Читать онлайн Каэль. До последней метки бесплатно

Глава 1. Мира

Я открыла глаза и сразу поняла, что опаздываю. Снова.

Сердце уже билось слишком быстро, а под одеялом сохранялось мягкое, убаюкивающее тепло, из которого совершенно не хотелось выбираться. Я лежала, глядя в потолок нашей маленькой квартиры, и несколько секунд позволяла себе притворяться, будто времени у меня больше, чем есть на самом деле.

Комната была тесной, но по-своему уютной. Из тех пространств, где каждый угол занят чьей-то жизнью. У стены стояла стопка книг, у двери валялся рюкзак Ками, а рядом притулилось старое кресло, которое скрипело каждый раз, когда я садилась в него вечером. Под кроватью скрывались коробки с вещами, к которым я не прикасалась уже очень давно. Там лежали краски, холсты, кисти. Я делала вид, что забыла об их существовании, хотя иногда по ночам мне казалось, что они ждут меня.

С кухни донёсся звон разбившейся чашки и запах подгоревших тостов. Эти звуки резко вырвали меня из утреннего оцепенения.

— Ками! Прекрати рушить квартиру, я уже встаю! — крикнула я, спрыгивая с кровати и едва не сбив с тумбочки кота миссис Прескотт.

Пушистые террористы нашей эксцентричной соседки периодически оккупировали квартиру, словно считали её своей территорией.

Утренний свет пробивался сквозь жалюзи, полосами ложился на пол и стены, будто сам подталкивал меня двигаться быстрее. Я натягивала на ноги разноцветные носки, стараясь не споткнуться о разбросанные вещи, и поспешила в ванную.

Из зеркала на меня смотрели большие зелёные глаза и растрёпанная копна русых волос. Веснушки на щеках и тёмные круги под глазами создавали странную смесь детской открытости и взрослой усталости. Я провела ладонью по лицу, словно надеясь стереть следы бессонной ночи, но отражение только устало моргнуло в ответ.

На кухне царил привычный утренний хаос. Камилла что-то рассыпала на столе, под ногами хрустели крошки тостов, а запах подгоревшего хлеба щекотал нос и наполнял комнату лёгкой горечью. Я поставила сумку на стул и глубоко вдохнула, напоминая себе, что мы с Ками оставались вдвоём уже пять лет.

Когда ей было всего два года, отец ушёл. Он оставил только короткое письмо и исчез, будто никогда не существовал. Мама тянула нас обеих, не позволяя себе остановиться ни на секунду, пока её здоровье не сломалось под тяжестью постоянной усталости. Сердце просто не выдержало. Врачи не успели помочь, и она ушла слишком рано, оставив после себя тишину, к которой невозможно было привыкнуть.

Тогда на меня обрушилась взрослая жизнь. Пришлось отказаться от мечты о художественном колледже и преподавании искусства детям. Я стала опорой для Ками и одновременно училась жить с потерей. Ненависти к отцу я не чувствовала. Только тихое принятие того, что он исчез из нашей жизни. Но воспоминания о маме по-прежнему тяжело лежали где-то под рёбрами, и иногда мне казалось, что её тёплая забота всё ещё витает рядом, просто я не могу до неё дотянуться.

Я быстро помешивала кашу в кастрюле, стараясь не уронить ложку, и одновременно устраняла последствия утреннего погрома. Ками сидела за столом, жевала своё любимое шоколадное печенье и раскладывала тетради, готовясь к школе. Сегодня у неё был день подготовки к школьному волейбольному матчу, и она сосредоточенно записывала результаты тренировок и план игры.

Голубые глаза моей двенадцатилетней сестры смотрели на меня с той же серьёзностью, которая когда-то была во взгляде мамы. Каждый раз, замечая это сходство, я чувствовала, как сердце болезненно сжимается.

— Как дела в школе? — спросила я, раскладывая кашу по тарелкам.

— Всё нормально, — ответила Ками, не поднимая головы. — Только вчера снова споткнулась на тренировке. Лиззи опять дразнила меня.

Я слегка поморщилась, вспомнив эту девочку. Немного заносчивая, немного жестокая, но Ками пока справлялась. Я улыбнулась, стараясь скрыть, как тяжело наблюдать за тем, что сестре приходится сталкиваться с трудностями, от которых я не могу её защитить.

— Не бери в голову, — сказала я, передавая ей тарелку. — У всех свои странности. Лучше завтра выиграй матч. Вот это будет отличный ответ.

— Конечно выиграю. На мне счастливые носки, — серьёзно кивнула она и принялась за завтрак.

В этот момент зазвонил телефон. Начальник.

В животе неприятно сжалось, и я автоматически стиснула зубы, готовясь к очередной порции его холодного недовольства.

— Ты где? — без приветствия спросил он. — Рабочий день уже начался. Или мне напомнить, за что тебе платят? Через двадцать минут ты должна быть в офисе. Без опозданий.

Я с трудом подавила раздражение, коротко ответила, что скоро буду, поцеловала сестру в светлую макушку, одновременно натягивая куртку, и вылетела за дверь, ощущая, как день начинает давить на плечи с самого утра.

Морозный воздух щёлкнул по щекам, мгновенно приводя в чувство. Влажный асфальт пах свежестью и талым снегом. Город просыпался шумно и беспорядочно: гудели машины, звенел колокольчик трамвая, переговаривались прохожие. Всё это смешивалось в хаотичную утреннюю симфонию, в которой я давно научилась существовать.

Сердце ускоряло ритм, а ноги сами несли меня к автобусной остановке.

Я почти дошла до неё, когда заметила знакомую фигуру в яркой юбке и нелепой шляпке с перьями.

Миссис Прескотт стояла посреди тротуара и тщательно поправляла помаду, рассматривая себя в крошечном зеркальце.

— О, моя дорогая! — всплеснула она руками, заметив меня. — Я опаздываю на свидание. Джон не любит, когда его заставляют ждать.

Я остановилась, затем мягко улыбнулась и взяла её под руку.

Она наклонилась ко мне, понизив голос до заговорщического шёпота.

— Ты не могла бы потом заглянуть ко мне? Коты без меня скучают. И тебя они любят больше. Предатели.

— Конечно, миссис Прескотт. Куда вы так нарядились?

— На танцы, разумеется! — она кокетливо поправила шляпку. — Мне восемнадцать, а он такой высокий… Ты бы видела, как он на меня смотрит.

Внутри меня что-то тихо сжалось. Джон умер много лет назад. Но для неё он всё ещё существовал где-то там. Молодой, живой, влюблённый.

— Он счастливчик, — мягко сказала я. — Пойдёмте, я провожу вас.

Мы медленно направились обратно к дому, и она оживлённо разглядывала меня, будто изучала редкий экспонат.

— Вот скажи мне, — протянула она, прищурившись, — почему такая молодая, красивая… и всё одна?

Я почувствовала, как щёки начинают предательски гореть.

— Я… просто… пока не до этого, — пробормотала я.

— Ой, не обманывай старушку, — захихикала она, игриво поведя бровями. — Мужчина вещь полезная. Иногда. Для здоровья, для настроения… для ночных прогулок по простыням.

— Миссис Прескотт! — рассмеялась я, ощущая, как румянец поднимается всё выше.

— Да ладно тебе, я всё понимаю, — отмахнулась она. — Молодость должна гореть, а не пылиться.

Внезапно она остановилась.

Её рука резко сжала моё запястье. Слишком крепко для такой хрупкой женщины. Улыбка исчезла, а взгляд стал неожиданно ясным и пугающе осмысленным.

— Береги себя, — тихо сказала она. — Мир не такой, каким тебе кажется. И не все встречи бывают случайными.

Я моргнула.

— Что?..

Но она уже снова улыбалась легко и рассеянно, будто ничего не произошло.

— Ну всё, беги, а то опоздаешь. Джон не любит ждать, — подмигнула она и отпустила мою руку.

Миранда, её внучка, уже ждала нас у подъезда. Я поспешила к остановке, всё ещё ощущая странный холод под кожей там, где она меня держала.

Автобус как раз отъезжал без меня.

Глава 2. Мира

Такси остановилось слишком резко, и меня качнуло вперёд, будто город в последний момент решил проверить, держусь ли я ещё на ногах.

— Приехали, — буркнул водитель.

Я расплатилась, выскользнула на тротуар и на секунду задержалась, глядя на здание напротив.

Офис выглядел именно так, как и должен выглядеть офис компании, которая любит называть себя динамичной и прогрессивной. Стекло, бетон, острые линии, отражения чужих жизней в зеркальном фасаде. Всё холодное, вылизанное, лишённое намёка на душу. Большие буквы с названием компании нависали над входом, словно напоминали: здесь ты часть системы, а не человек.

Я работала здесь уже третий год благодаря отцу моей лучшей подруги. Ассистент проекта. Красивое название для человека, который держит на себе чужие дедлайны, чужие нервы и чужие амбиции. Таблицы, созвоны, документы, письма, бесконечные «Мира, срочно», «Мира, ты где», «Мира, это нужно было вчера».

Я втянула холодный воздух и шагнула внутрь.

В холле было светло и слишком просторно. Кондиционер гудел ровно и монотонно, словно уставший зверь. Пол блестел так сильно, что в нём отражались мои ноги — быстрые, чуть суетливые, будто они всегда пытались догнать время.

Лифт ехал мучительно медленно. Я нервно постукивала пальцами по ремешку сумки и снова ощущала странный холод под кожей на запястье. Там, где меня держала миссис Прескотт. Я машинально потёрла это место, словно могла стереть ощущение, и мысленно приказала себе не выдумывать.

На нашем этаже меня встретил привычный шум: голоса, шаги, звонки, ритмичное щёлканье клавиатур. Всё жило своей деловой жизнью, не замечая меня, пока я не столкнулась с ней буквально.

— Ой! Прости! — вырвалось у меня раньше, чем я осознала, что произошло.

Папки вылетели из рук мужчины напротив и с глухим хлопком рассыпались по полу. Листы разлетелись, словно белые птицы с переломанными крыльями.

— Всё нормально, — быстро сказал он, присаживаясь. — Я сам виноват.

— Нет, это я задумалась, — я сразу опустилась рядом, собирая бумаги, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается от неловкости.

Я знала, что опаздываю. Почти видела, как начальник ходит по кабинету, как раздражённый хищник. И всё равно не могла просто подняться и уйти.

— Это отчёт по клиенту? — спросила я, аккуратно выравнивая стопку листов.

— Да… Спасибо. Я Том. Из аналитики.

— Мира. Ассистент проекта, — автоматически ответила я и улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ. Устало, но по-настоящему искренне. Мы поднялись почти одновременно.

— Спасибо, правда, — сказал он.

Я пожала плечами, будто это ничего не значило, хотя внутри появилось странное тёплое чувство. Маленькое, почти незаметное, но живое.

Через минуту я уже стояла у двери кабинета начальника.

Я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

— Ну наконец-то, — его голос был натянут, как струна. — Я уж думал, ты решила сегодня не приходить вовсе.

Он сидел за массивным столом, идеально выпрямленный, в дорогом пиджаке, который сидел на нём так же холодно, как и он сам. Его взгляд скользнул по мне и на секунду задержался. Неприятно, слишком внимательно.

— Простите, я задержалась, — сказала я ровно, хотя внутри всё сжалось. — Были обстоятельства.

— У всех есть обстоятельства, Мира, — он резко откинулся в кресле. — Но не у всех есть привычка опаздывать. Ты понимаешь, что подводишь команду?

Я молчала. Любое слово сейчас могло обернуться против меня.

— Ты здесь не для того, чтобы спасать мир, — продолжил он. — Ты здесь, чтобы работать. И если ты не справляешься…

Он не договорил. И не нужно было. Угроза повисла в воздухе, тяжёлая и липкая.

— Больше не повторится, — тихо сказала я.

— Надеюсь, — отрезал он. — Иди. И принеси мне материалы по встрече. Быстро.

Я вышла, чувствуя, как внутри поднимается знакомая смесь злости, бессилия и желания просто исчезнуть.

Моё рабочее место встретило меня мерцанием монитора и аккуратным беспорядком. Стикеры с напоминаниями, чашка с давно остывшим кофе, фотографии Ками, прикреплённые к пробковой доске. Я задержала взгляд на одном снимке чуть дольше, чем планировала, затем села и включилась в работу.

Письма, документы, таблицы. Я двигалась по задачам почти автоматически, делая вид, что всё нормально. Что это просто день. Один из многих.

Когда часы на экране показали время обеда, я только тогда поняла, насколько устала. Плечи ныли, голова казалась тяжёлой, а внутри было пусто и тихо.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза всего на секунду.

Почему-то снова всплыли слова миссис Прескотт.

Береги себя. Мир не такой, каким кажется.

Я резко выдохнула и поднялась. Обед. Просто обед. В этом дне не должно происходить ничего странного.

Я вышла из офиса почти бегом, словно здание могло передумать и снова втянуть меня внутрь. Улица встретила запахом кофе, горячего металла и чего-то сладкого. Желудок тут же напомнил о себе.

Мне срочно нужен был кофе. И булочка. Моя булочка с фисташковым кремом.

Кофейня пряталась за углом, будто специально для таких, как я. Маленькая, тёплая, с запотевшими окнами и вывеской, которая мигала через раз. Внутри всегда царил уютный полумрак. Деревянные столы, живые растения, старые постеры на стенах и запах, от которого становилось легче дышать.

— Мира! — раздалось ещё до того, как я подошла к стойке.

Люк уже улыбался мне из-за кофемашины. Как всегда слишком искренне для обычного баристы. Тёмные волосы собраны кое-как, рукава закатаны, на щеке след от муки или какао. Он выглядел так, будто кофе был не работой, а продолжением его характера.

— Спасай, — вздохнула я, опираясь локтями о стойку. — День пытается меня убить.

— Тогда двойной эспрессо и фисташковая? — спросил он, даже не глядя в меню.

— Ты читаешь мои мысли, — слабо улыбнулась я.

— Тайный талант, — подмигнул он. — Хочешь корицу сверху? Сегодня она особенно терапевтическая.

— Хочу всё, что помогает не уволиться, — честно ответила я.

Он рассмеялся мягко и негромко, будто этот смех предназначался только мне.

Пока он готовил заказ, я наблюдала за его движениями. Спокойными, уверенными, выверенными. В них чувствовалась устойчивость, которой мне самой так часто не хватало. Люк всегда казался человеком, у которого всё находится на своих местах, даже если мир вокруг трещит.

— Ты выглядишь уставшей, — сказал он, ставя передо мной чашку. — Ты снова помогала всем, кроме себя?

— У меня талант, — пожала я плечами. — Саморазрушительный.

— Тогда булочка за счёт заведения, — он положил на тарелку вторую. — Для баланса вселенной.

— Люк, ты разоришься.

— Ради тебя не страшно.

Я этого, конечно, не заметила. Просто подумала, что он очень добрый. Как всегда.

Я устроилась за маленьким столиком у окна. Первый глоток кофе ощущался как объятие. Горький, горячий, настоящий. Фисташковый крем таял во рту, и мир вдруг перестал казаться таким острым.

Телефон завибрировал.

Мелани.

Я улыбнулась ещё до того, как приняла вызов. Мел была рядом столько, сколько я себя помнила. Мы росли вместе, взрослели рядом и знали друг о друге больше, чем кто-либо ещё.

— Привет, веснушка! Только не говори, что ты опять на работе и страдаешь, — её голос всегда звучал на полтона громче окружающего мира.

— Я в кофейне. Это считается счастьем? — спросила я.

— Временно. Но ненадолго, если ты одна, — фыркнула она. — Слушай, у меня было потрясающее свидание.

— Уже интересно, — я откусила булочку.

— Я брала интервью у одного футболиста. Высокий, загорелый, пресс как у греческого бога, — она сделала паузу. — И внезапно умный. Это вообще законно?

— Мелани, ты неисправима.

— Зато счастлива. И, кстати, — её голос внезапно стал нарочито серьёзным, — ты помнишь, что завтра у тебя день рождения?

Я тихо вздохнула.

— Помню. Но у меня Ками, работа, жизнь…

— Стоп, — перебила она. — Тебе двадцать четыре, Мира. Не сорок восемь. Ты не можешь провести этот день, утонув в чувстве долга.

— Я не могу оставить сестру одну.

— Ты не оставляешь её одну. Ты оставляешь её с пиццей и сериалом, — парировала она. — А себя — с бокалом и музыкой.

Я закусила губу.

— Я не уверена…

— Ты всегда не уверена, — мягче сказала Мелани. — Ты всё время сильная. Всё время правильная. Иногда можно просто быть.

Я молчала, наблюдая, как солнечное пятно медленно ползёт по стеклу.

— Бар. Завтра вечером, — решительно сказала она. — Я уже выбрала платье. Тебе осталось только согласиться.

— Хорошо, — выдохнула я. — Но ненадолго.

— Она сказала «да»! — радостно вскрикнула Мелани. — Всё, целую. Иди спасай свой офис, герой.

Звонок оборвался, а я ещё несколько секунд смотрела на экран телефона.

Я не понимала, почему внутри появилось лёгкое чувство тревоги. И одновременно странное, едва заметное волнение.

Я допила кофе, помахала Люку на прощание. Он улыбнулся в ответ чуть дольше, чем обычно. Затем я вернулась в офис.

Остаток дня тянулся вязко и тихо. Работа, цифры, письма. Я справилась. Как всегда.

Вечером мы с Ками ели пиццу, смеялись над какой-то глупой комедией, и я рассказала ей про миссис Прескотт и её «свидание». Ками смеялась так заразительно, что на несколько минут всё действительно стало лёгким.

Я легла спать, думая, что завтра будет просто ещё одним днём.

Днём рождения.

Я ещё не знала, насколько сильно ошибалась.

Глава 3. Мира

Новый день. День моего двадцать четвёртого дня рождения. И я снова в офисе.

Ками уже давно была в школе. Сегодня матч, к которому она готовилась несколько недель. Я открыла телефон и увидела сообщение от неё.

Фото: Ками на фоне трибун, с грустной мордашкой.

Подпись: Я заняла место “для воображаемых болельщиков”.

У меня болезненно стянуло внутри.

Я обещала прийти. Сесть на трибуну и махать ей издалека, как взрослая, надёжная, как будто у нас в жизни всё нормально и предсказуемо. Но обещания, как обычно, проиграли счетам, дедлайнам и необходимости просто держаться на плаву. Мне нужно было работать, чтобы обеспечивать нас, чтобы всё продолжало хоть как-то существовать, чтобы мы не рассыпались.

В офис я пришла вовремя. Даже раньше обычного.

Кофе был слишком горячим, монитор слишком ярким, а где-то глубоко внутри жило тихое предвкушение вечера. Бар. Мелани. Хоть небольшой, но побег. Я почти поверила, что день может пройти спокойно, без сюрпризов, без ударов по голове, которые я потом называю «обычной жизнью».

Ошиблась.

— Мира, — голос босса разрезал воздух так, словно кто-то провёл ножом по стеклу.

Я подняла голову.

Он стоял у моего стола, облокотившись на перегородку, и улыбался. Той самой улыбкой, липкой и показной, рассчитанной на зрителей. Коллеги тут же сделали вид, что очень заняты, но я кожей почувствовала, как внимание сдвинулось в мою сторону, как в комнате на секунду изменился воздух.

— Давайте все на минутку отвлечёмся, — громко сказал он. — Хочу кое-что прояснить.

У меня напряглись плечи.

— Этот отчёт, — он поднял распечатку, — в целом… сносный.

Он выдержал паузу, наслаждаясь ею, как пауза может быть наслаждением.

— Для твоего уровня.

Несколько человек неловко хмыкнули. Кто-то отвёл глаза. Кто-то, наоборот, будто бы слишком внимательно уставился в монитор, чтобы не встречаться со мной взглядом.

— Я, конечно, всё поправил, — продолжил он, уже не глядя на меня. — Структура была слабая, формулировки детские. Но как черновик пойдёт.

Я сжала пальцы под столом так, что ногти впились в ладони.

Это был мой отчёт. Тот самый, который он вчера вечером без комментариев отправил клиенту. Тогда он даже не намекнул, что «поправил», и не сказал спасибо. Зато сегодня, при всех, нашёл идеальный момент, чтобы поставить меня на место, как предмет, который нужно подвинуть.

— В следующий раз, — добавил он уже тише, наклоняясь ближе, — старайся не путать старание с профессионализмом. Это разные вещи.

Кровь бросилась мне в щёки. Я заставила себя не моргнуть слишком часто и не показать ни злости, ни обиды, ни унижения. Я знала этот механизм. Ему было важно, чтобы я дрогнула, чтобы он увидел трещину.

Его взгляд был острым, точным, как скальпель. Он ловил каждую мою неловкость, каждое движение, каждую паузу.

Он выпрямился и, уходя, бросил через плечо:

— Можете работать дальше.

Он ушёл, оставив после себя тяжёлую тишину и ощущение, будто меня только что аккуратно, при всех, уменьшили до размеров ошибки на полях.

Я медленно выдохнула и уставилась в экран, считая секунды до обеда. До момента, когда можно будет вырваться хотя бы на час и почувствовать воздух иначе. А вечером будет бар, напомнила я себе. Сегодня главное просто дожить до вечера.

Перед тем как снова окунуться в работу, я написала Ками:

Мира: Сегодня пойду с Мел вечером в бар, но обещаю, на выходных сходим вместе в кино, ладно?

Ответ пришёл быстро, и сердце будто слегка согрелось.

Ками: Ладно, сестрёнка. Оторвись там. И только не забудь обо мне!

Эта переписка была как маленький островок тепла среди серых офисных стен. Я улыбнулась, и на секунду стало легче.

Почти сразу на экране всплыло новое уведомление. Мелани.

Мелани: Жду тебя у себя в 19:00! Готовься, будет весело 😉

Я поймала себя на том, что улыбаюсь уже искреннее. В голове начал складываться вечер: музыка, огни города, смех, и Мелани со своей искристой улыбкой и рыжими локонами, будто кто-то смешал корицу с мёдом. Даже офисные стены показались чуть менее давящими, как будто можно было пережить день, если впереди светит хоть что-то человеческое.

К семи вечера я стояла у ворот дома Мелани и снова думала, что здесь всегда дышится иначе. Спокойнее. Как будто воздух не давит на грудь, а обволакивает и поддерживает.

Большой светлый дом утопал в мягком сиянии. Окна горели, как маяки, за которыми тебя всегда ждут. Аккуратный сад, дорожка, запах свежей земли и чего-то цветочного. Лора Ривз обожала свои клумбы и следила за ними с почти материнской строгостью.

Я нажала на звонок, и дверь распахнулась почти сразу.

— Веснушка!

Мелани буквально влетела в меня и обняла так крепко, что я рассмеялась и чуть не уронила сумку. Она была, как всегда, вся из движения и света. Рыжие слегка вьющиеся волосы падали на плечи, голубые глаза искрились так, будто в них отражался не только свет люстры, а весь мир сразу. От неё пахло чем-то тёплым и сладким, ванилью и цитрусом.

— С днём рождения, — сказала она уже тише и чмокнула меня в щёку. — Проходи. У нас тут девичник века намечается.

В гостиной было уютно до боли. Мягкий диван, приглушённый свет, дизайнерская мебель, в которой чувствовалась не показная роскошь, а уверенность. Из кухни доносился голос Лоры, спокойный и тёплый, как плед. Филипп мелькнул на лестнице, улыбнулся и кивнул мне. Он всегда смотрел на меня так, будто немного переживал, и, возможно, чувствовал вину за то, что именно он когда-то помог мне попасть в этот офис.

— Папа опять спрашивал, как у тебя дела на работе, — шепнула Мелани, утаскивая меня в свою комнату. — Я сказала, что ты герой.

Я хмыкнула.

— Герой, который выживает на кофеине и терпении.

Её комната была как она сама. Светлая, живая, с разбросанными подушками, стопками журналов, свечами и платьями на спинке стула. На кровати уже лежали варианты нарядов, будто я пришла не в гости, а на секретную операцию.

— Так, — Мелани упёрла руки в бока. — Сегодня ты забываешь, что ты взрослая, ответственная и всё тащишь на себе. Сегодня тебе двадцать четыре. Сегодня бар и красивые огни.

— Мне завтра рано… — начала я по привычке.

— Стоп, — она подняла палец. — Даже не начинай.

Мы смеялись, примеряли платья, спорили, кто что наденет, и она, конечно, не удержалась:

— Я тебе рассказывала, какой у него был пресс?

— У футболиста? — уточнила я, закатывая глаза.

— У произведения искусства, — фыркнула она. — Я вообще-то брала у него интервью. Почти.

Я слушала вполуха и ловила себя на том, как давно не чувствовала себя такой лёгкой. Не старшей сестрой. Не сотрудницей. Не человеком, который обязан. Просто собой.

Потом Мелани вдруг замолчала, открыла ящик комода и достала небольшой конверт.

— Это тебе.

— Мел… — я сразу напряглась. — Мы же договаривались…

— Молчи, — перебила она и сунула конверт мне в руки.

Внутри оказались билеты.

Выставка современного искусства. Та самая галерея, о которой я когда-то говорила взахлёб, словно верила, что когда-нибудь у меня снова будет право хотеть.

Что-то внутри болезненно щёлкнуло.

— Я подумала… — мягче сказала она. — Тебе нужно это. Не как «надо». А как «хочу».

Я смотрела на билеты, и на секунду мне показалось, что я снова та девочка с краской на пальцах и головой, полной идей. Потом накрыла вина, знакомая и тяжёлая, потому что когда-то я выбрала выживание вместо мечты, и этот выбор до сих пор сидел во мне, как заноза.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Эй, — Мел обняла меня. — Сегодня без драмы. Сегодня праздник.

Она достала из шкафа платье и молча протянула мне.

Я посмотрела и сразу поняла, что спорить бесполезно.

— Нет, — автоматически сказала я.

— Да, — так же спокойно ответила она.

Платье было чёрным, на первый взгляд простым, но с открытой спиной и тонкими бретелями, которые будто намекали, что сегодня я не обязана быть удобной. Ткань мягко струилась, обещая повторять каждое движение.

— Я в этом не выйду, — пробормотала я, прижимая его к груди.

— Веснушка, — Мелани прищурилась. — Сегодня ты не старшая сестра, не сотрудница и не человек, который всё тащит. Сегодня ты красивая. Смирись.

Я всё-таки надела платье и замерла.

В зеркале на меня смотрела не та Мира, к которой я привыкла. Спина была открыта, плечи уязвимо обнажены, талия подчёркнута, а ноги казались длиннее, чем я помнила. И вдруг стало ясно, как давно я не видела себя вот такой. Живой. Молодой. Притягательной.

— Вот, — удовлетворённо сказала Мелани. — А теперь сядь.

Она взялась за кисти. Макияж был лёгким, без маски, чуть больше сияния на скулах, мягкий акцент на глаза.

— Веснушки не прячем, — сказала она, улыбаясь. — Это твой фирменный знак.

Когда она закончила, я снова посмотрела в зеркало. Глаза казались ярче, губы мягче, а выражение лица смелее, будто я позволила себе быть не только сильной, но и настоящей.

Мелани тем временем натянула своё платье тёплого изумрудного оттенка, обтягивающее, с разрезом на бедре. Рыжие локоны она оставила распущенными, и они падали волнами до самой талии, будто сами знали, как сегодня нужно выглядеть.

— Ну что, — сказала она, подхватывая сумку. — Две опасные женщины готовы?

Я рассмеялась, чувствуя, как внутри поднимается давно забытое ощущение предвкушения. Не тревожного, а лёгкого и тёплого, почти радостного.

Мы вышли из дома, и вечерний воздух коснулся кожи, пробрался под куртку и холоднул открытую спину. Город встречал нас огнями и шумом, обещанием чего-то большего, чем просто коктейли и музыка.

Я ещё не знала, что этот образ был не просто нарядом.

Это была точка невозврата.

Через пятнадцать минут мы уже ехали в такси. За окном город медленно зажигался: фонари, витрины, неоновые вывески. Я смотрела на отражение своего лица в стекле и думала о Ками, о чувстве вины, которое всегда где-то рядом, и о том, что, возможно, один вечер для себя не преступление.

Где-то впереди была музыка, смех и ночь, которая обещала быть обычной, хотя я даже не догадывалась, чем она закончится.

Бар встретил нас шумом и светом.

Музыка гудела где-то под кожей, не слишком громко, но достаточно, чтобы сердце начинало подстраиваться под ритм. Тёплый воздух был пропитан запахами алкоголя, цитрусовых и чего-то сладкого, почти липкого. Огоньки гирлянд отражались в зеркалах и бокалах, создавая ощущение, будто мы попали внутрь чужого праздника.

— Вот это я понимаю место для дня рождения, — прокричала Мелани мне на ухо и потянула к стойке.

Люди смеялись, касались друг друга, кто-то танцевал, кто-то уже слишком громко делился жизненными трагедиями. Никто никуда не спешил. Здесь время текло иначе, мягко и лениво, позволяя забыть, кем ты была днём.

Мы заказали коктейли, что-то яркое, с лаймом и льдом. Я держала бокал и ощущала прохладу стекла, а потом вдруг поймала себя на странной мысли: мне хорошо. По-настоящему. Без тревоги, без чувства долга. Просто здесь и сейчас.

— За тебя, Веснушка, — сказала Мелани, поднимая бокал. — За то, что ты вообще согласилась выбраться.

Я улыбнулась и потянулась чокнуться.

В этот момент кто-то задел меня плечом.

Всё произошло слишком быстро. Звонкий удар, бокал выскользнул из пальцев и разлетелся о пол, а острый осколок скользнул по коже.

Я резко вдохнула.

— Чёрт…

Мелани тут же оказалась рядом.

— Ты в порядке?

Я посмотрела на руку. На внутренней стороне запястья проступила тонкая царапина. Крови почти не было, но боль обожгла резко и слишком ярко для такой мелочи, словно дело было не в стекле.

Я почему-то не могла отвести взгляд именно от этого места.

Под кожей расползалось странное ощущение, не совсем боль, скорее эхо, лёгкое покалывание, будто кто-то коснулся меня изнутри и оставил там след.

— Всё нормально, — сказала я слишком быстро. — Просто стекло.

Мелани нахмурилась, но кивнула и полезла в сумку за салфетками.

— Ты сегодня вообще не рассыпайся, ладно? Мне нужна ты целиком.

Я попыталась рассмеяться, но смех вышел натянутым.

Пока она промакивала царапину, мне показалось, что под кожей становится теплее, будто там, где появилась ранка, что-то проснулось. Я встряхнула рукой, отгоняя мысль.

Просто порез. Просто бокал. Просто вечер.

Тогда я ещё не понимала, что некоторые прикосновения не бывают случайными.

Музыка стала громче, быстрее. Мелани уже тянула меня в сторону танцпола.

— Даже не думай отсиживаться, — крикнула она, смеясь. — Сегодня твой день.

Свет мигал, люди двигались почти вплотную друг к другу, и я позволила себе раствориться в этом шуме. Сначала неловко, потом смелее, тело подхватило ритм само. Алкоголь приятно разливался по венам, стирая острые углы дня, и на короткий миг мне показалось, что я снова умею радоваться.

И вдруг я увидела знакомое лицо.

— Люк?.. — вырвалось у меня удивлённо.

Он стоял рядом, чуть растрёпанный, с той улыбкой, которую я видела каждый обед, только теперь в ней было больше смелости. И, возможно, алкоголя.

— Потанцуем? — спросил он, перекрывая музыку.

Я не успела подумать, просто кивнула.

Он двигался неловко, искренне, слишком близко, но не навязчиво. Его ладонь коснулась моей, тёплая, живая, человеческая. На мгновение мне стало спокойно. Почти легко.

— Я давно хотел тебе сказать… — начал он, наклоняясь ближе. — Ты для меня не просто клиентка. Я каждый день жду, когда ты придёшь. Ты…

И в этот момент я почувствовала взгляд.

Не на коже. Глубже. Как будто кто-то стоял за гранью света и тени и смотрел сквозь меня, не мигая, выбирая.

По спине прошёл холод.

Я резко отстранилась.

— Прости… мне нужно… — слова путались. — Мне плохо.

Люк замолчал, растерянный, а я уже проталкивалась сквозь людей, как сквозь воду, тяжёлую и вязкую.

В уборной было тише. Гул музыки глох за стенами, оставляя после себя только пульсацию в висках. Я включила холодную воду и умыла лицо трясущимися руками.

Холод ударил по щекам, по запястьям, но легче не стало.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала отражение. Румянец был слишком ярким, глаза слишком тёмными, а внутри росла пустота, будто что-то медленно вытягивало из меня тепло.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула.

— Соберись, — прошептала я самой себе.

Но тело не слушалось.

Когда я вернулась, Мелани сразу всё поняла.

— Всё, уходим, — сказала она без вопросов и уже хватала сумку. — Ты бледная, как стена.

Я благодарно кивнула.

— Прости… я правда не могу.

Она обняла меня за плечи крепко и по-настоящему.

— Главное ты. Бар никуда не денется.

Мы вышли в ночь. Холодный воздух обжёг лёгкие, город шумел где-то далеко, а внутри было странное чувство, будто вечер закончился не просто раньше, чем должен был.

Будто он оборвался.

Глава 4. Мелани

Я знаю Миру почти всю свою жизнь.

Мы познакомились ещё в школе, когда она была той девочкой, которая всегда сидела у окна и делала вид, что ей просто нравится смотреть на улицу. Я тогда решила, что она высокомерная. Слишком тихая, слишком собранная, слишком взрослая для наших разговоров о мальчиках и сериалах.

Оказалось — она просто слушала.

Мира всегда слушает. Даже когда молчит. Даже когда кажется, что она отсутствует. Она умеет впитывать людей так, что им становится легче рядом с ней, а ей — тяжелее потом, когда они уходят.

Я узнала это постепенно. Через совместные домашние задания, через ночёвки, через разговоры в три утра, когда честность приходит вместе с усталостью. Она никогда не была тем человеком, который жалуется первым. Но если начать говорить — она слушает так внимательно, что хочется рассказать всё.

И, наверное, именно тогда я впервые поняла: рядом с ней всегда хочется быть чуть лучше, чем ты есть.

Мы выросли рядом, взрослели вместе, ссорились, мирились, делили чужие тайны и свои страхи. И если честно, я до сих пор не понимаю, как она выдержала всё это. Иногда мне кажется, что она просто законсервировала себя, чтобы выжить.

После смерти мамы Мира будто стала старше на десяток лет за одну ночь.

Я помню тот день слишком чётко. Запах больницы, слишком яркий свет в коридорах, Ками, которая всё время спрашивала, когда мама проснётся, и Миру — с прямой спиной, с руками, сложенными на коленях, будто она сидела на каком-то внутреннем суде и уже знала приговор.

Она не плакала тогда.

Я ждала, что она сорвётся позже. Через день. Через неделю. Через месяц. Но она не сорвалась. Она просто стала другой. Начала говорить тише. Двигаться аккуратнее. Как будто боялась занять слишком много места в мире, который только что стал для неё опасно хрупким.

Она забрала Ками из школы, разобрала документы, поговорила с банком, с коммунальными службами, с учителями — всё спокойно, ровно, почти без пауз. Люди говорили: «Какая она сильная». А я смотрела и думала: сильные люди выглядят не так. Сильные люди хотя бы иногда ломаются.

Мира не ломалась.

Она просто перестала быть девочкой, которой когда-то была.

Она взяла на себя Ками, счета, ответственность, чужую жизнь и тихо отодвинула свою. Я видела это своими глазами. Видела, как она перестала жаловаться. Как перестала просить. Как научилась улыбаться «нормально», когда внутри было пусто и гулко, как в заброшенной комнате.

И я до сих пор не знаю, чем ей помочь.

Поэтому я тащу её в бары. На выставки. На прогулки, которые она даже не планирует. Я делаю вид, что всё легко, что жизнь это просто коктейль и смех, потому что если я перестану, она снова закроется. Снова станет гладкой, правильной, удобной для мира, и исчезнет для себя.

Я не уверена, что делаю это правильно.

Иногда мне кажется, что я насильно вытаскиваю её в жизнь, в которой ей тяжело дышать. Но ещё сильнее я боюсь другого, что если я перестану, она начнёт растворяться в обязанности, в расписаниях, в чужих потребностях.

Мира умеет жить ради других так легко, будто это естественное состояние. Она умеет забывать себя так аккуратно, что окружающие даже благодарят её за это.

А я помню её другую.

Помню, как она могла смеяться так, что захлёбывалась воздухом. Как спорила до хрипоты о книгах, которые никто, кроме неё, не дочитывал. Как могла внезапно сорваться ночью на прогулку только потому, что «город красиво звучит после дождя».

Я не хочу, чтобы эта версия её исчезла.

Даже если она злится на меня за это.

Сегодня она была особенно красивой. И особенно далёкой.

Я смотрела, как она танцует, будто по инерции, будто тело вспоминает движения само, а душа остаётся где-то в стороне. Как она смеётся чуть позже, чем нужно, как будто догоняет звук. Как её взгляд то и дело соскальзывает мимо людей, мимо света, мимо музыки, в какую-то свою тёмную точку за пределами комнаты.

И когда она внезапно отпрянула от Люка, я поняла, что дело не в нём.

Она вернулась из уборной бледная, притихшая, с этим своим выражением лица: «со мной всё нормально». Самое опасное выражение из всех.

— Может, выйдем? — предложила я. — Пройдёмся немного. Подышим.

Она кивнула слишком быстро. Будто ждала, что я это скажу, будто только и держалась на этой возможности вырваться из шума.

Ночь была тёплой для апреля. Город дышал огнями, а набережная мерцала отражениями фонарей в тёмной воде. Мы шли молча, и это молчание было правильным. Таким бывает только между теми, кому не нужно объяснять.

— Ты сегодня какая-то… не здесь, — сказала я наконец.

— Просто устала, — ответила она. И снова эта улыбка. Тонкая, аккуратная, как пластырь на ране.

Я знала этот ответ. И ненавидела его.

Я и сама не святая. Моя лёгкость не потому, что мне легко.

Год назад меня бросили. Просто взяли и уехали. Сказали, что нужно «найти себя», и почему-то нашли себя без меня. С тех пор свидания стали способом не чувствовать. Проверкой, игрой, бегством. Я ухожу первой. Всегда. Чтобы не ждать, когда уйдут от меня.

Наверное, поэтому я так цепляюсь за Миру. Потому что если она сломается, я не уверена, что смогу продолжать делать вид, будто всё в порядке.

Мы дошли до перекрёстка, где обычно ловят такси. Светофор мигал жёлтым. Машины проносились мимо, оставляя за собой короткие вспышки фар. Музыка из бара всё ещё глухо пульсировала где-то позади, как сердце, которое никак не хотело отпускать нас обратно в тишину.

— Подожди, — сказала я, глядя в телефон. — Сейчас вызову…

Я не успела.

Я услышала звук. Резкий, чужой, неправильный. Визг шин, такой близкий, что у меня в груди что-то оборвалось. Я повернулась и увидела, как всё происходит слишком быстро и слишком медленно одновременно.

Миру отбросило вперёд. Её тело будто потеряло вес, будто мир на секунду перестал его держать.

— МИРА!

Я закричала, но голос утонул в шуме улицы. Машина даже не остановилась.

Я бежала к ней, не чувствуя ног. Колени дрожали, руки тряслись. В голове был только один звук, глухой и пустой, будто кто-то вырвал из мира всё остальное.

Она лежала на асфальте.

Неподвижно.

Слишком тихо.

— Нет… нет, нет, нет… — я опустилась рядом, не понимая, куда дотронуться, боясь сделать хуже. — Пожалуйста… слышишь меня?

Кто-то кричал. Кто-то уже звонил в скорую. Свет фонарей расплывался перед глазами, как будто я тоже уходила под воду.

Я схватила её руку.

Она была холодной.

Я сжала её пальцы сильнее, будто могла вернуть тепло просто силой.

— Ты слышишь меня? — повторяла я, не понимая, кому говорю — ей, себе или пустоте вокруг.

В тот момент мир перестал быть большим. Он сузился до асфальта, света фар и её лица, которое казалось слишком спокойным для человека, который только что упал из жизни.

И я вдруг поняла одну простую вещь, от которой стало невозможно дышать: если я её потеряю — я больше не смогу притворяться, что умею быть сильной.

И в этот момент мне впервые в жизни стало по-настоящему страшно.

Глава 5. Мира

Больно.

Это первое, что я почувствовала в своём существовании.

Не мысль. Не память. Не страх. Только ощущение. Глухое, расползающееся, как трещина под кожей, которая растёт медленно и неотвратимо. Боль не в одном месте, а везде. Она как будто заменяет тело, становится его единственным содержимым.

Я не понимаю, где у меня руки. Где ноги. Где вообще заканчивается я.

Есть только боль.

И звук.

Будто кто-то зовёт меня издалека. Через воду. Через стекло. Через пространство, которое не хочет пропускать слова.

Скорая.

Я знаю это слово. Оно знакомое. Оно должно значить спасение. Но сейчас оно не складывается в картинку. Оно существует отдельно от смысла, как надпись на языке, который ты когда-то знала, но забыла.

Есть свет.

Резкий. Белый. Неестественный. Он режет глаза даже сквозь закрытые веки, будто пытается прорваться внутрь черепа. Свет пульсирует вместе с болью. Каждый всплеск, как удар.

Есть голоса.

Они распадаются на обрывки. На звуки, которые не хотят становиться словами.

— Дышит…— Давление падает…— Осторожно…— Держись, слышишь? Держись…

Держись.

Я пытаюсь.

Правда пытаюсь.

Но внутри вдруг становится страшно.

Не из-за боли, а из-за понимания.

Я умираю.

Эта мысль появляется неожиданно спокойно. Она не кричит и не пугает. Она просто есть, как факт, который нельзя оспорить. Как если бы кто-то аккуратно положил её в мою голову и сказал: «Вот. Теперь ты знаешь».

И сразу за ней приходит другая мысль.

Острая. Рвущая. Живая.

Ками.

Имя вспыхивает внутри так ярко, что на секунду боль отступает.

Ками останется одна.

Я вижу её не глазами, а памятью. Её растрёпанные волосы утром. Её привычку забывать выключать свет. То, как она делает вид, что не боится темноты, но всегда оставляет дверь приоткрытой. То, как она пишет мне сообщения: «Ты где?» — и никогда не пишет «я скучаю», потому что слишком гордая для этого.

Она будет ждать меня.

Будет смотреть на телефон. Будет смотреть на дверь. Будет делать вид, что всё нормально, потому что она всегда копирует меня.

А я обещала.

Я обещала быть рядом.

Я обещала кино на выходных. Обещала помочь с контрольной. Обещала, что всё будет хорошо. Обещала, что я никуда не денусь.

Я обещала жить.

А теперь…

Я не готова.

Мысль приходит внезапно и она страшнее смерти.

Я не жила.

Не по-настоящему.

Воспоминания вспыхивают короткими, резкими кадрами. Как фотографии, которые кто-то перебирает слишком быстро.

Работа. Дом. Магазин. Очереди. Счета. Усталость, которая кажется нормальной, потому что она постоянная.

Я всё время выбирала «надо».

Всё время откладывала «потом».

Потом я начну рисовать. Потом я съезжу к морю. Потом я позволю себе просто сидеть и ничего не делать. Потом я попробую быть счастливой. Потом я позволю кому-то быть рядом.

Потом.

Я терпела. Молчала. Соглашалась. Я отодвигала себя, свои желания, свои мечты, будто они были лишними деталями, которые можно убрать ради устойчивости конструкции под названием «жизнь».

Я привыкла быть удобной.

Я привыкла быть сильной.

Я привыкла не занимать слишком много места.

И вдруг я понимаю, что у меня больше нет «потом».

А я хотела.

Я хотела рисовать.

Я чувствую это так ясно, будто держу кисть в руке. Запах краски. Пятна на пальцах. Белый холст, который пугает и притягивает одновременно. Я хотела пачкать руки краской и забывать про время, забывать про счета, забывать про обязанности.

Я хотела смеяться без оглядки. Без страха, что за этим последует наказание реальностью. Хотела говорить глупости, спорить, влюбляться, обижаться, мириться.

Я хотела любить.

Не украдкой. Не между делом. Не на бегу.

Я хотела семью. Дом. Тёплый свет на кухне. Чашки, которые никто не убирает сразу. Людей, которые остаются.

Я хотела жизнь, в которой я не просто держусь на плаву, а дышу.

Я хочу жить.

Мысль вспыхивает резко, отчаянно. Она почти физическая. Она прожигает боль, страх, темноту. Она становится якорем, за который можно зацепиться, когда всё остальное уходит.

Я цепляюсь за неё.

Как за край обрыва.

Как за последний вдох.

Пожалуйста.

Я не знаю, кому говорю это слово. Богу. Судьбе. Пустоте. Себе. Кому угодно, кто может услышать.

Пожалуйста.

Дайте мне ещё один шанс.

Я всё сделаю иначе.

Я буду смелее. Я перестану откладывать жизнь. Я буду говорить, когда больно. Я буду смеяться, когда смешно. Я буду рисовать, даже если получится плохо. Я буду любить, даже если будет страшно.

Я хочу жить.

Я хочу жить ради Ками.

Ради себя.

Мне нужна эта жизнь.

На секунду мне кажется, что пространство вокруг меня меняется. Будто воздух становится плотнее. Будто кто-то смотрит. Не глазами, а вниманием. Это ощущение странное, чужое, но в нём нет угрозы. Только наблюдение. Как если бы мир вдруг остановился и прислушался.

Я не понимаю это чувство. Оно ускользает, растворяется быстрее, чем я успеваю осмыслить.

Свет начинает меркнуть.

Сначала медленно, будто его кто-то приглушает. Потом быстрее. Звуки растягиваются, уплывают, превращаются в далёкий гул. Голоса становятся чужими. Боль отступает.

И это пугает сильнее всего.

Без боли тело кажется чужим. Почти невесомым. Как будто меня отпускают.

Как будто я скольжу куда-то вниз, где не нужно сопротивляться.

—Нет… — пытаюсь сказать я.

Губы не слушаются. Язык не двигается. Слова застревают где-то глубоко, там, где уже нет воздуха.

Темнота накрывает мягко.

Почти заботливо.

Как тяжёлое одеяло, под которым больше не нужно бороться.

Я чувствую, как исчезают границы тела. Как исчезает звук. Как исчезает время.

Последнее, что остаётся, — это страх и надежда.

Они сплетены так тесно, что их невозможно разделить.

И где-то на границе сознания мелькает слабая мысль, почти неслышная: если я исчезну сейчас, я так и не узнаю, какой могла бы стать.

А потом — ничего.

Глава 6. Каэль

Она должна была уйти.

На самом деле всё закончилось задолго до того, как её тело ударилось об асфальт. Падение — лишь внешний финал. Последний жест материи, когда главное уже произошло. Поток жизни истончился раньше. Нить натянулась до предела, готовая оборваться под собственным напряжением. Сознание начало разрушаться ещё в воздухе — распадаться на обрывки, теряя связь со временем, которое удерживает живых внутри событий.

В тот момент, когда люди кричат, зовут, пытаются удержать — удерживать уже нечего.

Переход всегда случается раньше действий. Раньше сожалений. Раньше понимания.

Всё происходило правильно.

Так происходит всегда.

Я был рядом. Без формы. Без тела. Без того, что люди называют чувствами. Моё присутствие не зависит от расстояния. Мне не нужно пространство. Я не связан временем. Я наблюдаю момент, когда жизнь заканчивается. Ни раньше. Ни позже.

Переход — это точка. Чёткая. Неизбежная.

Обычно всё просто. Поток жизни слабеет. Сознание теряет целостность. Нить рвётся. Остаётся только движение в одну сторону — уход. Ничто не должно удерживаться у границы дольше, чем положено.

Но в этот раз переход не завершился.

Связь не оборвалась.

Её сознание продолжало держаться у самой границы. Там, где уже не должно оставаться ничего. Поток дрожал, ломался, создавал лишний шум, который не соответствовал завершению.

Аномалия.

Я отметил это спокойно. Без оценки. Я не оцениваю — я фиксирую.

Люди часто сопротивляются смерти. Они боятся исчезнуть. Они цепляются за себя, за воспоминания, за незаконченные желания. Их страх шумный, резкий. Он разрушается вместе с сознанием.

Они кричат внутри себя, даже если уже не могут говорить.

У неё было иначе.

В её сознании почти не было её самой. Я не видел будущего, в котором она продолжает жить ради себя. Не было образов её жизни дальше. Не было просьб сохранить лицо, имя, тело. Не было даже обычного: «я не хочу умирать».

Она не держалась за себя.

Только за одно.

Повторяющееся. Устойчивое. Не исчезающее.

Сестра.

Это было не слово. Скорее направление. Как точка, к которой всё в её сознании стремилось. Как якорь, удерживающий её желание.

Она держалась не за жизнь.

Она держалась за другого человека.

Я редко вижу такое. Люди почти всегда остаются центром собственного мира. Даже перед смертью.

Это не было жертвой. Не красивой мыслью перед концом. Это было единственным, что в её сознании не разрушалось.

Импульс прошёл через пространство.

— Пожалуйста… пусть она не будет одна.

Я отметил несоответствие.

Люди обычно просят иначе. Они хотят остаться. Просят продлить боль, лишь бы не исчезнуть. Просят изменить судьбу. Их просьбы почти всегда о них самих. Даже когда они говорят о близких, внутри просьбы звучит одно: «оставь меня».

Её просьба была направлена наружу.

Она не усиливалась и не ослабевала. Не превращалась в панику. Не менялась. Она оставалась устойчивой.

Это почти невозможно для человеческого сознания в момент распада.

Я должен был завершить процесс. Разорвать связь между её телом и сознанием. Позволить потоку замкнуться. Переход не допускает пауз. Порядок не предполагает исключений.

Но я остановился.

Не потому что захотел. Желания у меня нет.Не потому что пожалел. Я не способен на сочувствие.

Задержка произошла как сбой в наблюдении. Маленький. Почти незаметный. Но он уже существовал.

Я продолжал следить за её сознанием. Оно угасало, дробилось, теряло связность. Отдельные образы вспыхивали и исчезали — не воспоминания, а остатки работы мозга.

Но внутри этого распада оставался устойчивый центр.

Я наблюдал его.

И заметил странное ощущение — будто процесс ещё не завершён, хотя уже должен был закончиться.

У меня не было названия для этого.

Я знаю человеческие слова. Я слышал их тысячи раз. Любопытство. Сомнение. Притяжение. Люди называют это чувствами. Для меня они всегда были отражениями чужих состояний.

Но сейчас отражения не было.

Источник находился внутри моего наблюдения.

Это нарушало порядок.

Её желание было слишком сильным. Оно не гасло там, где должно исчезнуть. Оно не разрушалось вместе с сознанием. Оно оставалось целым.

Я допустил мысль.

Если она не может уйти…Если её желание не позволяет завершить переход…

Можно создать промежуток.

Не жизнь. Не смерть.

Пауза.

Есть места, которые не принадлежат ни живым, ни мёртвым. Там время не движется. Там поток замирает. Эти пространства существуют для наблюдения.

Люди долго там находиться не могут. Без времени они теряют форму. Но короткая остановка возможна.

Место, где можно удержать её сознание от распада.Место, где можно задать вопрос.

Люди называют это сделкой.

Я потянулся к её угасающему сознанию. Связь была нестабильной, но ещё существовала. Она держалась на её желании защитить сестру.

И впервые за долгое время я заговорил сам.

Я могу оставить тебя здесь.

Не навсегда. Не как спасение.

Пауза.

Её сознание дрогнуло. Мысли стали беспорядочными, но её желание осталось неизменным.

— Ты хочешь жить, — сказал я.

Это было наблюдение.

— Это очевидно.

Её желание усилилось. Она не хотела умереть. Но не ради себя. Ради той, кто останется после неё.

Я продолжил:

— Тогда можно иначе.

Время между.

Это состояние нестабильно. Оно может привести к последствиям, которые невозможно просчитать. Оно требует участия. А участие — это уже отклонение.

Но оно даёт выбор. А после перехода выбора не существует.

— Я знаю, чем всё заканчивается, — сказал я. — Всегда.

Её сознание балансировало на границе исчезновения.

— Но если для тебя это важно… можно изменить порядок.

Люди называют это игрой.

Я называю это отклонением.

— Мы можем поиграть.

Связь на мгновение стала устойчивой.

Этого оказалось достаточно.

Сделка.

Глава 7. Мира

Первое, что я почувствовала, была не боль, а пустота.

Она не была облегчением. Не была покоем. Она была неправильной, как комната, из которой вынесли всю мебель, оставив только голые стены и эхо, которое не знает, от чего отражаться. Моё тело казалось странно лёгким, будто меня разобрали на части, перебрали аккуратно, почти бережно, а потом собрали заново — только забыли добавить вес, плотность, внутреннюю тяжесть, которая обычно удерживает человека внутри самого себя.

Я лежала на больничной койке. Слишком знакомой. Слишком реальной, чтобы быть сном.

Белые стены. Капельница рядом. Простыня, заправленная идеально ровно — так ровно, что она больше напоминала декорацию, чем предмет, которым пользуются живые люди. Складки были выверены до миллиметра, подушка лежала под головой так, будто меня положили сюда не врачи, а кто-то, кому важно, чтобы сцена выглядела правильно.

Я медленно приподнялась на локтях.

Ничего не болело.

И это напугало сильнее всего.

Я ожидала остроты, жжения, ломоты в костях, хотя бы тяжести в груди. Хоть какого-то сигнала от тела, подтверждения, что оно всё ещё существует. Но вместо этого внутри было гладко и пусто, как если бы ощущения стерли ластиком.

Я осторожно села. Простыня скользнула по коже — холодная, слишком чистая. Я опустила ноги на пол. Ступни коснулись поверхности, и на секунду мне показалось, что я проваливаюсь сквозь неё, потому что звук не возник.

Никакого шороха.

Никакого трения ткани.

Ничего.

Я замерла, прислушиваясь к себе.

В палате было тихо.

Не просто спокойно, а мертво.

Не было писка аппаратов. Не было шагов медсестёр. Не было приглушённых разговоров за стеной, кашля пациентов, шороха каталок, запаха лекарств и стерильных растворов, которыми всегда пахнут больницы. Даже привычного больничного гула не существовало. Воздух стоял неподвижно, плотный, как если бы его можно было зачерпнуть ладонями и сжать, как густой пар.

Я провела пальцами по своей руке.

Кожа была тёплой. Живой. Но ощущалась чужой — как будто принадлежала не мне, а кому-то, кого я только что примерила.

— Тут… кто-нибудь есть? — осторожно спросила я.

Мой голос прозвучал глухо и странно, словно я говорила сквозь воду. Он не отразился от стен, не вернулся эхом, не занял пространство. Просто исчез, растворился в воздухе.

Ответа не было.

Страх поднялся резко, без предупреждения, будто кто-то дёрнул внутренний рубильник. Он не поднимался постепенно, а вспыхнул сразу, охватывая грудь, горло, затылок, заставляя дыхание сбиваться короткими рывками.

Я встала с кровати.

Ноги держали уверенно. Слишком уверенно для человека, которого только что сбила машина. Я ожидала дрожи, слабости, шаткости, но тело двигалось легко, почти плавно, будто не помнило травмы. Белая больничная сорочка холодила кожу, цепляясь за колени, а босые ступни касались пола беззвучно, словно звук здесь не имел права существовать.

Я сделала шаг.

Потом ещё один.

Каждое движение казалось слегка замедленным, будто я шла сквозь густую воду, которая не мешает двигаться, но сопротивляется, обволакивает, тянется за тобой тонкими нитями.

Я подошла к двери и осторожно выглянула в коридор.

Он был пуст.

Длинный, идеально освещённый холодным светом, лишённый теней и движения. Свет ламп был слишком ровным, почти математически точным, без мерцания, без живого дрожания, которое всегда есть в реальности. Ни людей. Ни тележек. Ни открытых дверей палат. Ни запахов лекарств.

Даже лампы не жужжали.

Они просто светили.

Застывшие.

Как будто время здесь существовало только как воспоминание о себе.

Я вышла в коридор.

Воздух вокруг будто сопротивлялся. Он ложился на плечи, на грудь, на лицо, заставляя каждый вдох даваться чуть медленнее, чем должен. Лёгкие будто вспоминали, как работать, и делали это неохотно.

Где я?

Мысль всплыла сама.

Рай?

Ад?

Бред?

Мысль оборвалась.

Чирк.

Резкий металлический звук прорезал тишину, как трещина по стеклу. Слишком живой. Слишком настоящий. Он не вписывался в этот стерильный, замороженный мир. Он был чужеродным, почти агрессивным.

Зажигалка.

Я замерла.

Сердце в груди забилось резко, испуганной птицей, ударяясь о рёбра так сильно, что стало трудно дышать. Внутри всё сжалось в тугую точку, от которой холод разошёлся по позвоночнику.

Звук доносился с конца коридора.

Я пошла к нему, сама не понимая почему. Не из храбрости. Из странного, почти животного импульса, который тянул меня вперёд, несмотря на страх. Будто внутри меня существовал компас, который указывал именно туда, где мне не хотелось оказаться.

С каждым шагом коридор казался длиннее. Свет холоднее. Воздух плотнее.

Сердце колотилось всё быстрее, а внутри всё сжималось, будто я подходила к краю чего-то огромного и пустого.

У окна стоял мужчина, спиной ко мне.

Высокий тёмный силуэт на фоне ночного города.

Моего города.

Но сейчас он выглядел неправильно. Плоско. Неподвижно. Как декорация. Огни домов не мигали, машины не двигались, даже небо казалось слишком ровным, будто его нарисовали одним мазком.

В его руке вспыхнуло пламя зажигалки.

Короткое, живое, тёплое пятно цвета в этом стерильном мире.

И тут же погасло.

Мои шаги были почти неслышны, но он всё равно понял, что я здесь.

Я не заметила, как он напрягся. Просто в какой-то момент стало ясно — он уже знал.

Он медленно повернулся.

И я застыла.

Чёрный костюм сидел на нём так, будто был продолжением тела. Ни складки, ни небрежности, ни случайного движения ткани. Всё было выверено, как у человека, который никогда не ошибается в деталях. Тёмные волосы падали на лоб, одна прядь казалась слишком свободной для такого холодного образа, будто нарушала идеально построенную линию.

Но я смотрела не на это.

Его глаза.

Серые.

Холодные.

Глубокие, как зимняя вода, в которую не хочется заходить, потому что инстинктивно чувствуешь: если войдёшь, то обратно выйдешь другим. В них не было удивления. Не было сочувствия. Не было раздражения или интереса в привычном человеческом смысле.

Только внимательное, почти ленивое изучение.

Будто я не человек, а редкая ошибка, которую неожиданно обнаружили в идеально работающем механизме.

Воздух между нами стал плотнее. Он давил на грудь, мешал вдохнуть, будто пространство само реагировало на его присутствие.

— Ты рано встала, — сказал он.

Голос был спокойный, низкий, ровный. В нём не было вопроса. Таким голосом не спрашивают — таким фиксируют факт.

— Где… где все? — спросила я.

Слова застревали в горле. Голос предательски дрожал, выдавая страх, который я пыталась скрыть даже от самой себя.

Он слегка наклонил голову, будто рассматривал меня под другим углом, как рассматривают объект, который не совпадает с ожидаемыми параметрами.

— Там, где и должны быть, — ответил он после короткой паузы. — А ты — нет.

Сердце пропустило удар.

— Кто вы? — выдохнула я.

Уголок его губ едва заметно дрогнул. Это не была улыбка. Только тень на неё, словно он вспомнил движение, которое когда-то видел у людей. Но глаза оставались все такими же холодными.

— Это неважно. Пока.

Он сделал шаг ко мне.

Я замерла, забыв, как дышать.

Он двигался тихо. Не мягко, а именно тихо. Будто звук просто не решался касаться его.

— Важно другое, Мира, — добавил он тише, растягивая гласные моего имени, будто пробовал его на вкус, проверяя, как оно звучит в его мире. — Ты должна была умереть.

Я чувствовала его слишком близко.

Не кожей, а чем-то глубже. Словно рядом стояло не тело, а пустота, которая просто приняла форму человека. От него исходил холод. Он скользил по позвоночнику, забирался под кожу, заставляя дыхание сбиваться.

Ладони вспотели. Колени стали ватными, будто пол подо мной мог исчезнуть в любую секунду.

— Почему я здесь?.. — спросила я, едва слышно. — Что это за место? Я… я же должна быть…

Слово «мертва» застряло в горле.

Он смотрел на меня слишком долго. Не как смотрят люди. Не оценивая и не сочувствуя. Как смотрят на редкое явление, которое выбилось из привычной траектории.

— Ты была, — спокойно ответил он. — Почти.

От этого «почти» внутри всё оборвалось.

— Это что? — я сглотнула. — Рай? Ад? Суд? Ты вообще кто?!

Голос сорвался на резкость. Страх начал превращаться в злость, нервную и отчаянную, как последняя защита.

Он едва заметно усмехнулся. Только губами.

— Люди всегда ищут названия, — сказал он. — Им так проще не сходить с ума.

Он сделал ещё один шаг.

Я попыталась отступить и поняла, что не могу. Пространство будто решило за меня.

Холод медленно прошёлся по позвоночнику.

— Не подходи… — прошептала я.

— Ты уже не в том положении, чтобы устанавливать границы, — ответил он без злобы. Просто констатировал факт.

Мне захотелось закричать. Или ударить его. Или расплакаться.

— Ты… — я судорожно вдохнула. — Ты Бог? Смерть? Ты решил, что я должна исчезнуть?!

— Я не решаю, — сказал он. — Я наблюдаю. Перевожу. Завершаю.

Каждое слово звучало как приговор.

— Тогда почему я всё ещё здесь?! — выпалила я. — Почему я тебя вижу?!

Он замолчал.

И в этой паузе страх стал почти осязаемым.

— Потому что ты не затихла, — произнёс он наконец. — Ты слишком сильно хотела остаться.

Сердце болезненно сжалось.

— Я хотела жить, — сказала я глухо. — Это преступление?

— Нет, — ответил он после короткой паузы. — Это… редкость.

Он смотрел на меня так, будто видел сбой в системе.

— Я могу вернуть тебя, Мира.

Мир будто накренился.

— Вернуть?.. Назад? К Ками?

Он кивнул.

Внутри всё рванулось к этому слову. Назад. Домой. К сестре. К жизни. Даже если она тяжёлая. Даже если больно.

— Что ты хочешь взамен? — спросила я почти шёпотом.

— Сделку.

Холод сжался вокруг груди.

— Я не соглашусь, не зная условий, — сказала я, хотя понимала, как слабо это звучит.

— Тогда ты исчезнешь, — спокойно ответил он. — Прямо сейчас.

— Тогда это не сделка, — выдохнула я. — Это ловушка.

Уголок его губ дрогнул.

— А жизнь — нет?

Я замолчала.

— Как тебя зовут? — вдруг спросила я. — Я не могу… Я не буду… Я должна знать хотя бы это.

Он смотрел на меня несколько секунд.

— Каэль.

Имя прозвучало странно. Не угрожающе. Не величественно. Просто чуждо.

— Каэль… — повторила я шёпотом. — И как ты предлагаешь заключить эту сделку?

Он протянул руку.

— На крови.

Я посмотрела на его ладонь. Потом на свою.

Меня трясло. Колени дрожали, дыхание рвалось, в ушах шумело.

— Если я соглашусь… я вернусь?

— Да.

— Я буду жить?

— Пока — да.

Это «пока» ударило сильнее всего.

— А если я откажусь?

— Ты исчезнешь. Как и должна была.

Внутри всё закричало.

Я хотела жить. Хотела увидеть Ками. Хотела попробовать иначе.

Я сжала зубы и протянула руку.

Его пальцы сомкнулись на моей ладони. Холодные. Неумолимые.

Резкая боль вспыхнула, будто кожу разрезали изнутри. Я вскрикнула, но руку не вырвала. Кровь выступила мгновенно, тёплая и настоящая.

Мир дрогнул.

Воздух стал густым. Свет мигнул. Всё поплыло.

— Поздно передумывать, — тихо сказал Каэль.

Я попыталась что-то сказать.

Не успела.

Тьма накрыла меня.

— Посмотрим, — произнёс он почти лениво, отворачиваясь к окну. — Как долго тебе будет хотеться жить.

Он щёлкнул зажигалкой.

Пламя вспыхнуло и сразу погасло.

— С такой искрой… — добавил он в пустоту. — Обычно ломаются быстрее всего.

Глава 8. Каэль

Когда она исчезла, мир безвременья сомкнулся так же бесшумно, как и всегда. Пространство выровнялось, словно ничего не происходило, словно отклонение никогда не существовало. Ни следа напряжения, ни остаточного искажения, ни вибрации, которая могла бы напомнить о вмешательстве.

Так работает порядок.

Любое отклонение стирается сразу после фиксации результата. Система не хранит эмоции. Не сохраняет память о сбоях. Она учитывает только итог — сохранена ли структура перехода.

Она была сохранена.

Я вернулся туда, куда возвращаюсь после каждого завершённого перехода.

Моё обиталище не имеет имени. Имена нужны тем, кто боится потерять форму. Мне они не требуются. Имя — это якорь, который удерживает сознание в определении себя. Я не нуждаюсь в определении.

Камень здесь чёрный и гладкий, будто вытесанный не руками, а самим временем, которое слишком долго давило на него своей неподвижностью. Он не отражает свет. Он его поглощает, делая пространство глубже, чем оно есть на самом деле. Высокие стены поднимаются вверх без украшений, без трещин, без следов прикосновений. Ровный холод заполняет пространство, в котором ничто не стареет и ничто не живёт.

Этот холод не причиняет дискомфорта. Он не взаимодействует с телом. Он просто существует как отсутствие тепла — так же естественно, как отсутствие шума.

Здесь нет окон.

Только узкие разломы в камне, через которые видно небо. Оно всегда одинаковое. Без движения, без смены света, без глубины. Ни дня. Ни ночи. Только вечность, застывшая в форме, которая не предполагает наблюдателя.

Это место отражает меня.

И всегда отражало.

Я прошёл по залу, и звук шагов отозвался эхом. Ровным. Предсказуемым. Правильным. Камень под ногами не знает тепла и не хранит следов. Он не принимает память. Он существует только как поверхность, по которой можно двигаться, не оставляя ничего после себя.

Каждый звук возвращается сюда таким же, каким был создан. Без искажений. Без задержек. Без отклонений.

Так было всегда.

С тех пор как существует течение времени, существую и я. Не как его часть. Как его завершение. Как точка, где движение перестаёт иметь направление.

Я не знаю, сколько мне лет. Это понятие не имеет формы в моей структуре. Я не помню своего начала, потому что начало предполагает точку возникновения, а я просто был.

Как тень, которая появляется вместе со светом, но не может указать, где именно она началась.

И этого было достаточно.

До неё.

Сделка была ошибкой.

Не нарушением закона. Законы допускают отклонения, если они не разрушают систему. Ошибка была в другом. В моменте, который не должен был возникнуть. В паузе, которая не имела функции.

Я не должен был останавливаться. Не должен был слушать. Не должен был позволять её импульсу существовать дольше мгновения. Любое сознание на границе перехода неизбежно распадается. Вмешательство не требуется. Наблюдение достаточно.

Но я наблюдал дольше.

Люди умирают каждую секунду. Их желания повторяются. Их просьбы похожи друг на друга, как отражения в мутной воде. Они шумные. Жадные. Предсказуемые. Они цепляются за собственное существование, потому что боятся раствориться в отсутствии формы.

Они боятся исчезнуть из собственной истории.

Её желание не было направлено на неё саму.

Это нарушало привычный рисунок завершения.

Это раздражало.

Не эмоционально. Структурно. Как лишняя нота в последовательности, которая должна была завершиться чисто. Как вибрация, не совпадающая с основным ритмом.

Я остановился перед каменной поверхностью, которая не отражает ничего. Ни лица. Ни формы. Только пустоту. Я смотрел в неё так же, как смотрю на любые границы. Не чтобы увидеть себя. Чтобы убедиться в отсутствии отражения.

Всегда — отсутствие.

Пустота — единственное, что остаётся неизменным.

Почему именно она? Почему я позволил отклонению закрепиться? Почему задержал процесс, который не требует наблюдения?

Ответа не существовало.

Я не чувствовал вины. Это человеческое определение. Я не испытывал сомнений. Сомнение предполагает выбор между вариантами, а мой путь всегда был единственным.

Но внутри структуры, которая никогда не давала сбоев, появилась трещина. Она не причиняла боли. Не вызывала эмоций. Она проявлялась как лишний импульс, который не исчезал после завершения действия.

Ненужное продолжение.

Мысль возвращалась.

Не как воспоминание. Как остаточное напряжение.

Она должна была исчезнуть.

Вместо этого она вернулась.

Но не туда, куда хотела.

Я отправил её назад, к точке, где её линия ещё не пересеклась с границей. На год раньше перелома. Внутрь собственной жизни, которая ещё не успела разрушиться окончательно. В период, когда её мир ещё выглядел устойчивым, хотя уже начинал трескаться изнутри.

С меткой.

Связь сохранена. Незаметная. Тонкая. Но существующая.

Она встроена в структуру её линии так глубоко, что сама Мира не сможет определить её происхождение. Она будет ощущать её как тревогу. Как предчувствие. Как внутреннее давление, которое не имеет источника.

Я знаю, чем заканчиваются такие связи.

Я знаю исходы.

Я наблюдал тысячи линий. Миллионы. Люди ломаются быстрее, чем осознают собственные обещания. Их решимость растворяется в усталости. Их желание жить уступает страху, боли, привычке, удобству, иллюзии безопасности.

Они перестают бороться не потому, что хотят умереть.

Потому что перестают видеть смысл сопротивления.

Она тоже сломается.

Вероятность этого превышает любую альтернативу.

Я медленно выдохнул. Этот жест не выполняет функции. Моё существование не требует дыхания. Но иногда движение воздуха внутри формы помогает структурировать наблюдение. Люди делают так постоянно, не осознавая зачем.

Они называют это облегчением.

Я повторяю их жесты редко.

Но сейчас — повторил.

Хорошо.

Пусть будет так.

Я уже сделал ход. Последовательность изменена. Поток отклонился от привычного русла, и теперь его невозможно вернуть в исходную точку без последствий.

Остаётся только наблюдать.

Время для меня не движется, но линии человеческих жизней продолжают разворачиваться, даже если они уже обречены на завершение. Я вижу их сразу целиком — начало, развитие, финал. Но детали всё равно раскрываются постепенно, потому что человеческий выбор создаёт вариации внутри неизбежности.

Интересно, сколько ты продержишься, Мира.

Сколько времени твоя искра будет казаться тебе достаточной причиной продолжать существовать, когда реальность снова начнёт требовать платы.

Ты хотела жить.

Отчаянно. Устойчиво. Громко внутри, хотя внешне почти бесшумно.

Ты просила не за себя.

Это редко.

Я наблюдал множество желаний. Но почти никогда не видел желания, направленного наружу настолько чисто, чтобы оно удержало сознание у границы распада.

Это делает исход менее предсказуемым.

Не потому, что ты сильнее других.

Потому что твоя мотивация не подчиняется стандартной логике выживания.

Теперь ты увидишь, как выглядит жизнь, когда она получена не по праву, а как отсрочка.

Жизнь, в которой каждая минута становится заёмной.Жизнь, в которой баланс неизбежно потребует равновесия.

Ты хотела продолжения.

Я дал его.

Теперь ты узнаешь, кто за него заплатит.

Глава 9. Мира

Я проснулась резко, будто меня выдернули из глубины и выбросили на поверхность, не дав ни секунды понять, где заканчивается сон и начинается реальность.

Рывком села в кровати, хватая ртом воздух. Только через несколько секунд дошло, что я дышу слишком быстро. Сердце колотилось где-то в горле, ладони были мокрыми, спина липла от холодного пота. Пижама неприятно прилипала к коже, волосы спутались и щекотали шею.

Комната была моей.

Моя кровать. Мой шкаф. Мой потолок с едва заметной трещиной в углу. Всё до боли знакомое, слишком реальное, чтобы быть продолжением кошмара.

— Сон… — выдохнула я почти неслышно. Скорее для себя, чем для тишины вокруг.

Глупый, жуткий, слишком реалистичный сон.

Я провела ладонями по лицу, пытаясь стереть ощущение чужого взгляда, который, казалось, всё ещё висел где-то рядом. В груди неприятно ныло, будто я долго плакала или кричала, только я не помнила ни слёз, ни звука собственного голоса.

В квартире было тихо.

Ни сирен. Ни голосов. Ни той вязкой пустоты, которая давила в «больнице».

Я осторожно встала с кровати. Пол под ногами был холодный и настоящий, и это немного успокаивало. Я прошла в ванную, включила свет и на секунду зажмурилась от резкой яркости.

В зеркале на меня смотрела я. Бледная, с покрасневшими глазами, но живая.

Я включила душ.

Тёплая вода ударила по плечам и побежала по спине. Я стояла, опустив голову, пока пар не заполнил ванную, и пыталась убедить себя, что всё в порядке. Что кошмары бывают. Что мозг просто решил поиздеваться, как иногда делает, когда слишком долго держишься на одном упрямстве.

Но внутри всё равно что-то царапало.

Словно я упускала важную деталь.

Когда я вышла из ванной, закутавшись в полотенце, квартира всё ещё спала. Дверь в комнату Ками была закрыта. Она, наверное, видела обычные сны. Детские, лёгкие, где страхи растворяются, стоит проснуться.

Я прошла на кухню, поставила чайник и машинально начала делать кофе. Руки слегка дрожали. Я раздражённо сжала пальцы, пытаясь унять эту дрожь, как будто могла приказать телу быть спокойным.

Движения получались привычными, почти автоматическими, будто тело жило своей жизнью, пока мысли не успели догнать его.

Я взяла кружку и сделала глоток.

Горячо. Горько. Настояще.

И всё же…

Я прошла вдоль стены, уже прокручивая в голове день. Во сколько первая встреча. Какие задачи нужно закрыть. Кому написать. Сон окончательно выбил меня из колеи, но привычка планировать спасала, как спасала всегда.

Я остановилась у календаря и подняла взгляд, чтобы проверить дату.

И только в этот момент вспомнила, что сегодня вообще-то выходной.

Мысль пришла слишком поздно.

Потому что я уже увидела год.

Кружка выскользнула из рук и с глухим стуком ударилась о пол. Кофе разлился тёмным пятном, обжёг босые ноги, но я почти не почувствовала боли.

Меня начало трясти.

Не слегка. По-настоящему. До зубовного стука.

— Нет… — прошептала я и сделала шаг ближе. — Нет, нет, нет…

Это был не тот год.

Это был прошлый.

Кофе медленно растекался по полу, а я всё смотрела на календарь, словно если моргну, цифры изменятся. Не изменились.

В груди стало тесно. Воздуха вдруг оказалось слишком мало. Я вдохнула судорожно, потом ещё раз, но легче не стало. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.

— Спокойно, — прошептала я себе, но голос дрогнул. — Это… это просто ошибка.

Я бросилась к телефону.

Пальцы скользили по экрану, не слушались. Я открыла соцсети, пролистала ленту, не вчитываясь. Старые посты. Старые сторис. Комментарии, которые я помнила слишком хорошо, до оттенка каждой эмоции.

Сообщения.

Я зашла в диалоги, открыла переписку с Мелани. Последнее сообщение было датировано год назад. Сердце болезненно сжалось.

Я открыла заметки. Список дел. Покупки. Оплата счетов. Звонок в школу Ками. Созвон по работе.

Все даты были из прошлого года.

— Нет… — выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Я оперлась ладонью о стол. Кожа мгновенно стала влажной. Перед глазами поплыло, и на секунду мне показалось, что я сейчас потеряю сознание.

Я села на кухонный стул и обхватила себя руками, пытаясь заземлиться, убедить тело, что оно всё ещё здесь.

Это не сон.

Это не кошмар.

Он не солгал.

Из комнаты раздался шорох, а потом знакомое, ещё сонное:

— Мир?

Я вздрогнула, будто меня ударили током, и резко повернула голову.

В дверях стояла Ками.

Растрёпанная, в большой футболке с мультяшным принтом, босиком, с заспанными глазами и привычной складкой между бровями, когда она только просыпалась. Живая. Настоящая. Такая, что от одного взгляда на неё хотелось то плакать, то смеяться.

— Ты чего так рано вскочила? — зевнула она. — И почему у нас кофе на полу?

Я вскочила со стула и за два шага оказалась рядом, сжимая её в объятиях крепче, чем следовало. Ками удивлённо пискнула.

— Эй! — засмеялась она. — Ты меня сейчас задушишь!

Я уткнулась лицом в её волосы, вдохнула знакомый запах шампуня и только тогда поняла, что дрожу всем телом.

— Всё нормально, — быстро сказала я, отстраняясь и вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Просто плохой сон.

Ками прищурилась. Она всегда была внимательнее, чем казалась.

— Плохой-плохой? — уточнила она. — Или «ты опять всё держишь в себе» плохой?

Я невольно улыбнулась сквозь напряжение.

— Второй вариант, — призналась я.

Ками фыркнула и прошла на кухню, ловко перепрыгнув лужицу кофе, будто это было обычное препятствие на пути к утреннему существованию.

— Тогда тебе срочно нужен завтрак, — заявила она. — И мне тоже. И вообще сегодня воскресенье, а значит, у нас официальный день ленивых дел.

— Официальный? — переспросила я, глядя на неё, как на маленькое чудо.

— Ага, — серьёзно кивнула она. — Я только что его утвердила. Ты, между прочим, обещала со мной в кино сходить. Помнишь?

Сердце сжалось. Тепло, больно и сладко одновременно.

— Помню, — сказала я мягко. — И мы обязательно сходим.

Ками улыбнулась и начала доставать тарелки, что-то напевая себе под нос. Она рассказывала какую-то ерунду про школу, про девочку из параллели, которая попыталась сделать трюк на скейте и упала. Я слушала её, цепляясь за каждое слово и каждую интонацию, как будто это был якорь, который держит меня в реальности.

Вот ради чего я хотела жить.

Я смотрела на неё и думала о вчерашнем дне, которого не было. О годе, который ещё не наступил. О работе, которая высасывала меня до дна. О том, как легко я согласилась, не задавая вопросов, потому что в тот момент выбора у меня не было.

И вдруг в голове стало кристально ясно.

Я больше не могу жить так, как раньше.

Если мне дали шанс, пусть даже из чьей-то жестокой игры, я не собиралась снова тратить его на выживание, на бесконечное «надо», на жизнь, в которой я всегда последняя в очереди.

Я глубоко вдохнула.

— Ками, — сказала я. — Завтра мне нужно будет кое-что сделать. Важное.

— Опять работа? — недовольно скривилась она.

— Нет, — я покачала головой. — Как раз наоборот.

Она посмотрела на меня с любопытством, но я лишь улыбнулась и потрепала её по волосам.

Я ещё не знала, чего именно он от меня хочет.

Но я уже знала одно.

Завтра я пойду увольняться.

Глава 10. Мира

Мы с Ками провели весь день вместе.

По-настоящему вместе. Не между делами, не урывками, не на бегу. Без будильников, звонков и спешки.

Просто воскресенье. Ленивое, растянутое, будто само время решило дать мне передышку.

Ками надела свою любимую куртку, слишком большую, словно она нарочно пыталась выглядеть взрослее, и всю дорогу подпрыгивала рядом, рассказывая сразу несколько историй, перепрыгивая с одной мысли на другую.

Мы зашли в маленькую пекарню за углом. Ками настояла на коричных булочках, потому что, по её словам, «воскресенье без сахара не считается». Потом мы гуляли по парку, кормили уток, спорили, кто из них наглее, и смеялись слишком громко, не обращая внимания на косые взгляды прохожих.

Со стороны мы, наверное, выглядели как самая обычная семья.

И от этого внутри болезненно щемило.

Тревога никуда не исчезла. Она не кричала, не давила. Просто сидела где-то под рёбрами, тяжёлая, как камень, о который всё время спотыкаешься, даже если идёшь медленно и осторожно.

Иногда я ловила себя на том, что прислушиваюсь.

К воздуху.

К шагам позади.

К ощущению, будто кто-то может появиться в любой момент, если я только перестану быть внимательной.

— Ты сегодня странная, — заметила Ками, когда мы сидели на лавке и ели мороженое. — Не плохая. Просто… как будто ты здесь и не здесь одновременно.

Я усмехнулась, стараясь сделать это легко.

— Наверное, просто слишком много думала.

Она посмотрела на меня внимательно, потом пожала плечами.

— Ну ладно. Только если ты снова соберёшься всё тащить на себе, я буду ворчать. Очень громко, — предупредила она.

Я рассмеялась и притянула её к себе.

— Договорились.

После парка мы пошли смотреть обещанное кино. Ками сама выбирала фильм. Шумный, яркий, с предсказуемым сюжетом и слишком громкой музыкой. Она комментировала каждую сцену, толкала меня локтем и смеялась раньше, чем нужно. Иногда украдкой смотрела, смеюсь ли я тоже.

Я смеялась. Честно.

Но где-то глубоко внутри всё равно оставалось ощущение натянутой струны. Будто если я позволю себе расслабиться, что-то важное выскользнет, напомнит о себе слишком резко.

Вечером мы вернулись домой. Ками ушла в свою комнату, включила музыку, а я осталась на кухне, разбирая покупки и чувствуя, как усталость медленно опускается на плечи, мягко, но неотвратимо.

Телефон завибрировал, когда я наливала себе чай.

Мелани.

— Веснушка, — её голос прозвучал радостно и чуть виновато. — С днём рождения тебя. Я ужасная, да? Даже не приехала.

— Мел, перестань. Всё нормально. Мы весь день провели с Ками, дурачась и объедаясь углеводами, — ответила я мягко. — Правда всё хорошо. Как ты?

— Счастлива, — без колебаний сказала она. — Мы с Итаном вчера ходили в бар. В тот самый, помнишь? Куда мы ходили с тобой на костюмированную вечеринку в прошлом году. Он сказал, там особая атмосфера.

Я замерла.

Кружка в руке стала тяжелее, будто наполнилась не чаем, а чем-то густым и вязким.

Бар.

Свет.

Музыка.

Внутри что-то резко дёрнулось, словно память проснулась раньше меня. Перед глазами вспыхнули обрывки: тёмный зал, смазанные лица, звон стекла.

И удар.

Фантомная боль прошила тело. Не резкая, но глубокая, будто тело вспомнило раньше разума. Я вцепилась пальцами в край стола, чувствуя, как мурашки медленно ползут вдоль позвоночника.

— Мир? — насторожилась Мелани. — Ты чего замолчала?

— Всё в порядке, — выдохнула я. — Просто задумалась.

Она продолжила говорить. Про Итана. Про поездку за город. Про утро, которое началось с поцелуев и кофе. Про то, как у неё наконец всё хорошо.

— Прости, что сегодня не заехала, — добавила она мягче. — Но мы обязательно увидимся. Я тебе подарок приготовила. И вообще… ты мне очень дорога.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Когда звонок закончился, я ещё долго стояла на кухне, почти не двигаясь и едва дыша. Боль постепенно отступила, но ощущение осталось. Будто во мне что-то сдвинулось, чуть-чуть, почти незаметно, но уже необратимо.

Ночью Ками уснула быстро. Я накрыла её одеялом, задержав ладонь на её плече дольше, чем нужно, словно проверяла, что она действительно здесь. Что она тёплая. Живая.

Потом вернулась в свою комнату.

Сон пришёл не сразу. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к тишине, и вдруг поймала себя на странном ощущении, будто воздух вокруг стал плотнее. Тяжелее. Как если бы в комнате появилось ещё одно присутствие, слишком близкое, слишком внимательное.

Мне снилось тепло.

Чужое.

Неправильное.

Я не видела никого. Не слышала шагов. Не чувствовала прикосновения.

Но знала.

Этой ночью я была не одна.

Глава 11. Каэль

Сделка никогда не отпускает сразу.

Она не может отпустить сразу. Это одно из немногих правил, которые не подлежат изменению. Пока условие не выполнено, баланс остаётся открытым, а стороны связанными. Связь не видна. Её нельзя услышать или коснуться. Но она существует, как существует притяжение между телами, которые ещё не столкнулись.

Я ощущал её присутствие так же ясно, как ощущают давление воздуха перед грозой. Не эмоцией. Не мыслью. Фактом.

Она стала узлом.

Точка, в которой линия жизни перестала быть прямой и свернулась вокруг чужой воли.

Я вернулся не потому, что хотел. Желание не является частью моей структуры. Я вернулся потому, что был обязан. Сделки создают коридоры, по которым невозможно не пройти. Они открывают каналы, через которые наблюдение становится неизбежным.

Её пространство встретило меня темнотой и тишиной.

Комната была небольшой. Обычной. Люди редко замечают, насколько их жилища похожи друг на друга. Мягкий свет уличных фонарей просачивался сквозь шторы и рисовал на стенах размытые линии, которые медленно двигались вместе с ветром за окном. Воздух хранил остатки дневного тепла, запах ткани, кожи, бытовых мелочей, которые создают ощущение защищённости.

Она спала.

Свернувшись на боку, подтянув колени ближе к груди, словно инстинктивно старалась занять меньше пространства. Люди часто принимают такую позу после сильных потрясений. Тело продолжает помнить угрозу, даже когда разум убеждает себя, что опасность закончилась.

Я стоял у стены, вне её поля зрения.

Она не могла меня видеть.

Пока.

Связь уже действовала. Я ощущал её состояние так же ясно, как читают открытый текст, написанный слишком крупными буквами, чтобы их можно было проигнорировать. Беспокойный сон. Поверхностное дыхание. Тревога, которая ещё не оформилась в слова, но уже существовала внутри неё, как тень будущего воспоминания.

Образы её дня всплывали фрагментами.

Сестра.

Смех.

Движение.

Тепло человеческого прикосновения.

Эти образы смешивались с памятью о боли, которая ещё не нашла формы в сознании, но уже закрепилась в теле. Люди редко понимают, насколько их тела честнее их мыслей.

Слишком много жизни.

Это было неудобно.

Люди обычно тускнеют быстрее. Их желания постепенно истончаются, страхи становятся однообразными, предсказуемыми, повторяющимися. Их существование выравнивается, превращается в последовательность привычек, которые заменяют им смысл.

У неё происходило обратное.

Даже сейчас, когда она должна была просто существовать, её жизнь оставалась плотной. Насыщенной. Наполненной импульсами, которые не ослабевали после возвращения. Она ещё не осознавала, что уже вышла за пределы привычного порядка. Но её сознание медленно приближалось к этому пониманию.

Я фиксировал отклонение.

Без оценки.

Я не чувствую интереса. Это слово предполагает желание продолжения наблюдения ради собственного удовлетворения. Я не чувствую раздражения. Раздражение требует эмоционального ответа на нарушение ожиданий.

Я фиксирую отклонение.

Она перевернулась во сне. Лоб едва заметно нахмурился, пальцы сжались в ткани простыни. По связи прошла короткая вспышка воспоминания.

Шум.

Свет.

Удар.

Тело помнит быстрее, чем разум. Оно не требует объяснений. Оно хранит события как следы, которые невозможно стереть, даже если сознание пытается переписать их заново.

Это тоже часть сделки.

Возвращение не стирает последствия. Оно только переносит их во времени.

Я сделал шаг назад. Пространство комнаты не изменилось, но граница наблюдения сместилась. Связь оставалась стабильной. Пока она не осознаёт её полностью, она будет воспринимать присутствие как тревогу, как сон, как случайное ощущение чужого взгляда.

Она узнает.

Скоро.

У каждой сделки есть структура завершения. Условия, которые должны быть выполнены, чтобы баланс замкнулся. Люди называют их испытаниями. Это неточное слово, но оно ближе всего к истине.

Пять отметок.

Пять закрытых узлов, которые должны быть завершены, прежде чем связь ослабнет. Каждый узел — точка выбора, где желание жить будет сталкиваться с ценой, которую она ещё не понимает.

Пять решений.

Пять пересечений с границей.

До тех пор связь останется открытой. Я буду обязан возвращаться. Наблюдать. Фиксировать отклонения. Корректировать последствия, если они выйдут за пределы допустимого.

Она вздохнула глубже, чем раньше. Тело на мгновение расслабилось, будто сон попытался вернуть ей иллюзию безопасности. Люди удивительно легко забывают угрозу, если рядом остаётся тепло.

Я наблюдал за этим состоянием.

Люди называют его надеждой.

Я не использую это слово. Оно слишком нестабильно. Оно разрушает расчёты. Оно заставляет их продолжать существовать даже тогда, когда вероятность завершения уже определена.

Я исчез.

Не резко. Пространство просто вернулось к исходной плотности, как вода, в которую перестали погружать руку.

Я оставил её в покое, которого у неё больше не будет.

Связь продолжала существовать. Тонкая. Почти незаметная. Но неизбежная.

И впервые за долгое время в моих расчётах появилась переменная, которая не подчинялась полной предсказуемости. Она не нарушала систему, но заставляла учитывать дополнительные линии развития.

Мира.

Глава 12. Мира

Утро началось спокойно.

Слишком спокойно, чтобы казаться настоящим.

Ками уже ушла в школу. Я проводила её до двери, поцеловала в макушку, пожелала удачи и только когда замок щёлкнул за ней, позволила себе медленно выдохнуть. Кухня была залита мягким светом, кофе пах так, как должен пахнуть в нормальной жизни, и на несколько секунд мне почти удалось поверить, что всё вернулось на свои места.

Но внутри что-то уже было решено.

Я оделась быстро, без привычных сомнений перед зеркалом. Простая одежда, удобная, почти нейтральная. Как броня. Сегодня я не собиралась быть удобной. Не собиралась улыбаться, кивать и проглатывать слова, которые хотелось выкрикнуть.

В офисе всё было как всегда.

Тот же серый свет. Те же перегородки. Те же лица, которые давно научились не смотреть друг другу в глаза дольше, чем нужно. Я прошла мимо коллег, чувствуя странную ясность. Будто внутри наконец выключили постоянный фоновый шум, который сопровождал меня последние годы.

Он был у себя.

Дверь в кабинет босса была приоткрыта, и я даже не постучала.

— Нам нужно поговорить, — сказала я, заходя внутрь.

Он поднял голову медленно, раздражённо, будто я уже мешала ему своим существованием.

— Если это снова по поводу сроков, — начал он, но я положила папку на стол.

Не аккуратно. Не вежливо.

— Я увольняюсь.

Он усмехнулся, откидываясь в кресле, и сложил руки на груди.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил он лениво. — В середине месяца? Без альтернативы?

Я кивнула.

— Более чем.

Он внимательно посмотрел на меня, как смотрят на сотрудника, который внезапно перестал быть управляемым.

— Ты понимаешь, что без этой работы тебе будет… сложно? — его взгляд скользнул по мне оценивающе. — У тебя ответственность. Сестра. Обязательства.

Раньше эти слова сработали бы. Но не сейчас.

— Понимаю, — спокойно ответила я. — Но ещё я понимаю, что работать на человека, который считает унижение методом управления плохая инвестиция.

Он прищурился.

— Ты переходишь границы.

Я усмехнулась. Впервые за всё время искренне.

— Вы сами их давно стёрли.

Я наклонилась ближе, чувствуя, как сердце бьётся быстро, но уже не от страха.

— И думаю, что проверки вам не нужны, — добавила я тише. — Вы знаете, о чём я.

Он побледнел.

Я выпрямилась.

— Всего доброго.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Коридор казался другим, воздух легче, а шаги увереннее. Я шла к выходу, чувствуя, как что-то старое и тяжёлое остаётся позади, осыпаясь пылью.

На улице я достала телефон.

Мира: Я уволилась. Представляешь?

Ответ пришёл почти сразу.

Мелани: Я горжусь тобой, Веснушка!

Наконец-то.

Я улыбнулась, не поднимая глаз от экрана, и сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

И только тогда заметила, что звук улицы исчез.

Дверь за моей спиной закрылась слишком тихо. Воздух вокруг стал плотным, вязким, до боли знакомым. Свет изменился, стал холоднее, словно его пропустили через стекло.

Я медленно подняла глаза.

Я была не на улице.

Передо мной раскинулось просторное помещение из камня и стекла. Минималистичное. Пустое. Высокие потолки, острые линии, идеально гладкие поверхности. Здесь не было уюта. И не было времени. Пространство казалось застывшим, будто его создали не для жизни, а для наблюдения.

— Ты уверенно уходишь, — раздался голос за спиной. — Мне нравится.

Я замерла.

Медленно повернулась.

Он стоял в тени, словно всегда был здесь. Спокойный. Расслабленный. Уверенный до отвращения.

— Поздравляю, Мира, — продолжил Каэль ровно. — Первый шаг ты сделала сама.

Моё сердце забилось быстрее.

— Где я? — выдохнула я.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Там, где начинается плата за выбор.

— Что… — голос сорвался и отразился от стен эхом, будто пространство не привыкло к человеческой речи.

— Ты всегда начинаешь с вопросов, — сказал он. — Это утомляет.

— Ты привёл меня сюда, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Значит, объяснишь, что происходит.

Он слегка приподнял бровь.

— Привёл — громко сказано. Ты сама сюда пришла. Просто не заметила момента перехода.

— Не играй со мной, — резко сказала я. — Я только что вышла из офиса.

— А теперь ты здесь, — пожал он плечами. — Прогресс.

Я сжала пальцы в кулаки.

Он оттолкнулся от стола и медленно подошёл ближе. Не нарушая дистанции. Не касаясь. Но от его присутствия воздух стал тяжелее.

— Ты жива, Мира, — произнёс он спокойно. — Пока.

Это слово ударило сильнее всего.

— Пока? — переспросила я. — Что значит «пока»?

Он смотрел на меня внимательно, будто выбирал, с какого уровня начать объяснение.

— Это значит, что ты уже должна была умереть. И если бы не сделка, мы бы сейчас не разговаривали.

Холод медленно прошёл по спине.

— Я помню, — прошептала я. — Не всё. Обрывками.

Он слегка наклонил голову.

— Люди часто помнят только фрагменты. Особенно когда соглашаются в отчаянии.

— Я ничего не подписывала!

— Ты дала согласие, — поправил он спокойно. — Кровь была формальностью.

Я отступила на шаг.

— Ты… что ты вообще такое?

Он задержал взгляд. Ровно настолько, чтобы стало не по себе.

— Тот, кто услышал твоё желание. И тот, кто решил проверить, насколько оно чего-то стоит.

Колени дрогнули.

— Ты не имеешь права…

— Имею, — перебил он. — Потому что теперь ты часть процесса.

Злость начала подниматься внутри. Пока ещё глухая, но уже жгучая.

— Ты вытащил меня из смерти. Зачем?

— Чтобы посмотреть, как быстро ты сломаешься.

Слова прозвучали без эмоций. Как диагноз.

— Объясни, — процедила я. — Хватит говорить загадками. Чего ты от меня хочешь?

Он медленно обошёл меня по дуге. Не касаясь. Но я чувствовала его за спиной, будто холодное давление.

— Ты хотела жить. Я дал тебе эту возможность. Но не бесплатно. Это обмен.

— Обмен на что?

— На баланс.

Я резко обернулась.

— Говори нормально.

Он посмотрел сверху вниз. Не с превосходством. С холодной оценкой.

— Время не терпит пустоты. Если ты осталась, то кто-то должен уйти вместо тебя.

Мир будто накренился.

— Как? — голос стал глухим. — Как именно «уйти»?

— Ты отмечаешь человека. Ставишь метку. Не жестом. Не словом. Намерением. Осознанным.

Дыхание перехватило.

— И что дальше?

— Дальше баланс делает остальное. Человек умирает в течение суток. Иногда сразу. Иногда спустя часы. Иногда так, что никто не видит причины.

— Ты говоришь об убийстве.

— Я говорю о приговоре, — спокойно поправил он.

— А если я передумаю?

Он смотрел слишком внимательно.

— Метка не снимается. С момента, как ты её поставила, выбор уже сделан.

Слова легли тяжело.

— Ты дала согласие, Мира. Тогда. Когда хотела жить любой ценой.

— Нет… я не буду…

— Будешь. Или умрёшь.

Тишина ударила сильнее любого крика.

— Ты сказал — выбор. Это не выбор.

— Для людей выбор всегда иллюзия.

Он поднял руку.

Провёл пальцами вдоль моего позвоночника.

Жжение вспыхнуло мгновенно. Резкое. Горячее. Будто кожу прошили раскалённой нитью. Я вскрикнула, хватаясь за край стола.

— Что ты сделал?!

— Напомнил, — тихо сказал он. — Что у тебя уже есть долг.

Я тяжело дышала, чувствуя пульсацию в спине.

— Ты не сказал мне этого.

— Ты не задала правильных вопросов. Метки уже на тебе. Пять.

— Что за метки?!

— Ты узнаешь. Скоро.

Меня трясло.

— Ты чудовище.

— Возможно. Но ты уже часть этого.

Я резко развернулась и рванула к двери. Ручка поддалась с резким щелчком.

Один шаг и холодное пространство исчезло.

Я стояла в своей комнате, тяжело дыша. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу.

Руки дрожали.

Я сорвала куртку. Потом кофту. Ткань падала на пол. Я осталась в спортивном топе — и этого хватило.

Зеркало.

Я медленно повернулась к нему спиной.

И замерла.

Вдоль позвоночника проступали символы. Тонкие. Чёрные. Чужие. Пять.

Они не были нарисованы.

Они были частью меня.

— Нет… — выдохнула я.

К горлу подступила тошнота.

— Пять, — раздался его голос за спиной. — Пока все не исчезнут, сделка не закрыта.

Я резко обернулась.

Он стоял в тени комнаты, будто и не уходил. Его взгляд скользнул по мне холодно и внимательно. Он чувствовал всё, что происходило со мной. И я это знала.

Стыд. Ярость. Ужас. Ненависть.

— Убирайся, — прошипела я.

Он не двинулся.

— Ты ненавидишь меня, — сказал он спокойно. — Это логично.

— Я уничтожу тебя, — произнесла я медленно. — Если не сейчас, то потом. Я найду способ.

Уголок его губ дрогнул.

— Попробуй. Это тоже будет интересно.

И в этот момент я поняла: я связана с ним. А он — со мной. И ненависть стала единственным, что удерживало меня на ногах.

Глава 13. Мира

Я плакала почти до рассвета.

Не красиво, не так, как в фильмах, где слёзы тихо катятся по щекам, а лицо остаётся почти прекрасным даже в горе. Я задыхалась, кусала подушку, чтобы не разбудить Ками, и чувствовала, как внутри меня что-то медленно крошится и осыпается, как старая штукатурка.

Пять меток.

Пять жизней.

И моя между ними, как тонкая нить, которая держит не только меня, но и всё, что мне дорого.

Где-то под утро тело сдалось. Сон пришёл не как облегчение, а как провал, будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил свет.

И именно там это случилось.

Не как сон, а как вторжение.

Чужие руки. Слишком близко. Слишком реально. Запах гари и чего-то сладковатого, тошнотворного, будто сгоревший сахар. Мужской голос, короткий и удивлённый:

— Подож…

Слово оборвалось.

Я вскочила в кровати, хватая ртом воздух, как после удара о воду. Комната качнулась. Сердце билось так сильно, что грохотало в ушах. Простыни были влажными, волосы липли к лицу.

Несколько секунд я просто сидела, глядя в пустоту, пока мир не собрался обратно: шкаф, стол, щель света из коридора.

Это было оно.

Я поняла это сразу. Без сомнений. Не воображение. Не кошмар. Не нервный срыв.

Первый узел. Первая попытка. Первый счёт.

— Ужасно выглядишь, Мира.

Я вздрогнула.

Каэль стоял у окна, прислонившись плечом к стене, будто был здесь всегда. Тот же холодный силуэт. Тот же неподвижный взгляд, которому всё равно, сколько во мне боли.

— Опухшие глаза тебе не идут, — добавил он спокойно, как будто обсуждал погоду.

Голос у меня вышел хриплым.

— Это… оно? — я сглотнула. — Первая?

— Часть, — кивнул он.

Я сжала одеяло в кулак так, что пальцы побелели.

— Что за часть? Где? Кто он?

— Ты увидишь остальное сама.

— Нет, — я мотнула головой. Голова была тяжёлой, как будто в ней лежал камень. — Ты не можешь просто бросить меня в это и ждать, что я…

— Могу, — перебил он.

Эта его уверенность была хуже любой угрозы. Будто моя воля изначально не имела веса.

— Я не буду палачом, — сказала я, глядя в его серые глаза. — Не стану убивать невинных людей.

— Тогда умрёшь ты, — ответил он равнодушно и пожал плечами.

Слова упали на пол и не разбились. Просто остались лежать, как факт.

Я отвернулась и, пошатываясь, пошла в ванную. Мне нужно было хотя бы на минуту оказаться в пространстве, где он не занимает весь воздух собой.

Каэль не исчез.

Его присутствие держалось, как давление в комнате. Не прикосновение, но постоянное напоминание: от меня больше ничего не зависит так, как раньше.

В зеркале на меня смотрела другая версия меня. Бледная, с покрасневшими глазами, с лицом, в котором появилась новая жёсткость. Как будто жизнь решила, что мягкость мне больше не положена.

Я включила воду. Сначала горячую, потом холодную, пока тело не вздрогнуло и мысли не стали чуть резче.

Душ. Одежда. Худи. Джинсы. Кроссовки.

Привычные якоря, за которые я цеплялась, чтобы не рассыпаться.

Поеду в колледж, решила я.

Вернусь на учёбу. Найду новую работу. Построю жизнь заново, пока ещё есть шанс.

Не позволю этому дню принадлежать ему.

Мы вышли из квартиры, и Каэль шёл рядом так естественно, будто это я была тенью, а не он.

У подъезда возилась миссис Прескотт с огромным пакетом корма. Она подняла голову и улыбнулась, как всегда.

— Утро доброе, солнышко. Ты сегодня будто привидение видела.

— Почти, — пробормотала я, глядя себе под ноги.

— Отличная кандидатура, — сказал Каэль, даже не взглянув на старушку. — Можешь потренироваться на ней ставить метку.

Я сжала кулаки и, не поворачиваясь к нему, процедила сквозь зубы:

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Во мне вспыхнула злость, такая горячая, что на секунду стало легче дышать.

Я заставила себя улыбнуться миссис Прескотт, хотя губы плохо слушались.

— Берегите себя, ладно?

Она звонко рассмеялась.

— Я всегда берегусь. А ты переставай разговаривать с воздухом, дорогая. А то люди подумают, что ты такая же сумасшедшая, как я.

Она подмигнула.

— Но не переживай. Мы, сумасшедшие, живём дольше.

Улыбка на моём лице застыла слишком резко.

По позвоночнику прошла нервная дрожь, быстрая и колкая, словно кто-то провёл когтями изнутри. Я опустила взгляд, чувствуя странный укол стыда, хотя не сделала ничего плохого.

Я просто разговаривала.

С тем, кого никто, кроме меня, не видит.

Когда дверь подъезда закрылась, мне стало по-настоящему не по себе. Город звучал громко, но внутри было ощущение, будто звук доходит с задержкой, будто я стою не совсем здесь.

— Часики тикают, — напомнил Каэль.

Я отмахнулась от него и пошла быстрее.

Автобус. Разговоры. Объявления. Люди, которые живут обычную жизнь, даже не подозревая, как хрупко устроено их «завтра».

Я села у окна и почувствовала, как что-то внутри тянется в сторону. Не к конкретному месту. К направлению. Как внутренний компас, который поворачивают чужими пальцами.

— Не смотри туда, — сказала я себе. — Не иди.

— Ты всё равно идёшь, — заметил Каэль.

— Нет.

— Тело уже решило.

Я стиснула зубы.

В колледже почти ничего не изменилось. Те же узкие коридоры с высокими окнами, запах старой бумаги и краски, следы цветных пятен на полу, которые так и не отмылись за годы. Я шла медленно, будто боялась спугнуть ощущение, что здесь время умеет застывать и ждать, когда я наконец вернусь.

Когда-то это было моё место. Моё настоящее.

Я помнила себя здесь. Допоздна. С растрёпанными волосами, испачканными пальцами, с вечной злостью на кривую линию и невозможностью остановиться, пока не получится. Тогда усталость была другой. Честной.

Я скучала по этому сильнее, чем позволяла себе признать.

По тишине, в которой слышно, как ложится штрих.

По праву тратить часы на поиск правильной формы, не оправдываясь и не извиняясь.

В приёмной меня встретили так, будто я никуда не уходила. Бумаги. Очередь. Спокойный голос секретаря. Почти нормальность, почти возвращение.

Почти.

Потому что между фразами, между шагами в голове вспыхивали обрывки.

Асфальт.

Визг тормозов.

Чужое захлёбывающееся дыхание.

Я крепче сжала папку с документами, чувствуя, как холод от этих образов расползается под кожей, вторгаясь в хрупкое чувство, что я могу начать заново. Как напоминание: от этого не спрятаться. Ни здесь, ни где угодно.

Когда я вышла на улицу, я сделала шаг в другую сторону намеренно. Упрямо. Я выбирала маршрут, выбирала повороты, выбирала витрины, на которые смотрела, выбирала людей, которых обходила.

Я выбирала, чтобы доказать себе, что всё ещё выбираю.

— Ты тратишь время, — снова и снова говорил Каэль.

Он не помогал и не направлял. Просто следовал жуткой тенью, напоминая, что мы связаны, и я не смогу расслабиться, пока сделка не замкнётся.

— Замолчи, — отрезала я.

— Это не просьба, — спокойно ответил он.

К середине дня меня начало трясти. Боль в позвоночнике стала постоянной. Не вспышкой, а тлеющим ожогом. Метки ныли, как будто их подогревали изнутри. Я шла только потому, что если остановлюсь, то упаду.

И всё это время меня тянуло.

Я сопротивлялась, но всё равно оказывалась ближе. Не напрямую, но через улицы и случайные повороты. Как будто город сам перестраивался под чужую траекторию.

Я ненавидела это.

— Ты плохо сопротивляешься, — заметил Каэль.

— Я сопротивляюсь как могу! — прорычала я сквозь сжатые зубы.

Руки дрожали так сильно, что я засунула их в карманы, чтобы не пугать прохожих.

— Пока можешь, — сказал он.

К вечеру мир начал расплываться. Люди стали плоскими, звуки приглушёнными, будто я слушаю их через толстое стекло. Ноги почти не ощущались.

— Ты не доживёшь до ночи, — произнёс Каэль ровно, как прогноз погоды.

Я остановилась и согнулась, хватаясь за колени.

— Пусть лучше уйду я, — прошептала я. — Я не смогу. Я не смогу…

Он молчал.

И именно в этой тишине боль стала невыносимой. Страх за Ками, за свою жизнь победил всё остальное.

Я почувствовала это резко и отчётливо.

Фигура впереди. Куртка. Силуэт.

Разум кричал, что я не уверена, что это случайный прохожий, что это может быть просто совпадение.

Но тело уже двигалось.

Я рванула к нему, почти спотыкаясь. Пальцы сомкнулись на его запястье слишком резко, слишком отчаянно.

— Прости… — выдохнула я.

Внутри что-то дёрнулось, коротко и болезненно, будто провернулось на месте. Не вспышка и не видение. Глухой толчок под кожей.

Метка.

Мужчина резко обернулся. Взгляд злой, раздражённый, абсолютно чужой.

— Ты что творишь? — огрызнулся он и вырвал руку. — Совсем с катушек съехала?

Я не успела ничего сказать. Не успела даже отступить.

Он отмахнулся, как от назойливой мухи, и ушёл дальше. Быстро, уверенно, не оглядываясь. Растворился в потоке людей, будто ничего не произошло.

А внутри меня стало пусто.

Не сразу.

Сначала наступила тишина.

Потом пришёл холод.

Я стояла посреди тротуара, не двигаясь, чувствуя, как что-то необратимое уже случилось, но ещё не показало своё лицо.

— Это был он? — прошептала я, не оборачиваясь.

Каэль не ответил.

Прошло несколько секунд. Может, минут. Люди шли мимо, кто-то задел меня плечом, кто-то раздражённо бросил «извините», не останавливаясь.

А потом раздался резкий звук.

Металл о металл.

Крик.

Толпа сжалась у проезжей части, как будто улица вдруг стала меньше. Машина стояла под углом. Кто-то лежал на асфальте.

Я уже знала, кто.

Ноги подкосились сами. Я опустилась на колени, не чувствуя ни холода, ни боли.

Это произошло не потому, что я схватила его.

И не потому, что он пошёл.

Это произошло потому, что я поставила метку.

Я не помню, как добралась домой.

Помню только одно: желание проверить метки на спине оказалось сильнее меня, сильнее стыда, сильнее истерики.

Я захлопнула дверь, сорвала с себя одежду и подошла к зеркалу. Медленно повернулась спиной.

Метки были там.

Все.

Чёткие. Тёмные. Неподвижные.

Ни одна не исчезла.

— Нет… — прошептала я. — Нет, нет, нет…

Я сползла по стене. Слёзы текли градом. Смех вырвался из груди сам, истеричный и рваный, как будто кто-то внутри ломался пополам.

— Ты знал, — сказала я. — Ты знал, что я ошиблась.

Каэль стоял в дверях.

— Ты не спросила, — ответил он ровно и пожал плечами.

— Ты видел, что это не он! — закричала я.

— Видел. Баланс принял плату, — сказал он. — Но метка была поставлена без фиксации цели. Она не может быть засчитана.

Я замерла, не веря.

— Приговор исполнен, — добавил он. — Но долг остался.

Меня накрыло всем сразу: яростью, виной, жалостью. К себе. К тому мужчине. К той версии меня, которая ещё утром верила, что можно просто уволиться и начать жить.

— Ты играешь со мной, Каэль, — прошептала я. — Ты ломаешь меня.

Я подняла на него заплаканные глаза и вдруг увидела странное.

Он не выражал эмоций. Его лицо оставалось спокойным, как камень.

Но что-то в нём дрогнуло.

Не жалость.

Не сочувствие.

Сомнение.

Настоящее, короткое, как тень, которая промелькнула и тут же попыталась исчезнуть.

— Если я не сделаю это правильно, — сказала я сквозь слёзы, — будут умирать невинные. Или умру я. Я не могу оставить Ками. Никогда.

Он молчал.

И в этой тишине я поняла сразу две вещи.

Я обречена.

А он впервые не уверен, что поступил правильно.

Глава 14. Каэль

Я не должен был ощущать ничего из этого.

Обычно человеческие эмоции проходят сквозь меня так же легко, как свет проходит через стекло. Ярко. Коротко. Без следа. Они вспыхивают, гаснут и пространство снова становится тихим, ровным, предсказуемым.

С её эмоциями всё происходило иначе.

Они не исчезали, а накапливались.

Не вспышками, а слоями. Как вода, которая не испаряется, а медленно поднимается, заполняя трещины, пока давление не становится ощутимым даже там, где раньше была пустота.

Она могла закончить день, лечь спать, убедить себя, что всё позади, но её состояние продолжало существовать. Связь удерживала его, не давая рассеяться.

После той ошибки я отступил сразу.

Не из сожаления — я не умею сожалеть. Я отступил потому, что поток от неё стал слишком плотным. Он мешал воспринимать остальное. Слишком сильный сигнал заглушает всё вокруг. Даже идеально настроенный механизм начинает давать сбои, если в него попадает звук, для которого он не был рассчитан.

Подобное случается редко.

Когда человек подходит к границе не с паникой, которая быстро рушится, а с чем-то устойчивым. С намерением, которое не ломается сразу.

Я позволил ей время.

Человеческое тело не выдерживает прямого столкновения с тем, что скрыто за границей жизни. Их нервная система пытается защититься — закрывает воспоминания, сглаживает пережитое, притворяется, что ничего не произошло. Люди называют это шоком. Их разум медленно чинит себя, пока не может больше скрывать трещины.

Днём я не появлялся.

Я сводил своё присутствие к минимуму — к состоянию, в котором связь ещё существует, но она не может меня заметить. Это похоже на тепло, оставшееся на поверхности после того, как огонь уже погас.

Связь оставалась.

Ровная. Холодная. Необходимая.

Тонкая нить между нами. Она удерживала её внутри сделки и одновременно удерживала саму сделку внутри неё.

Ночью всё менялось.

Люди думают, что сон защищает их разум. На самом деле сон снимает защиту. Он убирает дневные маски и оставляет только то, что человек действительно чувствует.

Её эмоции ночью не становились громче — они становились глубже.

Страх больше не звучал как паника. Он превращался в тяжесть под рёбрами. В ощущение, будто грудная клетка становится тесной. В состояние, когда вдох получается неполным.

Её вопросы переставали быть мыслями. Они становились фоном её существования. Медленным, вязким, от которого невозможно отвлечься.

И игнорировать это было невозможно.

Я приходил.

Стоял в тени её комнаты и наблюдал. Без вмешательства. Без слов. Я следил за изменениями так же, как наблюдают за механизмом перед возможной поломкой.

Комната отражала её состояние.

Днём она была наполнена следами жизни: одежда на стуле, раскрытые книги, чашки с засохшим чаем, запах шампуня, влажных волос, присутствие сестры, шум города за окнами.

Ночью оставалось только дыхание.

Шорох простыни. Неровная тишина. И звук человека, который пытается продолжать жить, даже когда никто его не видит.

Она спала беспокойно.

Иногда её пальцы сжимались, будто она держалась за край, которого не существует. Иногда лицо на секунду искажалось, и тогда по связи проходил короткий импульс — сухой, резкий, как искра.

Это не была физическая боль.

Это была память тела.

Тело человека запоминает быстрее, чем разум. Оно хранит опасность глубже, чем мысли. Сознание может отрицать произошедшее. Тело — никогда.

Иногда она резко втягивала воздух, будто забывала дышать. Иногда шептала слова без смысла. Иногда произносила имя сестры.

Каждый раз связь реагировала.

Не эмоцией.

Сдвигом равновесия.

Со временем страх начал меняться.

Он не исчезал. Он собирался. Становился более точным. Люди редко остаются в страхе долго — они либо ломаются, либо превращают его во что-то другое.

У неё страх превращался в решимость.

Это осложняло процесс.

Люди с таким состоянием перестают сомневаться. Они выбирают быстрее. Их сложнее направлять. В какой-то момент они начинают двигаться по собственной траектории.

Я допустил ошибку.

Не в расчётах.

В подходе.

Первый контакт оказался слишком резким. Сильное давление разрушает человека быстрее, чем нужно. Результат достигается, но система становится нестабильной.

Я понимал это.

Но всё равно допустил.

Это создавало помеху. Как лишнее трение в идеально работающем механизме. Как если бы материал оказался жёстче, чем предполагалось.

Каждую ночь я наблюдал её состояние.

Усталость. Боль. Физические последствия сопротивления. Осторожные движения. Напряжённые плечи даже во сне.

Она держалась в пределах допустимого. Но граница была близко.

Я видел, как она днём задерживает дыхание. Как проверяет пространство взглядом, хотя сама не понимает почему. Как сжимает пальцы, когда остаётся одна, будто пытается удержать контроль.

Иногда я пытался не приходить.

Тогда связь становилась нестабильной. Её состояние превращалось в хаотичный шум. Система теряла точность.

Это мешало работе.

Я возвращался.

Не потому что хотел, а потому что требовалось.

Я не называл это зависимостью.

Зависимость предполагает желание. Страх потерять источник. Это человеческое.

Это было больше похоже на настройку инструмента. Её эмоции были слишком точными. Слишком насыщенными. Их невозможно было спутать с фоном.

Когда этот сигнал исчезал, возникала пустота.

Она казалась непривычной.

Я отметил это как несущественный фактор.

Она продолжала говорить во сне. Иногда имя сестры. Иногда просто звук вдоха, будто воздух давался тяжело. Иногда — тишина, в которой связь натягивалась до предела.

Каждый раз возникало напряжение.

Не боль. Не страх. Несоответствие.

Баланс требует точности. Любая ошибка — это трещина.

Я не должен был сомневаться.

Но когда я снова анализировал момент ошибки, вывод оставался прежним.

Жёсткость была лишней.

Она не ускорила процесс. Она только усилила сопротивление.

Я зафиксировал решение.

Следующее вмешательство — только если появится видение. До этого — наблюдение.

Я позволю ей восстановиться.

Не из милосердия. Из необходимости сохранить устойчивость процесса.

Это было логично. Это соответствовало правилам.

И всё же…

Сомнение осталось.

Тонкое. Почти незаметное.

Как крошечный дефект в идеально написанном коде. Он не разрушает систему. Но система уже не может быть прежней, потому что теперь этот дефект — часть её структуры.

Глава 15. Мира

Прошло две недели.

Я произнесла это мысленно, ещё не открывая глаз, будто проверяла: не изменится ли цифра, если повторить её снова. Две недели с той ночи, когда чужая жизнь оборвалась не так, как должна была. Не в счёт сделки. Не «правильно». Две недели, за которые я научилась просыпаться без крика и засыпать без слёз, но так и не научилась не помнить.

Лицо того мужчины приходило ко мне в самых нелепых местах. В отражении витрины, когда я шла по улице и на секунду ловила чужой профиль. В толпе, когда кто-то резко поворачивал голову. В собственных движениях, когда рука тянулась за чашкой и в этом жесте вдруг проступало что-то знакомое.