Читать онлайн Тень Александрийской библиотеки бесплатно

Пролог

Человек умирает трижды, говорил Лев. Первый раз – когда перестает биться сердце. Второй – когда его имя произносят в последний раз. А третий… Третий – когда стирают его историю.

Он не знал, насколько будет прав.

Глава 1. Библиотека

Дождь стучал по крыше библиотеки монотонным, убаюкивающим ритмом. Анна Ганева сверяла инвентарные номера, и этот звук был единственным, что нарушало совершенную тишину зала редких книг. Пять тридцать семь вечера. До закрытия оставалось полчаса – ее любимое время, когда читатели уже уходили, и пространство наполнялось лишь смутным дыханием тысяч бумажных листов.

Она любила этот порядок. Любила точность каталожных карточек, строгие ряды переплетов, немую мудрость, заключенную в них. Ее собственное прошлое было аккуратно упаковано и сдано в несуществующий архив. Иногда по ночам снились обрывки – крик, запах гари, чьи-то руки, тянущиеся к ней из темноты. Но утром она гасила эти образы крепким кофе и безупречно выполненным рабочим планом.

Три глухих стука в массивную дубовую дверь заставили ее вздрогнуть. Не клиенты. После пяти вход сюда был закрыт. Стук повторился, настойчивый, нервный.

– Закрыто, – четко сказала Анна, не отрываясь от журнала.

– Анна… Это я.

Голос был сорванным, хриплым, но она узнала его мгновенно. Лев. Лев Орлов, доцент с кафедры прикладной математики, завсегдатай ее отдела, единственный человек, с которым она иногда позволяла себе пить чай в подсобке, обсуждая Диккенса и странные теории чисел. Но он никогда не приходил в такое время. И никогда так не звучал.

Она отперла дверь. И едва не вскрикнула.

Лев стоял на пороге, прислонившись к косяку. Его светлая рубашка была испачкана темными, почти черными пятнами, которые при тусклом свете коридорной лампы она с ужасом опознала как кровь. В одной руке он сжимал потрепанный том в кожаном переплете – «Диалоги» Платона, их постоянный спорный пункт. Его глаза, обычно ясные и насмешливые, были полы безумия и такого страха, что у Анны похолодело внутри.

– Пусти, – выдавил он.

Она машинально отступила, и он ввалился внутрь, почти падая. Анна быстро закрыла дверь на ключ.

– Что случилось? Кто? Нужно вызвать скорую, полицию…

– Нет! – его хватка на ее запястье была холодной и железной. – Никого. Только ты. Ты должна помочь.

Он судорожно оглянулся, будто тени в углах могли слышать их.

– Они ищут «Сон Асклепия». Они думают, что я его украл. Я не брал… Я лишь понял, где он. Он здесь. Всегда был здесь.

– Что здесь? Лев, о чем ты? «Сон Асклепия» – это апокриф, легенда, его не существует!

– Существует! – он кашлянул, и на губах выступила розовая пена. – Черный фолиант. Без титула. На полке с инкунабулами… номер… – он закашлялся снова, сильнее. – Ищи шифр… в моей книге. Платон… помни о пещере…

Его пальцы разжались. Томик Платона с глухим стуком упал на паркет. Взгляд Льва стал стеклянным, он смотрел сквозь Анну, в какую-то невидимую ей точку.

– Они придут за тобой. Потому что ты… ты можешь ее прочитать. Ты – Хранительница. – Он сказал это так просто, как будто сообщал прогноз погоды.

Потом его тело обмякло и сползло по стене на пол.

«Сердце», – пронеслось в голове у Анны. Она бросилась на колени, ища пульс на шее. Ничего. Только тонкая, едва уловимая вибрация под кожей, словно тикали невидимые часы. Но сердце молчало.

Руки сами потянулись к телефону. 112. Три цифры, которые вернут мир в привычное русло: труп, полиция, объяснения, шум. Но ее пальцы замерли над экраном.

«Ищи шифр… в моей книге. Платон… помни о пещере…»

«Они придут за тобой.»

Она медленно подняла голову. Ее взгляд упал на томик Платона, лежащий раскрытым на странице с началом «Государства». На полях, аккуратным почерком Льва, были начертаны не цифры и не формулы, а странные, витиеватые символы, которые она никогда раньше не видела. Они напоминали то ли буквы, то ли ноты.

А за окном, в промокшем до черноты вечернем дворе, замерла, слившись с тенью старого дуба, одинокая фигура в длинном плаще. И две крошечные красные точки – тлеющий в дожде кончик сигареты – неотрывно смотрели на освещенное окно зала редких книг.

Анна глубоко вдохнула. Запах старых страниц, воска для паркета и сладковатый, медный запах крови.

Ее безупречный, тихий мир умер вместе со стуком сердца Льва. Начиналось что-то другое.

Она потянулась и выключила настольную лампу, погрузив комнату в темноту. Фигура у дуба пошевелилась. Анна подползла к окну, осторожно заглянула в щель между шторами.

Красная точка сигареты исчезла.

Они уже здесь.

––

Глава 2. Шифр в тени

Тишина после отключения света была иной. Не уютной и глубокой, как обычно, а напряженной, звенящей. Каждый скрип старых паркетных досок, каждый шорох за окном, где хлестал дождь, отзывался в Анне резкой нотой адреналина. Она стояла на коленях в темноте, ладони, все еще липкие от попыток сделать Льву непрямой массаж сердца, сжаты в кулаки.

Никого не вызывать. Они уже здесь.

Инструкция, продиктованная умирающим, противоречила всему ее существу. Порядок, правила, протокол – из этого состояла ее новая жизнь. Но под этим слоем, в тех самых глубинах, откуда приходили ночные кошмары, жил инстинкт. Древний, животный. И сейчас он кричал громче голоса разума.

Анна отползла от тела, нащупала в темноте упавшую книгу Платона. Переплет был холодным. Она прижала ее к груди, сделала несколько глубоких, шумных вдохов. Дрожь в руках постепенно стихла. Мысли, метавшиеся как испуганные птицы, начали выстраиваться в подобие алгоритма.

Шаг первый: безопасность. Фигура снаружи. Она видела ее или ей показалось? Нужно проверить, не остался ли кто-то в самом здании. Библиотека была старинной, с десятком служебных ходов, лестницей в подвал и чердаком. В половине седьмого вечера уборщица уже должна была уйти. Охранник – дряхлый дядя Вася – совершал свой вечерний обход по первому этажу, никогда не поднимаясь в отдел редких книг.

Анна поднялась, двигаясь бесшумно, как призрак, к своему столу. В нижнем ящике, под стопками бланков, лежал тяжелый старомодный фонарик и личный многофункциональный инструмент – подарок Льва на прошлый день рождения («На случай, если застрянешь между полок с Гомером», – пошутил он тогда). Она взяла и то, и другое.

Свет фонарика, узкий и яркий луч, разрезал темноту, превращая знакомый зал в лабиринт из черных теней и островков света. Книжные стеллажи стояли как немые стражи. Анна быстро обошла помещение, проверила служебную дверь в подсобку – заперта изнутри. Все было как всегда. Только в центре комнаты, на паркете темнело пятно, а рядом лежало то, что еще час назад было Львом Орловым.

Она отвернулась. Шаг второй: информация. Что она знает?

1. Лев искал книгу под названием (или без названия) «Сон Асклепия». Считал, что она находится здесь, в отделе редких книг.

2. Он оставил подсказку: «Черный фолиант. Без титула. На полке с инкунабулами». Инкунабулы – книги, изданные до 1501 года. Их у Анны в отделе было чуть больше ста, они хранились в специальном шкафу с климат-контролем.

3. Ключ к расшифровке – в его пометках на полях «Диалогов».

Она вернулась к столу, села на стул, положила перед собой раскрытый томик. Фонарик поставила торчком, луч уперся в потолок, создавая призрачное свечение вокруг. На полях, рядом с текстом о пещере, где люди видят лишь тени реальности, были начертаны те самые символы. Анна вынула блокнот для рабочих записей и перерисовала их.

ꟼ (или перевернутая R) | Ƨ (похоже на латинскую S с чертой) | ⵓ (круг с точкой в центре и чертой снизу) | ⋔ (крест с вогнутыми концами)

Это не буквы ни одного алфавита, который она знала. Не нотные знаки. Не математические символы Льва. Они выглядели архаичными, руническими. Анна закрыла глаза, пытаясь унять пульсацию в висках. «Помни о пещере», – сказал он. Метафора Платона о иллюзии и реальности? Или что-то конкретное?

Ее пальцы сами потянулись к клавиатуре компьютера. Монитор погас, но системный блок гудел. Можно запустить, свет от экрана выдаст ее местоположение. Риск. Но больший риск – ничего не узнать.

Она наклонилась под стол, резко выдернула провод монитора из розетки. Только системник. Дождавшись звуков загрузки, она вслепую, по памяти, нажала комбинацию для голосового помощника и шепотом произнесла: «Открыть базу каталога редкого фонда».

Голосовой модуль работал. На внутреннем дисплее системника, невидимом снаружи, мелькали строки. Она продиктовала: «Поиск. Все инкунабулы. Фильтр: черный переплет, отсутствие титульного листа».

Жужжание кулера, несколько секунд ожидания. Результат: 0 совпадений.

Значит, не в основном каталоге. Лев говорил о «полке с инкунабулами», но не обязательно о тех, что учтены. Он ведь говорил и о «потайном отделе», которого она не знала. Значит, нужно смотреть вживую.

Она взяла фонарик и подошла к дубовому шкафу с инкунабулами. Стеклянные дверцы были заперты на ключ. Анна открыла их, и ее обдало холодным, сухим воздухом. Полки, застеленные темно-синим бархатом, рядами стояли тяжелые, почтенные тома в коже и дереве. Она водила лучом фонарика по корешкам. «Декамерон»1470 года. «География» Птолемея. «Нюрнбергская хроника». Знакомые названия, знакомые переплеты – коричневые, темно-зеленые, потертый бордо. Ничего чисто черного.

Анна уже хотела закрыть дверцу, когда луч скользнул по нижней, самой глубокой полке, куда обычно не заглядывали. Там, в тени, стояли книги без опознавательных знаков, просто инвентарные номера на бирках. И почти у самой стенки, частично скрытый массивным томом «Великого Гербария», она заметил край переплета. Не просто темный. Абсолютно черный, матовый, будто поглощающий свет.

Сердце Анны учащенно забилось. Она отодвинула «Гербарий», бережно взяла книгу. Она была легче, чем казалось. Переплет из черной кожи, грубой, почти шершавой на ощупь, без каких-либо тиснений, золочения или наклеек. Анна открыла ее. Первый лист – пустой. Второй – тоже. Она пролистала несколько страниц. Весь блок был чист, лишь старинная, плотная бумага желтоватого оттенка с едва заметной вержурной сеткой.

Нет. Так не бывает.

Она почти уже решила, что это чья-то неудачная шутка или технический брак, когда на середине книги ее пальцы нащупали неровность. Несколько страниц были слипшиеся. Аккуратно, с помощью тонкого лезвия из мультитула, она разделила их.

И там, на скрытом развороте, увидела изображение.

Это была не печать, а рисунок, выполненный коричневыми, выцветшими чернилами. Пещера. Схематичная, но узнаваемая. А перед ней – фигурки людей, прикованных цепями. Тени на стене. И солнце снаружи, лучи которого падали на нечто, напоминающее… книгу.

Внизу, под рисунком, была надпись на латыни: «Qui legit, non videat umbras, sed ipsas res.» – «Да не увидит читающий тени, но сами вещи».

И подпись, едва различимая: Codex Aeternitatis. Somnium Aesculapii.

Книга Вечности. Сон Асклепия.

Значит, он не бредил. Книга существовала. Но она была пуста. В чем же ее сила? И что делать с шифром?

Анна взглянула на перерисованные в блокнот символы, затем на рисунок. Пещера. Цепи. Лучи солнца. Идея ударила ее с такой силой, что она едва не выронила фонарик.

А что если это не просто шифр? А… инструкция? Координаты?

Она положила черный фолиант на стол рядом с книгой Платона. Направила луч на рисунок пещеры. Солнце снаружи, лучи. Источник света. Лев всегда говорил, что шифры эпохи Возрождения часто были оптическими.

Она взяла тончайший лист кальки из ящика с реставрационными материалами, наложила на страницу с символами Льва. А потом, дрожащими руками, подняла эту кальку и наложила поверх рисунка пещеры в черной книге, совмещая края.

И увидела.

Лучи от солнца на рисунке проходили ровно через символы на кальке, проецируя их на фигурки людей в цепях и на саму пещеру. Но это еще не все. Анна медленно повернула кальку на девяносто градусов.

Символы легли вдоль контура пещеры, образуя последовательность. А их форма, спроецированная на неровности «скалы», начала напоминать… план? Схему?

Она снова посмотрела на рисунок. Пещера была не просто символом. Она была чертежом. Чертежом этой самой библиотеки. Узкий вход. Длинный главный зал (ее зал редких книг). Ниши-ответвления (подсобки, архивы). И в самом конце, за фигурками людей, – еще одно, маленькое ответвление, почти незаметное. Та, которого не было на официальном плане здания.

Потайная комната.

Символы указывали путь. Первый знак, ꟼ, совпал с местом у входа в зал. Второй, Ƨ, – у старого камина, который не топили лет пятьдесят. Третий, ⵓ, – в углу у шкафа с инкунабулами… именно там, где она нашла черный фолиант. И четвертый, ⋔, – должен был быть у дальней стены, за массивным бюстом Данте.

Анна подошла к бюсту. Пол за ним был покрыт той же темной дубовой доской, что и везде. Она нажала ногой, провела рукой по стене, покрытой такими же дубовыми панелями, как и все остальные. Ничего. Отчаяние начало подкрадываться снова. Может, она все выдумала? Может, это шок и она строит бредовые теории на основании галлюцинаций умирающего?

Ее ладонь, скользящая по прохладному дереву, наткнулась на едва заметную неровность. Не на панели, а на самой плинтусной доске. Там, где она стыковалась со стеной, была крошечная, не больше отпечатка пальца, вмятина в форме того самого символа – ⋔. Крест с вогнутыми концами.

Анна нажала на нее пальцем.

Раздался тихий, скрипучий звук, словно сдвинулась старая, неиспользуемая шестерня. И часть дубовой панели, шириной чуть больше книжного корешка, отъехала внутрь стены, открыв узкую, темную вертикальную щель.

Запах ударил в нос – не затхлостью, а чем-то иным: смесью сухого пергамента, ладана, металла и… озона. Как после грозы.

Из щели тянуло легким, едва уловимым движением воздуха. Как будто где-то там, в глубине, дышал кто-то огромный.

Фонарик выхватил из темноты первые ступени узкой, круто уходящей вниз каменной лестницы.

Анна обернулась. Луч скользнул по неподвижной фигуре на полу, по знакомым полкам, по окну, за которым бушевала непогода. Ее мир – упорядоченный, тихий, безопасный – оставался здесь. А впереди была тьма, пахнущая озоном, и тайна, за которую уже убили одного человека.

Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Холод камня через тонкую подошву туфель.

Панель тихо задвинулась за ее спиной, отрезая путь назад.

Глава 3. Дыхание архива

Холод лестницы проникал сквозь тонкую кожу туфель, превращая каждый шаг в укол. Анна спускалась, прижав к себе черный фолиант и книгу Платона, луч фонарика прыгал по грубо отесанным каменным стенам. Воздух становился гуще, насыщенней тем самым странным запахом – старина, смешанная с электрической свежестью. Она насчитала семнадцать ступеней, когда лестница закончилась.

Перед ней был не подвал, а еще один зал. Меньше, чем верхний, и совершенно иной. Стеллажи здесь были не дубовыми, а металлическими, темными, покрытыми легкой паутиной вековой пыли. Но на них царил строгий, почти военный порядок. Книги стояли плотными рядами, их переплеты были однообразны: черный, темно-серый, густой синий. Никаких золотых тиснений, только номера, нанесенные белой краской на корешки – не инвентарные, а какие-то другие, состоящие из букв и цифр. «А-7», «Д-12», «З-44».

Анна замерла на последней ступени, вслушиваясь. Тишина здесь была абсолютной, мертвой, без малейшего гула водопровода или шума с улицы. Только ее собственное прерывистое дыхание.

Потайной отдел. Он прав.

Она сделала шаг вперед, луч фонарика выхватывал названия на корешках. Они были написаны от руки, темными чернилами, и от них веяло безумием:

«Хроники сновидений Альбатроса, том I»

«Трактат о зеркальных отражениях сознания»

«Непризнанные исповеди города N, 1892-1893»

«Ангелология Забвения»

Это были не просто редкие книги. Это были книги, которых не должно было быть. Крамольные, еретические, безумные или просто слишком правдивые. Библиотека в библиотеке. Архив отвергнутого знания.

В центре зала стоял одинокий пюпитр из черного дерева, на нем – фолиант, открытый посередине. Анна медленно подошла. Страницы были заполнены плотным текстом на латыни, но на полях – кривые, нервные рисунки: глаза, смотрящие из геометрических фигур, деревья с корнями в небе, люди с двумя тенями. Она протянула руку, собираясь перевернуть страницу, но едва ее палец коснулся бумаги, по пергаменту пробежала легкая рябь, как по воде. Текст на мгновение поплыл, изменился, и она прочла обрывок фразы на русском: «…и смотритель, узрев свое отражение в слезе времени, стал первым из забывших…»

Анна резко отдернула руку. Книга дышала. Реагировала на прикосновение.

Ее взгляд упал на корешок этого тома. Там не было названия. Только шифр: «С-1».

Сердце екнуло. Сон Асклепия? Нет, у той не было номера. И та была пуста. Эти же книги были полны текстов, но текстов, которые, казалось, жили своей собственной, нестабильной жизнью.

Она вспомнила слова Льва: «Каждая книга в нем способна менять прошлое читателя.» Сумасшествие. Но она только что видела, как буквы плывут под ее пальцем.

Нужно было найти что-то, что объясняло бы правила этого места. Анна стала обходить стеллажи, внимательно глядя на шифры. Она искала что-то вроде каталога, индекса. В дальнем углу она нашла небольшой письменный стол. На нем стояла не лампа, а странный предмет – кристалл в медной оправе, который слабо светился изнутри мерцающим, фосфоресцирующим светом. Рядом лежал толстый фолиант с надписью на обложке: «Инвентарная книга. Отдел Λ (Лямбда)».

Дрожащими руками Анна открыла его. Страницы были пергаментными, записи велись разными почерками, на разных языках, и даты уходили вглубь веков. Она нашла относительно свежую запись, сделанную аккуратным каллиграфическим почерком, вероятно, середины XX века:

«Принят на хранение том "Хроники сновидений Альбатроса". Категория: Онейрокритика. Эффект: стабильный, низкоинтенсивный. Внесение в Реестр изменений не требуется. Хранитель: И.В.П.»

«Принят на хранение том "Ангелология Забвения". Категория: Мнемопластика. Эффект: условно-стабильный. Предупреждение: прямое чтение влечет за собой выборочную потерю автобиографической памяти. Хранитель: А.Г.С.»

Анна листала дальше, ища что-то о «Сне Асклепия». И нашла. Запись была древней, чернила поблекли, почерк – готический, трудный для чтения.

«Codex Aeternitatis. Somnium Aesculapii. Принят на вечное хранение в Отдел Λ. Категория: Универсальная корректировка. Эффект: нулевой (проявленный). Статус: Спящий. Ключ: Хранитель. Примечание: Сила сего Артефакта есть отражение воли Читающего. Пуст он пребудет, доколе не явится Тот, в ком отзовется Эхо Первого Сновидца. Да не дерзнет никто иной раскрыть сие…»

Дальше текст обрывался, будто страница была надорвана. Но внизу, уже другим, более современным почерком, была приписка:

«См. дело наблюдателя Орлова Л.Д. Проявил несанкционированный интерес к Кодексу. Мониторинг усилить. Рекомендация: нейтрализация в случае подтверждения контакта с активной фазой. А.Г.С.»

А.Г.С. Инициалы совпадали с теми, что были в записи об «Ангелологии Забвения». Кто-то из Хранителей. И этот кто-то отдал приказ о «нейтрализации» Льва.

Ледяная ясность охватила Анну. Это не были сторонние «они». Охота шла изнутри системы. Из этого самого отдела. Кто-то из Хранителей, нынешних или прошлых, знал о попытках Льва найти книгу и решил его убрать. Но почему? И что значит «активная фаза»?

Ее размышления прервал звук. Глухой, скребущий звук сверху. Будто что-то тяжелое волокли по полу ее зала.

Тело. Льва.

Они уже внутри. Нашли его. И теперь ищут ее.

Паника, острая и безрассудная, схватила ее за горло. Нужно бежать. Но куда? Лестница вела только наверх, прямиком в лапы преследователям.

Анна метнулась взглядом по залу. Луч фонарика выхватил в противоположной от лестницы стене еще один проем, завешанный тяжелым, темным занавесом из какой-то плотной ткани. Она бросилась туда, отдернула его. За ним был узкий, низкий коридор, уходящий в темноту. Оттуда тянуло сквозняком и пахло сыростью и… свечей.

Она шагнула в коридор, задернув занавес. Темнота сомкнулась вокруг. Она выключила фонарик, пытаясь привыкнуть к мраку. Впереди, вдалеке, мерцал слабый, желтый свет. Свеча.

Анна пошла на свет, осторожно ступая по неровному каменному полу. Стены здесь были грубыми, влажными на ощупь. Коридор изгибался, и вскоре она увидела источник света. Это была небольшая ниша, похожая на келью. В ней горела толстая восковая свеча в тяжелом медном подсвечнике, а на простом деревянном табурете сидела женщина.

Она была немолода, лет шестидесяти, с строгим, иссеченным морщинами лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок. На ней был темный шерстяной кардиган и юбка в пол. Она читала, не поднимая глаз, небольшую книжку в потрепанном переплете.

– Ты опоздала, Ганева, – сказала женщина спокойным, низким голосом, перелистывая страницу. – На один час и семнадцать минут.

Анна застыла в проеме, сжимая в руках книги. Она не знала эту женщину. Но та знала ее.

– Кто вы?

– Вера Сергеевна. Архивариус. По совместительству – смотритель этого крыла Отдела Лямбда. – Она наконец подняла глаза. Они были цвета мокрого асфальта, пронзительные и усталые. – И я полагаю, у тебя на руках то, что привело сюда волков. Черный фолиант и… «Диалоги» Орлова. Глупец. Я предупреждала его.

– Вы… Вы знали Льва?

– Знаю всех, кто слишком глубоко заглядывает в наши архивы. Он был наблюдателем. Талантливым, но импульсивным. Слишком увлекся теорией о материальности нарратива. Решил, что «Сон Асклепия» – ключ к переписыванию реальности. Искал его, чтобы исправить одну-единственную ошибку из своего прошлого. – Вера Сергеевна вздохнула и закрыла книгу. – Он не понимал, что Кодекс – не инструмент. Он – зеркало. И зеркала, как известно, не прощают ошибок.

– Его убили, – тихо сказала Анна. – У меня на глазах.

– Нет, – возразила архивариус. – Его нейтрализовали. По приказу. Чтобы он не активировал то, к чему был не готов.

– Чей приказ? Ваш?

Вера Сергеевна усмехнулась, но в ее глазах не было веселья.

– Мой? Дитя мое, я здесь лишь хранитель порядка. Приказы исходят от Совета Хранителей. А они, в свою очередь, получают указания свыше. От тех, кто написал первые строки в этой реальности. – Она встала, взяв подсвечник. – Теперь твоя очередь. Ты прикоснулась к Кодексу. Ты видела его пустые страницы. Что ты почувствовала?

Анна хотела сказать «ничего». Но это была бы ложь. Она вспомнила рябь на страницах той книги на пюпитре, вспомнила дрожь в пальцах, когда она держала черный фолиант.

– Тревогу. И… ожидание. Будто книга спит и ждет чего-то.

Глаза Веры Сергеевны сверкнули в свете свечи.

– Интересно. Значит, он не ошибся. В тебе есть отзвук.

– Кто? Лев?

– Нет. Первый Сновидец. Тот, кто создал «Сон Асклепия» не как инструкцию, а как чистый потенциал. Книга наполняется только в руках того, чье прошлое… пластично. Чья собственная история имеет разрывы. – Она пристально посмотрела на Анну. – У тебя такие разрывы есть, Анна Ганева. Ты сама – книга с вырванными страницами. Поэтому Кодекс отозвался. И поэтому они сейчас здесь. Они почуяли пробуждение.

Сверху донесся приглушенный, но четкий звук – скрип отодвигаемого бюста Данте. Их нашли.

– Идут, – прошептала Анна.

– Идут, – подтвердила Вера Сергеевна без тени страха. – Коллекционер и его прислужники. Он хочет Кодекс, чтобы стереть один день из своего прошлого. День, который сделал его монстром. Но если такой, как он, прикоснется к активному Кодексу… последствия будут катастрофичны. Локальный разрыв реальности как минимум.

Она протянула руку и неожиданно выхватила у Анны черный фолиант.

– Эту пустышку они могут получить. Она ничего не стоит без тебя. А вот это, – она ткнула пальцем в книгу Платона с пометками Льва, – это ключ к тому, как Кодекс может быть активирован. Это они должны не получить ни в коем случае. Беги.

– Куда?!

– По этому коридору. Он выходит в старое книгохранилище соседнего корпуса, а оттуда – на улицу. Ищи дом на Набережной, 22, квартира 4. Скажи, что от Веры. Там тебе помогут понять, кто ты на самом деле.

– А вы?

– Я задержу их. У меня есть свои методы. – Вера Сергеевна повернулась к стене своей кельи, провела рукой по грубому камню. Часть стены бесшумно отъехала, открыв еще более узкий лаз. – Иди. И не оглядывайся.

Звуки сверху становились все ближе. Слышалось уже не скребение, а четкие шаги по каменной лестнице.

Анна метнулась в лаз. В последний момент она обернулась. Вера Сергеевна стояла, повернувшись спиной к выходу, лицом к тому занавесу, откуда пришла Анна. Она что-то негромко напевала, и пламя свечи в ее руке вдруг вспыхнуло неестественно ярко, отбрасывая на стены гигантские, искаженные тени книг со стеллажей. Тени шевелились.

– Спасибо, – успела выдохнуть Анна.

– Еще увидимся, Хранительница, – бросила ей вслед Вера Сергеевна, и ее голос вдруг прозвучал молодо и звонко, совсем не как у пожилой женщины.

Лаз захлопнулся. Осталась лишь щель, через которую пробивался мерцающий свет и доносилось нарастающее, похожее на шепот тысяч голосов, гудение.

Анна побежала по темному тоннелю, сжимая в потных ладонях томик Платона – единственную ниточку, связывающую ее с убитым другом, с тайной и с ее собственным, вырванным прошлым

Глава 4. Отзвук в камне

Тоннель был не просто темным – он был слепым. Воздух здесь пах плесенью, сырой глиной и чем-то еще, металлическим, как старая кровь. Анна бежала, почти не видя путь, только нащупывая ногами неровности пола, то и дело спотыкаясь. Лев от Веры Сергеевны давно погас, оставив ее в кромешной тьме. Она боялась включить свой фонарик – свет мог выдать ее местоположение, если где-то позади есть проходы, ответвления. В голове стучало: Набережная, 22, квартира 4. Набережная, 22…

Ее собственное дыхание оглушало в тишине. Она сжимала книгу Платона так сильно, что пальцы затекали. Обрывки мыслей неслись вихрем: Лев с остекленевшими глазами, плывущие буквы, тени на стенах в свете свечи Веры Сергеевны, которая вдруг стала говорить не своим голосом. Локальный разрыв реальности. Ты сама – книга с вырванными страницами.

Она споткнулась во второй раз, и на этот раз не удержалась. Упала вперед, ударившись коленом о камень, и едва не выронила книгу. Боль, острая и конкретная, на миг вернула ее к ясности. Она замерла, прислушиваясь. Ничего. Только гул в ушах и далекий-далекий звук капели где-то в глубине.

Включить свет. Хотя бы на секунду.

Она щелкнула фонариком, прикрыв ладонью его головку. Свет, пробивающийся сквозь пальцы, показал, что тоннель здесь расширяется в небольшой грот. Стены были уже не грубым камнем, а старым кирпичом, местами покрытым солевыми налетами. А прямо перед ней, на полу, лежало тело.

Анна подавила крик. Она отползла назад, наведя луч света.

Это был не труп. Вернее, это уже давно им было. Скелет в истлевшей одежде, похожей на форму какого-то старого служителя или солдата. Кости лежали неестественно, одна рука была вытянута вперед, словно он полз куда-то. Рядом валялась кожаная сумка, рассыпавшаяся от времени. И на груди, среди ребер, поблескивал металлический жетон на цепочке.

Безумие происходящего достигло какой-то критической точки, и внезапно отступило, сменившись странным, почти научным любопытством. Кто ты был? Как умер здесь?

Анна осторожно приблизилась. На жетоне, стертом временем, можно было разобрать гравировку: печать с книгой и факелом – герб Императорской Публичной библиотеки. И номер: ХР-17. Хранитель? Ниже, мелкими буквами: «Отдел Λ. Призван 1918».

1918 год. Революция, хаос. Этот человек бежал? Или был заперт здесь? Она посветила дальше. В вытянутой руке скелета, зажатый в костях пальцев, был маленький, карманный блокнот в кожаной обложке.

Долг библиотекаря перед артефактом пересилил ужас. Анна бережно разжала хрупкие, высохшие кости и достала блокнот. Страницы были тонкими, почти прозрачными, исписанными скупым, нервным почерком чернилами, которые побурели, но не выцвели. Она открыла на последней записи.

«3 ноября1918. Они запечатали выходы. Говорят, Совет приказал уничтожить Отдел во избежание попадания знаний в руки «непросвещенных масс». Безумие. Они не понимают, что уничтожить нельзя. Можно лишь усыпить. Я остаюсь последним. Остальные… попытались активировать Кодекс в отчаянии. Теперь их нет. Их никогда не было. Стирающая сила обращена вспять. Жуткое зрелище.

Я спрятал ключевой фолиант в месте, где тень падает на себя дважды в день. Не Кодекс. Не «Сон». Другую книгу. «Скрижаль Мнемозины». Она – стабилизатор. Если Кодекс когда-нибудь пробудят, только «Скрижаль» сможет удержать реальность от расползания по швам воспоминаний. Найти ее может только новый Хранитель, тот, кто услышит эхо беззвучного зова. Я больше не слышу. Голоса прошлого заглушили мой собственный.

Кончается воздух. Кончаются свечи. Кончаюсь я.

Да простит меня Господь за то, что я так и не нашел в себе сил… просто забыть.»

Подпись: Хранитель Роман Алферов.

Анна закрыла блокнот, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он умер здесь один, в темноте, охраняя тайну. От кого? От новых властей? От своих же? Она посмотрела на скелет с новым чувством – не страха, а болезненного родства. Они были коллегами, разделенными веком. Оба хранители. Оба в ловушке.

И он оставил послание. «Скрижаль Мнемозины». Стабилизатор. Слово Веры Сергеевны о разрыве реальности обрело новую, зловещую конкретику.

Анна осторожно положила блокнот в карман своего пиджака, поверх томика Платона. «Я должен донести это. Кому? Той, к кому я иду?»

Она почтила последнего хранителя минутой молчания, а затем двинулась дальше, в темноту, освещая путь уже открыто. Чувство, что за ней следят, не покидало, но теперь его смешивалось с решимостью. Она не просто бежала. Она перенимала эстафету.

Тоннель вскоре закончился крутой, сырой лестницей, ведущей вверх. Наверху был люк, заваленный, судя по всему, ящиками. Анна уперлась в него плечом, с трудом сдвинула тяжесть. Сверху посыпалась пыль и щепки. Через щель пробился бледный, холодный свет уличного фонаря и пахнуло морозным ночным воздухом.

Она выбралась в забитый старым хламом угол какого-то полуразрушенного подвала соседнего здания. Через разбитое окно на уровне тротуара был виден кусочек мостовой и отражение фонаря в черной воде канала. Набережная.

Город, обычный, спящий, показался ей сюрреалистичным декорацией. После подземного мира теней и шепчущих книг эта тишина и нормальность были ложными. Она отряхнулась, поправила одежду. Пиджак был в пыли и плесени, колено болело. Она потерла его и вышла на пустынную набережную.

Номер22 оказался старинным, внушительным домом в стиле модерн, с темными окнами и массивной дверью. Квартира 4 – на первом этаже, справа от парадного. Анна позвонила. Долго ничего не происходило. Потом за дверью послышались медленные, тяжелые шаги. Щелкнул глазок.

Дверь открылась не сразу. Сначала раздался звук отодвигаемых цепочек и засовов – много засовов. Потом дверь приоткрылась настолько, насколько позволяла массивная цепь, и в щели показалось лицо мужчины лет семидесяти, с седой, коротко стриженной щетиной и пронзительными, не по годам яркими голубыми глазами.

– Кто вы? – спросил он хриплым, натруженным голосом.

– Меня… Меня прислала Вера Сергеевна. Сказала, что от Веры.

Глаза старика сузились. Он внимательно, не скрывая этого, оглядел ее с ног до головы, задержав взгляд на грязном пиджаке, на руках, в которых она бессознательно сжимала книгу.

– Какая Вера? Вера в чем? – спросил он, и в его тоне была не грубость, а проверка.

Анна замерла. Пароль? Она не знала пароля. Отчаяние снова подступило. Но тут в голову пришли слова из блокнота Алферова, последняя, отчаянная фраза.

– Вера… в то, что можно не забыть, – выдохнула она. – Даже если очень хочется.

Цепь звякнула, и дверь открылась.

– Заходи. Быстро.

Он втянул ее в темный прихожий и мгновенно запер дверь, вернув на место все засовы. Только тогда он щелкнул выключателем.

Квартира была не квартирой, а продолжением библиотеки. Книги стояли не только на полках, покрывавших все стены, но и лежали стопами на полу, на стульях, на подоконниках. Воздух был густым от запаха бумаги, кожи и ладана. Но это была не мертвая тишина архива. Здесь жили. На кухонном столе стояла кружка с недопитым чаем, на диване лежала вязаная шаль.

– Садись, – сказал старик, указывая на единственное свободное кресло у камина, в котором тлели угли. – Я – Георгий. Ты – Ганева. Вера звонила. Говорила, ты в беде и что с Орловым кончено. Рассказывай. И покажи, что несёшь.

Анна опустилась в кресло, вдруг почувствовав дикую усталость. Она рассказала все. Смерть Льва. Черный фолиант. Потайную дверь. Отдел Лямбда. Встречу с Верой Сергеевной. Побег и находку в тоннеле. Не произнося вслух лишь самые странные детали – о плывущем тексте, о тенях, о голосе Веры.

Георгий слушал, не перебивая, его лицо было каменным. Когда она закончила и протянула ему блокнот Алферова, он взял его с таким благоговением, будто это была святыня.

– Роман… – прошептал он, листая страницы. – Так вот где твой конец. Мы думали, ты сбежал за границу с остальными.

Он долго смотрел на записи, потом тяжело поднялся, подошел к одной из полок и снял с нее старую фотографию в рамке. На групповом снимке, сделанном, судя по одежде, в начале XX века, стояло несколько человек в форме служителей библиотеки. Он показал на молодого человека с серьезным лицом и прямым взглядом.

– Алферов. Мой учитель. Вернее, учитель моего учителя. Преемственность.

Он положил фотографию и пристально посмотрел на Анну.

– «Скрижаль Мнемозины». Он спрятал ее. И это хорошо. Коллекционер и его падаль не должны найти ее ни в коем случае. Но теперь, после того как ты коснулась Кодекса, они будут искать в первую очередь тебя. Ты стала катализатором.

– Кто такой Коллекционер? – спросила Анна.

– Бывший Хранитель. Один из самых талантливых. Его звали Арсений. Он нашел способ… выборочно читать воспоминания из книг Отдела. Вкусил чужие жизни, чужие радости, чужие подвиги. Захотел большего. Захотел стереть собственный позор – трусость, проявленную в ключевой момент его жизни. Совет отрешил его, но было поздно. Он ушел в тень и создал свою организацию. Охотится за артефактами, способными менять прошлое. «Сон Асклепия» – его главная цель. С ним он станет не просто человеком с чистой биографией. Он станет творцом.

– И Вера Сергеевна… она задержала его?

Георгий усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

– Вера Сергеевна – одна из старейших. Она может многое. Но надолго ли? Вопрос.

Он взял книгу Платона, начал изучать пометки Льва.

– Орлов был на верном пути. Но он искал ключ к активации вовне. А ключ – внутри. В читающем. Твои вырванные страницы, Ганева… о чем они?

Анна сжалась. Ее прошлое было запретной темой, запечатанным ящиком, который она сама боялась открыть.

– Я не помню. Пожар. Детский дом. Все, что было до… смутно. Как дым.

– Дым, – повторил Георгий задумчиво. – Часто так бывает. Память стирает травму, но дырка остается. И именно через такие дырки может просочиться сила Кодекса. Он заполняет пустоты. Но вопрос – чем? – Он встал, прошелся по комнате. – Тебе нужно остаться здесь. Ночь по крайней мере. Утром решим, что делать дальше. Надо найти «Скрижаль» до того, как это сделает Коллекционер.

– Как? Алферов написал лишь загадку: «где тень падает на себя дважды в день».

– Это уже что-то. Это про солнечные часы, про отражение. Подумаем. А сейчас – тебе нужен отдых.

Он указал на узкую дверь в стене, заставленную фолиантами.

– Там комната. Постель чистая. И… Анна. – Он назвал ее по имени впервые, и в его голосе прозвучала неподдельная, суровая тревога. – Не открывай окно. И не выходи. Они могли проследить. Город полон зеркал, а некоторые из них – глаза.

Комната оказалась крошечной, с одной койкой, тумбочкой и маленьким оконцем под самым потолком, забранным решеткой. Анна скинула пиджак, села на кровать. Усталость валила с ног, но сон не шел. Перед глазами стояли лица: Льва, Веры, скелета в тоннеле. Она вынула из кармана пиджака блокнот Алферова и свой, рабочий, куда перерисовала символы. Положила их рядом с книгой Платона на тумбочку.

Она прилегла, уставившись в потолок. Гул города за стенами был чужим и далеким. Она думала о тени, падающей на себя. О двух отражениях. И вдруг, в полудреме, ее осенило: а если не солнечный свет? Если свет другой? Как от той свечи Веры Сергеевны, что отбрасывала шевелящиеся тени книг?

Она резко села. Ее взгляд упал на маленькое, пыльное зеркальце над тумбочкой. В нем отражалась она сама, бледная, с растрепанными волосами. А за ее отражением, чуть сбоку, была видна стена и книга Платона на тумбочке.

И тут она заметила нестыковку. В отражении книга лежала не так. Она была развернута корешком в другую сторону.

Сердце пропустило удар. Анна медленно повернула голову. На тумбочке книга лежала корешком к стене. В зеркале – корешком к комнате.

Она протянула руку, чтобы поправить книгу в реальности, но в зеркале ее отражение не повторило движение. Оно замерло, и на его лице появилась чужая, печальная улыбка.

Анна застыла, леденея от ужаса. Отражение подняло палец к губам в немом жесте «тише». Потом его рука (не ее рука!) указала на книгу Платона в зеркале. И там, на развороте, который был виден в отражении, она увидела не пометки Льва, а другой текст, проступающий сквозь страницу, будто водяной знак. Всего одно слово, написанное тем же почерком, что и в блокноте Алферова:

«ОБЕРЕГ»

Зеркальное отражение кивнуло и растворилось, став обычным. Книга в зеркале и книга на тумбочке снова совпали.

Анна, дрожа, взяла томик Платона. Перелистала все страницы с пометками. Ничего. Только знаки на полях. Она поднесла страницу к свету лампы. И тогда, против света, едва-едва, она увидела его. Почти невидимый оттиск, вдавленный в бумагу, возможно, много лет назад. То самое слово: ОБЕРЕГ.

Это не было ключом к «Скрижали». Это было предупреждение. Или название места.

За дверью, в основной комнате, раздался тихий, но четкий звук – звон стекла, будто кто-то легонько ткнул в оконное стекло снаружи. Один раз. Два.

Потом наступила тишина, более густая и зловещая, чем все предыдущие.

Анна задула свечу (Георгий дал ей свечу вместо ночника) и прижалась спиной к холодной стене, глядя на полоску света под дверью.

Там, в свете, промелькнула тень.

Глава 5. Осколки и отражения

Тень под дверью замерла. Анна перестала дышать. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно во всей квартире. Она прижалась к стене, пытаясь слиться с шероховатыми обоями, глаза впились в тонкую полоску света.

Тень медленно отплыла в сторону. Послышались шаги – не скрип паркета, а мягкие, едва уловимые шаркающие звуки, будто кто-то двигался в тяжелых, мокрых от дождя плащах. Затем – низкий мужской голос, прошептанный так тихо, что слов не разобрать, и ответное шипение, похожее на помехи на радио.

Георгий в основной комнате не издал ни звука. Но Анна почувствовала изменение в атмосфере – напряжение, сгустившееся, как перед грозой.

Вдруг в гостиной что-то тяжело грохнулось на пол. Посыпались книги. Раздался резкий выдох Георгия и странный, влажный хлопок, будто лопнул мыльный пузырь размером с человека. Свет под дверью мигнул, затемняясь и вспыхивая с неровной частотой, как будто его источником была не лампочка, а что-то живое и корчащееся в агонии.

Анна схватила со стола книгу Платона, блокнот Алферова и фонарик. Нужно было бежать. Но куда? Окно – крошечное, с решеткой. Дверь – вела прямо в эпицентр.

Она метнулась к окну, отчаянно дернула раму. Она не поддавалась, заклинившая от сырости. Анна ударила по ней ребром ладони, потом плечом. Боль пронзила плечо, но щель между створками увеличилась на пару сантиметров. Снаружи, в темноте двора-колодца, ни души.

В гостиной раздался крик. Не крик ужаса, а сдавленный, яростный возглас, полный нечеловеческой боли. Кричал Георгий. Потом – стеклянный звон, будто разбилась огромная ваза или зеркало. Свет под дверью погас окончательно, уступив место багровому, пульсирующему зареву, в котором метались искаженные тени.

На дверную ручку легла тень – чья-то рука взялась за нее снаружи. Медленно, нерешительно повернула. Дверь была заперта изнутри на маленький, хлипкий крючок.

«Оберег», – пронеслось в голове у Анны. Это не могло быть просто словом. Это был ключ. Призыв к действию? Название места? Или… заклинание?

Ручка дернулась резче. Крючок затрещал, готовый вылететь из древесины.

Инстинкт самосохранения пересилил паралич. Анна отскочила от окна, уперлась спиной в стену напротив двери и подняла фонарик, как дубинку. Ее взгляд упал на зеркальце над тумбочкой. В его темной поверхности отражалась дверь, искаженная и сжатая в маленьком прямоугольнике. В отражении дверь уже была приоткрыта, и в щели виднелось нечто темное, бесформенное, с парой тускло светящихся точек вместо глаз.

Она не думала. Она действовала. Рванулась к тумбочке, схватила зеркало и, повернув его лицевой стороной к двери, направила на нее луч фонарика.

Свет ударил в зеркало, отразился и осветил дверь уже не прямым, а преломленным светом. И произошло нечто невозможное. Тень на ручке в реальности дернулась и отпрянула, будто обожглась. Из-за двери донесся тонкий, визгливый звук, полный боли и ярости.

Зеркало в ее руках стало леденеть, покрываясь инеем. Анна почти выронила его, но удержала. Она снова направила свет в зеркало, а отраженный луч – на дверь, водя им вверх-вниз, как лучом прожектора.

За дверью что-то зашипело и отползло. Багровое зарево из гостиной погасло, сменившись кромешной тьмой. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием – ее собственным и, кажется, Георгия.

– Ганева! – донесся его хриплый, надломленный голос. – Не выходи! Жди моего сигнала!

Потом послышались шумные, неуверенные шаги, звук отодвигаемой мебели, щелчок выключателя. Свет под дверью не появился.

– Георгий? Что случилось? Вы ранены?

– Пустяки. Одна из его тварей… зеркальный подселенец. Отражение, вытянутое из старого портрета и наделенное волей. – Он откашлялся. – Я с ним разобрался. Но они нашли нас. Недолго им понадобилось. Значит, Вера… Вера не смогла их удержать. Или решила не удерживать.

– Что?

– Неважно. Слушай внимательно. У тебя есть зеркало?

– Да.

– Хорошо. Это твой щит и твой проводник сейчас. Ты видела что-то в нем раньше, да?

Анна вспомнила отражение, показавшее ей слово «ОБЕРЕГ».

– Да. Оно… показало мне скрытое послание в книге.

– Значит, связь установлена. Теперь слушай: то, что ищет Алферов – «Скрижаль Мнемозины» – спрятано в месте, где тень падает на себя дважды. Я думал о солнечных часах, о дворике-колодце… но это слишком просто. Алферов был мистиком. Он говорил на языке символов. «Тень, падающая на себя» – это отражение. Двойное отражение – это зеркало, поставленное напротив зеркала. Бесконечный коридор. Он спрятал книгу в месте, где есть такой эффект.

– Но где? В библиотеке? В каком-то старом особняке?

– Есть одно место, – голос Георгия стал слабее, он говорил, превозмогая боль. – Старая фотомастерская «Оберег». Она была на Петроградской, в арке. Алферов увлекался фотографией. Там была комната для проявки… с зеркалами по инструкции, чтобы ловить посторонний свет. Но я проверял эту lead лет двадцать назад. Мастерской давно нет, дом перестроен.

«Оберег». Слово из зеркала. Слово, вдавленное в страницу книги Платона, которая тоже была у Алферова? Или он оставил эту метку для будущих хранителей?

– Георгий, я видела это слово. «Оберег». В зеркале, а потом в книге.

Наступила пауза.

– Вот как? – в его голосе прозвучало удивление, смешанное с одобрением. – Тогда это не случайность. Это маршрут. Фотомастерская «Оберег». Но ее нет… Разве что…

Он замолчал, и Анна услышала, как он что-то ищет, роется в бумагах.

– В чертежах… старые чертежи коммуникаций под городом… Алферов упоминал, что некоторые отделы Лямбда имели дублеры, убежища. Фотомастерская могла быть фасадом. Входом в другое убежище. Где-то там, в подземельях под Петроградской стороной… – Он закашлялся снова, на этот раз приступ был долгим и мокрым. – Тебе нужно идти. Сейчас. Пока они оправляются и пока не пришел сам Коллекционер.

– Я не могу вас бросить!

– Ты можешь и должна. Мое дело – отвлечь их. А твое – найти «Скрижаль» до него. Без нее любой, кто активирует «Сон Асклепия», рискует не исправить прошлое, а стереть настоящее. Понимаешь? Это важнее.

Он подошел к двери. Анна услышала, как он что-то придвигает.

– Я открою потайной ход. В стене, за книжным шкафом в гостиной. Он ведет в старую канализационную галерею, а оттуда – к выходу в нескольких кварталах отсюда. Как только я постучу три раза, выходи. Беги к шкафу. Отодвинь его – там будет открыто. Не оглядывайся. И… Анна. Возьми это.

В щель под дверью просунулся маленький сверток в темной ткани. Анна подняла его. Развернула. Внутри лежал странный предмет: кусок темного, почти черного стекла или обсидиана в виде неправильного осколка, оправленный в потускневшее серебро на цепочке. На ощупь он был теплым.

– Это осколок Зеркала Сновидца, – пояснил Георгий. – Одна из реликвий. Он не показывает будущее. Он… притягивает отражения истины. Иногда помогает увидеть то, что скрыто в зеркалах обычных. Носи его. И помни: некоторые зеркала не отражают, а поглощают. Будь осторожна с тем, в что смотришься.

Раздался скрежет – Георгий отодвигал что-то тяжелое. Потом три четких, сильных удара в дверь.

Анна накинула пиджак, сунула в карманы книги и блокноты, надела цепочку с осколком на шею. Теплота от него разлилась по телу, странно успокаивая. Она откинула крючок и вышла.

Гостиная была разгромлена. Книги валялись повсюду, один стеллаж повален. В воздухе висел едкий запах серы и озона. На полу, возле разбитого большого зеркала в резной раме, лежала лужа темной, маслянистой жидкости, которая медленно испарялась, оставляя на паркете пятна, похожие на лица, кричащие в беззвучии.

Георгий стоял у дальнего книжного шкафа, прислонившись к нему. Его рука была зажата в подмышке, на рубашке расплывалось алое пятно. Лицо было серым, иссеченным болью, но глаза горели.

– Вот, – он кивнул на шкаф. – Он на колесиках. Толкай влево.

Анна уперлась плечом в боковину массивного шкафа. Тот с скрипом поддался, открыв за собой проем в стене – черную дыру, откуда тянуло запахом сырости и ржавчины.

– Иди. И найди «Скрижаль». Ради всех нас.

– Спасибо, – прошептала Анна.

– Не благодари. Ты еще проклянешь тот день, когда переступила порог нашего проклятого братства, – он усмехнулся, и в уголках его глаз блеснули слезы. – Теперь иди. И да хранят тебя… тени.

Анна шагнула в темноту. За спиной шкаф с скрежетом поехал назад, закрывая проход, отрезая свет, оставляя ее одну в сыром, узком тоннеле. В последний миг она увидела, как Георгий, хромая, подошел к разбитому зеркалу, взял в руку самый большой осколок и повернулся лицом ко входной двери, на которой снова задвигались тени.

––

Тоннель был низким, ей приходилось идти, согнувшись. Она включила фонарик. Стены были выложены старым кирпичом, местами обвалившимся. Под ногами хлюпала вода. Этот ход явно не использовался десятилетиями.

Она шла, пытаясь не думать о Георгии, о том, что осталось там, в квартире. Думала о загадке. «Оберег». Фотомастерская. Двойное отражение.

Примерно через двадцать минут ход уперся в решетку, заржавевшую настолько, что она поддалась после нескольких сильных ударов ногой. За решеткой была канализационная галерея времен царской постройки – высокий сводчатый тоннель с walkway'ом вдоль стены и черной, зловонной водой внизу. Анна выбралась на узкую бетонную дорожку.

Куда идти? Петроградская сторона. Она была где-то под центром сейчас. Нужно было найти выход на поверхность и сориентироваться.

Она пошла налево, против едва уловимого течения воздуха. Вскоре в стене она заметила старую, полузакрашенную табличку с стрелкой и надписью: «К ул. Грибоедова». Это было не туда. Она повернула назад.

Через полчаса блужданий по лабиринту сырых тоннелей она нашла чугунную лестницу, ведущую вверх, к люку. Люк был тяжелым, но не приваренным. Она с трудом отодвинула его в сторону и осторожно выглянула.

Тихая ночная улица. Старые дома, облезлый ампир. Она не знала точно, где находится, но дух места был знаком – Петроградка. Выбравшись, она задвинула люк на место – он был замаскирован под обычный канализационный колодец.

Нужно было найти «Оберег». В арке. Она шла, стараясь держаться в тени, оглядываясь. Город спал. Изредка проезжали машины. Она наткнулась на старую вывеску «Фотоателье» на одном из домов, но название было стерто. Не то.

Потом, в глубине двора-колодца, она увидела арку, ведущую в следующий двор. И над аркой, едва различимые под слоями краски и копоти, были следы старых резных букв: «О…Б…Е…». Последние буквы угадывались с трудом, но это было оно.

Арка вела в крошечный, замкнутый со всех сторон двор, похожий на световой колодец. В нем царила абсолютная тишина. Напротив арки, в глубине, был заколоченный дверной проем. На двери висел амбарный замок, покрытый ржавчиной. Сбоку – одно окно, тоже забитое фанерой.

Анна подошла. Фотомастерской здесь давно не было. Но Георгий говорил о подземном убежище.

Она попыталась дернуть замок – безуспешно. Осмотрела стены вокруг двери. Кирпичная кладка, старая штукатурка. Ничего. Она вспомнила об осколке на шее. Достала его, зажала в ладони. Он был по-прежнему теплым. Она поднесла его к стене, водя им, как сканером.

И когда осколок оказался напротив одного из кирпичей в основании стены, он… дрогнул. Не в ее руке. Дрогнула сама реальность вокруг этого кирпича. Он на миг стал полупрозрачным, и Анна увидела за ним не бетон и грунт, а пустоту и уходящие вниз ступени.

Она нажала на кирпич. Он с глухим щелчком ушел внутрь стены. Раздался скрытый механический звук – тихий, как вздох. И часть стены рядом с дверью, шириной в человека, бесшумно отъехала внутрь, превратившись в проем.

Запах ударил в нос – не сырости, а химикалий: проявитель, фиксаж, уксусная кислота. Запах старой фотолаборатории, законсервированной во времени.

Анна вошла внутрь. Стена закрылась за ней.

Она стояла в небольшой комнате. На столе – старинный фотоувеличитель, лотки для растворов, пинцеты. На веревках, протянутых под потолком, висели высохшие, потрескавшиеся фотобумаги с угасшими изображениями. Но самое главное – на противоположной стене висело большое, прямоугольное зеркало в простой деревянной раме. А прямо напротив него, на стене, куда только что вошла Анна, висело второе, точно такое же.

Два зеркала, смотрящих друг в друга. Бесконечный коридор отражений, в котором ее фигура множилась, уходя в серебристую, зыбкую даль, пока не растворялась в темноте.

«Место, где тень падает на себя дважды».

Анна сделала шаг вперед, в пространство между зеркалами. Ее бесчисленные отражения повторили движение, создавая головокружительный эффект. Она вынула осколок, посмотрела на него, а затем подняла его, сравнивая отражение в осколке с отражением в зеркале.

В зеркале напротив она видела себя, бледную, с расширенными зрачками. Но в осколке, когда она поймала им отражение этого зеркала, она увидела нечто иное. В глубине бесконечного зеркального коридора, не в первом, не в пятом, а где-то в самом конце, в почти неразличимой дали, стояла не она. Там стоял высокий мужчина в старомодном сюртуке, с бородкой и грустными глазами. Он держал в руках книгу в темно-синем переплете. И смотрел прямо на нее.

Это был Роман Алферов. Его отражение, запечатанное между зеркал навеки.

И он медленно, очень медленно, поднял руку и указал пальцем вниз. Под ноги своему отражению. Под ноги ей.

Анна опустила взгляд. Под ее ногами были простые деревянные половицы, покрытые пылью. Но когда она посмотрела через осколок… пол между зеркалами был другим. Там лежала одна квадратная плитка, отличающаяся от остальных. На ней был выгравирован все тот же знак – ⋔, крест с вогнутыми концами, последний символ из шифра Льва.

Она встала на эту плитку в реальности, чувствуя, как доски слегка прогибаются под ней. Нажала ногой. Раздался мягкий щелчок.

Плитка под ее ногами опустилась на сантиметр и повернулась на90 градусов. В стене прямо перед ней, между зеркалами, открылось маленькое, темное отделение, как сейф.

Внутри, завернутая в промасленную ткань, лежала книга. Небольшая, в переплете из потертого темно-синего бархата. На обложке – серебряная инкрустация в виде двух спиралей, закрученных друг вокруг друга, образующих глаз.

Анна бережно достала ее. Развернула ткань. На титульном листе, выведенным тем же знакомым каллиграфическим почерком, стояло:

СКРИЖАЛЬ МНЕМОЗИНЫ

Хранитель памяти мира

Том единственный

Она нашла ее. Стабилизатор. Ключ к контролю над силой «Сна Асклепия».

В этот момент осколок на ее груди вспыхнул ледяным, синеватым огнем. Зеркала вокруг нее задрожали, и бесконечные коридоры отражений поплыли, как в жару. Из глубин зеркал, из самых дальних, уже неразличимых копий, послышался звук – не скрип, не шепот, а нарастающий гул, будто к ней по этому зеркальному тоннелю мчалось что-то огромное, ломая хрупкие стеклянные границы между мирами.

Кто-то или что-то почуяло, что «Скрижаль» тронута с места.

Анна сунула книгу под пиджак, прижала ее к себе и бросилась к скрытому выходу. Стена снова открылась перед ней. Она выскочила в темный двор, и сразу же почувствовала – что-то не так.

Воздух во дворе сгустился, стал вязким. Тени от стен не лежали неподвижно, а медленно ползли, стекая к центру, как черная маслянистая жидкость. А в арке, ведущей на улицу, стояла фигура.

Высокая, в длинном темном плаще, с лицом, скрытым в глубоком капюшоне. В руках он держал не оружие, а старый, потрепанный саквояж. Из-под капюшона на нее смотрели не глаза, а два слабых, тусклых отсвета, будто в глубине капюшона горели крошечные угольки.

Он не двигался. Он просто стоял, блокируя выход, и смотрел. И Анна поняла – это не один из его слуг. Это был Он.

Коллекционер. Он нашел ее первым.

Глава 6. Лицо в капюшоне

Время замедлилось. Леденящий холод, исходящий от фигуры в арке, был осязаем, как удар. Он не двигался, но его присутствие сжимало двор тисками, делая воздух густым и тяжелым для дыхания. Анна замерла, прижимая к груди «Скрижаль Мнемозины», чувствуя, как тепло осколка на шее превращается в болезненный жар, будто предупреждая о смертельной опасности.

– Дитя с вырванными страницами, – раздался голос. Он был низким, бархатным, без единой эмоциональной нотки, и словно исходил не из-под капюшона, а из самых стен двора. – Ты носишь то, что принадлежит мне. Отдай «Скрижаль», и я позволю тебе уйти. Ты не представляешь для меня интереса.

Анна попыталась найти в этом голосе ложь, угрозу, но там не было ничего. Только холодная, безличная констатация факта. От этого стало еще страшнее.

– Вы убили Льва, – сказала она, и ее собственный голос прозвучал хрипло и чужо.

– Орлов был помехой. Он искал то, к чему не был готов. Его смерть – следствие его же любопытства. Как и смерть многих до него. – Коллекционер сделал шаг вперед. Его тень, удлиненная светом одинокого уличного фонаря за аркой, поползла по камням двора к ее ногам. Тень двигалась сама по себе, извиваясь, как живая. – «Скрижаль» – лишь инструмент контроля. Без нее пробуждение «Сна Асклепия» подобно взрыву. Но со мной… со мной она станет хирургическим скальпелем. Я исправлю одну ошибку. Всего одну. И мир станет лучше.

– Какой ошибкой можно оправдать все это? – выкрикнула Анна, отступая к заколоченной двери мастерской. Спиной она чувствовала холод кирпича. Пути отступления не было.

– Ошибкой, которая превратила меня в то, чем я стал, – голос Коллекционера впервые дрогнул, в нем мелькнула искра чего-то человеческого – непереносимой, старой боли. – Я был Хранителем. Я видел, как люди с помощью наших книг стирают свои страхи, свои мелкие позоры. И однажды я решил… почему бы не стереть самый большой стыд? Тот, что съедает тебя изнутри годами. Я попытался. Но без «Скрижали»… сила вырвалась из-под контроля. Она не стерла память. Она стерла сам факт. Того дня. Того человека. Всех, кто его помнил. Осталась лишь дыра в реальности. И моя боль. Теперь я собираю осколки, чтобы залатать ее. Правильно. – Он сделал еще шаг. Теперь Анна видела, как под капюшоном слабо мерцают не глаза, а отражения – будто там, внутри, кружатся осколки разбитого зеркала. – Отдай книгу.

Его тень резко дернулась и метнулась к ее ногам, как черная змея. Анна инстинктивно вскинула руку с осколком. Тепло превратилось в ослепительную вспышку синеватого света. Тень отпрянула, зашипела и расползлась по стенам, но не исчезла – она покрыла двор паутиной темных линий.

Коллекционер издал звук, похожий на легкий вздох разочарования.

– Осколок Сновидца. Георгий отдал тебе свою последнюю безделушку. Жаль. Он был хорошим хранителем. Пока не стал сентиментальным.

Он поднял руку. В его пальцах что-то блеснуло – маленькое, квадратное зеркальце, не больше matchbox. Он направил его на Анну.

В зеркальце отразилась не она. Отразился двор, но иной – размытый, как старый фотоснимок, залитый желтым светом иного, давно ушедшего дня. И в этом отражении Анна увидела себя. Но не здесь и сейчас. Девочкой. Лет семи. Стоящей на краю… чего? Лестницы? Платформы? Изображение было смазанным, неясным. Но от него веяло таким всепоглощающим ужасом, что ее колени подкосились.

Это было ее воспоминание. Вырванная страница. И Коллекционер держал ее в своем зеркальце, как коллекционную карточку.

Боль пронзила виски, в ушах зазвенело. Мир поплыл.

– Каждое воспоминание – это энергия, – проговорил Коллекционер, приближаясь. – Каждая травма – концентрат силы. Твои пустоты, детка… они кричат. И я могу их услышать. Могу вытащить на свет. Хочешь увидеть, что было до пожара? Хочешь знать, что ты забыла?

«Нет», – хотела закричать она, но не могла издавать ни звука. Зеркальце в его руке притягивало взгляд, как черная дыра. В нем мелькали образы: языки пламени, чьи-то крики, протянутая рука…

И вдруг, сквозь боль и наваждение, она вспомнила другое. Слова из блокнота Алферова: «Сила сего Артефакта есть отражение воли Читающего.» И слова Веры Сергеевны: «Ты сама – книга с вырванными страницами. Поэтому Кодекс отозвался.»

Он вытягивал ее память, потому что она была пустой, уязвимой. Но что, если… наполнить ее? Не прошлым, а чем-то другим? Волей. Её волей.

Анна с силой, отчаянием загнанного зверя, сжала в руке «Скрижаль Мнемозины». Книга отозвалась. Не теплом или холодом. Она отозвалась звуком. Тихим, чистым, как звон хрустального бокала, который слышен не ушами, а костями. Звуком порядка, каталогизации, расставления по полкам.

Она не открывала книгу. Она просто представила ее силу. Не как взрыв, а как щит. Как строгие ряды полок в ее отделе, где каждая книга знает свое место и ничто не может быть потеряно.

Она мысленно встроила ту пустоту, которую чувствовала в себе, в эту систему. Не как потерю, а как… зарезервированное место. Место для будущей памяти. Место, которое пока что пустует, но охраняется.

Зеркальце в руке Коллекционера дрогнуло. Отражение в нем помутнело, поплыло и рассыпалось на черно-белые точки, как плохая телевизионная картинка. Он резко опустил руку, и в его позе впервые читалось напряжение.

– Интересно, – произнес он, и в его голосе снова появился интерес, холодный и аналитический. – Ты не сопротивляешься. Ты… систематизируешь. Редкий талант. Жаль, что ты на стороне консерваторов.

В этот момент где-то на улице резко завыла сирена. Не полицейская, а скорее, пожарная или скорая. Звук, резкий и обыденный, ворвался в заколдованное пространство двора, нарушив его магическую плотность.

Коллекционер слегка повернул голову в сторону арки. Это была доля секунды, но Анна ею воспользовалась.

Она не побежала к арке – там был он. Она рванулась вдоль стены, к глухой части двора, где в темноте виднелась старая, полуразрушенная деревянная дверь в соседний сарай. Дверь была заперта на ржавый крюк, который от удара плечом вылетел с треском. Анна ввалилась внутрь, в темноту, пахнущую мышами и старым углем.

Она услышала за спиной мягкий шорох плаща. Он не спешил. Он знал, что ей некуда бежать.

Сарай был крошечным, тупиковым. На полу валялись разный хлам и ящики. Анна, задыхаясь, нащупала фонарик, включила его. В свете луча она увидела в дальнем углу не стену, а груду старых досок, за которыми зияла дыра – пролом в соседнее полуподвальное помещение. Судя по кафелю на полу и старым трубам, это была бывшая прачечная или котельная.

Она пролезла через пролом, царапая руки и рва пиджак. Оказавшись в новом помещении, она попыталась завалить пролом ящиком, но поняла – это лишь отсрочка на минуту.

Прачечная имела выход – заваленную мусором дверь, ведущую, судя по всему, в подвал основного дома. Анна стала отгребать хлам. За дверью слышались шаги. Размеренные, неспешные.

Дверь поддалась. За ней оказался длинный, темный подвал с низкими сводами. Она побежала, спотыкаясь о разбросанный по полу строительный мусор. Луч фонарика выхватывал груды кирпича, обрывки обоев с советскими узорами, сломанную мебель.

Шаги позади звучали все ближе. Он не бежал. Он шел, уверенный в своей победе.

Анна свернула в боковой проход и уперлась в тупик – маленькую комнатку, где когда-то, видимо, была мастерская. Посреди комнаты стоял старый верстак, а на стене висело большое, покрытое толстым слоем пыли зеркало в тяжелой чугунной раме.

Она обернулась. В проеме появилась фигура в плаще. Он заполнил его собой. Его капюшон был теперь откинут.

Она увидела его лицо. И чуть не вскрикнула.

Это было не уродливое или монструозное лицо. Оно было красивым. Классически красивым, словно выточенным из слоновой кости, с высокими скулами, прямым носом, тонкими губами. Но на этой красоте не было ни морщин, ни эмоций. Оно выглядело как идеальная маска. И глаза… глаза были самыми ужасными. Они казались обычными, серыми, но когда в них попадал свет ее фонарика, Анна увидела, что они состоят из бесчисленных крошечных, как блестки, осколков. Каждый осколок отражал какой-то миг, чье-то чужое воспоминание, создавая жуткую, мерцающую мозаику вместо взгляда.

– Красиво, не правда ли? – спросил он, и его губы изогнулись в подобие улыбки, которая не достигла глаз. – Это плата за близость к истине. За умение видеть суть вещей. А суть – в памяти. Во всем, что было.

– Вы… вы не человек, – прошептала Анна.

– Я больше, чем человек. Я – архив. Я – коллекция. И в моей коллекции не хватает всего двух томов. «Скрижали»… и твоего прошлого, Анна Ганева. Оно уникально. Оно стерто настолько чисто, что это не могло произойти естественно. Кто-то поработал над тобой. И я хочу знать – кто.

Он протянул руку. Не к ней. К зеркалу на стене.

– Зеркала – лучшие свидетели. Они впитывают отражения, хранят их в глубине стекла. Это зеркало висело здесь давно. Оно видело жильцов, мастеровых, может быть… даже маленькую девочку, которая жила в этом доме до пожара.

Он провел пальцами по пыльной поверхности зеркала. Пыль не стерлась, а… втянулась внутрь стекла, обнажив темную, мерцающую поверхность. В зеркале стало что-то проявляться, как фотография в проявителе.

Анна зажмурилась. «Не смотри. Не позволяй ему».

Но было уже поздно. Зеркало втянуло свет ее фонарика, и в его глубине возник образ.

Комната. Детская. Солнечный свет из окна. И девочка, та самая, что она видела мельком в зеркальце Коллекционера. Она сидит на полу, окруженная книжками с картинками. А рядом с ней, спиной к зеркалу, сидит женщина. Она читает вслух. Голос не слышен, но по движению плеч, по наклону головы видна нежность.

Анна почувствовала, как что-то сжимается внутри, старая, зарубцевавшаяся рана разрывается. Она узнала эту сцену. Не памятью, а чем-то глубже – клетками, костями. Это было ее. Ее мать.

– Мама… – сорвалось с ее губ шепотом.

В зеркале женщина обернулась. И Анна увидела ее лицо. Усталое, милое, с добрыми глазами и родинкой над бровью. Лицо, которое она видела каждый день в своих самых сокровенных, неосознанных мечтах. И которое теперь смотрело на нее из зеркальной глубины с бездонной печалью.

И тут в отражении что-то произошло. Тень легла на лицо женщины. Ее глаза расширились от ужаса. Она резко вскочила, заслонив собой девочку, обернулась к двери, которую в отражении не было видно. Ее губы сложились в одно слово, которое Анна услышала внутри себя, эхом по нервным окончаниям:

«Беги!»

Потом отражение дернулось, поплыло и рассыпалось в черно-белую рябь. Зеркало потухло, став обычным грязным стеклом.

Анна стояла, обливаясь ледяным потом, дрожа крупной дрожью. Коллекционер наблюдал за ней с холодным любопытством.

– Сильное впечатление. Первая страница. Но что было на следующей? Кто пришел в ту дверь? Что заставило тебя забыть все? Это то, что я хочу видеть.

Он снова поднял руку, на этот раз к ее лицу. Его пальцы были холодными, как металл.

И в этот момент осколок Сновидца на ее шее не просто вспыхнул. Он взорвался светом. Но не наружу. Внутрь. Поток чужих образов, не ее воспоминаний, хлынул в ее сознание. Она увидела:

Георгия, молодого, с горящими глазами, берущего ту самую цепочку с осколком из рук старой женщины с лицом Веры Сергеевны, но гораздо более молодой.

Тот же осколок, лежащий на странице открытого «Сна Асклепия», и буквы на странице начинали медленно проявляться, как будто реагируя на его присутствие.

И последний образ: сама она, Анна, но не здесь, а в большом, светлом читальном зале, подходящую к стеллажу и берущую с полки не черный фолиант, а обычную детскую книжку. И надпись на корешке: «Хранитель».

Это были не ее воспоминания. Это были отражения, пойманные осколком за долгие годы. Отражения возможностей, связей, нитей судьбы.

Коллекционер вздрогнул и отдернул руку, будто обжегся.

– Что ты сделала?

Анна не понимала, что сделала. Но она почувствовала силу. Не книжную, не магическую. Свою собственную. Силу того, кто способен не поддаваться панике, кто может систематизировать даже хаос.

Она посмотрела ему прямо в его осколочные глаза.

– Вы не получите ни «Скрижаль», ни мое прошлое. Потому что я еще не решила, кому оно принадлежит. Мне. Или тому, кто его стер.

Она сказала это с такой ледяной уверенностью, что Коллекционер на миг замер. Возможно, впервые за долгие годы он столкнулся не со страхом, а с вызовом.

И в эту секунду хрупкого равновесия снаружи, в подвале, раздался новый звук. Не сирена. А чистый, высокий свист. Трель, похожая на птичью, но явно рукотворную.

Коллекционер повернул голову к выходу из комнаты. На его идеальном лице промелькнула тень раздражения.

– Настойчивые, – пробормотал он.

Из темноты подвала в проеме появилась фигура. Невысокая, в темном плаще с капюшоном, но на этот раз силуэт был женским. В руках у нее был не саквояж, а длинный, тонкий предмет, похожий на трость или артистическую указку.

– Арсений, – произнес женский голос. Молодой, звонкий, но усталый. – Ты нарушил договор. Ты вышел за пределы отведенной тебе зоны охоты.

Анна узнала этот голос. Это была девушка-архивист. Та самая, с глазами цвета дождя, о которой она читала в аннотации к роману. Тайный союзник? Или новая угроза?

Коллекционер – Арсений – медленно повернулся к ней.

– Сигна. Ты всегда появляешься, чтобы испортить самый интересный момент. Совет прислал тебя?

– Совет просит тебя вернуться. И оставить девочку. Она под нашей защитой.

– С каких это пор Совет защищает пустые сосуды? – парировал Арсений, но в его позе читалась готовность к отступлению. Сигна явно представляла силу, с которой он предпочитал не связываться напрямую.

– Она не пустая. Она – Хранительница. Признанная Кодексом. И теперь – под покровительством «Скрижали». Ты проиграл этот раунд, Арсений. Уходи.

Они стояли, измеряя друг друга взглядами. Воздух снова сгустился, но теперь это было противостояние двух равных сил. Анна, зажатая между ними, чувствовала, как энергия бьет током по коже.

Наконец Коллекционер слегка склонил голову.

– Как скажешь. Но игра не окончена. У меня много томов в коллекции. И я терпелив. – Он бросил последний взгляд на Анну. Его осколочные глаза на миг собрались в единый, пронзительный и полный обещания взгляд. – Мы еще встретимся, Хранительница. И тогда ты сама захочешь рассказать мне свои истории.

Он сделал шаг назад, и тени подвала сомкнулись вокруг него, поглотив его фигуру. Он растворился, будто его и не было.

В комнате остались Анна и девушка по имени Сигна. Та опустила капюшон. У нее были короткие темные волосы, острые черты лица и те самые серые, как дождевое небо, глаза. Она выглядела на лет двадцать пять, но в ее взгляде была глубина, не соответствующая возрасту.

– Ты ранена? – спросила она, без предисловий.

– Нет. А Георгий… он…

– Георгий выжил. Он отправил сигнал. Мы успели. – Сигна подошла ближе, ее взгляд упал на «Скрижаль», которую Анна все еще прижимала к груди. – Ты нашла ее. Молодец. Алферов выбрал хорошее укрытие.

– Кто вы? – выдохнула Анна. – И что значит «Хранительница, признанная Кодексом»?

– Я – Сигна. Наблюдатель Совета. А ты… – она наклонила голову, изучая ее. – Ты – аномалия. «Сон Асклепия» безмолвствовал столетиями. Он отозвался на тебя. И теперь Совет хочет знать почему. И хочет обеспечить твою безопасность. И безопасность «Скрижали».

– От него? От Арсения?

– От него, и от других. Мир полон тех, кто хочет переписать свою историю. – Сигна протянула руку. – Пойдем. Это место небезопасно. Нужно переместиться в убежище.

Анна колебалась. Доверять ли? Но выбор был невелик. Георгий доверял им. Вера, похоже, тоже была частью этой системы. Она кивнула.

Сигна повела ее через лабиринт подвалов к другому выходу – на тихую, безлюдную улицу, где стоял невзрачный темный автомобиль. Перед тем как сесть, Анна в последний раз оглянулась на мрачный двор «Оберега». Ее прошлое, едва приоткрывшееся, снова захлопнулось, оставив после себя лишь горький привкус и образ матери с криком «Беги!».

Но теперь у нее было не только прошлое, за которым нужно охотиться. У нее было настоящее – книга в руках, враг в тени и союзница с дождевыми глазами, в чьих намерениях она еще не была уверена.

Автомобиль тронулся, увозя ее в неизвестность. Анна смотрела в окно на мелькающие фонари. Осколок на ее груди тихо пульсировал теплом, а в кармане пиджака лежал блокнот Алферова, страницы которого, возможно, хранили еще не все секреты.

Она была больше не просто библиотекарем. Она была Хранительницей. И игра, как сказал Коллекционер, только начиналась.

Глава 7. Убежище в амбаре

Автомобиль петлял по спящим улицам, уходя все дальше от центра, от знакомых силуэтов церковных куполов и старинных фасадов. Сигна вела машину молча, сосредоточенно, взгляд ее был прикован к дороге, но Анна чувствовала – девушка постоянно сканирует пространство вокруг, будто ожидая засады из любой тени. «Скрижаль Мнемозины», лежавшая на коленях Анны в бархатном переплете, казалась невероятно тяжелой, хотя на самом деле была легкой.

– Куда мы едем? – наконец спросила Анна, не в силах выносить тишину, нагруженную гулом двигателя и свистом ветра в щели окна.

– В безопасное место. Дальше города, – коротко ответила Сигна. – У Совета есть несколько таких точек. Это – старая дача, а точнее, переоборудованный амбар. Там есть что-то вроде лаборатории и архив. И охрана.

– Охрана от… таких, как он?

– От любых непрошенных гостей. Включая любопытных местных детей и бродячих собак. Иногда они чувствуют… аномалии.

Сигна свернула на грунтовую дорогу, ведущую в лес. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, густой папоротник у обочины. Воздух, ворвавшийся в приоткрытое окно, пах хвоей, сырой землей и свободой – той, которой, как понимала Анна, у нее теперь не будет.

Через десять минут они подъехали к высокому забору из темного дерева. Сигна что-то негромко сказала в устройство, похожее на старую автомобильную рацию. Ворота бесшумно отъехали в сторону. За забором стояло несколько строений: двухэтажный деревянный дом в стиле русского модерна, потемневший от времени, и длинное, приземистое здание из бревен, похожее на огромный амбар. В окнах дома горел свет.

Сигна остановила машину у амбара.

– Дом – для быта. Здесь живут дежурные. Амбар – наша рабочая зона. Тебя разместят здесь, в жилом блоке. Это безопаснее.

Она вышла из машины. Анна последовала за ней, крепче прижимая к себе «Скрижаль». Дверь амбара была не деревянной, а металлической, скрытой под слоем обшивки из дранки. Сигна приложила ладонь к незаметной панели рядом с косяком. Раздался щелчок, и тяжелая дверь отъехала в сторону.

Внутри амбар совсем не походил на сельское хранилище. Это было просторное open-space помещение, разделенное на зоны. В одной части стояли длинные столы с компьютерами старого образца, принтерами, микрофильм-проекторами. В другой – полки с книгами и ящиками, аккуратно подписанными. В третьей – нечто вроде лаборатории: столы с химической посудой, микроскопами, спектрометром. Воздух пахл пылью, озоном и остывшим кофе.

У одного из столов под лампой с зеленым абажуром сидел мужчина лет сорока в растянутом свитере и очках с толстыми линзами. Он что-то писал в толстый журнал, но поднял голову, когда они вошли.

– Привезла, – сказал Сигна.

– Жив-здоров? – спросил мужчина, откладывая ручку. Его голос был спокойным, усталым.

– В основном. Шок, испуг, пара ссадин. И это, – Сигна кивнула на книгу в руках Анны.

Мужчина подошел. Он был высоким, сутулым, с добрым, усталым лицом.

– Профессор Леонид Матвеевич, – представился он. – Историк-архивист, специалист по материальным носителям нематериальной информации. Звучит глупо, но это самое точное определение. Давай посмотрим.

Анна неохотно протянула ему «Скрижаль». Он принял книгу с таким же благоговением, как Георгий – блокнот Алферова.

– «Скрижаль Мнемозины»… думал, она большего размера, – пробормотал он, осторожно открывая ее на первой странице. – Прекрасная сохранность. Бархат оригинальный, серебряная инкрустация… символ ока Мнемозины, богини памяти. Две спирали – прошлое и будущее, закрученные вокруг настоящего момента восприятия. Глубоко.

– Она… работает? – осторожно спросила Анна.

– Работает? – профессор посмотрел на нее поверх очков. – Дитя мое, книги Отдела Лямбда не «работают» как механизмы. Они существуют в симбиозе с читателем. Они резонируют. «Скрижаль» – стабилизатор. Она не создает новые реальности, она… скрепляет уже существующие. Не дает им расползтись, когда кто-то начинает в них ковыряться. Без нее попытка изменить прошлое с помощью «Сна Асклепия» подобна попытке вытащить один кирпич из середины стены и надеяться, что все остальное не рухнет.

Он повертел книгу в руках, посмотрел на торцы страниц.

– Интересно. Блок чистый. Ни записей, ни пометок. Значит, ее сила пассивна. Она проявляется только в контакте с активным артефактом или… с активным читателем. – Он посмотрел на Анну. – Ты чувствовала что-то, когда держала ее? Когда использовала против Коллекционера?

– Я… я не использовала ее. Я просто представила ее как щит. Как порядок.

Профессор и Сигна переглянулись.

– Самовнушение? Или настоящий контакт? – задумчиво произнес Леонид Матвеевич. – Нужны тесты. Но не сейчас. Сейчас тебе нужны еда, отдых и, вероятно, седативные. Сигна, покажи ей комнату. А я займусь первичным анализом.

Комната в жилом блоке амбара оказалась маленькой, но уютной: кровать, письменный стол, шкаф, своя душевая кабина. На столе лежала стопка чистых тетрадей, ручки, а также – что тронуло Анну – несколько новых книг в мягких обложках, обыкновенной художественной литературы. Забота. Или расчет.

– Ты в безопасности здесь, – сказала Сигна, стоя в дверях. – Стены амбара усилены, пропитаны составами, блокирующими… эманации. Датчики по периметру. Никто не подойдет незамеченным.

– А если он подойдет? Арсений?

Сигна помолчала.

– Он силен. Но не всесилен. У него есть слабость. Он одержим одной идеей – исправить свой провал. Это делает его предсказуемым. И уязвимым. – Она перевела взгляд на Анну. – Ты сегодня хорошо держалась. Большинство на твоем месте сошло бы с ума или сломалось.

– Я еще не уверена, что не сошла, – честно призналась Анна.

Уголки губ Сигны дрогнули в подобии улыбки.

– Это первый признак здравомыслия. Отдохни. Завтра начнется работа. Совет хочет с тобой поговорить. А тебе… тебе нужно решить, будешь ли ты с нами.

– А какой выбор?

– Самый простой. Помочь нам спрятать «Скрижаль» и стереть из твоей памяти все, что связано с Отделом Лямбда. Вернуться к твоей тихой жизни. Или… – Сигна сделала паузу. – Или принять свою роль. Стать Хранительницей не по стечению обстоятельств, а по праву. Искать ответы. И защищать то, что другие хотят использовать во зло.

– А что случилось с теми, кто выбрал второе?

– Некоторые состарились здесь, в архивах. Некоторые погибли. Некоторые… стали похожи на него. – Сигна кивнула в сторону, где скрывался город. – Выбор за тобой. Но у тебя есть время. Ночь.

Она вышла, закрыв дверь. Анна осталась одна. Тишина здесь была иной – не мертвой, как в подземельях, а натянутой, технологичной. Она слышала тихое гудение какого-то оборудования за стеной.

Она приняла душ, смывая пыль подвалов, копоть страха, призрачные прикосновения Арсения. Горячая вода обожгла ссадины, но принесла облегчение. Переодевшись в чистую, простую одежду, оставленную для нее на кровати, она села за стол.

Перед ней лежали ее вещи: пиджак, книга Платона, блокнот Алферова, осколок на цепочке. И теперь – «Скрижаль», которую профессор вернул перед уходом в комнату, сказав: «Она должна быть с тобой. Для симбиоза нужна близость».

Анна открыла блокнот Алферова. Перечитала последнюю запись. «Кончается воздух. Кончаются свечи. Кончаюсь я.» Она представила его, умирающего в темноте, с мыслью о спрятанной книге, которая, возможно, спасет мир от чьего-то безумия. Он верил в это. Верил так сильно, что его последняя мысль была не о спасении, а о сохранении тайны.

Она взяла осколок Сновидца. Он снова был просто теплым, молчаливым. Но когда она закрыла глаза и сконцентрировалась, перед внутренним взором снова проплыли образы. Не такие яркие, как раньше. Обрывки. Георгий, смеющийся за столом с людьми, лица которых размыты. Сигна, гораздо более юная, с испуганными глазами, смотрящая на что-то за кадром. И снова она сама, но не в библиотеке. В каком-то парке. Рядом с ней идет женщина… та самая, из зеркала. Мать. Она что-то говорит, улыбается.

Боль, острая и свежая, кольнула в виске. Анна открыла глаза, отложила осколок. Не сейчас. Слишком больно.

Ее взгляд упал на «Скрижаль». Она медленно потянулась к ней, открыла. Страницы были пусты. Совершенно. Белый, слегка желтоватый лист, без единой буквы. Она перелистала всю книгу. Ничего. Как и черный фолиант «Сна Асклепия».

Но профессор говорил о пассивной силе. О симбиозе. Что, если… что, если «Скрижаль» нужна не для чтения, а как катализатор для другой книги? Или как ключ к памяти?

Она положила на разворот «Скрижали» осколок. Ничего. Положила рядом книгу Платона. Ничего. Потом ее осенило. Она взяла блокнот Алферова и осторожно поместила его на чистую правую страницу «Скрижали».

И случилось нечто странное. Бумага «Скрижали» под блокнотом словно бы втянула его в себя. Не физически, а визуально. Страница осталась чистой, но контуры блокнота, его тень, отпечатались на ней чуть темнее. И текст из блокнота, его последняя запись, проступил на странице «Скрижали» как водяной знак, только читаемый. Бледные, но четкие буквы.

Это было не просто отражение. Это было… сохранение. «Скрижаль» фиксировала память, запечатленную на бумаге.

Сердце Анны забилось чаще. Она убрала блокнот. Текст исчез. Она положила его снова – текст проступил. Значит, так и работает. Книга – архив. Неискажаемый архив для любых записей, связанных с памятью.

А что, если положить на нее что-то иное? Что-то, что хранит не чернила, а… впечатления?

Она сняла осколок с цепочки и осторожно поместил его на левую страницу.

И тут «Скрижаль» ответила по-настоящему.

Страница под осколком потемнела, превратившись в зеркальную поверхность. Но это было не просто зеркало. Это было окно. И в нем, как на экране, начали разворачиваться образы, но уже не обрывки, а цельные, ясные сцены, связанные с этим осколком. Она увидела его создание: темную мастерскую, старца, который что-то нашептывает над расплавленным обсидианом. Увидела, как его передают из рук в руки по цепочке Хранителей. Увидела Георгия, получающего его, и его разговор с Верой Сергеевной, молодой и строгой:

«– Он будет притягивать истину, но искаженную, как в кривом зеркале, – говорила Вера. – Будь осторожен. Он показывает не будущее, а отражение возможностей. А возможности – опасная вещь».

«– Мне нужен компас, Вера. В этом хаосе воспоминаний, – отвечал молодой Георгий. – А он укажет на то, что нельзя забывать».

Затем сцена сменилась. Анна увидела себя в библиотеке, в тот самый день, за несколько часов до прихода Льва. Она сидела за своим столом, и осколок лежал в ящике, под бланками. И он… вибрировал. Слабо светился. Притягивал. И она, сама не зная почему, в конце дня открыла ящик, посмотрела на него, а потом, будто выполняя чужую волю, положила его в карман пиджака. На всякий случай.

Значит, это не случайность. Осколок выбрал ее. Или кто-то через осколок направил ее.

«Скрижаль» показывала не просто картинки. Она показывала связи. Причинно-следственные связи, сшитые из нитей памяти и воли.

Анна, завороженная, убрала осколок. Зеркальная поверхность исчезла, страница снова стала чистой. Она сидела, пытаясь осмыслить увиденное. Значит, «Скрижаль» может быть не только архивом, но и детектором. Инструментом для понимания связей между артефактами и людьми.

Ее рука непроизвольно потянулась к карману пиджака, где лежала единственная личная вещь, не связанная с библиотекой. Старый, потрепанный, детский рисунок, который она хранила всегда с собой. На нем было изображено что-то невнятное: синий дом, желтое солнце, две палочные фигурки – большая и маленькая, держащиеся за руки. Обратная сторона была чистой. Она вытащила его.

Рука дрожала. Это был единственный материальный след из того «до». Из жизни до пожара, до детдома. Она никогда не пыталась анализировать его, боялась, что даже этот хрупкий след рассыплется от пристального внимания.

Глубоко вздохнув, она положила рисунок на чистую страницу «Скрижали».

Сначала ничего не произошло. Потом бумага под рисунком начала менять цвет, становясь серой, пепельной. На ней проступили не образы, а… ощущения. Холодный ужас. Запах гари, не из кухни, а едкий, химический. Громкий звук – не взрыв, а треск, скрежет падающих конструкций. И голоса. Множество голосов, кричащих в панике. И один голос, близкий, родной, заглушающий все: «АННА! ВЫБИРАЙСЯ! НЕ СМОТРИ НАЗАД!»

Анна вскрикнула и отшвырнула рисунок, как обжегшись. Он упал на пол. Страница «Скрижали» мгновенно очистилась, вернувшись к девственной белизне. Она сидела, обхватив голову руками, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Это было слишком. Слишком реально. Слишком больно.

В дверь постучали.

– Анна? Ты в порядке? – послышался голос Сигны.

Анна не ответила. Она не могла.

Дверь открылась. Сигна вошла, увидела ее бледное, искаженное страхом лицо, рисунок на полу и открытую «Скрижаль». Все поняла без слов.

– Ты не должна была делать это в одиночку, – мягко сказала она, поднимая рисунок и осторожно кладя его на стол. – «Скрижаль» усиливает все. В том числе и травму. Это не игрушка.

– Что… что это было? – с трудом выговорила Анна. – Это мое воспоминание?

– Эхо воспоминания. Отпечаток эмоций на предмете. Рисунок был с тобой в тот момент. Он впитал в себя твой ужас. И «Скрижаль» просто воспроизвела его. – Сигна села на кровать рядом. – Анна, то, что случилось с тобой… это не обычный пожар. И потеря памяти – не естественная реакция психики. Судя по силе отпечатка… над тобой поработали. Кто-то стер твою память намеренно. И очень умело.

Анна подняла на нее глаза, полные слез, которые она не выпускала наружу.

– Зачем? Кто?

– Не знаю. Но у Коллекционера есть теория, что ты – продукт какого-то эксперимента. Или… побочный эффект от использования «Сна Асклепия» кем-то другим. – Сигна вздохнула. – Совет знает о твоем случае. Они давно искали тебя. По косвенным признакам. А когда Лев Орлов вышел на «Сон Асклепия» и начал искать того, кто сможет его активировать… его расчеты указали на тебя. Он нашел тебя первым. Мы – вторыми. А Коллекционер – третьими. Но, кажется, он кое-что знал заранее.

– Значит, я… я не случайная жертва.

– Нет. Ты – центральная фигура в игре, правил которой мы до конца не знаем. – Сигна положила руку ей на плечо. Ее прикосновение было твердым, но не холодным. – Вот почему тебе нужно решить. Бежать и надеяться, что тебя оставят в покое. Или остаться и узнать правду. Даже если она будет ужасной.

Анна посмотрела на рисунок. На эти две палочные фигурки, держащиеся за руки. За что бы ни боролись ее родители, что бы ни случилось в тот день, они держались за руки. До конца.

Она медленно выпрямилась, вытерла ладонью непролившиеся слезы.

– Я остаюсь.

Сигна кивнула, как будто ожидала этого ответа.

– Тогда завтра начинаем. Сначала – встреча с Советом. Видеоконференция. Они в разных точках мира. Потом – тренировки. Тебе нужно научиться не только читать книги, Анна. Тебе нужно научиться читать себя. И защищаться. Арсений не отступит. Он считает, что твое прошлое – ключ к чему-то большему, чем просто исправление его ошибки.

Она вышла, оставив Анну наедине с ее решением и с тихим гулом амбара. Анна взяла рисунок, осторожно сложила его и убрала в блокнот Алферова. Потом закрыла «Скрижаль». Книга молчала, но теперь она знала – эта тишина была обманчива. В ней хранились бури.