Читать онлайн Прах Сгоревшего Завтра: Империя бесплатно

Всеволод Северян

«Берегите в себе Человека.»

–Антон Павлович Чехов

«Прах сгоревшего завтра»

Пролог

Дождь над городком Серый холм не смывал пепел. Он замешивал его в липкую, холодную грязь, которая чавкала под сапогами Дормаса Лексобрина, словно пыталась проглотить его по щиколотку с каждым шагом.

Здесь три дня назад умер город.

Не пал в битве, не сдался – именно умер. Сотни душ, стёртых одним щупальцем Живого Тумана, что выползло из подземного прорыва. Теперь от домов оставались остовы, похожие на сгнившие зубы. Воздух пах мокрым пеплом, озоном и чем–то сладковато–гнилостным – шлейфом Нечисти. Отряд Дормаса, пятёрка лучших охотников Империи, двигался в гробовой тишине. Никаких фонарей – свет привлекал нечисть. Они шли, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому шороху. В руках у людей сжималось холодное оружие и массивные арбалеты.

– Никакой активности, – пробормотал в трубку полевого телефона Бранденберг, его заместитель, проверяя тяжёлый термолокатор на груди. Прибор гудел тихо, питаясь от поясной батареи. – Тише могилы. Буквально.

Дормас не ответил. Его пальцы в кожаных перчатках скользили по рукояти «Миротворца» – клинка из чёрной стали. Он не доверял тишине. Тишина перед штормом – это клише. Тишина после шторма куда страшнее. Это тишина опустошения.

Они вышли на бывшую центральную площадь. Фонтан был разворочен, и из трубы сочилась чёрная, маслянистая жидкость, тут же растворявшаяся в каплях дождя. Не вода. Субстанция пульсировала слабым, фосфоресцирующим светом, словно гниющее сердце.

– Пролив вируса, – сдавленно выдохнул один из охотников, поправляя маску. – Глубинный. Значит, рядом в дренажных водах засел прыщ.

– Отправим потом отряд зачистки. – Дормас поднял руку, давая знак рассредоточиться. Его взгляд, привыкший выхватывать движение в темноте, зацепился за аномалию у подножия развороченной статуи основателя. Не тварь. Две человеческие фигуры. Одна лежала, распластавшись, прикрывая собой вторую, меньшую.

– Периметр. Осторожно, – тихо скомандовал Дормас и двинулся вперёд, игнорируя сдерживающий жест Бранденберга.

Лёгкая тревога сменилась леденящим пониманием. Это была женщина. Молодая. Её одежда была в клочьях, спина – исполосована глубокими, чёрными от запёкшейся крови ранами, из которых сочилась та же маслянистая субстанция. Заражение было тотальным. Но её руки, сведённые судорогой, образовывали кольцо. В этом кольце, завёрнутый в её же окровавленную кофту, лежал младенец. Пара месяцев, не больше.

Женщина была жива. Её глаза, мутные от боли и токсинов, встретились с взглядом Дормаса. В них не было страха. Только яростная, животная решимость. Она не дышала – её лёгкие, должно быть, были уже заполнены чёрной жижей. Она просто держалась, всей силой своей уходящей жизни прижимая к груди свёрток.

Ребёнок не плакал. Он смотрел широко открытыми глазами прямо на Дормаса. И в этих глазах… плавала та же пульсирующая, маслянистая глубина, что и в Проливе. Сквозь тонкую кожу на его лице и ручках просвечивали тёмные, ветвистые узоры, похожие на треснувшее стекло. Вирус. Активный. Но почему–то сконцентрированный только в венах, не пожирающий плоть с дикой скоростью.

– Чёрт возьми… Она сдерживает его, – прошипел Бранденберг, подойдя с арбалетом наготове. – Силой воли не даёт тьме поглотить дитя. Но она на последнем издыхании. Как только она…

Дормас понял. Он опустился на колени перед умирающей матерью, не сводя с неё взгляда. Она не могла говорить. Но её взгляд был яснее любых слов: Возьми его. Спаси.

– Я помогу… – тихо, но твёрдо сказал Дормас.

Женщина, будто дождавшись именно этих слов, совершила последнее усилие. Её закоченевшие пальцы разжались. Ослабевшие руки опустились. Дормас бережно, но быстро подхватил ребёнка, прежде чем тот скатился в грязь. В ту же секунду тело женщины обмякло. Из её открытого рта вырвался тихий, шипящий выдох – не крик, а звук лопнувшего пузыря. Тьма, сдерживаемая ею, хлынула наружу. Чёрные прожилки на её коже потемнели, и плоть начала быстро чернеть и расплываться, как воск. Через несколько секунд от неё осталось лишь тёмное, быстро растворяющееся в дожде пятно и обгоревшие клочья одежды. Вирус настолько поглотил её тело, что она даже в нечисть не могла превратиться.

Дормас не стал ждать. Он бережно, но стремительно обернул бездвижное тело младенца плащом и побежал обратно к лагерю. Его сапоги шлёпали по грязи, а в ушах стучало только одно: Успеть.

Передвижной лазарет на базе парового тягача гудел, как раненый зверь. Из трубы валил густой пар, смешиваясь с дождём. Внутри, в свете тусклых электрических лампочек на праховых батареях, пахло антисептиком, сталью и страхом.

– Командующий Лексобрин, что вы… – начал главный врач, но замолчал, увидев свёрток в его руках и твёрдое, как гранит, выражение на лице Дормаса.

– Глубокое заражение. Младенец. Готовьте аппарат для прямого переливания. Моя кровь. Сейчас.

Приказы Героя Империи не обсуждались. Через десять минут ребёнок лежал на стерильном столе, подключённый к латунным трубкам и стеклянным колбам системы «Гемоконвертер». Алая струйка крови Дормаса медленно, под контролем манометров и тикающих метрономов, поступала в крошечную вену.

Реакция была не буйной, а… успокаивающей. Чёрные, ветвистые узоры под кожей ребёнка не вскипали, а словно таяли, растворяясь, уступая место естественному розоватому оттенку. Учащённое, хриплое дыхание выравнивалось. Мускульное напряжение спало. Через час от видимых признаков заражения не осталось и следа. Ребёнок спал глубоким, чистым сном.

– Невероятно, – прошептал врач, снимая стетоскоп. – Полная ремиссия. Кровь Героя… она творит чудеса. Феномен!

Дормас молча кивнул, не отрывая взгляда от маленького лица. Эксперимент удался. Но он чувствовал ложность этого «чуда». Чувствовал ту же смутную, холодную тяжесть, что и в руинах. Что–то было не так, но Дормас не мог понять, что. Но для мира этого будет достаточно. Мир жаждал чудес.

Когда лагерь затих, в палатку вошла Каролина Грависсо. Невеста. Лучший алхимик Империи. Её платье было запачкано глиной и прахом, но взгляд оставался ясным и острым. Она не спрашивала. Она подошла к импровизированной колыбели из ящиков и долго смотрела на спящего младенца.

– Он будет красивым, – наконец сказала она тихо. – И несчастным, если мы оставим его здесь, как «чудесного найдёныша с фронта».

Дормас взглянул на неё. – Я не могу этого допустить. После того, что я видел… Он заслуживает большего, чем быть экспонатом.

– Он заслуживает имени, – поправила его Каролина. Она повернулась, и в её глазах горел стальной огонь. – Не клички. Не временного обозначения. Настоящего имени. Родительского.

– Каролина… – начал он, но она перебила.

– Дормас Лексобрин, ты только что вписал его в свою кровь. В глазах Закона, в глазах самой Природы после такой процедуры – он уже твой сын. Осталось лишь… оформить это. Дать ему нашу защиту.

Она сделала паузу, подбирая слова.

– Я не рожала его. Но я могу стать ему матерью. Если ты станешь ему отцом официально… мы усыновим его. Вместе. Сейчас. И представим твоему отцу не как сироту, а как нашего сына. Родившегося… раньше времени. Такое бывает.

Дормас смотрел на неё, и тяжесть в груди начала медленно отступать, сменяясь чем–то новым – решимостью, выкованной из её бесстрашия.

– Зальтер должен знать правду. Но… Ты готова на это? На сплетни? На вопросы?

– Готова на большее, – она махнула рукой. – Меня зовут Каролина Грависсо. Я разговариваю с металлами и жидкостями и знаю, как бывает обманчива природа. Сплетни для меня – фон. А вопросы… на них будет ответ. Один на всех.

Она снова склонилась над ребёнком.

– Имя. Ему нужно имя. Кристиан. Звучит… стойко. – Она посмотрела на Дормаса, ища подтверждения. Он кивнул.

–Тогда вот оно. Кристиан Лексобрин. Сын Дормаса и Каролины Лексобрин.

Она произнесла это не как предположение, а как приговор. Как факт, высеченный в камне. В этом имени не было места тайне происхождения. В нём было только настоящее и будущее. Принадлежность. Семья.

– Наш сын, – тихо повторил Дормас, как бы проверяя звучание. – Которого мы… давно ждали.

Каролина положила руку ему на плечо.

–Именно так. И завтра, когда мы вернёмся в столицу, мы представим его Императору. Не как найденного подранка. А как его внука. Кровь от крови его сына.

Снаружи прозвучал глухой гудок парового тягача. Эвакуация. Они покидали фронт, увозя с собой не просто ребёнка. Они увозили новую главу в истории дома Лексобринов. Главу, чья первая страница была написана пеплом и жертвой, а вторая – кровью и решительным, бесстрашным выбором.

Имя было дано. Легенда – создана. Так началась история Кристиана Лексобрина.

Так началась моя история.

Часть 1: Академия

Акт первый: Тень героя

Глава 1: Шрам

Дормас Лексобрин обошёл весь дом. Тишина, нарушаемая только мерным гулом алхимических реторт из мастерской. Чёрные, как смоль, волосы, собранные у него на затылке в строгий узел, оттеняли бледность усталого лица. В мастерской пахло прахом и серой. У стола, заваленного хрустальными реагентами, стояла Каролина. Её русые волосы, заплетённые в сложную, практичную косу, сияли в луче света из окна. Рядом с ней, старательно переставляя склянки по размеру, двигалась их двенадцатилетняя дочь Беладонна – миниатюрная копия отца с такими же иссиня–чёрными волосами, собранными в тугой узел.

–Он не на уроках, – сказала Каролина, не отрываясь от каталога. – И не в библиотеке. Я проверяла.

–Где тогда? – в голосе Дормаса прозвучало редкое для него раздражение. Он сбросил с плеча парадный плащ Императорского советника.

Каролина наконец посмотрела на него. В её зелёных глазах мелькнуло понимание.

–Задний двор. Там тихо.

Дормас нашёл меня там. На вытоптанном пятаке земли, между мишенями из соломы, где я яростно крутил косу.

Я не слышал его шагов.

Я слышал только свист тупого железа в воздухе, собственное хриплое дыхание и глухой, назойливый стук в виске – отзвук боли под повязкой. Правый глаз. Вернее, то, что от него осталось неделю назад после того, как соскользнула мокрая ладонь, древко вывернулось, и обух приложился к лицу со всей дуростью моих четырнадцати лет.

«Глупец,»– шипел во мне голос, похожий на мой собственный, но пропитанный желчью. «Не можешь удержать палку. Какой ты воин? Какой ты сын героя?»

Я замахнулся снова, целясь в шею соломенного чучела. Коса зависла в воздухе, не желая слушаться. Мои чёрные волосы, такие же, как у отца и сестры, липли к потному лбу.

–Кристиан.

Я вздрогнул так, что чуть не уронил оружие. Передо мной, заслонив низкое солнце, стоял отец. В простом камзоле из тёмной кожи он казался неприступной скалой. Его взгляд – тяжёлый, оценивающий – припечатал меня к месту: повязка, дрожащие руки, беспомощно замершая в воздухе коса.

–Мы же говорили. Ты не готов к этому. Особенно сейчас.

–Я должен быть готов, – выдохнул я, заставляя голос не дрожать. – Я должен уметь. Как ты.

–Уметь – не значит рвать жилы с неподходящим оружием, – его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. – Ты ловок. Быстр. У тебя острый ум. Начни с этого. Скорлупа Нечисти ломается не от грубой силы, а от точного удара в сочленение. Тьма боится не ярости, а хладнокровия. Ты тренируешь тело, но забываешь про голову.

Мне хотелось крикнуть, что я всё помню. Помню каждый его урок, каждую историю о фронте. Что именно потому, что я всё помню, я и должен…

Нашу перепалку разрезал тяжёлый, сбивчивый топот. По камням мостовой бежал Владимир Красновий, друг отца и отец Василисы, моей подруги. Его лицо, обычно умиротворённое, было искажено гримасой чистого ужаса.

–Дормас! Прорыв! В пяти лигах от Восточного вала! И… – он захлебнулся воздухом, и следующая фраза прозвучала как приговор, – его ведёт Он. Сам.

Воздух во дворе вымер. Даже птицы замолчали. Отец не изменился в лице. Он просто исчез, а на его месте встал кто–то другой – холодный, острый, лишённый всего человеческого. Мягкие складки у глаз сровнялись. Взгляд стал плоским и пустым, как поверхность озера перед бурей.

–Эвакуация. По протоколу «Крепость». Сейчас же. Собери семью, Владимир. Я выдвигаюсь к валу.

Он уже поворачивался, когда я сделал шаг вперёд, загораживая ему путь.

–Я пойду с тобой. Помогу.

Он остановился. Взглянул на меня. Не как на сына. Как на ресурс. И тут же отклонил его, как бракованный.

–Твоя задача – помочь матери и сестре погрузиться на «Стрелу». И следить за порядком на палубе. Это приказ, Кристиан.

Он ушёл, не оглядываясь. Владимир бросил на меня взгляд, полный такой жалости, что стало стыдно, и побежал вслед.

Час спустя я стоял на шатком трапе эвакуационного дирижабля

«Велирос». Внизу, в доках, кишел обезумевший муравейник. Люди давили друг друга, втискиваясь в чрева медленных исполинов. Где–то за стеной уже выли нечеловеческие голоса и гремело так, что дрожали камни под ногами. Мама руководила погрузкой раненых. Беладонна, бледная, как лунный свет, молча вцепилась в складки её платья.

Я сжал деревянные перила до хруста в костяшках. Моя коса – та самая, тупая, позорная – лежала у ног. Я чувствовал себя трофеем, который уносят с поля боя, чтобы не испортился.

И тогда раздался Смех.

Его нельзя было спутать ни с чем. Он не звучал в ушах. Он возникал внутри, выше ушей, в самой кости черепа. Холодный, скребущий, как сталь по стеклу. В нём не было веселья. Было чистое, безразличное презрение ко всему живому. Смех того, кто смотрит на муравейник и решает ткнуть в него палкой. От этого звука у меня свело живот, а сердце на секунду замерло. В доках воцарилась гробовая, парализующая тишина. А потом начался ад.

«Воин», самый перегруженный дирижабль, ещё не отдал швартовы, когда на его палубу ворвалась первая волна. Не просто тварей. Нечто вязкое, быстрое, из теней и щупалец острее бритвы. Крики внутри корпуса оборвались, сменившись отвратительным, влажным хрустом.

Что–то во мне – приказ, страх, разум – дёрнулось. Я не помню, как схватил косу и прыгнул вниз, в самую гущу хаоса, не слыша крика матери. Я не был героем. Я был частью ужаса. Я рубил, отбивался, прорывался сквозь толпу не к спасению, а на звук – на ясный, чистый лязг стали, доносившийся от вала.

Я нашёл его там, где тьма сгущалась в почти осязаемую стену. Дормас стоял в кругу из тел – и наших, и чужих. Его «Миротворец» в руках был живым серебряным смерчем. А перед ним… двигалось Оно.

НЕГАТИВ

Он был ростом с человека, но на этом сходство заканчивалось. У него были плечи и голова – бледные, почти человеческие, но череп выглядел потрескавшимся фарфором. Из глубоких трещин сочилась чёрная, маслянистая жидкость – сам вирус, медленно стекающий по лицу и шее. Лицо было искажено неизменной, безумной улыбкой. Из уголков рта также сочилась та же чёрная субстанция. Глаза – бездонные чёрные пустоты, в центре которых горели крошечные, ярко–белые точки–зрачки. И эти точки были направлены прямо на отца, неотрывно, гипнотически. Ниже плеч тело Негатива теряло форму, превращаясь в текучий, клубящийся столб из той же чёрной жижи, которая то сгущалась в подобие конечностей, то втягивалась обратно в грудь.

Дормас атаковал. Каждый его удар был математически точен, смертоносен. И каждый раз Негатив просто растекался и собирался вновь, чуть в стороне, с той же мертвенной улыбкой.

–Ты устал, Лексобрин, – раздался голос. Тихий, ровный, безэмоциональный. Он шёл не из горла, а отовсюду. – Ты защищаешь пепел. Отдай мне город, и я оставлю тебе жизнь.

–Мой ответ не изменился, – хрипло бросил Дормас, едва уклоняясь от щупальца, взметнувшегося из жижи.

Я видел, как его силы на исходе. Видел, как Негатив, наконец, перестал играть. Тёмная масса ниже его груди сгустилась в огромный, тяжёлый кулак и обрушилась на отца.

Я бросился вперёд. Не думая. С криком, в котором не было слов, только ярость, занося свою жалкую косу.

Я целился в этот текучий кулак. Лезвие вошло в чёрную массу – и утонуло, будто в холодной, плотной смоле. Негатив даже не дрогнул. Его белые точки–зрачки на мгновение перевели фокус на меня. Что–то жидкое и быстрое, как хлыст, вырвалось из его туловища и швырнуло меня в сторону. Я врезался спиной в каменную кладку вала, и мир налился чернилами.

–…любопытно, – прозвучал тот же спокойный, аналитичный голос. Он обращался уже к нам обоим. – Ты принёс щенка на убой, Лексобрин. Неэффективно. Но… в нём что–то есть. Старое. Глубокое. Знакомое. Ты слышишь зов, мальчик? Тихий зов в тишине?

Я, отплёвываясь кровью и пылью, ничего не понимал. Во мне не было ничего, кроме боли и стыда. Я попытался оттолкнуться от стены.

И в этот миг Дормас, использовав долю секунды отвлечения, совершил невозможное. Его клинок вспыхнул ослепительным белым светом – не магией, а чистой, отточенной яростью – и прочертил дугу прямо через «шею» Негатива, там, где бледная кожа встречалась с чёрной жижей на его «спине».

Голова с безумной улыбкой отделилась и на миг повисла в воздухе. Из обрубка шеи не хлынула кровь – лишь повалила густая чёрная жижа.

И из отрубленной головы раздался тот же Смех. Громче, наглее.

–Хорошо! Очень, очень хорошо! – произнесла голова, пока из шеи уже начинали нарастать новые клубящиеся формы тела. – Эффективно! Живуче! Мы продолжим в следующий раз, Лексобрин. А ты, мальчик… присматривай за своим тихим гостем. Он ещё не проснулся. Но уже видит сны.

И тьма отступила. Мгновенно и беззвучно, как вода в песок. Нечисть разом отхлынула, оставив после себя лишь мёртвых и оглушительную, звонкую тишину.

Дормас подошёл ко мне. Его лицо было покрыто сажей, кровью и выражением такой первобытной ярости, что я инстинктивно вжался в стену.

–Ты… безмозглый… ребёнок! – его голос сорвался на низкий, хриплый рык. – Я отправил тебя под защиту! Ты мог быть растерзан! Он мог…

Он не договорил. Сжал кулаки так, что кости затрещали, и резко выдохнул. Гнев в его глазах потух, сменившись немыслимой, вселенской усталостью. Он провёл ладонью по лицу, оставляя грязную полосу.

–…но ты пришёл. И отвлёк его. Спасибо.

Он протянул руку. Я взял её. Его ладонь была в порезах, шершавая и невероятно тёплая.

В тот момент я ничего не понимал. Ни в его словах, ни в словах этого… существа. Я знал только, что жив. Что мы оба живы. И что где–то там, за краем мира, пара белых, горящих точек в чёрной пустоте теперь смотрела не только на моего отца.

Оно заметило и меня.

Я не знал, что мне уготовило будущее.

Но будущее, казалось, уже знало меня. И улыбалось той же маслянистой, безумной улыбкой.

Глава 2: Пепел и Лёд

Отец отправил меня в Теврь на следующее утро. Без разговоров, без объяснений. Просто поставил перед фактом: «Джонатан научит тебя тому, чему я не могу. Город далеко от фронта. Ты будешь в безопасности».

Я думал, он хочет оградить меня от войны. Сейчас я понимаю – он ограждал войну от меня. От того вопроса, который застыл в белых глазах Негатива. От «тихого гостя», о котором оно говорило.

Теврь был городом камня и туманов, втиснутым между серых скал. Джонатан Звездов оказался невысоким, жилистым человеком с руками, покрытыми старыми ожогами от кузнечного горна. Он не был воином, как ДИО Бранденберг или Моллинигра Грависсо, сестра моей мамы, что тоже была соратником отца. Он был оружейником. Мастером, который понимал душу металла.

– Твой отец просил научить тебя не драться, – сказал он в первый день, глядя на мою искалеченную косу. – А понимать. Понимать вес, баланс, упругость стали. Чтобы оружие стало продолжением твоей воли, а не дубиной в дрожащих руках.

Мы не фехтовали. Мы рубили колоды. Сначала одной рукой, потом другой. Мы часами стояли в стойке, удерживая на вытянутой руке увесистый металлический прут. Он учил меня слушать клинок, чувствовать его центр тяжести, предугадывать его движение в воздухе. Это была медитация. Скучная, мучительная, и она заглушала шёпоты в голове.

Я выписывал газеты. «Имперский Вестник» приходил в Теврь с двухнедельным опозданием. Я следил за линией фронта по сухим сводкам.

От Варшивы до Берлана на севере. Теперь заголовки гремели о контрнаступлении. Красная линия на карте, которую я вёл, отползала назад, к рубежам нечисти. «Войска под командованием Героя Империи отбили плацдарм у Чёрных скал».

От Бухрестова до Белого Града на юге. Южный фронт, трещавший по швам, стабилизировался. «Нечисть отброшена за болота Дебри. Освобождены два десятка поселений».

От Дебреца до Вины в центре. Удар по сердцевине был отражён. «Дебрец устоял. Враг отступил, понеся тяжёлые потери. Инициатива перешла к Империи».

Каждая такая новость заставляла что–то теплое шевельнуться внутри. Он побеждал. Он отвоёвывал землю, метр за метром. Может, он был прав, отправляя меня сюда. Может, когда–нибудь…

А потом, через два года моих каторжных тренировок, пришёл тот номер.

Я помню, как развернул хрустящую бумагу. Помню запах типографской краски. И чёрную, траурную рамку на первой полосе. Внутри неё – портрет. Его строгое, знакомое до боли лицо.

ГЕРОЙ ИМПЕРИИ ДОРМАС ЛЕКСОБРИН ПАЛ В БОЮ.

В ходе ожесточённых боёв за город Берлан, при личном противостоянии с Негативом, Герой Империи Дормас Лексобрин пал, до конца исполнив свой долг…

Текст расплылся. Буквы превратились в чёрные, бессмысленные кляксы. Я не кричал. Не плакал. Я просто сидел на краю своей походной кровати в комнате над кузницей и смотрел в стену. Во мне что–то сломалось. Не резко, а тихо, как ломается подтаявшая льдина. Огромная, тёплая, незыблемая гора, которая называлась «отец», просто перестала существовать. Остался только холодный, разреженный воздух и пустота, в которой эхом отдавались его последние слова: «Спасибо».

Я перестал разговаривать. С Джонатаном, с соседями, с самим собой. Я приходил в кузницу на рассвете и уходил затемно. Я не «тренировался». Я истязал себя. Рубил чурбаки до кровавых мозолей. Отжимался, пока мышцы не отказывались слушаться и я не падал лицом в грязь. Я пытался загнать физической болью ту, другую, которая сидела глубоко внутри и тихо выедала всё содержимое. Я хотел стать пустым. Как клинок. Холодным. Безмысленным. Оружием.

Джонатан не лез с утешениями. Он молча подкладывал мазь для рук и чистые бинты. Иногда ставил рядом кружку горячего, горького чая. Его молчание было единственной формой сочувствия, которую я мог вынести.

А потом, в один из таких серых, беззвучных дней, в кузницу вошёл он.

Я не видел его с детства, но узнал мгновенно. Он не носил регалий. Простой, но безупречно сшитый серый плащ, трость с набалдашником из матового камня. Волосы цвета стального дыма, аккуратно зачёсанные назад. И очки в тонкой серебряной оправе, за стёклами которых скрывались глаза, видевшие, как мне казалось, самую сердцевину мира. Император. Зальтер Лексобрин. Мой дед.

Но сначала пришёл не он, а холод. Резкий, сухой, пронизывающий до костей. Пламя в горне внезапно сжалось, потускнело, словно его душили. Угли в жаровне начали гаснуть, покрываясь серой пеленой. Воздух стал стылым, как в склепе. Я увидел, как у Джонатана побелели костяшки на пальцах, сжимавших молот.

И тогда Зальтер поднял руку. В ней был небольшой стальной термос. Он открутил крышку–чашку, и оттуда вырвалась струйка пара. Он медленно, ритуально сделал глоток. И – о чудо – холод отступил. Не полностью, но его иглы притупились. Пламя выпрямилось. Угли снова стали тлеть. В кузнице стало просто… очень прохладно.

– Оставьте нас, маэстро Звездов, – тихо сказал Император. Голос у него был ровный, но в нём чувствовалась тяжесть, несоизмеримая с человеческой.

Джонатан молча кивнул и вышел, прикрыв тяжёлую дверь.

Зальтер подошёл к наковальне, где лежала моя незаконченная заготовка – новый клинок для косы. Провёл пальцем по остывшему металлу, на котором при его касании выступил иней.

– Он всегда говорил, что у тебя хорошее чувство стали, – произнёс Зальтер. Его голос был спокойным, лишённым показной скорби. – Говорил, ты чувствуешь её неровности, как собственное сердцебиение.

Я молчал, уставившись в угол, где копилась угольная пыль.

– Молчание – тоже ответ, Кристиан. Но я приехал не за ним. Я приехал спросить: что теперь?

Я сжал кулаки. Голос, когда я наконец заставил его работать, прозвучал хрипло и чуждо:

– Что «что»? Его нет. Всё.

– Его нет, – тихо, почти шёпотом повторил он, и в воздухе зависла короткая тишина. – Но его долг – есть. Его империя, отвоёванная им земля – есть. Его сын – есть. Смерть воина на взлёте победы не отменяет самой победы. Она лишь… передаёт эстафету.

– Мне всё равно на вашу эстафету! – сорвался я. Вспыхнувшая ярость на миг была горячее его холода. – Он был… был…

– Моим сыном, – закончил Зальтер. Его взгляд за стёклами очков стал острым и бездонным, как само небо над Теврю. – Со слабостями, страхами, ошибками. И с выбором. Он выбрал стоять до конца в Берлане. Чтобы дать другим время. Чтобы дать время тебе. Теперь твой ход. Ты можешь сломаться здесь, над этой наковальней, и мир этого даже не заметит. Или можешь встать, взять этот кусок металла и выковать из него не просто клинок. А свой ответ. Ему. Им. Всей этой тьме, что считает, что со смертью Дормаса что–то закончилось.

Он сделал шаг ко мне. От него пахло старыми книгами, морозным воздухом и необъяснимой, древней силой. Холод снова пополз по коже, но теперь в нём чувствовалась не враждебность, а… беспощадная ясность.

–Двигайся вперёд, внук. Не потому, что боль уйдёт. Она останется с тобой, как со мной движется мой холод. Но потому, что впереди – твоё место. И сейчас оно пустует.

Он ушёл так же тихо, как и появился, и холод ушёл вместе с ним, оставив после себя лишь привычную теплоту кузницы. А я остался стоять среди углей и железа. И впервые за многие недели в опустошённой пустоте внутри что–то дрогнуло. Не надежда. Не желание мести. Желание мести было слишком жарким, слишком человеческим чувством. Это было холодное, безошибочное понимание. Он был прав. Мир не кончился. Он просто стал другим. Более одиноким. Более жестоким. И в нём больше не было Дормаса, который мог бы меня остановить.

Я закончил косу через неделю. Она не была похожа на прежнюю, крестьянскую. Её лезвие, выкованное из теврийской стали, было длиннее, уже, с идеальным балансом, который я чувствовал каждой клеткой руки. Древко я оплел кожей для уверенного хвата. Это было не орудие труда. Это было орудие войны. Моё орудие.

Ещё два года. Два года целенаправленной, ясной, как небо, подготовки. Я не просто тренировал тело. Я изучал тактику, историю сражений с Негативом, слабые места нечисти. Я превращал свою боль в топливо, свою ярость – в расчёт, а пустоту – в непробиваемую броню сосредоточения.

И вот, в день моего восемнадцатилетия, я стою на причальной платформе Теври. Передо мной, покачиваясь на тёплом ветру, огромный, брюхатый дирижабль «Велирос» шипит паром и готовится к прыжку в небо. В его стальном чреве – путь в столицу. В Академию. К новому фронту.

Я поправляю ремень через плечо, под которым лежит в чехле моя коса. Я не оглядываюсь на город, на кузницу, на могилу, которой здесь нет. Я смотрю вперёд.

Движение вперёд – единственная возможная дань. И единственный вызов, который я могу бросить всему миру. И той парке белых глаз в темноте, которые, я знаю, ждут моего шага.

Глава 3: Стальные небеса

Каюта на «Велиросе» была крохотной, как гроб, но зато своей. Я бросил вещевой мешок на койку, прислонил чехол с косой к стенке. За иллюминатором проплывали серые скалы Теврия, уступая место бескрайнему морю хвойных лесов. Дорога в столицу занимала три дня. Три дня ничем не занятого времени – опасная штука для того, кто привык заглушать мысли работой.

Я вышел в гостевой зал. Пространство, залитое мягким светом праховых ламп, гудело негромкими разговорами. Пассажиры – в основном такие же, как я, абитуриенты Академии, дети чиновников, несколько офицеров в форме. Я пристроился у бара, заказав воду. Смотреть на лица не хотелось.

– Молодой господин Лексобрин?

Я обернулся. Ко мне почтительно склонился стюард в форменной тужурке.

– Вас разыскивала молодая особа. Девушка. Очень настойчиво спрашивала о черноволосом пассажире с… – он слегка замялся, его взгляд непроизвольно скользнул по правой стороне моего лица, – с характерным шрамом.

Я машинально провёл пальцами по длинной чёлке, скрывающей правый глаз. Шрам. Не просто линия. Глубокий, неровный путь, пролегший от середины лба, через веко, и до скулы – памятка о тупом ударе обухом косы два года назад. Глаз… глаз выжил, но свет для него померк. Он видел мир в размытых, водянистых силуэтах, лишённых цвета и деталей, как призрачные тени на стене. Чёрно–белое кино в одной глазнице, пока другая видела солнце. Челка и повязка на тренировках стали щитом от лишних вопросов и от собственного, раздражающего искажения реальности.

– Описание? – спросил я, отводя руку ото лба.

– Невысокого роста, фигура… э–э… выразительная. Волосы – огненные, в длинной косе через плечо. Веснушки. И… – он слегка покраснел, – очень яркая, алая нижняя губа. Запомнилась.

Мир на секунду замер. Василиса. Только она могла искать меня по шраму. Она знала, как он появился. Она одна из немногих, кто видел его сразу после, когда повязка была ещё кровавой. В детстве мы звали её «Ягодкой» именно из–за этой губы. Она не накрашена. Это – шрам, памятка. Мы бегали по вишнёвым садам её отца, она оступилась, упала плашмя на корень. Удар пришёлся точно в губу. Она не разбила её, нет. Кровь ушла внутрь, налила тонкую кожу, как витражное стекло, и так и осталась – вечным, ярким пятном, её личной меткой. Она тогда ревела не от боли, а от страха, что останется «уродиной». А я, семилетний дурачок, пытаясь её утешить, сказал, что это красиво. Как спелая вишня.

– Где она? – мой голос прозвучал резче, чем я хотел.

– Кажется, отправилась на смотровую палубу на носу, сэр.

Я не побежал. Но шаг мой стал быстрым и целенаправленным. Сердце, что за годы в Теври я приучил биться ровно и экономно, теперь глухо стучало где–то в горле.

Она стояла у огромного окна, опираясь на латунные поручни, и смотрела на проплывающие внизу облака. Рыжая коса лежала на плече, как полоса пламени на серой униформе Академии. Я остановился в двух шагах. Она обернулась. Веснушки, зелёные глаза, которые широко распахнулись. И та самая губа, что тронулась в улыбке – сначала неуверенной, потом сияющей, солнечной.

–Кристик? Господи, это правда ты?

И всё. Годы растаяли, как те облака за стеклом. Мы говорили обо всём и ни о чём. О Теврии («Какая скука!»), о её учёбе на подготовительных курсах в столице («Папа заставляет зубрить алхимические формулы, я боюсь, мой мозг взорвётся»). О детстве. Она, смеясь, напомнила тот случай с собакой.

– Помнишь того злого цепного пса у кузнеца? Цепь оборвалась, и он рванул прямо на меня. А ты… ты не убежал и не закричал. Ты просто шагнул между нами, подставил руку. Он вцепился тебе в предплечье, а ты другой рукой схватил его за ошейник и прижал к земле, пока не прибежали взрослые. – Её смех стих, взгляд стал серьёзным. – У тебя тогда шрам остался на руке. Глупый. Благородный.

– Я тогда не думал, – признался я, потирая старое, давно зажившее место на левом предплечье. – Просто не мог позволить ей тебя тронуть.

Она посмотрела на меня,и улыбка её стала тише, теплее.

– Ты всегда такой был. Глупый… И благородный…

Мы гуляли по палубам, и мир снова обрёл краски. До тех пор, пока наш путь не преградила кучка громко смеющихся парней в дорогой, но безвкусной одежде. В центре их внимания была девушка. Низкая, стройная, с непривычно острыми, чуть подвижными ушками, торчащими из темных волос с фиолетовым отблеском, и недовольно поджатым ртом. Неко. На её простом платье уже красовался герб Академии – она тоже была абитуриенткой.

– Эй, кис–кис! – гаркнул самый крупный из компании, блондин с наглым, сытым лицом. От Василисы я узнал, что его звали Донган Путилов. Сын аристократа из Имперского «Совета сотни». – А правда, что у вас хвосты отпадают, если сильно дёрнуть? Давай проверим!

Я замер, оценивая обстановку. Глупая драка перед самой Академией… Но я уже сделал шаг вперёд, когда другой мужчина опередил меня.

Он был чуть старше, с спокойным, сильным лицом и коротко стриженными тёмными волосами. На его груди, поверх тёмно–синего камзола, был вышит герб, который я знал по учебникам: серебряный грифон на фоне гор – герб Южногорского Королевства, самого независимого и гордого субъекта Империи. Он не кричал. Он просто встал между Донганом и девушкой, и вся его стать говорила об одном: «Попробуй пройти».

–Шумите потише, – сказал он ровным, низким голосом. – Мешаете даме.

В его тоне не было вызова. Была констатация факта. И этого хватило. Донган что–то буркнул, но его дружки отступили, не желая связываться с южногорцем. Толпа рассеялась.

Незнакомец повернулся сначала к девушке–неко, коротко кивнув: «Всё в порядке?». а потом – ко мне. Его глаза, серые и проницательные, встретились с моими.

–Я видел, ты тоже собирался вступиться. Скай, – он коротко представился, не протягивая руки для пожатия, лишь слегка коснулся пальцами своего герба – жест уважения и представления.

–Кристиан, – откликнулся я.

–Лексобрин. Сын Дормаса. Весть о нём… тяжёлая утрата для всей Империи. Для фронта – невосполнимая.

Василиса в это время уже подошла к смущённой неко, что–то тихо говоря ей. Девушка кивала, бросая на Ская благодарные взгляды. Вскоре Василиса увела её прочь, бросив мне: «Найду тебя позже!»

Мы со Скаем остались вдвоём. Он жестом предложил пройти к иллюминатору.

–Ты следил за фронтом? – спросил он без предисловий.

–Насколько позволяли газеты в Теврии.

Скай усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

–Газеты. Они пишут об «отвоёванных территориях», о «стратегических победах». После гибели Дормаса под Берланом они писали о «триумфе воли имперского солдата». – Он посмотрел на меня прямо. – Не верь им на все сто, Кристиан. Я получаю письма от двоюродного брата. Он служит в Северной армии. Там… не так радужно. Да, мы отбиваем города. Но Негатив не отступает. Он сжимается. Концентрируется. Как кулак перед ударом. Газеты же продают успокоение. А нам, простым воинам, нужна не успокоенность. Нужна ясность. И готовность к тому, что победа, если она и будет, будет куплена куда большей ценой, чем пишут в «Вестнике».

Его слова падали, как холодные капли, на только что оттаявшую было душу. В них не было паники. Был трезвый, безжалостный анализ.

–Ты думаешь, они всё врут? – спросил я.

–Не врут. Просто показывают одну сторону медали. А у медали, как известно, их две. А у войны – и все десять. – Он кивнул мне на прощание. – Увидимся в Академии, Лексобрин. Думаю, нам ещё будет о чём поговорить.

Я вернулся в свою каюту. Тёплый след от встречи с Василисой и холодная тень от слов Ская сплелись внутри в странный, тревожный узор. Я смотрел в потолок, слушая гул двигателей «Велироса».

Столица ждала. Академия ждала. И где–то там, за линией фронта, который был не так хорош, как в газетах, сжимался в кулак тот, чьи белые глаза смотрели на мир с презрительной и безумной улыбкой.

Я закрыл глаза, пытаясь заснуть. Но вместо темноты передо мной стояло лицо отца – не с портрета в газете, а живое, усталое, каким я видел его в последний раз. И эхом звучали два голоса: тёплый смех Василисы и холодный, размеренный тон Ская, повторяющий: «Нужна ясность… готовность к большей цене…»

Путь в столицу только начинался.

Глава 4: Товарищи по несчастью

Первый полный день на «Велиросе» принёс неожиданный дар – чувство невесомости. Не ту, что испытываешь от высоты, а внутреннюю. День растворился в смехе Василисы, в её живых, жадных до впечатлений рассказах.

Мы нашли себе убежище на кормовой палубе, за шахтой вентиляции, где рёв пропеллеров превращался в отдалённый шум океана. Она говорила о столице так, будто это была не просто точка на карте, а живое, дышащее чудовище.

– Библиотека Имперского Колледжа, Кристик, – её глаза, зелёные, как лесная трава после дождя, горели. – Она уходит на семь уровней вниз! И на самом нижнем, куда пускают только с разрешения самого Императора, хранятся не просто свитки. Там реликварии. Оружие времён Первого Отпора. Например…

Она сделала драматическую паузу, понизив голос до шепота, полного благоговения.

– …говорят, там в титановом криптере хранится сама Коса Святой Марии. Та самая. За стеклом, в поле стазиса, но… она там.

Слова ударили по мне, как плеть. Коса Святой Марии. Не миф, не картинка в учебнике истории. Реальный артефакт, который можно потрогать. В памяти всплыли строчки из потрёпанной книги «Хроники Первого Отпора», которую я перечитывал в Теврии, пока заживали костяшки на руках.

«Мария из Долины Туманов, прозванная впоследствии Святой, была первой. Когда тьма пришла не в виде тварей, а в виде самосознающей Воли, она не побежала. Она взяла в руки косу – орудие мирного труда – и выстояла. Её вера, её ярость, её жертва закалили сталь, сделав её способной ранить саму суть Негатива. Она не была солдатом. Она стала символом. От её учения, от её тактики мелких, мобильных отрядов, наносящих точечные удары, родились первые охотники – элита, предшественники современных отрядов».

– Ты читала «Хроники Первого Отпора»? – спросил я, и голос мой прозвучал чуть хрипло.

– Конечно! – оживилась Василиса. – Мария… она ведь была не воином. Она была фермершей. И когда всё рухнуло, она не стала молиться. Она сражалась. И выиграла не силой армии, а силой идеи. Что один человек, вооружённый правильной волей и правильным оружием, может изменить всё. Папа говорит, что именно её принципы легли в основу тактики охотников. Малые группы. Скорость. Точечный удар в самое уязвимое место. Не сокрушить массой, а перерезать нерв.

Я кивнул, глядя куда–то поверх её головы, в серую пелену облаков. В голове возник образ: простая женщина в грубой одежде, стоящая против волны первозданного ужаса. И в её руках – не меч, не копьё. Коса. Орудие жатвы, ставшее орудием спасения.

– Интересно, – пробормотал я больше для себя, – как она это чувствовала? Неужели просто вера?

– А может, отчаяние? – тихо сказала Василиса. – Когда за спиной твои дети, твой дом, и отступать некуда… вера и отчаяние – это, по–моему, одно и то же.

Этот образ, этот разговор о легендарном оружии и ещё более легендарной женщине наложился на вчерашние слова Ская о цене победы. Получилась странная, тревожная мозаика: Дормас, Мария, Негатив, газетные сводки, пустая койка в теврийской комнате… и где–то в самом низу столичной библиотеки – та самая коса, как немой вопрос, обращённый ко всем будущим поколениям: «А ты на что способен?»

– А потом я на вступительном по алхимии, – продолжала она, понизив голос до конспиративного шёпота, – сделала то, о чём нам строжайше запрещали даже думать. Синтез нестабильного изомера праха. Без защиты. Ритуал безопасности нарушила в трёх пунктах.

– Василиса…

– Знаю, знаю, безрассудство! – она махнула рукой, и её рыжая коса метнулась, как язычок пламени. – Но когда из колбы вырвалось это… фиолетовое сияние, и все датчики зашкалило… Ох, их лица! Старый профессор Альбано чуть свою бороду не съел от изумления! Папа потом, конечно, отчитывал меня два часа кряду. Но вечером, за ужином, налил мне вина и сказал: «Твоя мать была бы в восторге». – Голос её дрогнул, лишь на секунду. Она быстро отпила из своей кружки.

Я смотрел на неё и думал, как мало она изменилась в главном. Та же неукротимая жажда жизни, тот же огонь, что и в девочке, которая не боялась лазать по самым высоким деревьям.

– Ты всё так же бросаешься в омут с головой, – сказал я, и в голосе моём прозвучало восхищение, которого я не планировал.

– Кто–то должен… – она парировала, бросив на меня лукавый взгляд. – Пока такие, как ты, стоят в стороне и просчитывают последствия.

Её слова задели за живое. Потому что это была правда. Я так и делал. Просчитывал. Взвешивал. Отмерял. Её палец снова потянулся к моей чёлке, на сей раз коснувшись кончиков волос.

– И зачем ты его прячешь? – спросила она тихо. – Это же не позор. Это… знак. Ты выжил.

– Знак глупости, – поправил я, но не отстранился.

– Выжил, – повторила она твёрдо. И в её взгляде не было ни жалости, ни любопытства. Было принятие. Полное и безоговорочное. То самое, ради которого, как я теперь понимал, я и позволил ей найти меня.

Вечер мы провели в тишине, глядя, как далеко внизу зажигаются огоньки редких деревень. Её плечо было тёплой точкой опоры в мире, который слишком долго казался мне холодным и враждебным. Когда она уходила в свою каюту, на прощанье сжав мою руку, я почувствовал, как по коже пробежал давно забытый трепет. Это было опасно. Это было чудесно.

Следующее утро встретило меня не лёгкостью, а напряжённой тишиной. Ская, того самого южногорца, нигде не было видно. Без его сдерживающего, аналитичного присутствия атмосфера на «Велиросе» как будто сгустилась, стала более сырой, более вульгарной. Я искал Василису, но нашёл не её.

В узком служебном коридоре у трюма, куда выходили двери кладовых, снова стояла Элизабет. Её темно–фиолетовые волосы, обычно лежащие гладко, были слегка растрёпаны, а кошачьи уши плотно прижаты к голове. Перед ней, как и вчера, – Донган. Но сегодня в его поведении не было и намёка на игривость. Это была целенаправленная, злая травля.

– Ну что, мяукнула? – его голос, громкий и насмешливый, резал уши. – Или у тебя голосок только на подлизывание к сильным мира сего? Говорят, таких, как вы сейчас на фронт гонят пушечным мясом. Может, и тебя туда же?

Она молчала, сжимая в руках какой–то свёрток – вероятно, свой скудный завтрак, который не успела донести до каюты. Её поза говорила о желании провалиться сквозь пол, но в глазах, золотистых и узких, тлела непогашенная искра сопротивления.

Я уже двинулся вперёд, когда Донган заметил меня. Его сытое, самодовольное лицо озарилось ещё более ехидной ухмылкой.

– О! А вот и наш местный калека! Пришёл защищать свою усатую подружку? – Он оторвался от Элизабет и развернулся ко мне во весь свой немалый рост. – Или хочешь, чтобы и тебя помяли, как папашу? А то, говорят, он там, под Берланом, не геройски пал, а скулил, как щенок, когда Негатив…

Я не дал ему договорить. В ушах зазвенело. Весь холодный расчёт, все уроки Звездова о контроле испарились, сожжённые белой, яростной вспышкой. Отец. Этого слова он не имел права касаться.

– Заткнись, – прорычал я, и голос прозвучал чужим, низким, налитым свинцом ненависти.

Донган только фыркнул. Он был тяжелее, сильнее, увереннее в своей грубой мощи. Мой удар, быстрый, но прямой, он парировал предплечьем, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и тут же ответил. Его кулак, тупой и тяжёлый, врезался мне в ребра. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Я отлетел к холодной металлической стене, спина просигналила острой болью.

– Ну давай же, сыночек! – Донган наступал, его тень накрывала меня. – Покажи, на что ты способен без папочкиной славы! Может, ещё один шрам заработаешь? Глаз, говоришь, не видит? Да я тебе и второй…

Он занёс руку для нового удара. Я попытался встать в стойку, но тело не слушалось, мир плыл. И в этот миг между нами выросла стена.

Не метафорическая. Самая что ни на есть реальная – в виде широкой спины в простой холщовой рубахе. Это был настоящий громила. Он появился бесшумно, как призрак. Не сказал ни слова. Не издал ни звука. Он просто шагнул вперёд, и его рука, большая, с выступающими костяшками, впилась в грудки Донгана. Не схватила – именно впилась, будто клещами. Донган ахнул, и на его лице мгновенно сместились все эмоции: от злорадства к недоумению, а от него – к животному страху.

Громила не стал его трясти или бить. Он просто развернулся на месте, всем корпусом, и с пугающей, нечеловеческой лёгкостью впечатал Донгана в стальную обшивку стены. Раздался глухой, металлический бом, от которого задрожала переборка. Донган обмяк, его ноги беспомощно повисли в воздухе на пару сантиметров от пола. Он хрипел, пытаясь вдохнуть, глаза вылезали из орбит. Его приспешники замерли, как вкопанные.

– Всё. Хватит. Надоели. – произнёс громила. Его голос был на удивление тихим, глухим, будто доносился из–под земли. В нём не было ни злобы, ни торжества. Только окончательность. Приговор из трёх слов.

Донган, поняв, что любое движение только усилит боль, замер. В его глазах бушевала бессильная ярость, но тело было парализовано страхом и хваткой, ломающей рёбра.

– От…пусти… – выдавил он хрипло.

Ерс смотрел на него ещё несколько долгих секунд, оценивающе, как мастер смотрит на испорченную заготовку. Потом пальцы разжались. Донган рухнул на пол, схватившись за грудь и давясь кашлем. Он швырнул на нас всех взгляд, в котором клятва отомстить смешалась с неискоренимым ужасом, и, пошатываясь, выполз из коридора, увлекая за собой ошеломлённых дружков.

Тишина, наступившая после, была звонкой. Громила медленно обернулся. Сначала к Элизабет. Он смотрел на неё не как на жертву, а как на солдата после боя.

– Нормально? – спросил он. Снова коротко, без лишних слогов. Деловито.

Она выпрямила спину, расправила плечи. На её обычно замкнутом лице промелькнула тень смущения, а затем – странной, неуверенной благодарности. Она потёрла предплечье, где, вероятно, остались следы от толчков.

– Царапин нет, – ответила она, и её голос, обычно резкий и отрывистый, смягчился, стал бархатистым. И тогда… я услышал это. Тихий, глубокий, вибрирующий звук, идущий откуда–то из её грудной клетки. Мурчание. Недолгое, почти невольное. Она тут же спохватилась, прикусила губу и отвернулась, делая вид, что поправляет платье. – Спасибо. Силач.

Громила кивнул, как будто «силач» было его официальным титулом, и принял благодарность как должное. Затем его взгляд, тяжёлый и внимательный, упал на меня. Я к тому времени уже поднялся, опираясь на стену.

– Ребра. Не сломал? – спросил он, кивнув на мою левую руку, которой я инстинктивно прижимал бок.

Я потряс головой, проверяя движения. Больно, но цело.

– Нет. Просто ушиб. Спасибо, что… вмешался.

– Видел. Ты хотел драться. Глупо, – он сделал паузу, и в ней не было осуждения, лишь констатация факта. – Но благородно.

Это «благородно» прогремело во мне громче любой похвалы.

– Меня зовут Кристиан. Кристиан Лексобрин.

– Ерс. Маурис.– отозвался он, и в этом одном слоге было больше весомости, чем в целых тирадах других.

И тут, словно по мановению волшебной палочки, в коридоре появился ещё один человек. Он был поразительно похож на Ерса – те же тёмные, почти чёрные волосы, те же резкие скулы и твёрдый подбородок. Но на этом сходство заканчивалось. Где Ерс был молчаливой скалой, этот человек был живым факелом. Яркие, любопытные глаза, открытое, готовое к улыбке лицо, элегантный, хоть и слегка помятый с дороги, камзол с неброским, но качественным гербом на отвороте.

– И инцидент исчерпан! – провозгласил он, ловко протискиваясь между нами. Он был немного запыхавшимся. – Капитану доложил лично. Объяснил всё как «непреднамеренное столкновение на скользкой палубе во время манёвра». Никаких протоколов, никаких взысканий. Ох, братец, – он хлопнул Ерса по плечу, – когда же ты научишься решать вопросы, не оставляя вмятин в корпусе стоимостью в тысячу рублей? Нам же потом счёт вышлют!

Он обнял брата за плечи одной рукой, а другой уже делал широкий, гостеприимный жест в нашу сторону.

– А я вижу, брат не терял времени даром и завёл новых знакомых! Люциус Маурис, – он поклонился с лёгкой, не лишённой изящества театральности, – весёлый близнец, дипломат по необходимости и вечный уборщик за этим ходячим обвалом, – он ткнул пальцем в Ерса. – Несказанно рад видеть, что на этом летающем острове здравого смысла ещё остались души, способные на благородный, пусть и безрассудный поступок. О, прошу прощения, – он вдруг склонился перед Элизабет с преувеличенной, почти комичной галантностью. – Люциус Маурис, к вашим услугам, миледи…?

– Элизабет, – выпалила она, отступая на полшага, но уголки её губ не выдержали и дрогнули. – Тенебрис. И я не «миледи».

– Тем восхитительнее! – рассмеялся Люциус, и его смех был заразительным, словно звон хрусталя. – Миледи скучны. Они разговаривают о погоде и вышивке. А вы, я чувствую, полны сюрпризов. И, кажется, мой брат уже попал под действие одного из них. – Он многозначительно подмигнул Ерсу, который в ответ лишь поднял одну бровь на миллиметр.

И вот мы стояли впятером в полумраке тесного коридора: я, всё ещё чувствуя жгучую боль в боку и странное облегчение; Василиса, подбежавшая на шум и застывшая сейчас с выражением тревоги, гордости и чего–то ещё, более тёплого, на лице; Элизабет, всё ещё настороженная, но уже не одинокая; молчаливый колосс Ерс, чьё спокойствие было почти осязаемым; и его солнечный двойник Люциус, который одним своим присутствием разрядил остатки напряжения.

Мы не были друзьями. Мы даже не были приятелями. Мы были странной, разношёрстной компанией, случайно столкнувшимся в полутьме против общего, отвратительного врага. В нас не было ничего общего – ни происхождения, ни статуса, ни даже манер. Но в этом узком пространстве, пропахшем маслом и металлом, витало нечто новое. Витала солидарность. Непричесанная, неловкая, родившаяся из гнева, боли и простого человеческого «так нечестно».

Василиса мягко взяла меня под руку, её пальцы легли чуть выше старого шрама от собачьего укуса – того самого, о котором она вспоминала вчера. Люциус что–то живо рассказывал о подобном инциденте на другом дирижабле, жестикулируя так, что казалось, он вот–вот заденет потолок. Ерс слушал, изредка кивая своей тяжёлой головой. Элизабет, отвернувшись, будто разглядывала узор на стене, но её подвижные уши были развёрнуты в нашу сторону, словно радары, ловя каждое слово.

Где–то там, за этой переборкой, плыл свой мир Донгана – мир спеси, силы и жестокой иерархии. Но здесь, в этом случайном уголке, зарождался другой. Маленький, хрупкий, но наш.

Академия, её строгие шпили и холодные аудитории, ждала впереди. Но теперь я летел к ней не одиноким пассажиром с грузом прошлого. Теперь у меня были товарищи по несчастью. И это меняло всё.

Глава 5: Академия

Воздух над столицей пах иначе. Не прахом и сосной, как в Теври, и не озоновой горечью фронта. Он пах тысячелетием. Пах камнем, который помнил основание Империи, сталью, которую ковали для десятков войн, и дымом из бесчисленных труб, питающих машину величайшего из человеческих царств.

«Стрела» с глухим стоном выпустила последние клубы пара и причалила к гранитной пристани, больше похожей на зуб гигантской челюсти. Кристиан стоял у перил, сжимая рукой холодный металл. Справа от него, почти касаясь плечом, стояла Василиса. Её рыжая коса была перекинута через плечо, как знамя. Слева, опираясь спиной о балку, молча наблюдал Ерс. Люциус что–то оживлённо рассказывал Элизабет, но та лишь хмурилась, её кошачьи уши нервно подрагивали, улавливая гул города.

А перед ними высилось Оно.

Велиросская Академия Охотников не была просто зданием. Это был сплав эпох. Основание – циклопические блоки тёмного гранита, помнившие молотки первых каменотёсов Зальтера. Выше – стрельчатые окна и шпили готической свирепости, увитые чугунным литьём. Ещё выше – стальные фермы, стеклянные купола оранжерей и лабораторий, скелеты подъёмных кранов и массивные трубы, из которых сочился лёгкий, почти невидимый пар. От всего комплекса веяло не просто силой, а непоколебимостью. Так могла выглядеть гора, если бы её высекли по чертежам сумасшедшего гения.

– Ну что, – прошептала Василиса, не отрывая взгляда. – Величественно, правда?

– Похоже на крепость, – глухо ответил я.

– А по–моему, на тюрьму с очень хорошим видом, – парировал Люциус, но в его обычно весёлых глазах мелькнуло неподдельное уважение, почти благоговение.

По трапу уже двигалась толпа. Среди них я сразу узнал Донгана. Тот, уже облачённый в дорогую, но пока не форменную одежду, шёл в центре своей клики, что–то громко рассказывая. Проходя мимо, он бросил на их пятёрку быстрый, оценивающий взгляд – как барин смотрит на новый, подозрительный скот на ярмарке – и, презрительно фыркнув, скрылся в каменном зеве главного портала.

– Знакомый, – буркнул Ерс, первым срываясь с места. За ним потянулись и остальные.

Общежитие напоминало скорее казарму, переделанную под монастырь. Гранит, железо, длинные сводчатые коридоры с тусклыми праховыми светильниками. Разделение было простым и безжалостным: левое крыло – мужское, правое – женское. Но на этом сегрегация заканчивалась. Общие кухни на каждом этаже, просторные учебные комнаты, даже внутренний двор с обветшалой беседкой.

Их комнаты, по счастливой случайности или чьей–то воле, оказались рядом. Василиса и Элизабет – соседки через стенку. Кристиан, Ерс и Люциус – втроём в более просторной комнате напротив. Элизабет, зайдя к себе, сразу задвинула тяжёлый сундук под койку, как будто готовя осаду. Василиса же распахнула окно, впуская шум города, и принялась сразу раскладывать книги и склянки на полке.

– Ну что, – Люциус бросил свой вещмешок на койку, – похоже на дом родной?

– Пахнет чужим потом и дисциплиной, – отозвался Кристиан, ставя чехол с косой в угол. – Но сойдёт.

Всех собрали через час в одном из бесчисленных учебных классов. Помещение было аскетичным: ряды деревянных парт, доска, карта Империи на стене, испещрённая линиями фронтов. В классе стоял негромкий гул – сотня новых лиц, сто судеб, сведённых под эти своды.

Гул стих мгновенно, когда в дверь вошли двое.

Первый был мужчина лет сорока с небольшим. Высокий, сухопарый, с седыми висками на золотистых волосах и улыбчивым лицом. Его движения были экономны, лишены малейшего излишества. На поясе у него висела рапира в простых, но безупречных ножнах. Это было оружие, лишённое украшений, но от него веяло такой абсолютной, завершённой смертоносностью, что взгляд невольно цеплялся за него.

– Я – Дарио Ингвар Оливер Бранденберг, – его голос был ровным, без повышения тона, но прозвучал в наступившей тишине с резкостью выстрела. – Для вас – инструктор ДИО. Это, – он коснулся рукояти рапиры, – «Мир». За следующие четыре года я научу вас одному: как не умирать. Героическая смерть – это провал. Тактическое выживание – вот ваша цель. Всё остальное – болтовня.

– Никогда не понимал, зачем мы представляем свои орудия. – Люциусу, похоже, не терпелось что–либо обсудить, но он тут же получил подзатыльник от Ерса.

– Тихо… – Громила не сводил взгляда с ДИО, когда он отошёл в сторону, и на первый план вышла женщина.

Её нельзя было назвать красивой в общепринятом смысле. Черты лица были жёсткими, взгляд – плоским, изучающим, как у хищной птицы. Темно–русые волосы были собраны в тугой, не терпящий непослушания узел. На ней была практичная форма из тёмной кожи и полотна, а в руке она держала длинное, узкое копьё с наконечником, отлитым из какого–то белого, мерцающего металла.

– Моллинигра Грависсо, – представилась она. Голос был низким, немного хрипловатым. – Инструктор по оперативной маскировке, скрытному передвижению и психологической обороне. Это – «Платиновая звезда». – Она легко вскинула копьё, и оно описало в воздухе быструю, почти невидимую дугу. – Нечисть атакует не только тело. Она бьёт по разуму первым. Страх, паника, отчаяние – её лучшие союзники. Сломленная психика для Негатива ценнее целой дивизии. Ваша задача – не дать сломать свою. Всё, что для этого нужно, – перестать быть для себя самым слабым звеном.

Её взгляд скользнул по рядам, на миг задержавшись на мне. Никакого узнавания, никакой тёплой искры. Только холодная, профессиональная оценка. "Тётя", подумал я с горькой усмешкой. Здесь у меня не было тёти. Здесь был инструктор Грависсо.

– Расписание получите после церемонии присяги, – закончил ДИО. – Сейчас – на получение обмундирования. Коридор второй направо. Не опаздывать.

Тот коридор оказался адом. Длинная, душная очередь, упирающаяся в ряд окон, где усталые клерки со скоростью умирающих улиток выдавали стандартные наборы формы. Донган и его компания уже получали свои, громко обсуждая, какого портного позвать для подгонки.

– На это уйдёт полдня, – констатировал Люциус, с тоской глядя на хвост очереди.

Я, прислонившись к стене, вглядывался в полумрак коридора. Память шевельнулась, подсказывая старый, почти забытый путь.

– Не в эту очередь, – тихо сказал я.

– Куда? – насторожилась Василиса.

– Есть… альтернативный путь.

Я повёл их вглубь здания, по лестницам, мимо котельных и складов с запчастями, пока не упёрся в неприметную дверь с вывеской «Склад №7. Ст. кладовщик Сидорович». Оттуда пахло кожей, машинным маслом и чем–то жареным, вкусным и земным.

Я постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.

Конура была завалена ящиками, рулонами ткани и одиноким столом, заваленным бумагами. За столом сидел человек, напоминавший добродушного медведя, втиснутого в форму кладовщика. Густые, седеющие усы, широкое лицо, налитое здоровым румянцем, и маленькие, узкие, пронзительно–умные глазки.

– Ну, надо же! – прогремел бас с густым посполитским акцентом. – Лексобрин–младший! Живой, здоровый, и даже товарищей привёл! Ну что, правило моё помнишь?

– Помню, – кивнул я в ответ.

– А ну–ка, освежим! Для вновь прибывших! – Сидорович откинулся на стуле, сложив руки на внушительном животе. Его взгляд пробежал по смущённым лицам группы. – Картошка. Вся правда, без прикрас и дворцовой шелухи. Кто первый?

Воцарилась неловкая пауза. Ерс первым нарушил молчание, глядя прямо на Сидоровича:

– Пюре. С котлетой.

– М–да, – протянул кладовщик без энтузиазма. – Неплохо. Скучно. Но честно. Принято. Следующий!

Люциус выпрямился, пытаясь придать лицу галантное выражение:

– Фондю с трюфелями, дорогой господин кладовщик! Блюдо для изысканных…

– Вычурно! – отрезал Сидорович, махнув рукой. – Изысканно, но неискренне. Вижу тебя насквозь, барчук. Следующий!

Все взгляды устремились на Элизабет. Та съёжилась, её уши прижались.

– Ну? – подбодрил её Сидорович неожиданно мягко.

– В… мундире, – прошептала она. – Из костра. С салом и луком.

Сидоревич хлопнул ладонью по столу.

– Вот! По–деревенски! Честно! Уважаю! Берёшь форму, девонька, отменного пошива! – И он действительно достал из–под стола аккуратно свёрнутый комплект и протянул его ошеломлённой Элизабет.

Наконец, очередь дошла до Василисы. Она посмотрела на меня, и я едва заметно кивнул: Говори как есть.

Она глубоко вздохнула.

– А я… я её терпеть не могу. В любом виде. Мне от неё тяжело. Мама всегда ругалась, что я недоедаю…

Она замолкла, ожидая насмешки. Но Сидорович не засмеялся. Он пристально посмотрел на неё, а потом разразился таким громовым, раскатистым хохотом, что с верхней полки посыпалась пыль.

– Ха–ха–ха! Вот это да! Вот это правильно! Ненавидеть честно – куда лучше, чем любить из вежливости! Молодец, девонька! Искренность – она дорогого стоит! Бери форму, лучшего, что есть! – И он вручил ей ещё один комплект, на сей раз с серебряной отстрочкой на манжетах.

Наконец, он обернулся ко мне.

– Ну а ты–то, заводила? Сам–то как? Небось, забыл, старика проверяешь?

Кристиан улыбнулся.

– Жареная. С луком и лесными грибами. Как вы в тот раз в лагере у Восточного вала готовили, помните?

Глаза Сидоровича сузились,в них мелькнуло что–то тёплое, почти отеческое.

– Помню… Такой худющий ты был, глаза как у филина… Бери свою форму, сынок. И смотри за этой оравой. Чувствую, с ними скучно не будет.

Выйдя из склада, обмундированные и слегка оглушённые, мы замерли в коридоре.

– Я, – начал Люциус с подлинным благоговением в голосе, – в полнейшем жизненном ступоре. Нас только что проэкзаменовали по картошке. И мы сдали. Блестяще.

Ерс кивнул в мою сторону, его каменное лицо смягчилось на долю секунды.

– Совет был верным. Доверять можно.

Элизабет прижимала к груди свой китель, и из её горла вырывалось тихое, одобрительное мурчание.

Василиса же смотрела на меня,и в её взгляде было нечто большее, чем благодарность. Было понимание. Я привёл её туда, где ценили не происхождение, а чистую, пусть и абсурдную, правду. Это многое ей говорило.

Торжественный зал академии. Зал клинков. Так называлось место, где давали Присягу. Это был собор, высеченный из единой скалы. Стены уходили в сумрак, где терялись своды. Витражи, пропускавшие скупой северный свет, изображали сцены великих битв и павших героев. Всё здесь было призвано подавить, уменьшить, напомнить о ничтожности одного перед лицом Величия Империи.

Сотни новобранцев в новой, ещё не обтёртой форме стояли ровными рядами. На возвышении, за длинным столом из чёрного дерева, сидел Совет магистров. А в центре, на троне, высеченном из голубоватого льдистого камня, восседал Он.

Зальтер Лексобрин. Император.

В парадных регалиях, ледяной короной, с непроницаемым лицом статуи, он был не человеком, а воплощением Власти. Его седые волосы были убраны назад, очки скрывали глаза. От него, даже на таком расстоянии, веяло тем самым, знакомым мне холодом – сухим, безжизненным, вымораживающим саму возможность неповиновения. Пламя в огромных жаровнях по бокам зала горело низко, словно боясь его.

Церемония была долгой и монотонной. Голоса ораторов гудели под сводами, слова о долге, чести и жертве теряли смысл, превращаясь в ритуальный гул. Я стоял с прямо выпрямленной спиной, чувствуя, как грубый шерстяной воротник кителя натирает шею. Я машинально повторял слова клятвы, чувствуя, как они обжигают губы:

«…жизнь свою и честь свою предаю в служение Империи, в борьбу со Тьмой, в защиту рода человеческого…»

В этот момент мой взгляд, блуждая по первому ряду почётных гостей, наткнулся на знакомое лицо.

Тот же спокойный, аналитичный взгляд. Те же резкие черты. Но теперь они были обрамлены не простым камзолом, а парадным мундиром цвета горной ночи. На груди – вышитый серебром грифон, раскинувший крылья на фоне пиков. На плечах – эполеты с горным хрусталём. Люциус сказал, что это Аскайлон Хонорем. Наследный принц Южногорского Королевства.

Он сидел непринуждённо, но в его позе читалась небрежная мощь хищника. Его глаза встретились с моими. Ни улыбки, ни кивка. Лишь короткое, оценивающее скольжение взгляда – и отвод в сторону. Ты здесь. Я тебя вижу. Разговор окончен.

–…клянусь! – прогремел хор сотен глоток.

Я опустил руку с груди. Церемония закончилась. По залу прокатился сдержанный вздох. И, спустя полчаса, когда мы с товарищами уже шли к общежитию, ко мне пробился человек в ливрее с императорским гербом.

– Курсант Лексобрин. Его Величество просит вас к себе в Зальтер–центр. Немедленно.

Друзья обменялись встревоженными взглядами. Я лишь кивнул и, не оглядываясь, пошёл за слугой.

Зальтер–центр. Мозг Империи. Это здание, соединённое с Академией крытым переходом, было лишено какой–либо помпезности. Здесь всё было подчинено функциональности: стёртые каменные полы, стальные, герметично закрывающиеся двери, тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем каких–то механизмов и далёким гулом праховых генераторов. Воздух был стерильным и холодным.

Слуга привёл меня к двери из матового металла. Она была приоткрыта. Из щели доносились голоса.

«…ваши горные легионы должны прикрыть отход с плацдарма у Ущелья Стенаний, если Негатив усилит давление. Их мобильность – наш единственный шанс.» – Голос Зальтера. Но не императорский, декларативный, а ровный, деловой, полководческий.

Ответный голос был молодым, твёрдым и лишённым малейшей подобострастисти. «Мои люди прикроют. Но по условиям нашего договора: за каждую сотню погибших южногорцев – двойные поставки праховых кристаллов и чертежи новых дирижаблей. Мои солдаты – не пушечное мясо, Ваше Величество. Я здесь не только как вассал. Я как союзник. По договору.»

«По договору,» – чуть помедлив, согласился Зальтер.

Послышался звук отодвигаемой двери. Слуга кашлянул. Разговор внутри оборвался.

Дверь открылась, и из кабинета вышел Аскайлон. Его взгляд упал на меня. В нём не было ни дружелюбия, ни враждебности. Это был взгляд профессионала, оценивающего потенциальный актив, стратегический ресурс. Он слегка, почти неосязаемо кивнул – жест одновременно признания и установления дистанции – и, не сказав ни слова, прошёл мимо, его шаги отдавались эхом в пустом коридоре.

– Войдите, – раздался из кабинета голос Зальтера.

Кабинет был огромен и почти пуст. Огромный стол, заваленный картами и донесениями. Стеллажи с древними фолиантами и современными отчётами. И одна стена, полностью занятая гигантской тактической картой Империи, утыканной разноцветными флажками. У этой карты, спиной к двери, стоял Зальтер.

Он не обернулся сразу. Воздух в комнате был холодным, камин еле теплился. Император поднял к губам свой вечный стальной термос, сделал долгий глоток, поставил его на карту с тихим тук–ом.

И что–то изменилось.

Когда он повернулся, это был уже не тот бездушный монумент с трона. Плечи под тяжестью мундира чуть ссутулились. Он снял очки, протёр переносицу большим и указательным пальцами. Лицо было усталым, по–человечески усталым.

– Садись, Кристиан, – сказал он, и голос его был тише, мягче, лишённым стальных ноток власти. Он указал на простой деревянный стул напротив стола. – Прости, что сразу после всего этого… цирка. Вынужденная мера.

Я молча сел.

– Ты его видел. Аскайлона, – не вопрос, а констатация. Зальтер опустился в своё кресло. – Умный. Жёсткий. И ему, в отличие от всех в этом зале сегодня, плевать на наши титулы и восемьсот лет истории. Он считает ресурсы. Выгоду. – Он вздохнул, и это был не церемониальный вздох, а искреннее, глубокое выдыхание усталости. – Порой… порой я ему завидую. Простая, чёрствая арифметика.

Он посмотрел на меня через стол. И в этом взгляде не было командующего. Было что–то другое.

– То, что ты здесь услышал… этот разговор. Он не для чужих ушей. Василисе, твоим новым друзьям… им не нужно знать, на каких шатких договорённостях и взаимных счетах порой держится весь наш фронт. – Он помолчал, его пальцы принялись барабанить по крышке термоса. – В Академии на тебя будут смотреть. Как на сына Дормаса. Как на моё… личное увлечение. Будет тяжело. Но эти люди, с которыми ты пришёл… – Он вдруг сделал паузу, осмотрев меня. – Сидорович тебе форму выдал?

Я кивнул, удивлённый вопросом.

На губах Зальтера дрогнуло что–то, отдалённо напоминающее улыбку.

– Хороший человек. Старомодный. Видит суть. – Он отпил ещё глоток. – Держись за тех, кто прошёл его… проверку. Не за титулы, не за связи. За искренность. В наше время это дороже любой кольчуги, крепче любой брони.

Он снова стал серьёзен, но иначе – не как император, а как дед, дающий, возможно, самый важный совет.

– Академия даст тебе силу. Знания. Умение убивать и не быть убитым. Но запомни, внук: самая важная битва – не там. – Он ткнул пальцем в огромную карту за своей спиной. – Она здесь. – Палец переместился к своему виску. – И здесь. – Он прижал ладонь к груди, где под мундиром билось сердце. – Не дай этой… этой тяжести долга, этому грузу ожиданий раздавить в тебе человека. Дормас… – голос его на миг дрогнул, – Дормас слишком поздно это понял.

Он замолчал, дав словам проникнуть, осесть. Потом снова надел очки, и в его осанке появилась твёрдость, но уже не та, всесокрушающая, а какая–то оборонная, уставшая.

– Всё. Иди. Твои друзья, наверное, уже заждались. И… Кристиан. – Он задержал меня у двери взглядом. – С матерью. И с тётей Моллинигрой. С ними… можешь быть откровеннее. Они… они сильные женщины. Они выдержат. Выдержат больше, чем ты думаешь.

Я вышел из Зальтер–центра. Ночной воздух ударил в лицо, но после ледяного кабинета он казался почти тёплым. В голове стояла какофония. Металлический голос оратора, зачитывавшего присягу. Холодная, расчётливая речь Аскайлона. И этот последний, усталый, человеческий голос деда.

У меня был Император, непоколебимая скала Империи.

И у меня был дед, уставший мужчина, несущий неподъёмную ношу вины и надежды.

И они были одним человеком.

Я медленно шёл обратно через переход. В окнах обшежития горел свет. В общей гостиной на их этаже, как я и предполагал, меня уже ждали.

Василиса сидела, поджав ноги, и что–то яростно чиркала в блокноте. Люциус расхаживал по комнате. Ерс стоял у окна, созерцая сумерки. Элизабет, свернувшись калачиком в кресле,казалось, дремала, но её уши были повёрнуты в сторону двери.

Когда я вошёл, все взгляды устремились ко мне, словно вглядываясь в моё лицо.

Люциус не выдержал первым.

– Ну что, тебя посвятили в планы на ближайшее столетие или просто отчитали за невыглаженные стрелки на брюках?