жить в доме Павла, за толпой девчонок надо было следить, давая возможность их родителям спокойно работать, да и крестьянские корни давали о себе знать.

Однако, после рождения второй девочки, Мария со скандалом вернула ее в барак и дальше отдавала ее Павлу только на лето. После рождения Вити, она прекратила и это, несмотря на неудовольствие и Василисы и Павла.

Трехэтажный дом, в котором на втором этаже поселились Орловы, был расположен в хорошем месте, до зловонного Урала было достаточно далеко, продовольственный магазин был рядом, через квартал в парке стоял кинотеатр имени Горького, тут же ходил трамвай. На этаже кроме комнаты Орловых были еще 3 таких же, с одного конца широкого коридора был туалет, а с другого кухня.

Ванной комнаты не было, мыться ходили в баню, расположенной тоже неподалеку. Дома в квартале располагались прямоугольником, подъезды выходили в общий большой двор, засаженный молодыми деревьями и кустами.

Растительность на правом берегу, в отличие от левого, на черноземе чувствовала себя прекрасно. За ближней к Уралу линией домов был большой каменистый пустырь, посреди которого торчали два больших, глубоких, прямоугольных бассейна с фонтанами в виде огромных рыб, стоящих на хвостах на высоких постаментах посредине бассейнов. Бассейны по каким-то причинам до ума доведены не были, фонтаны не работали, и вода в них была только весной, от талого снега. Пока вода не высыхала, многочисленная ребятня из ближайших домов развлекалась тем, что пускала в бассейн самодельные кораблики, а затем бомбардировала их камнями, в изобилии валявшимися вокруг бассейна.

Ассортимент развлечений для ребятни был очень невелик. Телевидения, и, тем более, компьютеров тогда не было и в помине, детских садиков было очень мало.

Население города было очень молодым, бабушек и дедушек практически не было, и дошкольная ребятня круглый год, в любую погоду, кроме самых лютых морозов, тусовалась во дворах предоставленная сама себе. Орловым в этом смысле было полегче, какой то надзор Василиса осуществляла, причем не только за своими внуками, но и за детьми соседей по своеобразной коммуналке.

Взрослым тоже особенно развлекаться было нечем. Кинотеатр был один на весь правый берег, фильмы шли по несколько недель. Взрослые в свободное время играли в карты и в лото, Василиса и Мария вышивали. Дети постарше в играх тоже принимали участие. Проигравшим на лоб лепили кусочки газет, и Витя частенько приходил от соседей по коммуналке с облепленным лицом.

Ровно через два года, с разницей в один день, 26 января 1953 года Мария родила следующего мальчика, названного Юрием. Выкупать его, как Витю, ни его, ни следующих братьев уже не стали. Может быть, поэтому отношения с деньгами сложились у них лучше, чем у Виктора. Мария очень хотела дочку, но почти через три года, 24 сентября 1956 года родила опять мальчика, названного Геннадием.

В коммуналке стало совсем тесно. Жилищная проблема в городе стояла очень остро, надо было расселять барачные поселки, сооруженные во время начала строительства и войны, но гражданское строительство сильно отставало от промышленного. Очереди на жилье росли, как на дрожжах, приток рабочей силы на быстро наращиваемые мощности комбината резко сократился.

В начале 50-х власти вспомнили практику, возникшую еще при царе, когда вокруг заводов и фабрик рабочие сами строили себе небольшие дома с приусадебными участками и бросили клич: «стройте сами». Сразу за районами городской застройки была выделена земля, нарезаны участки по 6 соток и все желающие могли бесплатно их получить под строительство домов.

Было разработано несколько типовых проектов жилых домов, которые выдавались будущим домовладельцам тоже бесплатно.

Электричество и питьевая вода подводились за счет комбината. Стройматериалы отпускались по себестоимости, в расчет частично принимались облигации государственного военного займа.

Желающих оказалось столько, что вскоре пришлось вводить ограничение по количеству детей. Для того, чтобы получить участок, их должно было быть не менее двух.

За несколько лет по периметру правобережной части городской застройки вырос рабочий поселок, названный почему-то в честь поэта-баснописца Орлова.

Петр отрицал родственные связи с баснописцем, хотя, в общем-то, был родом примерно из той же местности. Знаменитая фамилия в дальнейшем послужила поводом для нескольких интересных эпизодов в жизни Виктора.

Мария и Петр были крестьянскими детьми, и прекрасно понимали, что прокормить кучу голодных ртов в своем доме с приусадебным участком будет значительно легче. Тем не менее в первую очередь строительства поселка они не попали. Зато попали во вторую, где проекты домов были уже выполнены с учетом новых норм. Дома стали побольше, планировка домов получше, но от района городской застройки новые кварталы были расположены несколько подальше.

Строительство было начато летом 1956 года, сразу после рождения Геннадия. Предложено было два проекта, один - с домом прямоугольной формы размером 8х10 метров и двускатной крышей, другой - квадратный 9х9 метров - с четырехскатной.

Петр давно уже плотно "сидел под каблуком" у Марии и все решения по семейным делам принимала она, не считаясь ни с мужем, ни с матерью.

Оба проекта ей не понравились: по ее мнению кухня и зал были недостаточно большими, окон тоже было недостаточно. Проведя детство в темной избе, молодость в таком же темном бараке она хотела жить в светлом доме.

Квадратный дом под ее пожелания было приспособить легче, поэтому и был выбран ею именно этот проект. Находясь в декретном отпуске, она жестко контролировала строительство и сумела заставить бригады строителей исполнить планировку и возвести стены так, как она хотела.

Печь была передвинута ближе к середине дома, кухня увеличилась за счет двух детских комнат. Зал также был увеличен за счет родительской спальни.

Дополнительно в 3 стенах было добавлено по третьему окну вместо двух по проекту. Темпы строительства по нынешним временам были немыслимыми и сдерживались только наличием денег.

За первое лето был залит высокий фундамент и поставлены стены из шпал, осенью поставлены стропила, крыша покрыта железом, окна и двери на зиму заколочены подручными материалами.

Поздней осенью строительство было прекращено, как по причине отсутствия денег, так и по тому что, до места невозможно было добраться.

За следующий сезон была сложена печь, сколочены внутренние перегородки, перекрыты потолки, настелены полы, набита дранка и произведена штукатурка. Отделка была завершена уже в следующем 1958 году.

27 марта этого года Мария родила следующего, как потом оказалась последнего ребенка, опять мальчика, названного Александром.

У его брата Павла, стремившегося во что бы то ни стало произвести на свет наследника, к тому времени уже было 8 дочерей, и только год назад Дуся родила, наконец, сына, поэтому Мария подавила в себе желание заиметь дочь и супруги стали предохранятся от дальнейших беременностей.

Витя на всю жизнь запомнил день, когда большая семья переехала в новый дом. Июльский день, как по заказу, был ослепительно ярким. Не было еще ни ворот, ни забора, будущий двор был завален хламом, но дом был готов полностью. Когда его привели в его и Юркину, с ума сойти, личную комнату, восторгу не было предела.

Комната была не намного меньше той, в которой жили в коммуналке всемером, с двумя большими, окрашенными белой краской окнами. Одно, по короткой стороне, выходило на юг, через него в комнату вливался ослепительный солнечный свет, отражаясь от желто-коричневого дощатого свежеокрашенного пола и белоснежных побеленных стен и потолка. Чуть-чуть еще попахивало краской, но это только усиливало восторг от увиденного.

Из мебели в комнате были только полутораспальная кровать у глухой стены и новая деревянная табуретка.

Дом по тогдашним меркам был огромным, 9х9 метров. Кроме комнаты двух старших братьев, в нем по северной стороне были большой зал с тремя окнами и родительская спальня, по южной еще одна комната, предназначенная для бабы Василисы, двухлетнего Генки и четырехмесячного Сашки, и кухня, отделенная от комнаты Василисы печью.

С западной стороны к дому была пристроена холодная часть, поделенная на две половины, одна с окном, родители ее называли терраской, и темной комнатушки со стороны кухни, в дальнейшем ей предстояло стать ванной. Эта часть считалась нежилой, отапливаемой по тогдашним коммунальным нормам ее сделать было нельзя.

К терраске примыкало высокое крыльцо, поначалу открытое, на следующий год оно было обшито и продлено до южной стены дома под кладовую. Дом стоял на участке жирного степного чернозема, размер участка был 20х30 метров. Кроме дома на участке уже стоял сарай, отлитый из шлакобетона.

В следующее лето в нём заведут кур и гусей. В доме, под кухней, был большой подпол. Удобства были за сараем. До зимы наемные плотники сделали высокие красивые распашные ворота с калиткой, отец огородил палисадник.

41-й квартал, с точки зрения многочисленных детей, его населяющих, был расположен очень выгодно. С юга он был отрезан от других кварталов поселка железной дорогой, идущей от комбината к каким-то складам, с трех остальных сторон - окружён пустырями. С востока пустырь заканчивался огромной насыпью, называемой местными мостом, по которой через железную дорогу ходили трамвай из северного трампарка - в южный.

Вход для пользователей

Меню