Читать онлайн Страсть за решёткой бесплатно

Глава 1

Ротвейлер видел её ненависть. Она обжигала его изнутри. Он видел, как она не хочет его ребёнка. Он знал, что она смотрит на него, как на чудовище, как на воплощение зла. Но он не мог иначе. Привязать её к себе, сделать своей, зачать с ней этого ребёнка стало его одержимостью. Не только местью за смерть брата, но и… чем-то большим. Он хотел её. Хотел не только тело, но и душу. Он хотел, чтобы она смотрела на него с любовью, а не с ненавистью.

И сейчас… видя её ненависть, его сердце ушло в пятки… Он, привыкший к власти и повиновению, вдруг ощутил, как внутри него что-то ломается. Он понимал, что завоевать сердце Дианы будет не просто, особенно после всего, что он с ней сделал. Но он не думал никогда, что ему самому от этого станет так… больно? Давно ли он чувствовал душевную боль? Он - наркобарон, безжалостный убийца, по чьей вине погибли сотни людей, вдруг… захотел любви от дочери врага. Он сам себя не узнавал, но это было так, горькой правдой. И эта правда разрывала его изнутри. Он понимал, что заставил её страдать, и это знание было невыносимым. Но он не мог отступить. Он уже слишком далеко зашёл. Он должен был добиться своего, чего бы ему это ни стоило. Даже если это будет стоить ему его собственной души.

Диана дрожала. Он видел, как мелко вздрагивают её плечи, как отвращение искажает её лицо. Её взгляд был прикован к тестам с двумя полосками, которые он держал в руках, словно трофей. Губы её подрагивали, пытаясь вымолвить хоть слово. Она была бледна, как полотно, и выглядела такой хрупкой, что Ротвейлеру на мгновение захотелось защитить её от всего мира, даже от самого себя. Но он быстро отбросил эту мысль. Защищать? После всего, что он с ней сделал? Это было смешно.

Он смотрел на неё в ответ, стараясь скрыть свои истинные чувства за маской непроницаемости. Он не хотел, чтобы она увидела его слабость, его зависимость от неё, его маниакальную одержимость ею, хотя и понимал, что она и так об этом догадывается. Он чувствовал, как её ненависть проникает в него ледяными иглами. Он хотел, чтобы она боялась его, уважала, любила, в конце концов, но не ненавидела. Но он понимал, что любовь и ненависть - это две стороны одной медали. И он выбрал ненависть. Или она выбрала её для него?

Диана наконец пришла в себя и тихо прошептала, словно боясь нарушить тишину:

— Может… это какая-то ошибка, и я… не беременна?

Взгляд его помрачнел. Внутри него поднялась волна ярости, смешанная со страхом. Он хотел, отчаянно хотел её беременности. Он поклялся, что она будет только его, и теперь… она будет носить его ребёнка. Его кровь. Его продолжение. Это было его правом, его долгом, его местью.

— Диана, — его голос был хриплым и напряжённым, — ты беременна, от меня. В тебе будет расти мой ребёнок, мой, Диана… это… подтверждено.

Диана отчаянно замотала головой, пытаясь отгородиться от его слов. В её глазах, полных отчаяния, заблестели слёзы, обжигая кожу. Она смотрела на Ротвейлера, на этого человека, превратившего её жизнь в кошмар, и прошептала, с трудом разлепляя пересохшие губы:

— Отпусти меня… пожалуйста…

Слова давались ей с огромным трудом, словно каждое из них вырывалось из самой глубины измученной души.

— Я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь… Ты же знаешь, что я не Карина, а твоего врага… этого политика… что убил твоего брата… я даже не знаю! — Голос Дианы сорвался на всхлип, а по щекам потекли дорожки слез. — И ты знаешь это… Хватит мстить… прошу… просто отпусти, зачем я тебе?

С каждым словом в её голосе звучало всё больше мольбы, надежды, смешанной с безысходностью. Она готова была на всё, лишь бы вырваться из этой золотой клетки, где её держали в заложниках ненависти и одержимости.

Ротвейлер снова помрачнел. Его взгляд стал жёстче, непроницаемее. Как он мог её отпустить… если он отчаянно нуждался в ней? Да, он схватил не ту дочь, ошибся с местью, но он… привязался. Это чувство, незнакомое и пугающее, проросло в его сердце, как сорняк, пустив глубокие корни. Как он может отпустить Диану и своего ребёнка? Да это просто невозможно… Он никогда не отпустит свою женщину, тем более, он уже заявил на неё свои права, и не собирался останавливаться, нет. Если он её отпустит… то единственный луч света покинет эти стены и его душу. Может… это было слишком эгоистично… но он нуждался в ней… отчаянно нуждался.

Он молчал, собираясь с мыслями, пытаясь унять бурю, разыгравшуюся внутри. Он боролся с самим собой, с теми демонами, которые терзали его душу.

Наконец, он ответил, его голос был низким и хриплым, полным какой-то неприкрытой, болезненной искренности:

— Я не могу тебя отпустить, никогда…

Диана вздрогнула от его слов, как от удара.

— Я хочу, чтобы ты всегда была со мной… И дело не в мести, я просто хочу, чтобы ты была моей женщиной, чтобы ты была со мной… всю жизнь.

В его словах слышалась отчаянная мольба, почти умоляющий тон. Он, привыкший к повиновению и власти, сейчас словно просил её о милости. Он открывал перед ней частичку своей души, показывая ту бездну, которая зияла внутри него, и в которой он отчаянно нуждался в её свете. Но было ли это любовью, или же просто маниакальной одержимостью, желанием обладать тем, что ему не принадлежало? Он и сам не знал, и знать сейчас не хотел.

Волна ярости захлестнула Диану, не оставляя места ничему, кроме жгучей, всепоглощающей ненависти. Она ненавидела его каждой клеточкой своего тела, каждой мыслью, за то, что он сотворил с ней, за то, что отнял её свободу, за то, что заставил вынашивать его ребёнка - живое напоминание о его жестокости и её собственном бессилии. Эта беременность - не победа, а клеймо, выжженное на её душе, вечный укор.

Она провела тыльной стороной ладони по щекам, стирая слёзы, и сквозь стиснутые зубы, полные презрения, процедила:

— Я превращу твою жизнь в ад. Ты ещё пожалеешь, что схватил меня тогда… Ты думаешь, что выиграл? Ничего подобного… в итоге, победителем останусь я!

В каждом слове звучала неприкрытая угроза, клятва мести, пропитанная отчаянием. Она понимала, что сейчас слаба, но в её сердце тлел огонь, который, рано или поздно, разгорится в пламя, способное испепелить его мир дотла.

С высоко поднятой головой, стараясь не выдать ни капли страха, Диана попыталась пройти мимо него, чтобы покинуть отделанную мрамором ванную и добраться до его спальни. Она помнила, что на прикроватной тумбочке он хранил целую пачку тестов на беременность - доказательство его безумной одержимости. Она хотела убедиться, что это не ошибка, что кошмар действительно реален.

Но он преградил ей путь, схватив за руку и грубо прижав к своему сильному телу. Его глаза метали молнии, в них клубилась ярость, смешанная с животной страстью. Он впился в неё взглядом, будто выжигая в ней дыру, и прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Ты - моя. Моя навеки, мой волчонок. И ребёнок в тебе - мой! Ты примешь это, Диана… или я заставлю!

Его хватка была железной, не позволяющей вырваться. Он словно пытался силой воли подчинить её, сломить её сопротивление. Она вспыхнула, чувствуя, как его взгляд прожигает её насквозь. От его прикосновения по коже пробежали мурашки отвращения и... этого чёртового желания, которое невозможно было ничем подавить. С её губ сорвалось проклятие, сорвалось против воли, не до конца сформировавшись.

— Да чтоб ты провали…

Он не дал словам сорваться с губ. Он впился в её губы неистовым, жадным поцелуем, сразу проникая языком в рот. Диана застонала - не то от отчаяния, не то от обжигающего желания: она сама не знала, что руководило ею в этот момент. Она ненавидела его всей душой, каждой клеточкой своего существа, но… её тело, раз за разом предавало её, отчаянно его хотело, и волна влаги, предательски выдавая её желание, уже затопила низ живота, приветствуя его вторжение, моля о его прикосновениях.

А он продолжал её целовать, не давая ей ни секунды на передышку, словно стремясь выпить её до дна. Его руки блуждали по её телу, сжимали упругие ягодицы, обжигали грудь сквозь тонкую ткань лёгкого платья, проводили по спине, вычерчивая каждый изгиб, будто пытались запечатлеть её в памяти навечно. Он оторвался от её губ, оставив за собой след из влажных поцелуев, и стал покрывать ими лицо, будто стремясь искупить свою вину или же просто поглотить её целиком, завладеть ею без остатка.

Диана, обессиленная и запутавшаяся в противоречивых чувствах, отчаянно сопротивляясь и в то же время сдаваясь, схватилась за его шею, притягивая ближе к себе. Она снова тонула в омуте его власти, растворяясь в нём.

Покрывая её лицо короткими, прерывистыми поцелуями, обжигая горячим дыханием её кожу, он прошептал, выплёвывая слова с надрывом:

— Как ты представляешь себе брать тебя… без возможности забеременеть тебя, Диана? Рано или поздно наша связь привела бы к беременности, ты не маленькая, чтобы понимать, что секс приводит к беременности… Тем более, я этого хотел. Отчаянно хотел.

Он продолжал осыпать её лицо, шею, ключицы поцелуями, спускаясь всё ниже и ниже, будто поклоняясь каждому изгибу её тела. Диана, запрокинула голову в сладостной муке застонала, но собравшись с мыслями смогла выдавить из себя:

— Ты мог бы надевать презерватив, к примеру… не обязательно было обрекать меня на роль матери твоего ребёнка… это не "награда", а проклятие…

Он оторвался от её шеи тяжело дыша, и поднял на неё свои пронзительные гетерохромные глаза.

Выгнув бровь, глядя на неё сверху вниз с тенью насмешки и нескрываемого торжества в глазах, он произнёс:

— Презерватив? Ты серьёзно говоришь об этом сейчас? Я хочу чувствовать тебя… кожей, каждой клеточкой. Я хочу… кончать в тебя… чтобы ты навсегда стала моей, не только телом, но и душой, чтобы ты носила моё дитя, частичку меня.

Диана побагровела от ярости, её глаза вспыхнули, а на щеках проступил яркий румянец. Она прошипела сквозь стиснутые зубы:

— Так найди себе другую… которая будет рожать тебе детей один за другим, бесконечно… Я не согласна…

Ротвейлер усмехнулся, ещё теснее сжимая её в своих объятиях. Его взгляд, горящий нескрываемым торжеством, буравил её насквозь.

— Это невозможно, Диана.

Она впилась в него взглядом, пытаясь прорваться сквозь его броню непроницаемости.

— Почему это? В мире много женщин…

Он хмыкнул, не отрывая от неё своего пристального, изучающего взгляда.

— Да, много, Диана, но я уже нашёл свою… и это ты…

Её затопила волна ненависти и отчаяния. Он действительно её заклеймил, и не хотел отпускать. Собрав в кулак остатки самообладания, она прошипела сквозь зубы:

— Ты знаешь, что такое согласие, знаешь?

Он снова посмотрел на неё сверху вниз, будто оценивая, словно взвешивая её слова на невидимых весах. В его взгляде вспыхнул хищный огонь, который заставил её вздрогнуть.

— Да, я знаю, я согласен, Диана… абсолютно…

Яростно вырвавшись из его объятий, Диана напоследок бросила ему в лицо:

— Ты просто кретин…

Развернувшись, она направилась прочь из ванной комнаты, в спальню, где на прикроватной тумбочке лежали другие тесты на беременность. Ей необходимо было убедиться наверняка правда это или нет. Её шаги были порывистыми, почти бегом. Внутри всё клокотало от ярости и бессилия. Она не могла, не хотела верить, что это правда.

Когда она добралась до прикроватной тумбочки, сердце бешено колотилось в груди готовое вырваться наружу. Дрожащими пальцами она схватила все тесты на беременность, что лежали на тумбочке, словно от этого зависела её жизнь. В груди теплилась слабая, почти угасшая надежда, что всё это - чудовищная ошибка, болезненный сон, от которого она вот-вот проснётся.

Сжимая тесты в руке, она, как приговорённая к казни, вернулась в ванную комнату. Ротвейлер неподвижно стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за ней. В его гетерохромных глазах читалось нескрываемое торжество, граничащее с безумием. Диана чувствовала, как его взгляд прожигает её насквозь, но старалась не обращать на него внимания. Сейчас её волновал лишь один вопрос: она действительно беременна?

Не говоря ни слова, она достала из пачки обычные тесты, те, что нужно окунать в мочу. С дрожью в руках она выполнила все необходимые процедуры, стараясь не смотреть на Ротвейлера, который, казалось, наслаждался её мучениями. Она опустила тесты на раковину и, задержав дыхание, посмотрела на результат. Один… два… три… Четыре… пять… Десять тестов, и на каждом - предательская вторая полоска, яркая и недвусмысленная.

— Проклятье… — выдохнула Диана, буравя взглядом эти злополучные полоски. Внутри неё бушевала буря, смешанная из отчаяния, ярости и бессилия.

Затем она достала струйные тесты, более современные и точные. Подняв взгляд на Ротвейлера, она с вызовом произнесла:

— И долго ты будешь наблюдать за мной?

Он усмехнулся, скрестив руки на груди и спокойно проговорил:

— Тестируй, Диана… а я посмотрю…

Она прожгла его взглядом, полным ненависти. Как же он ей надоел, этот самодовольный тиран! Ладно, она не даст ему увидеть свою слабость.

Диана задрала подол платья и, усевшись на унитаз, принялась испытывать струйные тесты. Удалось испытать всего пять, но результат… был неизменным. На белом фоне каждого из них чётко была видна надпись: «Беременность 2-3 недели».

Мир вокруг неё поплыл. Диана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она беременна. Это не кошмар, не ошибка, а жестокая реальность. Она носит под сердцем ребёнка от человека, которого ненавидит больше всего на свете. Её жизнь превратилась в ад, и выхода из него, казалось, не было.

Глава 2

Диана отложила все злополучные тесты, усеянные предательскими полосками и надписями, и просто рухнула обратно на крышку унитаза. Её охватила ледяная волна, которая парализовала волю и оставила лишь пустоту. Тошнота подкатила к горлу - то ли токсикоз, то ли просто реакция на этот абсурд, на эту нелепую, трагичную ситуацию. Она чувствовала себя загнанной в угол, как мышь, попавшая в капкан.

Заметив её состояние, Ротвейлер, до этого молча наблюдавший за её агонией, приблизился. Он опустился на колени прямо перед ней и попытался заглянуть ей в глаза. Диана отвернулась, не желая показывать свою слабость, не желая, чтобы он видел её сломленной. Её взгляд скользнул по кафельному полу, избегая его лица, губы дрожали.

— Чего ты хочешь? — устало выдохнула она.

Всё уже было решено, и спорить, ненавидеть, выплёскивать эмоции не имело смысла. Она беременна. Точка. Теперь нужно успокоиться, собраться с мыслями и найти способ вырваться из этой золотой клетки, когда он меньше всего этого ожидает.

Превозмогая себя, она глухо прошептала:

— Я… я действительно беременна… Все тесты… они положительные… две или три недели…

Он склонился ещё ближе, его рука коснулась её бедра. Диана вздрогнула. Как бы она ни ненавидела его, как бы ни противилась, его прикосновения, его близость пробуждали в ней странную, противоречивую реакцию. Обжигающую, волнующую, вызывающую в её теле трепет и томление. Этот дьявол знал, как зажечь в ней пламя желания, и на каком-то первобытном инстинкте она отдавалась ему, как победителю… совершенно забывая о предосторожностях, о возможной беременности… Это было так абсурдно.

Она посмотрела на него сверху вниз и увидела тень беспокойства в его гетерохромных глазах. Уголки его губ слегка дёрнулись, будто он пытался скрыть непрошеную эмоцию. Он прошептал, неотрывно глядя на неё:

— Я знаю, Диана… Я сделал всё для этого…

Диана смотрела в его глаза, словно пытаясь прочесть его душу, заглянуть в эту бездну безумия. Его гетерохромные глаза, один цвета янтаря, другой - льдисто-голубой, казались двумя окнами в разные миры, как два разных человека, борющихся друг с другом.

— Почему я? — этот вопрос эхом отозвался в её голове. Он мучил её с тех пор, как она попала в его сети, с того момента, как её жизнь переплелась с его. Она была пешкой в его сложной игре, оружием против его врага, но что-то пошло не по плану. Она видела это в его взгляде, в его прикосновениях, в той безумной страсти, которая вспыхивала между ними.

— Что ты имеешь в виду? — прозвучал его голос, хриплый и неуверенный, словно он сам не знал ответа. Он нахмурился, на переносице пролегла глубокая складка.

Диана чуть наклонилась вперёд, её дыхание опалило его лицо.

— Почему ты выбрал меня, Ротвейлер? Ты же хотел сломить меня, вырвать душу, уничтожить. Я вторая дочь твоего врага, та, что росла вдали от него… но всё же, дочь. А значит, ты должен меня ненавидеть всей душой. А ты… спишь со мной, ты... наслаждаешься мной, я это чувствую. Ты не хочешь меня отпускать. Почему? Что ты чувствуешь ко мне?

Её взгляд был прикован к его лицу, она жадно ловила каждое его изменение, каждую микроскопическую реакцию.

Его лицо исказилось, словно она нанесла ему удар под дых. Он прикрыл глаза на мгновение, будто от физической боли. Кровь отлила от лица, оставив на скулах болезненный румянец. Когда его глаза распахнулись в них читалась ярость смешанная с… чем-то ещё, чего она не могла понять. Он отвернулся, провёл рукой по своим буйным тёмно-каштановым кудрям, нервно взъерошивая их. Его челюсть напряглась, выдавая внутреннюю борьбу.

— Ты ничего не понимаешь, Диана, — прорычал он. — Всё гораздо сложнее, чем ты думаешь.

— Тогда объясни мне! — потребовала она, хватая его за подбородок и заставляя смотреть ей в глаза. — Я устала быть марионеткой в твоей игре. Я хочу знать правду. Почему я? Почему ты не можешь просто ненавидеть меня, как должен был?

В его взгляде вспыхнула искра, и он резко оттолкнулся от неё, вскочив на ноги. Он начал метаться по ванной комнате, наматывая круги. Его движения были резкими, нервными, как у загнанного зверя.

— Ненависть… ненависть - это слишком просто, — выплюнул он, не глядя на неё. — Я хотел отомстить, хотел ударить по самому больному месту его, твоего отца. Уничтожить его наследие, сломить его дочь. Я мечтал увидеть Карину, эту надменную, разбалованную девчонку, уверенную в своей власти и безнаказанности. Ту, что легко сломать, легко подчинить, превратить в послушную куклу… и отдать её Корнееву, сломленную, полностью уничтоженную личность. Представить его лицо, когда он увидит, во что превратилась его любимая дочь… Это был бы мой триумф.

Он замолчал, и в тишине повисла тягучая атмосфера безумия. Диана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Его план был чудовищным в своей жестокости.

«Корнеев… значит, это и есть имя моего отца», — промелькнуло у неё в голове.

Ротвейлер тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

— Но всё пошло не так… Корнеев будто предвидел мою атаку и спрятал Карину, как самую ценную реликвию. — Он скривился в презрительной усмешке. — И тогда я нашёл тебя, её близнеца… Сначала я даже не мог поверить, что такое возможно. Я думал, что ты и она - это одно и то же лицо, играющее в какую-то сложную игру. Вообще… мне отвратительны такие женщины, как Карина, — он поморщился, словно от физического контакта с чем-то грязным. — Она вольная, привыкла к вниманию мужчин, к их восхищению… это мерзко… Но ты… ты не Карина. Ты другая.

Он остановился, повернулся к ней лицом. В его глазах бушевал шторм противоречивых эмоций.

— Ты сильная, Диана. Умная, красивая… Ты не сломалась, ты сражалась. Ты бросала мне вызов, ты заставляла меня чувствовать то, чего я никогда не чувствовал раньше. Я ненавидел это, я боялся этого… но я не мог остановиться. Ты стала моей одержимостью, моей слабостью, моим проклятием и моим спасением.

В его словах слышалось признание в слабости, в зависимости, в том, что она, Диана, стала его самым большим кошмаром и самым желанным избавлением от него. Его взгляд, обычно острый и пронизывающий, сейчас был полон смятения, мольбы и какой-то тёмной, почти безумной страсти. На его лбу выступили капельки пота, губы слегка дрожали, выдавая бурю эмоций, рвущихся наружу. Он словно стоял на краю пропасти, готовый прыгнуть в неизвестность, лишь бы быть рядом с ней.

Этот взгляд был липким, обжигающим, проникающим сквозь кожу и кости. Её глаза расширились, улавливая безумие, плескавшееся на дне его зрачков. Руки задрожали так сильно, что она едва могла их контролировать. Губы приоткрылись в немом вопросе, а в горле образовался сухой ком.

Она чувствовала себя в ловушке, понимая, что он никогда не отпустит её. Никогда. Мысль о побеге казалась нелепой, а сопротивление - бесполезным. Но вместе со страхом в её сердце зародилось и странное, извращённое удовольствие от его признания. Ей льстило, что именно она смогла вырвать такого опасного и непредсказуемого мужчину из привычной колеи, сломать его планы и пробудить в нём столь сильные, противоречивые чувства.

Прочистив горло, дрожащим от переполняемых эмоций голосом Диана спросила:

— Когда... когда ты первый раз хотел взять меня, ты думал, что я - Карина, а не Диана, думал, что я лгала… даже в твоих движениях и действиях была ненависть и злоба, словно я тебя обманывала. И… — Диана сделала паузу, её взгляд стал более пристальным, и она почти не дышала. — Ты мне поверил только тогда, когда ты взял мою девственность, когда неоспоримое доказательство стало перед твоими глазами, ведь так? Ты всё это время не верил мне…

Он смотрел на неё не мигая и глухо ответил:

— Да… я тогда думал, что ты - Карина… только твоя девственность спасла тебя от моей лютой злобы…. только тогда я поверил…

Диана замолчала, переваривая слова. На её глазах вдруг блеснули слёзы, она сама не понимала, почему, но дрожащим голосом спросила:

— Это значит, что ты бы сделал ребёнка и Карине, ведь так? Если бы это приблизило тебя к твоей жажде мести? Раз ты принял меня за неё?

Он неотрывно смотрел на неё, понимая, что это всё правда, он хотел бы сказать нет… но не мог солгать, даже ей:

— Да… я бы это сделал…

Но после недолгой паузы он добавил:

— После того, как я первый раз притронулся к тебе, сделать тебе ребёнка стало не просто местью, а какой-то… потребностью…

Диана подняла на него взгляд, поражённая его откровенностью. Даже несмотря на брезгливость, ненависть к Карине, он готов был пойти на такое. А сейчас… он рассказывает, что она… стала ему чем-то большим, и он думает, что она ему верит? Он просто чудовище. В голове пульсировало только одно: бежать. Но она... сидела на крышке унитаза, как приклеенная, и не могла сдвинуться с места, будто оглушённая его признанием.

— О чём ты говоришь? — наконец спросила она, встречая его взгляд. — И сейчас этот ребёнок, лишь ребёнок твоей мести, не больше…

— Нет, Диана, — с каким-то жаром ответил он, она аж содрогнулась от того, как заблестели его глаза, — Этот ребёнок… сокровище…

Диана смотрела на него и видела в его глазах что-то… больное… болезненное… то, что самому ему причиняло боль. В них отражалась тёмная бездна, в которой переплелись одержимость, похоть и… что-то похожее на отчаянную надежду. По коже пробежали мурашки, её сердце бешено колотилось, а в горле застрял ком.

На мгновение ей показалось, что она видит его душу, обнажённую и израненную, и это зрелище пугало её больше всего. Его взгляд словно прожигал её насквозь, заставляя заглянуть в самые потаённые уголки своей души. Она видела, как его губы дрогнули, как в уголках глаз залегли глубокие тени, выдавая его внутреннюю борьбу. Его руки были сжаты в кулаки, а плечи напряжены, словно он пытался удержать себя от какого-то безумного поступка.

Он сделал шаг к ней, и его голос стал тише, почти умоляющим.

— Я знаю, что это звучит безумно, что это всё неправильно. Но когда я смотрю на тебя, я вижу не дочь моего врага, я вижу… тебя. Я вижу женщину, которую я хочу, которую я должен иметь. И я сделаю всё, чтобы ты была моей, Диана, даже если это разрушит нас обоих.

Он протянул руку, чтобы коснуться её, но Диана отшатнулась. Она была потрясена его признанием, его откровенностью. Она не знала, что чувствовать, чему верить. Он был чудовищем, манипулятором, но в его словах звучала искренность, которая пугала её ещё больше.

— Ты болен, — прошептала она, а лицо её стало бледным, как полотно, глаза расширились от ужаса. — Ты одержим мной. Это не любовь, это безумие.

— Может быть, — согласился он, а его взгляд был прикован к её губам, и по его лицу пробежала тень голода. — Но разве ты не чувствуешь этого, Диана? Разве тебя не тянет ко мне, как магнитом? Разве ты не желаешь меня так же сильно, как и ненавидишь?

Она молчала. Он был прав. Она чувствовала эту странную, мучительную связь между ними, эту первобытную страсть, которая сжигала её изнутри. Она ненавидела его, презирала его, но она не могла отрицать, что он зажигал в ней пламя, которое никто другой не мог разжечь.

— Но ты же понимаешь, что это не любовь… это… болезнь? — прошептала она, и слова эти прозвучали как приговор, вынесенный обоим. Уголки её губ опустились, а в глазах застыла боль.

Он подошёл к ней, хищно и неотвратимо, снова склонился на корточки, и его руки коснулись её ног. Лёгкое прикосновение прошлось по её коже, вызывая мурашки и одновременно пугающую истому. Пальцы медленно поползли вверх, дразняще скользя вдоль бёдер, останавливаясь в такой опасной близости от кружевной ткани трусиков. По его лицу пробежала дрожь вожделения, а зрачки расширились, поглощая свет.

Каждое движение, каждая искра, пробежавшая по коже, отдавалась мучительным томлением во всём её существе. Она чувствовала, как предательская волна влаги прокатилась между бёдер, готовя её тело к его вторжению, к этой неизбежной капитуляции. Диана закусила губу, до боли впиваясь зубами в нежную плоть, отчаянно пытаясь не застонать под его напором, не выдать себя. По её щекам пробежал румянец, а дыхание стало прерывистым и неровным.

— И что? Какая разница, что это? — проговорил он, его голос хрипел от сдерживаемого желания. Он облизнул пересохшие губы, словно испытывая жажду. Он продолжал исследовать её бёдра, вычерчивая каждый изгиб, каждую впадинку. — Я просто хочу, чтобы ты была моей… всегда…

Диана вздрогнула. По её телу пробежала дрожь от его прикосновений.

— Ты понимаешь, что всё, что ты со мной делаешь, это всё происходит без моего прямого согласия? Ты либо манипулируешь моим влечением к себе, либо принуждаешь…

Его взгляд потемнел, в нём плескалась опасная тьма. Его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку гнева.

— А тебе было бы легче, если бы я притворялся кем-то другим, да, Диана? Чтобы я был таким же добрым и понимающим юнцом, как твой Андрей, которому ты хотела отдать свою невинность? — Он усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме горькой иронии. — Только твой Андрей не получил тебя… не смог зажечь в тебе тот огонь, а я - получил… и не только…

В его словах сквозила откровенная ревность, просто испепеляющая ревность, которая опалила её сознание. А слова его вырывали её самые сокровенные секреты, раскрывая их перед ней безжалостно и бесцеремонно.

Глаза Ротвейлера потемнели ещё больше, голос стал хриплым от желания.

— Иди ко мне, Диана… — прошептал он, приподнимаясь и потягивая её на себя с неумолимой силой. Он стиснул её бедра в своих руках, словно боясь, что она сбежит и оторвал её от холодного фарфора унитаза. Мир вокруг неё поплыл, теряя очертания.

Диана ошарашено распахнула глаза, пытаясь отстраниться, найти опору в этой внезапной близости. Её взгляд был растерянным и испуганным.

— Нет… — пролепетала она, будто заклинание, пытаясь отвратить неминуемое.

— Хочу тебя… сейчас, Диана… — ответил он и в его голосе звучала неприкрытая похоть, первобытная и властная.

Она упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, но он прижал её ещё ближе к себе, лишая возможности дышать. Диана почувствовала, как его твёрдая плоть упирается ей в живот сквозь тонкую ткань платья, вызывая мурашки по коже, вспышку жара и новую, обжигающую волну влаги внутри. Это предательское желание подрывало её волю, заставляя забыть о здравом смысле и гордости.

— Ты разве… ты разве не добился ребёнка? — прошептала она, пытаясь уцепиться хоть за какой-то аргумент. — Ты уже сделал своё дело… тебе не к чему…

Но он перебил её, грубо прервав жалкую попытку сопротивления. В его глазах горел неистовый огонь.

— Ты думаешь, что дело только в ребёнке? — его голос стал грубым и требовательным. — Мне нравится проникать в тебя, брать тебя, чувствовать тебя… и ребёнок тут вовсе не при чём.

Его слова хлестнули её, сердце бешено заколотилось в груди. Он не просто признавался в своём желании, он утверждал свою власть над ней, над её телом, над её волей. Диана отчаянно пыталась найти оправдание, уцепиться за соломинку надежды, ведь знала, что если она позволит ему брать её бесчисленное количество раз, если она поддастся этой сладострастной зависимости, то сама станет одержимой их близостью, сама станет такой же сломленной, как и он.

Она попыталась вспомнить лицо Андрея, его добрую улыбку, тепло его рук, но эти воспоминания казались такими далёкими, такими блёклыми по сравнению с той бурей, что бушевала между ней и Ротвейлером. Он выжег его образ из её сердца, оставив лишь пепел.

— Ты… ты используешь меня, — прошептала она, и в её голосе звучало отчаяние. Её губы дрожали.

— Да, — ответил он без тени раскаяния. На его лице появилась циничная усмешка. — И ты используешь меня, Диана. Ты используешь мою слабость к тебе, чтобы выжить, чтобы получить то, что ты хочешь. Мы оба используем друг друга. В этом вся суть нашей игры.

Он опустил руку и снял бретельку с платья позволяя ему скользнуть по её коже, открывая грудь. Его взгляд загорелся жадным огнём. Его пальцы сначала робко дотронулись до торчащего соска, а потом ладонью властно накрыли одну из них.

Сосок мгновенно затвердел под его прикосновением. Диана вздрогнула, стон удовольствия вырвался из её груди, она хотела бы его оттолкнуть, но не сделала этого. Хоть и знала, что если она сейчас не остановится, то проиграет. Она станет такой же одержимой от него, как и он. Она должна бороться, должна найти способ вырваться из этой клетки, пока он полностью не сломал её. Но разум уже давно отключился, а тело предательски отвечало на его прикосновения.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она, и в её голосе звучала вся её ненависть, вся её боль, вся её безысходность.

Ротвейлер усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тёмный огонь.

— Может быть, — прошептал он в ответ. — Но ты всё равно моя, Диана.

Глава 3

Его слова прозвучали как клеймо, выжженное на её коже, как неоспоримая правда, от которой не укрыться. Внутри поднялась волна отчаяния, смешанная с какой-то странной, пугающей покорностью. Она чувствовала, как его слова проникают в неё, опутывают её сознание, лишая воли и сопротивления.

Диана смотрела в его гетерохромные, бездонные глаза, и видела там отражение собственной сломленности. В них плескалась такая жажда обладания, такая болезненная потребность в ней, что она невольно затрепетала. Что сделало его таким? Какая трагедия исковеркала его душу? Она знала, что для того, чтобы обрести свободу, она должна понять его, должна найти ключ к его безумию, к его одержимости ею.

Её разум лихорадочно пытался найти выход, зацепиться за хоть какую-то надежду на спасение. Она осознавала, что он не умеет любить, что все его чувства искажены и поломаны. Его любовь - это болезненная одержимость, это стремление к полному контролю и подчинению. Но где-то в глубине её души на эту одержимость откликалось что-то странное, что-то болезненное, будто отражение его сломленности в ней самой.

Ненависть - это единственное чувство, которое она могла безоговорочно испытывать к нему. Но что, если эта ненависть - лишь другая сторона медали? Что, если она является лишь реакцией на то, кем он стал и что он сделал с ней? Что, если бы он был другим, не таким поломанным и жестоким, она могла бы испытывать к нему другие чувства, не менее сильные, чем эта всепоглощающая ненависть? Но эти мысли были опасными, они могли разрушить её, заставить сдаться.

Однако он не дал ей времени на размышления. Его взгляд, словно пригвоздённый к её губам, не предвещал ничего хорошего. Он наклонился к ней, и её сердце забилось с бешеной скоростью, отсчитывая последние секунды до неизбежного. Она попыталась отвернуться, избежать его прикосновения, но он был слишком силён, слишком настойчив. Он - хищник, который настиг свою жертву и не намерен её отпускать.

Его губы коснулись её губ, и в её сознании вспыхнул пожар. Это был не нежный, трепетный поцелуй, а грубый, властный, требующий. Он целовал её так, словно пытался вырвать из неё душу, словно хотел доказать, что она принадлежит ему, и только ему.

В её голове промелькнула мысль:

«Это неправильно, так не должно быть».

Но её тело преданно отвечало на его прикосновения, предавая все её принципы и убеждения. Она чувствовала, как волна возбуждения пронзает её насквозь, заставляя забыть обо всём на свете, кроме него и этого безумного поцелуя.

Не разрывая поцелуй, он подхватил её на руки, и понёс в свою спальню, в их уже общую спальню, смежную с ванной комнатой. Поцелуй стал нежнее, трепетнее. Диана задыхалась от ощущений, в груди словно лопнул воздушный шар. Он опустил её на кровать, и она закрыла глаза, чувствуя, как его руки скользят по её телу, срывая остатки одежды. Шёлк ткани обжигал кожу, когда он стягивал платье.

Он рывком избавился от своей одежды под её пристальным взглядом. Он был красив, чертовски красив и силён. Мышцы играли под кожей, в нём чувствовалась дикая сила, мощь, отточенная тренировками грация. Его тело было идеальным. И эти слегка отросшие, тёмно-каштановые кудри, чуть тронутые беспорядком, лишь усиливали впечатление падшего ангела - соблазнительного и опасного.

Когда он сбросил с себя брюки, она увидела его восставшую плоть и невольно облизала пересохшие губы. Сколько раз он проникал в её тело, даря наслаждение и пытку? Она ненавидела себя за то, что её тело так яростно откликается на эту страсть, но ничего не могла с собой поделать. Тело жаждало его, хотело.

Он навис над ней, обжигая кожу горячим дыханием. Его взгляд, полный невысказанной жажды, скользил по её телу, словно лаская, раздевая донага одним прикосновением. Он нежно взял в руки её грудь, большим пальцем очерчивая ареолу, пока она задыхалась от предвкушения.

Когда он обхватил сосок губами, сквозь её тело прошла волна дрожи, заставив выгнуться в спине. Диана застонала, не в силах сдержать вырвавшийся из груди звук, и запустила пальцы в его уже слегка отросшие тёмно-каштановые кудри, чувствуя, как его хватка становится крепче.

Он словно пил её кожу поцелуями, оставляя влажные дорожки на плечах, ключицах, спускаясь всё ниже. Каждый его поцелуй был как искра, воспламеняющая её изнутри, заставляя забыть обо всём на свете.

Его зубы нежно покусывали грудь, сминали её в своих руках, и она чувствовала, как внизу живота зарождается тугое, сладостное томление. Когда он наклонился к её животу, она затаила дыхание. Его трепетный поцелуй опалил её кожу, и Диана невольно прижалась к нему ближе, ища большего.

Каждое его прикосновение стирало из памяти ненависть, страх, желание бежать. Оставался только он, его тело, его запах, его власть над ней. Она тонула в этом океане ощущений, теряя себя, растворяясь в нём без остатка. В этот момент она принадлежала только ему, всецело и безраздельно.

Его лицо приблизилось, и она почувствовала его горячее, сбившееся дыхание на своих губах. Её грудь часто вздымалась, а её собственное возбуждение от этого только нарастало.

— Скажи… что нуждаешься во мне так же, как и я в тебе, Диана… скажи… — прошептал он.

Его рука снова накрыла её грудь, нежно сжимая. Кожа под его ладонью горела, сосок затвердел, пронзая волной удовольствия.

«Манипулятор, сраный… манипулятор,» — пронеслось в её голове.

Он провёл кончиком пальца по её губам, усмехаясь, видя борьбу в её глазах. Она сжала губы в тонкую линию. Да, она нуждалась в его близости, в его теле, в его твёрдости, заполняющей её. Жажда разливалась по венам, толкая кровь к самым интимным местам.

Он опустил голову и облизал мочку её уха. Кожа покрылась мурашками. Его зубы слегка прикусили нежную плоть, и она невольно вздрогнула.

— Не упрямься, Диана, — прошептал он у её виска. — Просто скажи это.

Его рука переместилась ниже, скользнув по животу к ложбинке между ног. Пальцы коснулись влажной ткани трусиков, вызывая новый взрыв ощущений. Она почувствовала, как бёдра непроизвольно подались навстречу.

— Я… — начала она, но голос дрогнул.

Он усмехнулся, почувствовав её колебания. Пальцы слегка надавили на клитор, и она невольно выдохнула.

— Давай, Диана. Я жду.

Удовольствие нарастало, затопляя разум. Она чувствовала, как всё её тело становится тяжёлым и расслабленным. Её губы приоткрылись, и она прошептала:

— Я… нуждаюсь… в тебе.

Услышав её признание, хитрый триумф вспыхнул в его гетерохромных глазах. Он жадно накрыл её губы своими, будто выпивая до дна всю её волю и сопротивление. Поцелуй стал ещё более требовательным, обжигающим. Он чувствовал, как её тело расслабляется под его напором, как она, хоть и на миг, забывает о ненависти и боли, отдаваясь во власть ощущений.

Не отрываясь от губ Дианы, он резко отодвинул край её кружевных трусиков. Ткань предательски скользнула вниз, и он коснулся её… влажной, горячей, трепещущей от желания. Он прильнул к её губам ещё сильнее, углубляя поцелуй, а пальцы, дразня, обводили контуры её клитора, заставляя её извиваться под ним.

В одно мгновение он отстранился, оставляя её с болезненным томлением. Он смотрел на неё сверху вниз, видя в её глазах отражение собственной жажды. Она была прекрасна в своей покорности, в своей слабости.

Захватив её бёдра в свои руки, он приподнял её, направляя её навстречу своей плоти. Диана судорожно выдохнула, когда он вошёл в неё одним уверенным движением. Боль, смешанная с удовольствием, пронзила её насквозь. Она почувствовала, как его тело заполняет её изнутри, распирает, обволакивает.

Вместе они застонали - он от нестерпимого удовольствия быть внутри неё, она - от ощущения полноты, от болезненного блаженства, которое он ей дарил. Он не отпускал её губ, продолжая целовать, проникая всё глубже и глубже в её податливое тело.

Каждый толчок отдавался волной дрожи по всему её телу. Он двигался размеренно, уверенно, словно выбивая из неё остатки сопротивления. Кожа её горела, мышцы напряглись до предела, а внизу живота разгорался пожар. Она чувствовала, как её сознание тонет в этом безумии, как реальность размывается, оставляя только его, его прикосновения, его вкус на своих губах.

Его дыхание участилось, стало прерывистым. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её тело отвечает на его ласки. Он знал, что она близка к пределу.

Он оторвался от её губ, глядя в глаза, полные похоти и отчаяния. Диана дрожала в его руках, не в силах сдержать рвущиеся из груди стоны. Он ускорился, наращивая темп внутри неё, болезненный и восхитительный. Она обвила его ногами, прижимая к себе, словно боясь, что он исчезнет. Ярость его движений нарастала, подхватывая её в водоворот страсти.

Внезапно её тело пронзила волна судорог. Она закричала, запрокинув голову назад, чувствуя, как оргазм разрывает её на части. Он продолжал двигаться, не давая ей передышки, пока и его не накрыло безумие. Его тело напряглось, а потом обмякло, из него вырвался хриплый стон. Он изверг в неё свою сперму, обжигая её своим жаром.

Они замерли, слившись в единое целое, тяжело дыша. Лишь спустя несколько минут он медленно отстранился, но не выпустил её из своих объятий, продолжая обвивать руками её тело, и глядя на неё с непонятным выражением в глазах. Диана прижалась лбом к его груди, обессиленная, и закрыла глаза. Она чувствовала себя опустошённой, словно из неё высосали все соки.

Он провёл рукой по её волосам, перебирая шелковистые прядки и поцеловал в макушку, сильнее сжимая в своих объятьях. Кожа к коже, каждый изгиб её тела отпечатался в его памяти. Он чувствовал её слабость, её уязвимость, и это вызывало в нём странную, противоречивую смесь чувств: желание защитить и потребность властвовать.

— Поспи, мой волчонок, сегодня у тебя был трудный день… — прошептал он, и его дыхание опалило её висок, а слова, казалось, противоречили всей жестокости, что он ей причинил. Его голос, обычно такой властный и уверенный, сейчас звучал приглушённо, почти нежно.

Диана вздрогнула, и вскинула голову, посмотрев в его глаза. Гетерохромные, как всегда, они были похожи на бушующий шторм, в котором невозможно было разглядеть дно. Но сейчас, сквозь эту бурю, ей почудилось что-то похожее на… вину? Сожаление? Бред.

— Ну да… не каждый день узнаёшь о своей беременности от человека, которого ненавидишь… это правда… — Она вздохнула, и слова эти болезненно впились в его кожу. В них была горечь, отчаяние, и неумолимая правда.

Он ничего не ответил. Лишь сильнее прижал её к себе, словно пытаясь заглушить эту правду, заставить её замолчать. Она чувствовала жар его тела, твёрдость мышц, и эта физическая близость вызывала в ней тошноту. С одной стороны - отвращение, с другой - странное, болезненное влечение, которое она не могла контролировать.

Ненависть клокотала в ней, но она была смешана с безысходностью, с осознанием того, что теперь они связаны навсегда, нитью, которую ей не разорвать. Она вздохнула, и, вопреки голосу разума, вопреки ненависти, вопреки желанию вырваться и бежать, прижалась к его твёрдой, горячей груди ещё сильнее. Словно в этом безумии, в этом заточении единственной нитью, связывающей её с реальностью, была их близость, физическая связь, которая не давала ей окончательно сойти с ума.

Когда Диана, наконец, уснула, прижавшись к нему всем телом, Максим почувствовал, как тяжесть уходит из его плеч. Он смотрел на неё с нежностью, смешанной с виной. Его пальцы осторожно коснулись её щеки, ощущая под кожей тепло и мягкость. Хотелось запомнить каждое прикосновение, каждую чёрточку её лица.

Он попытался тихо встать, освободить её из своих объятий, но Диана лишь сильнее прижалась к нему, закинув ногу на его бедро. Максим выдохнул, ощущая её вес, её тепло. Она была словно привязана к нему, не желая отпускать. Он замер, боясь разбудить её. Осторожно, медленно, он высвободился из её объятий.

Несколько минут он просто стоял и смотрел на неё. Она казалась такой хрупкой, беззащитной, но он знал, какая сила скрывается под этой маской. Дикая, непокорная, она заводила его одним своим взглядом. Его волчица.

Он любовался её длинными, светло-русыми волосами, рассыпавшимися по подушке. Её белая кожа казалась нереальной в полумраке комнаты. Под закрытыми веками подрагивали ресницы, а маленький, вздёрнутый носик делал её лицо по-детски трогательным.

Внутри разливалось странное чувство - смесь вины и собственничества. Он причинил ей боль, он видел отчаяние в её глазах, но сейчас она была здесь, в его постели, носит его ребёнка. Мысль об этом обжигала, наполняла каким-то первобытным триумфом.

Она его. Навсегда.

Он провёл взглядом по её телу, запоминая каждый изгиб, каждый оттенок кожи. Грудь, чуть вздымающаяся в такт дыханию, плоский живот, где уже зародилась новая жизнь, изящные бедра. Желание вспыхнуло с новой силой, но он сдержался. Сейчас ей нужен отдых.

Он наклонился, коснулся губами её виска, вдыхая тонкий аромат её волос - смесь ванили и чего-то дикого, неуловимого. Этот запах сводил его с ума.

Нужно было дать ей время. Время, чтобы смириться, время, чтобы принять. Он сделает всё, чтобы она полюбила его. Или хотя бы привыкла к мысли, что они теперь вместе, навсегда.

Максим продолжал смотреть, пока внутренний голос не приказал действовать. Медлить было нельзя. Он ощутил, как мышцы напрягаются, готовясь к движению. Поднялся, чувствуя, как воздух касается кожи, где только что было её тепло. Шаг за шагом, бесшумно, словно тень, он направился к гардеробной.

Там его ждала привычная броня - строгий костюм. Надел рубашку, чувствуя, как крахмальный воротник слегка сдавливает шею. Галстук затянул тугим узлом, словно ставя точку в разговоре с самим собой. Пиджак идеально сидел в плечах, возвращая ощущение контроля.

В коридоре его ждали ротвейлеры. Он чувствовал их мощное присутствие, их преданность, готовность подчиниться. Взгляд, короткий и жёсткий, - и они поняли.

— Охраняйте, — приказ прозвучал тихо, но в нём была сталь.

Закрывая дверь спальни, он ощутил лёгкий толчок - словно отрывал часть себя. Щелчок замка отрезал его от неё, но не от ответственности. Он вышел, зная, что каждое его действие теперь имеет последствия. Он должен быть готов.

Глава 4

Тяжёлые шаги Максима гулко отдавались в тишине особняка, когда он спускался по мраморной лестнице с второго этажа на первый. Каждый звук словно подчёркивал его одиночество, несмотря на присутствие Дианы где-то наверху. Миновав просторный зал-столовую с панорамными окнами, он вошёл в кабинет, расположенный в дальнем углу первого этажа. Там, как всегда, царил полумрак, лишь слабый отблеск от мониторов и едва заметное сияние хромированной кофемашины. Он подошёл к бару, привычным движением достал гранёный стакан и плеснул в него янтарную жидкость. Виски обожгло горло, разливаясь теплом по венам, но не принесло облегчения.

Впервые за долгое время захотелось курить. Он давно бросил эту пагубную привычку… Но сейчас… Сейчас горечь во рту казалась недостаточной. Он открыл ящик стола, нашарил зажигалку и пачку сигарет, оставшуюся с каких-то старых времён. Пальцы дрожали, когда он прикуривал, поднося огонь к кончику сигареты. Первый затяг обжёг лёгкие, вызвал приступ кашля, но он не остановился, жадно вдыхая дым. Никотин бил в голову, слегка притупляя остроту ощущений.

Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Конец ноября размазывал краски за окном: серый день, мокрый снег, унылые силуэты сосен. Московский коттеджный посёлок утопал в предзимней тоске. Он смотрел на падающие хлопья, ощущая их отстранённость, их безразличие к его жизни.

Диана беременна… Мысль пульсировала в голове, обжигая своим жаром. Он, конечно, всё рассчитал, предусмотрел, но не ожидал, что это произойдёт так быстро. Слишком быстро. Слишком… реально. Это было невероятно. Почти непостижимо. В животе Дианы зреет новая жизнь, их жизнь.

Ему вдруг захотелось увидеть его, их будущего ребёнка. Представить, каким он будет. На кого будет похож? На него, с его жёстким взглядом и упрямым подбородком? Или на неё, с её дикой грацией и бездонными, зелёными глазами? Или… Нет, вряд ли зелёные. Скорее, его глаза. Гетерохромия - не просто особенность, а словно метка, передающаяся по наследству. Что она принесёт этому ребёнку - проклятие или дар? Мальчик или девочка… Не важно. Важно только одно: мать этого ребёнка - Диана. И он будет любить его всем сердцем, просто за то, что он - их дитя.

То, что начиналось как месть, как холодный расчёт, вдруг обрело какой-то болезненный смысл. Его семья давно мертва. Мать погибла. Билла нет. Отец… он не считал его семьёй. Но Диана… Теперь она стала для него семьёй. Сама того не подозревая. И не желая.

Он усмехнулся, но эта улыбка была какой-то болезненной, безрадостной. В уголках губ залегла горечь, во взгляде - безнадёжность. Она не хотела. А на что он надеялся? Что она бросится ему в объятия, прощая всё? Глупо. Она ненавидит его. За то, что он с ней сделал. За то, что он сломал её жизнь. Но он не мог иначе. Не мог позволить себе слабость. Не мог отступить.

Дым сигареты застилал ему глаза, въедался в кожу. Он докурил, бросил окурок в пепельницу и снова плеснул себе виски. Алкоголь лишь усиливал контраст между теплом в животе и холодом в сердце. Он стоял у окна, один, в своём кабинете, среди своих трофеев, и чувствовал себя самым одиноким человеком на свете.

Он должен был что-то делать. Планировать. Действовать. Но мысли путались, чувства боролись друг с другом. Желание владеть, защищать, уживалось с виной и страхом. Страхом потерять то, что ещё не успел обрести.

Максим прикрыл глаза, и в голове, словно вспышка, возникло лицо матери, Виктории. Тонкие черты, обрамленные мягкими, тёмно-каштановыми кудрями, такими же, как у него. И глаза… Гетерохромные, как у него, один - осколок застывшего льда, голубой, второй - тёплый, янтарный, словно капля виски. Даже улыбка - светлая, немного грустная - отзеркаливала её. Он помнил прикосновение её рук - нежных, но сильных, пахнущих ландышами и свежей выпечкой. В памяти всплыл вкус её пирогов с яблоками, тающих во рту, и запах её духов, заполнявший весь дом уютом и безопасностью.

Но его мать была другой. Не такой сломленной, не такой жестокой… как он. Она всегда стремилась к добру, к свету. В её голосе звучала надежда, даже когда мир вокруг рушился. А он… Даже до её убийства он чувствовал в себе силу, тёмную, неумолимую. Желание доминировать, подчинять, контролировать - оно жило в нём всегда... наследие отца.

И сейчас… Это стало просто одержимостью. После её смерти. После всего, что отец сделал с ним, чтобы сломать его, вывернуть наизнанку… Он чувствовал, как эта тьма пропитала каждую клеточку его тела, как яд, отравляющий душу. Он стал худшей версией себя.

В его голове эхом раздался её тихий голос, зовущий его по имени. Он ощутил фантомное прикосновение её ладони к щеке, нежное и любящее. Но этот образ тут же рассыпался в прах, сменяясь картиной её лица застывшего навеки - полным ужаса и боли. Вина сдавила горло, не давая дышать. Он чувствовал себя грязным, оскверненным, недостойным её любви.

И он понимал, что сломать себя заново он не сможет. Слишком много боли, слишком много тьмы. Он словно завяз в липкой паутине ненависти и мести, и выбраться из неё уже не было сил. Каждый его поступок, каждое его решение были пропитаны этой тьмой, отравляя всё вокруг. Он был обречён на вечное одиночество, на вечное проклятие. Он чувствовал холод внутри себя, леденящий до костей. Этот холод был сильнее виски, сильнее никотина, сильнее всего на свете. Он был его сущностью, его проклятием, его вечным спутником. И теперь, когда в жизни появилась надежда, крохотная искра света в лице Дианы и будущего ребёнка, он боялся, что этот холод поглотит и их.

Он стремительно подошёл к барной стойке, словно его преследовал невидимый демон. Руки дрожали крупной, нервной дрожью, пальцы не слушались, когда он пытался достать сигарету из пачки. Ему снова необходимо было затянуться, до одури, до забытья, будто это могло бы хоть на миг спасти от этого едкого, разъедающего чувства внутри. Он судорожно чиркнул зажигалкой, и пламя опалило кончики пальцев, но он не почувствовал боли.

Он не мог забыть окаменевшее лицо матери. Её глаза, широко распахнутые в беззвучном крике, навсегда отпечатались в его памяти. Он видел их даже сейчас, в полумраке кабинета, преследующие его, укоряющие. Он помнил вкус её крови на своих руках, липкий, солёный, отвратительный. Он пытался отмыть её, но этот запах преследовал его повсюду, проникал в одежду, в волосы, в кожу. Ему казалось, что он пропитан ею насквозь.

В голове, как заезженная пластинка, снова и снова прокручивалась картина того дня. Он видел, как его ротвейлер, Рэкс, их верный защитник, лежал в луже собственной крови, хрипя и дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Из пасти текла кровь, обильная, густая, перемешанная со слюной. Шерсть, обычно блестящая и ухоженная, слиплась в грязные, кровавые комья. Везде, повсюду эта гребанная кровь… Она была на стенах, на полу, на его одежде, в его волосах. Она была повсюду, как символ его сломанной жизни, его утраченной семьи, его вечного проклятия.

Сердце колотилось в груди готовое вырваться наружу. Он ощущал острую, колющую боль в висках, словно кто-то вбивал гвозди в его череп. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, словно он задыхался. Он чувствовал, как пот проступает на лбу, стекая по вискам, смешиваясь с солёными дорожками слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Руки покрылись испариной и он с силой сжал кулаки, до побеления костяшек, пытаясь удержать себя от крика, от истерики, от безумия, которое подступало к горлу, готовое вырваться наружу. Он чувствовал, как внутри него разгорается огонь, обжигающий, испепеляющий, пожирающий его изнутри. Это была боль, вина, ненависть, страх - коктейль разрушительных эмоций, который грозил уничтожить его окончательно.

Максим стоял, тяжело дыша. Во рту пересохло, язык стал шершавым, словно наждачная бумага. Он ощущал покалывание в кончиках пальцев, а в коленях появилась слабость. Желудок скрутило в тугой узел, подташнивало. Он судорожно хватал ртом воздух, будто ему не хватало кислорода. В глазах потемнело, и перед собой он видел лишь расплывчатые силуэты.

Ему казалось, что он сейчас потеряет сознание. Нужно было срочно взять себя в руки. Он вцепился руками в край барной стойки, чувствуя, как холодный металл обжигает его кожу. Нужно успокоиться. Ради Дианы. Ради ребёнка. Он не должен позволить прошлому уничтожить их. Он сделал глубокий вдох, затем медленный выдох. Ещё один. И ещё. Постепенно дыхание стало ровнее, сердцебиение немного замедлилось.

Он резко запрокинул голову и издал громкий, хриплый смех. Горло саднило, в глазах защипало от слёз. Смех звучал неестественно, как будто его вырывали изнутри. Он смеялся над собой, над своей жизнью, над тем, как он запутался в собственных интригах. Он ведь хотел сломить Диану, отомстить за смерть брата. Хотел причинить боль её отцу. А что получилось? Теперь он сам не хотел её ломать. Он хотел её защитить. Как же это всё было абсурдно.

Лёгкие Максима горели огнём, словно он вновь выкурил пачку сигарет залпом. Он тяжело дышал, продолжая хвататься за край барной стойки, чтобы удержаться на ногах. Этот приступ слабости, этот наплыв воспоминаний чуть не сломали его.

Дверь в кабинет распахнулась, как от пинка, и в проёме возник Виктор. Лицо его, как всегда, было непроницаемым, будто высеченным из гранита. Серые глаза, острые, как лезвия, скользнули по беспорядку: окурок в пепельнице, мутное дно стакана виски.

— А чего это ты тут смеёшься, Макс? — прозвучал голос Виктора, в котором угадывалась насмешливая заинтересованность. — Куришь? Решил предаться вредным привычкам? Не знал, что ты у нас такой сентиментальный… Или это новая стратегия «выкурить» свои проблемы?

Максим, пойманный с поличным, попытался скрыть бурю эмоций, бушевавшую внутри. Свет от лампы безжалостно высветил его лицо: бледное, осунувшееся, с тенями глубоко посаженных глаз. Он попробовал выдавить из себя что-то похожее на улыбку, но вышло лишь кривое подобие гримасы.

— Просто… захотелось, — прохрипел он, словно слова обжигали горло. — Вспомнил, как раньше… отвлекался.

Виктор хмыкнул, скрестив руки на груди. В его взгляде мелькнула тень иронии, смешанной с беспокойством.

— Что, месть дала сбой? Не смог заставить её плясать под свою дудку? Или, может, "расплата" оказалась не такой уж и сладкой, как ты предполагал? Уж не влюбился ли наш хладнокровный мститель?

Максим резко выпрямился, вцепившись руками в край барной стойки. В глазах его мелькнула вспышка гнева, но он тут же подавил её, пытаясь сохранить остатки самообладания. Он не хотел открывать душу этому цинику, особенно сейчас. Но слова вырвались помимо воли, словно откровение:

— Диана… беременна…

В его голосе сквозила не только болезненная любовь, но и какая-то одержимость, граничащая с безумием. Он произнёс эти слова, словно молился.

Лицо Виктора дрогнуло, как от неожиданного удара. На мгновение в его глазах промелькнуло лёгкое замешательство, но он быстро взял себя в руки, вернув привычную маску непроницаемости. Подойдя к Максиму, он грубо хлопнул его по плечу, как бы возвращая к реальности.

— Ну что ж, поздравляю, будущий папаша. Месть свершилась? — в голосе Виктора сквозило торжество, но в то же время угадывалась тревога. — Идеальный план? Или ты всё же позволил себе заиграться? Только помни, Макс, чем больше ты к ней привязываешься, тем больнее будет падать. И поверь, падать придётся.

Максим опустил взгляд, словно признавая своё поражение.

— Я уже упал, Виктор. Давно упал. И Диана… она стала моей одержимостью.

В глазах Виктора вспыхнул холодный огонь понимания. Он медленно покачал головой, и на его лице снова появилась фирменная циничная усмешка.

— А я знал, что ты в неё влюбился. С самого начала знал. Твой гениальный план мести… превратился в какой-то больной фарс. А как же Корнеев? Ты обещал растоптать его гордость, унизить до конца. Неужели ты отказываешься от этого? Неужели ты не отправишь ему доказательство того, что в чреве Дианы растёт твой ребёнок, его внук?

Максим поднял голову, устремив на Виктора пристальный, тяжёлый взгляд. В его глазах плескалась буря - смесь вины, страсти и решимости.

— Я свяжусь с ним. И я предоставлю ему доказательство. Но только для того, чтобы заявить свои права на Диану. Безоговорочные права. Чтобы он знал, что она теперь моя. Он её никогда не увидит, Виктор. Никогда. Она и ребёнок - только мои. И если Корнеев попытается что-нибудь сделать, я уничтожу его. И на этот раз, я не буду церемониться. Я буду действовать по-настоящему.

Глава 5

В полумраке кабинета, будто высеченного из самой тьмы, возвышался Волков Сергей Александрович, человек, чьё имя всегда шептали с опаской - Шрам. Время оставило на нём свои отметины, превратив некогда моложавого мужчину в сурового волка-одиночку, но не смогло сломить его дух. Около шестидесяти лет - возраст, когда многие ищут покоя, для него стал лишь новой отправной точкой в долгой и кровавой войне.

Острые, хищные черты лица, будто выточенные из гранита, выражали невозмутимость и безжалостность. Глубоко посаженные карие глаза, как два тлеющих уголька, хранили в себе бездну боли и неутолимую жажду возмездия. Чёрные, гладкие волосы, тронутые благородной сединой, обрамляли его лицо, подобно нимбу тёмного ангела. Каждая морщина, каждая складка на его лице рассказывала свою историю - историю потерь, предательства и неукротимой воли к выживанию.

Шрам сидел за массивным столом из красного дерева, цвета застывшей крови, отполированного до блеска. В его сильных, жилистых пальцах дымилась дорогая сигара, терпкий аромат которой смешивался с запахом старой кожи и дорогих духов. Он постукивал пальцами по столешнице, отсчитывая секунды, приближающие его к цели. Ритм был ровным, спокойным, но за ним скрывалась буря, готовая вырваться наружу.

Его тело, несмотря на возраст, оставалось подтянутым и сильным. Широкие плечи, крепкие руки, узкие бёдра - в нём чувствовалась порода воина, человека, привыкшего к физическим нагрузкам и опасностям. Под дорогим костюмом чувствовались стальные мышцы, закалённые годами тренировок и беспощадной борьбы за выживание.

Мысли Шрама были сосредоточены на одном - мести. Она стала его навязчивой идеей, смыслом существования, религией, которой он поклонялся с фанатизмом. После смерти жены, после того рокового дня, когда какой-то ублюдок ворвался в его дом и отнял самое дорогое, что у него было, он переродился. Из Сергея Александровича Волкова он превратился в Шрама - воплощение мести, безжалостного палача, вершащего свой суд.

Он стал тем, кто вершит судьбы, кто решает, кому жить, а кому умереть. Его влияние простиралось далеко за пределы его кабинета, проникая в самые тёмные уголки города, в мир криминала и коррупции. Он дёргал за ниточки, манипулировал людьми, устраивал ловушки, и его враги один за другим падали в эту бездну, исчезая навсегда.

И он не отступит. Не только потому, что месть - его религия. Ему это нравилось. Ему нравилось чувствовать власть над жизнью и смертью, нравилось видеть страх в глазах своих врагов, нравилось ощущать, как их жизни угасают в его руках. Это было отвратительно, бесчеловечно, но он не мог остановиться. Месть стала его наркотиком, его проклятием и его спасением.

Шрам выпустил клуб дыма, который медленно растворился в полумраке кабинета. Он поднялся из-за стола, и его силуэт, освещённый лишь слабым светом настольной лампы, казался ещё более зловещим. Он подошёл к окну и устремил свой взгляд на ночной город, раскинувшийся у его ног. В его глазах горел огонь - огонь мести, который никогда не погаснет. Война продолжается.

Полумрак кабинета, казалось, сгустился вокруг Шрама, когда в дверь постучали.

— Войдите, — прозвучал его низкий, хриплый голос, и в комнату, словно тень, проскользнул Давид.

Давид был человеком контрастов. Его лицо, обычно бледное и осунувшееся, сейчас горело каким-то фанатичным огнём. Редкая бородка, тщательно подстриженная, делала его похожим на средневекового аскета, а глубоко посаженные глаза, блестевшие лихорадочным блеском, выдавали неуравновешенность. На его лице, испещрённом мелкими морщинками, читалась преданность, граничащая с одержимостью. Он двигался легко и бесшумно. Его тонкие, нервные пальцы постоянно теребили чётки, висевшие на поясе, словно ища утешения в молитве. В его облике чувствовалась какая-то внутренняя борьба, вечное противостояние между набожностью и жестокостью.

— Сергей Александрович, — произнёс Давид тихим, почти благоговейным голосом, его взгляд был прикован к Шраму, словно тот был иконой. — Вы звали.

Шрам, не поворачиваясь, продолжал смотреть в окно на раскинувшийся под ним ночной город.

— Ну как там мой сын? Ты узнал, как он отреагировал на моё… приветствие? — спросил он, его голос был ровным и бесстрастным.

Давид подошёл ближе, его лицо озарилось какой-то странной, почти болезненной радостью.

— Да, Сергей Александрович. Я передал ваше сообщение через его помощника - Виктора. Он понял ваш замысел, вашу боль, вашу праведную ярость. И сын ваш ответил… он ответил, что месть свершается… ну, вы уже знаете, как она свершается…

Шрам медленно повернулся, и его лицо исказилось в подобии улыбки - скорее оскала, чем проявления радости.

— Месть свершается? Он должен был убить девчонку, а он что… он спит с ней… Он спит с ней, Давид! Усердно, чёрт побери! — в голосе Шрама прозвучало презрение. — Мои люди докладывают, неделями её не выпускает из комнаты. Трахает её, как помешанный. Боюсь, с такими успехами он намерен стать папочкой! Так я учил его уничтожать врагов? Приносить им удовольствие?

На миг в голове Шрама вспыхнул образ сына, в качестве отца. Возник ребёнок, ребёнок от дочери Корнеева. Неужели он недостаточно вбивал в голову сыновьям, что никакие привязанности не приводят ни к чему хорошему? Тем более, привязанности к дочерям врагов! С этим нужно заканчивать немедленно…

— Может, это стоны боли, Сергей Александрович? — с фанатичным блеском в глазах спросил Давид, отрывая Шрама от этих отвратительных образов. — Хотя, признаться, маловероятно.

Шрам немного подумал.

— Достаточная ли это месть, как считаешь, Давид?

Давид замялся, его лицо помрачнело.

— Месть - это сложная материя, Сергей Александрович, — произнёс он, словно цитируя священный текст. — Иногда недостаточно просто лишить жизни. Иногда нужно сломать человека изнутри, лишить его надежды, заставить его страдать… как страдал ваш младший сын, когда его убили. Но в Книге Судей сказано: "Око за око, зуб за зуб". Если он не оправдает ваших ожиданий, то это будет равносильно предательству, а за предательство положена кара. Он должен заплатить за смерть брата собственной кровью.

Шрам внимательно смотрел на Давида, его глаза, как два уголька, прожигали собеседника. Он знал, что Давид говорит искренне, что тот действительно верит в божественное право на месть, в необходимость жестокости и насилия. Но Шраму было плевать на веру Давида. Он использовал его преданность, его фанатизм, как инструмент, как оружие.

— Предательство, — повторил Шрам, смакуя каждое слово. — Да. Предательство не прощается. Но… есть разные способы предательства. Может быть, его жизнь с дочерью Корнеева и есть его наказание. Он каждый день смотрит в глаза дочери человека, который убил его брата. Это может быть адом, хуже смерти… хотя… вряд ли. Судя по докладам, смотрит он совсем не в глаза, а куда пониже, да с таким усердием, что о мести забывает. — Шрам замолчал, задумчиво глядя в пространство. — Но ты прав, Давид. Доверие нужно заслужить, а предательство должно быть наказано. Проследи за ним.

Давид приблизился ещё на шаг, и в его глазах вспыхнул какой-то маниакальный огонь.

— Прикажете убить его, Сергей Александрович? Прямо вместе с девчонкой? Очистим землю от скверны, как сказано в Писании! — Его голос дрожал от возбуждения.

Шрам хмыкнул, отвернувшись к окну. Он задумался. Убить ли сына? Нет… нет, сын не умрёт... так просто не умрёт.

— Нет, Давид, — ответил он после долгой паузы. — Пока пусть живёт… Но эта девка… В общем, мы пока проследим за ним. Что он будет делать… чем он займётся… Скажи, Давид, а ты когда-нибудь замечал, чтобы мой сын кем-то сильно увлекался?

Давид на мгновение задумался, теребя свои чётки.

— Похоть - грех великий, Сергей Александрович. Но даже в падении можно найти искупление. Видеть в дочери врага лишь объект плотских желаний - это проявление слабости. Если он ослеплён ею, то она - орудие дьявола.

Шрам скривил губы в едва заметной усмешке.

— Это очень странно… мой сын, каким бы не был похожим на свою мать, никогда никем не увлекался… так, а тут вдруг эта девка вскружила ему голову, сука…

В голосе Шрама не было гнева, лишь холодный расчёт и лёгкое недоумение.

— Он что-то ещё передавал через Виктора?

Давид посмотрел на него и коротко кивнул.

Шрам поднял бровь, чувствуя, как в нём разгорается нечто, похожее на любопытство.

— И что же?

Давид с каким-то фанатичным блеском в глазах произнёс:

— Он больше никогда не хочет вас видеть… Ваш сын сказал, что вы мертвы для него, представляете? Он не хочет видеть собственного отца, того, кто дал ему жизнь! — Он замолчал, переводя дыхание, а затем, словно поражённый откровением, процитировал: — «Горе тому, кто злословит отца своего и не почитает мать свою! Да будет проклят он во веки веков, ибо отверг он корни свои, и да засохнет древо его жизни!»

Шрам снова улыбнулся, но на этот раз в ней промелькнула тень боли.

— Вот как? Интересно… Мёртв для него, значит… Что ж, может быть, это и к лучшему. Мёртвым не нужно платить по счетам. Мёртвым не задают вопросов. Мёртвые не предают… Или всё-таки предают? — Он повернулся к Давиду, и его глаза снова стали холодными и расчётливыми. — Давид, ты знаешь, что делать. Узнай всё. Каждый его шаг, каждое его слово, каждую его мысль. Я хочу знать, дышит ли он вообще без моего ведома. И, Давид… напомни Виктору, что молчание - золото, особенно когда дело касается таких деликатных вопросов. Пусть помнит, кому он служил.

Давид склонил голову в знак согласия.

— Будет исполнено, Сергей Александрович. Как всегда. — С этими словами он сделал шаг назад, готовый покинуть комнату, но вдруг встал, как вкопанный, будто что-то вспомнил.

Шрам снова приподнял бровь.

— Что-то ещё?

Давид облизнул пересохшие губы, и прошептал:

— Я знаю ещё кое-что… очень увлекательное, я думаю вам понравиться то, что я скажу…

Шрам обошёл стол и уселся в него, проводя рукой по красному дереву. На миг, ему показалось, что это дерево пропитано кровью дочери Корнеева. Его пальцы нежно скользили по отполированной поверхности, словно лаская её, а в глазах появилось мечтательное выражение. Он улыбнулся, прекрасная мысль.

— Так что же ещё, я слушаю?

Давид подошёл к нему ещё ближе.

— Корнеев думает, что вы в Латинской Америке, и он направил ищеек, чтобы отследить вас. Он думает убрать вас, не хочет, чтобы вы добрались до сына раньше него, он намерен освободить свою дочь и отомстить за это.

Шрам снова провёл ладонью по красному дереву, представляя, что это действительно её кровь, липкая, вязкая, пахнущая отмщением. Его пальцы слегка сжались, словно он уже чувствовал её жизнь, ускользающую сквозь них. Просто прекрасно, просто прекрасно.

— Он болван, — наконец произнёс Шрам, откидываясь на спинку кресла из такой же красной кожи. — Он думает что я в Америке? Что он может до меня добраться? Если я захочу приехать к сыну, то никакой Корнеев меня не остановит… но вот самого Корнеева, я хотел оставить на сладкое…

Он снова улыбнулся, будто предвкушая пир из трупов и боли. Его глаза горели каким-то нездоровым восторгом, а на щеках выступил лёгкий румянец. Его помощник снова загорелся.

— Убьём и дочь и отца, и её сестру-близнеца? "Ибо гнев Господень истребит всё племя их", — процитировал Давид, его голос звучал как проповедь.

Шрам закинул голову и тихо рассмеялся. Смех вырвался из его гортани - тихий, но оттого ещё более зловещий. Он эхом отдавался в кабинете, заставляя Давида невольно поёжиться, хотя он и был предан Шраму до мозга костей. Смех не отражался в его глазах, оставаясь холодным и отстраненным.

Внезапно, будто по щелчку выключателя, смех оборвался. Лицо Шрама стало непроницаемым. Мимика застыла - ни тени эмоции, лишь холодная, безжалостная маска. Рот сжался в тонкую линию, а брови слегка сошлись к переносице, создавая едва заметную складку между ними. Любой, кто увидел бы это преображение, невольно бы отшатнулся. Но Давид лишь заворожённо наблюдал, расширив глаза и приоткрыв рот. Он невольно облизал пересохшие губы, словно предвкушая откровение, жадно ловя каждое слово, как пёс, ожидающий команды.

Наконец, Шрам произнёс, и в его голосе не было ни капли эмоций, лишь ледяная расчётливость:

— Мы оставим их в живых… они познают такую агонию, прежде чем… — он сделал драматичную паузу, словно давая словам возможность в полной мере проникнуть в сознание Давида, — …прежде чем моя жажда мести удовлетворится.

Глаза Давида заблестели маниакальным огнём. Он почувствовал, как по венам разливается адреналин, подстёгивая его фанатизм.

— "Ибо Господь воздаст каждому по делам его, и гнев Его постигнет нечестивых!" — процитировал он, вкладывая в каждое слово нескрываемую радость. Голос его звучал как проповедь, произносимая с алтаря, наполненная фанатичной убеждённостью.

Шрам медленно кивнул, словно одобряя его рвение.

— Ступай, Давид. И пусть гнев мой освещает твой путь.

Давид склонился в глубоком поклоне, почти касаясь лбом пола.

— Как скажете, Сергей Александрович. Да будет воля ваша превыше всего.

С этими словами он выпрямился и, не поворачиваясь спиной, медленно, почти крадучись, вышел из кабинета. За дверью его шаги стихли, растворившись в тишине коридора. В кабинете вновь воцарился полумрак, нарушаемый лишь тлеющей сигарой и неугасающим огнём мести в глазах Шрама.

Глава 6

Диана проснулась от внезапной, оглушительной тишины. Едва разомкнув веки, она ощутила, как в животе зарождается холодный, липкий страх. Сон словно выдернули из-под неё, оставив в звенящей пустоте. Тошнота подступила в одно мгновение, ядовитой волной окатывая изнутри. Живот скрутило так, будто кто-то с силой завязал его в тугой, неразвязываемый узел.

Тело, не слушаясь, обмякло, и она рухнула с кровати, как подкошенная. Холодный кафель обжёг кожу. Шатаясь, словно пьяная, она побежала в ванную, спотыкаясь о собственные ноги. В голове пульсировала боль, а в горле стоял ком горечи.

Обхватив унитаз похолодевшими руками, она содрогнулась от нового спазма. Из горла вырвался болезненный стон, и её вырвало прямо в воронку. Жгучая кислота обожгла горло, оставив после себя мерзкий привкус.

Слёзы, горячие и обильные, хлынули из глаз, застилая всё вокруг мутной пеленой. Боль пронзала каждую клетку тела, а бессилие сдавливало горло. Она ненавидела его. Ненавидела за этот плен, за эту клетку в которую он её заточил. Ненавидела за эту жизнь, растущую внутри неё, за этот чуждый плод, который пожирал её изнутри.

Обернувшись, она увидела их - ротвейлеров, его верных, молчаливых псов. Их пристальные, немигающие взгляды буравили её насквозь. Уже почти месяц эти тени ходили за ней по пятам, не давая ни на секунду забыть о её заточении.

И всё же, несмотря на ненависть, несмотря на то, что он с ней сделал, в этот момент она отчаянно захотела, чтобы он был рядом. Пусть увидит её состояние, пусть почувствует часть её боли. Именно Ротвейлер зародил в ней эту новую жизнь, так пусть же разделит с ней страдания.

На дрожащих, ватных ногах она поднялась с холодного пола и, пошатываясь, вернулась в комнату. Она была нагой, и кожа всё ещё помнила прикосновения Ротвейлера. На теле ещё пульсировали отголоски его поцелуев, соски горели от недавней ласки, а между ног застыла его сперма, напоминая о близости, которая привела её к этому.

Но сейчас это не имело значения. Она должна найти его, должна заставить увидеть. Пусть увидит, как его ребёнок выворачивает её внутренности наизнанку. Может быть, тогда в его одержимой и безумной душе забрезжит хоть малейший проблеск стыда.

Диана, шатаясь, приблизилась к массивному гардеробу. Её взгляд метался в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться. Пальцы, словно не повинуясь хозяйке, судорожно перебирали вешалки с одеждой, пока не наткнулись на гладкую ткань. Первый попавшийся под руку шёлковый халат стал её спасением. Дрожащие руки с трудом натянули его на измученное тело. Тонкий шёлк слабо согревал её, но не мог унять внутреннюю дрожь.

Диана почувствовала, как к горлу снова подступает тошнота, и, чтобы не упасть, она опёрлась побелевшими костяшками пальцев о холодную поверхность комода. Лицо исказилось от мучительного спазма, губы плотно сжались, пытаясь сдержать рвотный позыв. Несколько долгих мгновений она стояла, борясь с накатившей волной, пока, наконец, приступ не отступил, оставив после себя лишь слабость и липкий пот на лбу.

Собрав остатки сил, Диана сделала шаг к двери и резко распахнула её. Два огромных ротвейлера, словно приклеенные к ней, тут же двинулись следом. Их пристальные взгляды напоминали ей о том, что она находится под неусыпным контролем.

Дом казался чужим и враждебным. Высокие потолки давили, а бесконечные комнаты сливались в один сплошной лабиринт. Мраморная лестница, ведущая на первый этаж, казалась неприступной крепостью. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в голове, тело била мелкая дрожь, выдавая её страх и отчаяние.

Диана шла, не зная куда, просто пытаясь выбраться из этого кошмара. Она чувствовала на себе тяжёлые взгляды ротвейлеров, неотступно следовавших за ней по приказу хозяина. Он хотел, чтобы она всегда была рядом, чтобы она принадлежала ему всецело. Но разве можно назвать это жизнью? Разве можно думать о побеге, когда каждый мускул тела скован болью и слабостью?

Токсикоз выворачивал её наизнанку, а ребёнок, растущий внутри, терзал её тело, напоминая о её связи с этим чудовищем. Она чувствовала себя сломленной, раздавленной, лишённой всякой надежды. В таком состоянии ей даже жить не хотелось, не то чтобы строить планы побега из этого проклятого дома.

Диана остановилась, вцепившись побелевшими пальцами в холодные перила мраморной лестницы. Каждый вздох обжигал лёгкие, отдаваясь тупой болью в висках. Страх, липкий и парализующий, сковал её движения. Каждая клеточка протестовала, умоляя вернуться в безопасную, пусть и душную, комнату наверху. Но отступать было нельзя. Он должен увидеть.

Переведя дух, она ощутила солёный привкус во рту - остатки недавней рвоты. Желудок скручивался в болезненный узел, угрожая новым приступом. Она сглотнула, ощущая, как жгучая кислота обжигает горло.

Внизу, у подножия лестницы, царила тишина. Лишь призрачный свет ноябрьской луны проникал сквозь огромные панорамные окна, рисуя на полу зловещие тени. Слуги спали. Их присутствие, обычно такое навязчивое, сейчас казалось спасением. Она была одна.

Неуверенно, словно ступая по хрупкому льду, Диана сделала первый шаг. Мрамор отозвался под босыми ногами пронизывающим холодом. Каждый шаг отдавался эхом в пустом доме, усиливая её тревогу. Шёлковый халат скользил по коже, не давая никакого тепла.

Спустившись вниз, она окинула взглядом огромную кухню-гостиную. Холодное величие этого места вызывало лишь отвращение. В животе снова вспыхнула боль. Тошнота продолжала подкатывать к горлу, заставляя судорожно сглатывать. Диана почувствовала, как к ней подступают ротвейлеры. Их тяжёлое дыхание обдавало её спину, напоминая о постоянном контроле.

Впереди, в глубине дома, она услышала голоса. Ротвейлер. Его низкий, властный тон невозможно было спутать ни с чем. И ещё кто-то. Его помощник, Виктор, кажется. Их голоса звучали приглушённо, но каждое слово врезалось в её сознание.

Вместе с голосами она почувствовала запах. Густой, терпкий, отвратительный запах сигаретного дыма. Сигареты? Он курит? Она ни разу этого не видела. Он никогда не позволял себе этого при ней. Всегда был безупречен, властен, настойчив, и, к её стыду, чертовски красив.

Именно запах табака стал последней каплей. Тошнота усилилась, заполнив всё её существо. Голова закружилась, в глазах потемнело. Она понимала, что вот-вот потеряет сознание. Но, собрав остатки сил, она сделала ещё один шаг. Кабинет. Откуда идёт этот тошнотворный запах. Она должна добраться до него. Должна заставить его увидеть. Пусть почувствует хотя бы малую часть того, что она испытывает сейчас.

Дверь в кабинет поддалась легко, словно ждала её появления. Но, переступив порог, Диана замерла, будто споткнулась о невидимую преграду. Запах табака, густой и терпкий, ударил в нос, вызывая ещё большую волну тошноты. Он обволакивал её, душил, напоминая о мире, в котором она не хотела существовать.

В полумраке кабинета, освещённого лишь настольной лампой, стоял Ротвейлер. Он держал в руке стакан с янтарной жидкостью, лениво покачивая его и наблюдая за танцем света в глубине виски. Рядом с ним, чуть в стороне, стоял Виктор, его помощник. На губах Виктора играла какая-то странная, скептическая улыбка.

Ротвейлер казался другим. Обычно властный, уверенный в себе, сейчас он выглядел каким-то… уязвимым. В его позе чувствовалась усталость, а в глазах - непривычная тревога. Увидев Диану на пороге, он замер, и в его взгляде мелькнуло беспокойство.

— Что случилось, Диана? — спросил он, откладывая стакан на барную стойку. Его голос звучал приглушённо, словно он боялся нарушить звенящую тишину комнаты.

Диана почувствовала, как внутри неё поднимается волна ярости и отчаяния. Все слова, которые она хотела сказать, застряли в горле, превратившись в колючий ком. Она смотрела на него, на его красивое, но такое ненавистное лицо, и не могла произнести ни звука.

Боль пронзала её тело. Каждая мышца горела от напряжения. Живот скручивало в тугой узел, и тошнота подкатывала к горлу, грозя вырваться наружу. Она чувствовала, как ребёнок внутри неё терзает её, как высасывает из неё последние силы.

— Твой ребёнок… он терзает меня, — прошептала она, наконец, с трудом размыкая губы. В её голосе звучала лишь боль и отчаяние. Она смотрела ему прямо в глаза, надеясь увидеть хоть тень сочувствия. — Как и ты, — добавила она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она хотела, чтобы он увидел её мучения, чтобы почувствовал хоть малую часть той боли, которую она испытывала.

Взгляд Ротвейлера помрачнел. Он медленно поставил стакан на стол, не отрывая взгляда от Дианы. В его глазах читалась смесь вины и какой-то тёмной, непонятной страсти.

Он сделал шаг к ней, потом ещё один. Диана замерла, не зная, чего ожидать. Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела, ощущала терпкий запах табака и виски.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были холодными, но прикосновение показалось обжигающим. Диана вздрогнула.

— Это не только мой ребёнок, Диана, — прошептал он, его голос звучал хрипло и напряжённо. Он притянул её к себе, обнимая крепко, словно боясь, что она исчезнет. — Он наш. Наша частичка. Мы вместе создали его, — проговорил он, зарываясь лицом в её волосы. Его объятия были сильными, удушающими, но в них чувствовалась какая-то странная… нежность.

Диана вырвалась из его объятий и отшатнулась от него, словно от огня. Нежность его прикосновений показалась ей ещё более отвратительной, чем его жестокость.

«Наша частичка?» — пронеслось в её голове. Этот плод мести, принуждения, пленения, одержимости. Ничего общего с любовью и взаимным желанием.

— Не смей! — выплюнула она, отталкивая его от себя. Тонкий шёлк халата едва прикрывал её дрожащее тело. — Не смей говорить, что это "наше"! Ты отнял у меня всё! Свободу, волю, саму себя! А теперь хочешь, чтобы я поверила, что это "наша частичка"? Это твоя частичка, Ротвейлер! Твоя проклятая частичка, которой ты меня мучаешь!

Слёзы хлынули из её глаз, смывая остатки гордости и достоинства. Она чувствовала себя обнажённой не только физически, но и морально, сломленной и раздавленной его безумной одержимостью.

— Ты болен! — крикнула она, глядя ему прямо в глаза. — Тебе нужна помощь! Но ты слишком слеп, чтобы это увидеть!

Виктор, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, сделал шаг вперёд, словно собираясь вмешаться. Но Ротвейлер жестом остановил его. Он смотрел на Диану с нечитаемым выражением лица. В его глазах, обычно стальных и расчетливых, мелькнула тень… сожаления? Или это была всего лишь игра света?

— Я знаю, что тебе сейчас тяжело, Диана, — проговорил он тихо, словно успокаивая капризного ребёнка. — Токсикоз… это пройдёт. Я сделаю всё, чтобы тебе было легче.

— Мне не нужно твоё "легче"! — взвизгнула Диана, захлёбываясь слезами. — Мне нужна свобода! Я хочу уйти! Отпусти меня, Ротвейлер! Пожалуйста…

Она опустилась на колени, умоляюще глядя на него. В этот момент она была готова на всё, лишь бы вырваться из этой золотой клетки.

— Свобода? — переспросил он, и в его голосе послышалась сталь. — Ты уже свободна, Диана. Здесь. Со мной. Ты можешь делать всё, что захочешь, пока я рядом с тобой.

— Это не свобода, а тюрьма! — закричала она. — Тюрьма, из которой нет выхода!

Ротвейлер присел на корточки рядом с ней, его лицо было совсем близко. Он взял её лицо в свои ладони, крепко сжимая её щеки.

— Ты - моя, Диана, — прошептал он, его голос был полон болезненной страсти. — И я никогда тебя не отпущу. Ни-ког-да.

Глава 7

Новая волна тошноты окатила Диану с головой. Не в силах сдержать рвотный позыв, она согнулась пополам, и её вырвало прямо на дорогой ковёр кабинета. Ротвейлер среагировал мгновенно. Он подхватил её на руки, словно невесомую куклу, и вынес из кабинета, стремительно направляясь в сторону спальни. Ротвейлеры, как тёмные тени, бесшумно скользили следом за своим хозяином.

Он нёс её по холодному мрамору, каждый его шаг отдавался гулким эхом в огромном доме. Мраморная лестница, казалось, уходила в бесконечность. Диана чувствовала, как прохладный воздух касается её горящей кожи. Он шагал уверенно, его сильные руки не дрожали, но Диана ощущала тяжесть его дыхания, чувствовала, как напряжены его мышцы. Каждый подъём, каждый новый шаг отзывался болью в её воспалённом горле и пульсирующей голове. В животе скручивало от тошноты, и она боялась, что её снова вырвет.

Он смотрел на её бледное, осунувшееся лицо. Тонкие пряди волос прилипли к влажному лбу. Она была такой хрупкой, такой беззащитной. Её кожа казалась прозрачной, сквозь неё словно просвечивала её боль. Он видел отблеск недавней рвоты на её губах, и его сердце болезненно сжалось.

Диана открыла глаза и посмотрела на него в ответ. В её взгляде была какая-то безысходность, ненависти больше не было, просто безучастность и всё. Он остановился на лестнице, между первым и вторым этажом, чувствуя, как покалывает кончики пальцев от напряжения. Он прижал её ближе к себе и поцеловал в лоб. Кожа её лба была горячей и влажной.

В этот миг, в голове его промелькнула мысль, что она… стала самым дорогим для него человеком, что она лучше всех на свете женщин, и пусть она его сейчас ненавидит, его, и их ребёнка, но ему захотелось верить, что она его полюбит, полюбит так же сильно как и... он её.

Ротвейлер прошептал, склоняясь к ней и осыпая бледное лицо лёгкими, едва ощутимыми поцелуями:

— Ты полюбишь нашего ребёнка, полюбишь Диана…

Диана молчала. Она чувствовала его дыхание на своей коже, чувствовала его горячие губы. В её взгляде полыхнул гнев, глаза прищурились.

Она облизала пересохшие губы, чувствуя солоноватый привкус во рту, и прошептала:

— Да я уже его ненавижу…

Он усмехнулся. Усмешка не коснулась его глаз, оставаясь лишь движением губ.

— Нет, Диана, ты полюбишь его… — Он чувствовал, как дрожит её тело у него на руках, как бьётся её сердце, отбивая дикий ритм.

И с этими словами продолжил подниматься по лестнице на второй этаж, зная, что каждый шаг приближает их к неизбежности. К ней. К нему. К их ребёнку. К их будущему.

Он подошёл к двери их спальни, не отрывая от Дианы взгляда. Её тело обмякло в его руках, но он ощущал каждый её вздох, каждый трепет ресниц. Он не видел ничего вокруг себя, всё его внимание было сосредоточено только на ней.

Рывком, одним резким ударом ноги, он распахнул дверь. Порыв воздуха коснулся его щеки, и в нос ударил знакомый запах ванилии чего-то дикого, необузданного - её запах.

Диана застонала у него на руках, от нового прилива тошноты её тело свело судорогой. Она инстинктивно уткнулась лицом в его грудь, и он почувствовал, как её горячее дыхание опаляет его кожу сквозь ткань рубашки.

— Опять тошнит, мой волчонок? — спросил он, склоняя голову к ней.

Его голос был низким, почти хриплым, но в нём сквозила какая-то странная, нежная забота. Он осторожно убрал пряди её светло-русых волос, прилипших к её побледневшему лицу. Волосы шелковистыми нитями скользили между его пальцами.

Она подняла на него взгляд. В её глазах плескалась боль, такая явная, что ему самому стало больно. Он видел, как по её щекам пролегла сеть красных прожилок, как дрожат её веки. Без лишних слов, не мешкая, он направился в смежную со спальней ванную комнату. Просторная, облицованная мрамором, она казалась ему сейчас тюремной камерой.

Диана, не дожидаясь его помощи, рухнула на колени перед унитазом. Её тело снова скрутило от боли и спазмов. Он слышал её прерывистое дыхание, чувствовал, как дрожат её плечи. Его руки машинально придерживали её, стараясь хоть немного облегчить её мучения. Он быстро схватил с полотенцесушителя мягкое махровое полотенце, намочил его холодной водой и начал осторожно протирать её лицо, её шею, её кожу, покрытую липкой испариной. Под его пальцами она казалась невероятно хрупкой, почти невесомой.

Она неотрывно следила за каждым его движением. Её взгляд, воспалённый и мутный, скользил по его лицу, выхватывая каждую деталь: напряжённые скулы, сведённые к переносице брови, крепко сжатые губы. Она видела, как он сосредоточен, как пытается скрыть своё беспокойство.

Когда наконец-то ей стало легче, она откинулась назад, опираясь на его руку. Её тело всё ещё дрожало, но дыхание постепенно выравнивалось. Он взял её за подбородок, большим пальцем мягко провёл по её щеке, вынуждая её взглянуть на него.

— Я понимаю, что я кажусь тебе монстром, Диана, — сказал он тихо. — Я много чего сделал тебе такого, за что невозможно простить. Но этот ребенок… он не виноват в том, кто я есть.

Диана сжала губы в тонкую, болезненную линию, демонстрируя свой протест, но потом, собравшись с силами, всё же произнесла, сквозь зубы цедя каждое слово:

— Почему именно ребёнок, почему ты не придумал другую месть?

Он усмехнулся. Усмешка была горькой, и в ней не было ни капли веселья. Действительно, сломить её дух не удалось. Она всё ещё сопротивлялась. Но ребёнок… Ребёнок мог стать её слабым местом.

— На самом деле я даже сам поначалу не хотел, — признался он. — Это было каким-то извращением, больным решением. Но потом… потом я просто захотел, чтобы ты стала его матерью, вот и всё.

Диана прикрыла на мгновение глаза. Голова гудела от боли и слабости. Да, она сама частично виновата в том, что произошло. Сколько раз она позволяла ему касаться себя? Сколько раз она уступала его напору? Сколько раз наслаждалась его объятьями, несмотря на ненависть? Она и не помнит. Но когда беременность подтвердилась, когда она осознала, что носит под сердцем его ребёнка, стало по-настоящему страшно.

Она не успела до конца пожалеть себя, не успела обдумать новый план, когда услышала его голос.

— Посмотри на меня, Диана…

Она распахнула глаза и взглянула в его пронизывающие гетерохромные глаза. В одном скрывалась ледяная бездна, в другом бушевал янтарный пожар. Она хотела видеть в них лишь врага, но знала, что обманывает себя.

Он подался вперёд, его лицо было совсем близко к её лицу.

— Неужели ты видишь только чудовище, когда смотришь на меня? — спросил он, почти шёпотом. — Неужели только это?

Диана фыркнула, отводя взгляд. Она не хотела признаваться в том, что видит перед собой не только чудовище, но и мужчину. Мужчину, которого ненавидит всем сердцем, и мужчину, которого так же всем сердцем и желает. Эта двойственность разрывала её на части.

Диана сглотнула пересохшим горлом, чувствуя, как мучительная жажда обжигает её изнутри.

— Воды… — прошептала она, еле слышно.

Ротвейлер смотрел на неё внимательно, словно изучал, запоминая каждую черту её измученного лица. В его взгляде не было ни злорадства, ни триумфа, только какая-то странная смесь заботы и… тревоги.

— Сейчас, подожди несколько минут, — тихо ответил он, склоняясь и невесомо касаясь её лба губами. Поцелуй был таким нежным, почти болезненным, что у Дианы перехватило дыхание.

Он встал с колен, легко, словно пружина, и направился в спальню. Диана проводила его взглядом, полным недоверия и… надежды? Она тут же отбросила эту мысль. Никакой надежды быть не может. Он её тюремщик, мучитель, и отец её нежеланного ребёнка.

Вскоре Ротвейлер вернулся, держа в руках стакан с чистой, прохладной водой. Он присел рядом с ней, протягивая стакан.

— Держи, — произнёс он, его голос звучал мягче, чем обычно.

Диана жадно схватила стакан, и стала пить большими глотками, чувствуя, как живительная влага орошает её пересохшее горло, как утихает обжигающая жажда. С каждым глотком к ней возвращались силы, хотя бы немного.

Наконец, осушив стакан до дна, она обессилено откинулась назад, закрывая глаза.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя себя немного лучше.

Ротвейлер молча взял у неё стакан и поставил его на полочку в ванной. Он снова опустился на колени рядом с ней, внимательно наблюдая.

— Может, хочешь помыться? — внезапно спросил он.

Диана вздрогнула и резко открыла глаза. Под его пристальным, оценивающим взглядом на щеках снова вспыхнул предательский румянец. Она почувствовала себя ужасно неуютно, раздетой, словно он видел её насквозь.

— Я… я справлюсь сама, — пробормотала она, отводя взгляд.

Ротвейлер усмехнулся, и эта усмешка была полна иронии и какой-то странной нежности.

— Нет, я тебе помогу, — возразил он. — Я видел тебя голой, Диана… я сделал этого ребёнка. Стеснения бессмысленны.

Диана вздохнула, опуская плечи. Ей не хотелось спорить. Она была слишком слаба и измотана, чтобы вступать в очередную словесную перепалку. Она знала, что он прав, что стесняться действительно нечего. Но одно дело - знать это умом, и совсем другое - ощущать на себе его взгляд, полный… чего? Желания? Жалости? Или просто садистского любопытства?

Внутри Дианы закипела ненависть. Ненависть к нему, к себе, к этому ребёнку, которого она носила под сердцем. Она пообещала себе, что когда ей станет легче, она снова устроит ему войну. Войну не на жизнь, а на смерть.

Ротвейлер, будто прочитав её мысли, приподнял бровь и произнёс, словно в ответ на её молчаливый вызов:

— Не трать силы на ненависть, Диана. Они тебе ещё понадобятся.

Словно хрупкую, неземную драгоценность, Ротвейлер бережно взял её на руки, поднимая с колен. Она не противилась, позволяя ему нести себя, ощущая жар его дыхания, силу его рук, обжигающую кожу.

Он отнёс её в душевую кабину, и, поставив на прохладную плитку, медленно стал освобождать её от шелкового халата, обнажая перед собой желанное тело.

— Я сама, — вспыхнула Диана под его голодным взглядом. После стакана воды и освобождающей тошноты к ней вернулся цвет, румянец коснулся щёк. — Нет, я сама.

— Нет, — прозвучал его властный шёпот, и халат упал к ногам, открывая её взору.

Кожа горела под его взглядом, ощущая каждый, даже самый мимолётный, словно его касание.

— Ты без трусиков… — прохрипел он, поднимая взгляд, полный тёмной страсти.

Диана лишь безмолвно кивнула, словно признаваясь в грехе.

— Твоя грудь… она стала полнее… — в его глазах разгорался всепоглощающий огонь.

Как бы ни бушевала в ней ненависть, этот взгляд опалял её, лишал кислорода, заставлял дышать часто и поверхностно, а предательская влага уже заливала низ живота.

Он провёл кончиком пальца по набухшему соску, и Диана вздрогнула, а её тело пронзило ударом молнии.

— Ты сводишь меня с ума, Диана, — прошептал он, наклоняясь к ней. — С ума…

Его губы коснулись её шеи, оставляя лёгкие, обжигающие поцелуи. Она закрыла глаза, борясь с желанием застонать. Его руки скользили по её телу, лаская бедра, плоский живот, поднимаясь всё выше, к груди. Он играл с её сосками, дразня и распаляя, пока она не начала невольно постанывать от нахлынувшего удовольствия.

— Ненавижу тебя, — прошептала она сквозь зубы, словно проклятие.

— Ненавидишь? — промурлыкал он в ответ, не отрываясь от её шеи, зацеловывая каждый миллиметр кожи. — Но твоё тело говорит совсем другое.

Резким движением он сорвал с себя одежду, представая перед ней во всей своей первобытной красоте. У Дианы снова перехватило дыхание. Сколько раз она делила с ним постель, но так и не могла привыкнуть к его силе, к его совершенному телу.

Не теряя ни секунды, он опустился на колени перед ней, осыпая поцелуями её живот. Диана откинула голову назад, чувствуя, как по венам разливается обжигающая лава. Он целовал её все ниже и ниже, пока она не ощутила его губы на внутренней стороне бёдер, а затем... в самом сокровенном месте.

— Да… да… — выдохнула она, чувствуя, как сознание ускользает, растворяясь в волнах неистового наслаждения.

Его язык был горячим и влажным, он нежно скользил по её коже, вызывая мурашки по всему телу. Ротвейлер раздвинул её складки пальцами, открывая вид на её самое сокровенное место. Он нежно прикоснулся губами к её клитору, и Диана застонала от неожиданного удовольствия. Он начал нежно целовать её, посасывать, слегка покусывать, и она чувствовала, как волна наслаждения накрывает её с головой.

Диана крепко вцепилась в его волосы, стараясь удержаться на грани безумия. Она чувствовала, как её тело дрожит от возбуждения, как каждая клеточка её тела жаждет его прикосновений. Он знал, как доставить ей удовольствие, как свести её с ума. И она ненавидела его за это. Ненавидела за то, что он имел над ней такую власть, за то, что мог заставить её забыть обо всём на свете, кроме него.

Он продолжал ласкать её, не обращая внимания на её стоны. Он знал, что она хочет этого, что она нуждается в этом. И она не могла противиться ему. Её тело предавало её, отдаваясь ему без остатка. Она чувствовала, как приближается оргазм, как её тело сжимается в судорогах.

— Боже… — прошептала она, задыхаясь от наслаждения. — Я… я…

Он усилил свои ласки, и Диана взорвалась. Она кричала, стонала, царапала его спину, не в силах сдержать себя. Её тело била дрожь, она чувствовала, как её покидают последние силы.

Обессиленная, она упала на его плечи. Он прижал её к себе, целуя в шею.

— Как ты? Всё в порядке? — прозвучал его голос, полный неожиданной тревоги.

— В порядке, — прошептала она, чувствуя слабость во всем теле. — Пока…

— Держись, — прошептал он в ответ.

Она обвила его плечи, прижимаясь всем телом. Соски вновь налились, затвердели. Он включил воду, и под тёплыми струями, подняв её на руки, обхватил под ягодицы. Она почувствовала, как его член касается входа в её лоно.

Подняв на него глаза, она увидела в них безграничную страсть. Он вошёл в неё одним, уверенным движением, до самого основания, заполняя собой до краёв. Стоны сорвались с их губ в миг долгожданного соединения.

Вода струилась по их телам, смывая остатки страсти, но не унимая пламя, вспыхнувшее с новой силой. Он двигался медленно, ритмично, чувствуя, как её тело отвечает на каждое его движение. Диана обвила его ногами, прижимаясь к нему, стремясь слиться с ним в одно целое. Каждый толчок отдавался волной блаженства, усиливая желание и уничтожая любое сопротивление.

В ванной комнате царила атмосфера интимности и тепла. Пар обволакивал их тела, создавая ощущение уюта и защищенности. Они двигались в унисон, и в этот момент не существовало ничего, кроме них двоих. Дыхание его участилось, тело напряглось, готовясь к кульминации.

Его движения становились всё более интенсивными, всё более напористыми. Он входил в неё глубже и глубже, заставляя стонать от восторга. Новая волна наслаждения накрыла её с головой, тело дрожало от возбуждения. Она крепче обхватила его ногами, прижимаясь всем своим существом.

Он замер на мгновение, словно собираясь с силами, а затем начал двигаться с неистовой страстью, стремясь вырваться из плена чувств. Диана кричала, стонала, впивалась пальцами в его плечи, царапала спину, не в силах сдержать напор чувств. Тело била дрожь, её переполняло ощущение блаженства.

Вскоре они оба были на грани безумия. Крик, стон, царапины - контроль был потерян. Мир вокруг них исчез, оставив лишь их двоих, слившихся в едином порыве страсти.

Когда всё закончилось, они замерли, соединённые воедино, пытаясь отдышаться. Вода продолжала струиться по их телам, смывая остатки страсти, но не унося с собой то чувство глубокой близости и единения, которое возникло между ними.

Ротвейлер осторожно выпустил её из объятий и, взяв губку, принялся намыливать её тело душистым гелем, смывая остатки страсти.

Диана стояла полностью расслабленная в его руках. Сейчас не было ни ненависти, ни мыслей о своём заточении, только его горячие руки и это мимолётное тепло, которое дарила его близость. Она позволила ему смыть пену, чувствуя, как его прикосновения успокаивают и расслабляют.

Затем он подхватил её на руки, словно невесомую, и отнёс в спальню. Осторожно опустив на мягкую постель, он лёг рядом, прижимая к себе её хрупкое тело. Диана не сопротивлялась, наслаждаясь моментом покоя и близости. Он коснулся губами её виска и тихо прошептал:

— Спи, мой волчонок. Завтра будет новый день… и я обещаю, что постараюсь сделать его немного лучше для тебя.

Его слова, наполненные неожиданной нежностью, затерялись в её волосах, оставляя после себя привкус надежды и смятения.

Глава 8

В кабинете витал терпкий аромат кожи и дорогого виски - запахи, до боли привычные для Максима, запахи власти и контроля, его визитная карточка. Но сегодня они обдавали его холодом, казались чужими, будто принадлежали не ему, а какому-то бездушному двойнику. Поднявшись на рассвете, когда коттеджный посёлок ещё тонул в густом сумраке, он оставил Диану спящей. Её лицо, обычно излучающее свет и энергию, сейчас казалось слишком бледным. Особенно тревожила его не проходящая тошнота, мучившая Диану уже больше недели. Она питалась как обычно, но спазмы, терзавшие её, не давали покоя ни ей, ни ему. Максим чувствовал себя виноватым, что втянул её во всё это, что заставил пойти на такой шаг. Он готов был пойти на всё, лишь бы облегчить её страдания, но, увы, не мог разделить с ней эту боль.

Он с силой сжал кулаки, и на лбу пролегла предательская складка. Движения были резкими и чёткими, выверенные годами. Он достал телефон, ощущая под пальцами гладкий, холодный металл. Короткий приказ, отданный хриплым голосом, не оставлял места для возражений. В голосе сквозила такая сталь, что любой, кто хоть раз его слышал, знал - ослушание неминуемо повлечёт за собой последствия.

Максим обошёл массивную барную стойку, его шаги гулко отдавались в тишине кабинета. В горле пересохло, и он почувствовал, как участилось сердцебиение. Тяжёлый графин с виски застыл в руке.

Наливая напиток в гранёный стакан, он почувствовал, как дрожат пальцы, выдавая его внутреннее волнение. Бурлящая янтарная жидкость наполнила стакан, обжигая своим ароматом. Глоток обжёг горло, но облегчения не принёс. Тревога не отступала, а лишь усиливалась, заполняя собой все мысли.

С раздражением, от которого сводило скулы, он подошёл к огромному окну, закрытому плотными шторами. Резким движением отдёрнул ткань, впуская в комнату блёклый, утренний свет. Уже восьмое декабря. За окном бушевала зима. Крупные хлопья снега кружились в хаотичном танце, застилая серый горизонт. Ветер завывал, как раненый зверь, бросаясь на стекла и заставляя их дрожать. Посёлок утопал в белой мгле, словно пытаясь спрятаться от наступающего дня. Он ощутил, как холодок пробежал по спине, несмотря на тепло камина, горящего в углу кабинета.

Дверь распахнулась с тихим щелчком замка, и на пороге возник Виктор. Обычно циничный, насмешливый и отстранённый, сейчас он казался лишь раздражённым и невыспавшимся. Его лицо выражало нескрываемое недовольство.

— Макс, ну какого чёрта? — проворчал он, потирая покрасневшие глаза. — Пять утра, ты вообще не спишь? В такую рань поднял, я хоть сегодня немного поспать надеялся…

Максим вперил в него тяжёлый взгляд. Брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. Он почувствовал, как напряглись мышцы шеи, а в висках запульсировала кровь.

— Я не могу больше ждать, — прорычал он, ощущая, как пересохло во рту. — Мне нужно проверить, всё ли идёт как нужно, всё ли в порядке…

Виктор медленно подошёл к барной стойке. Остановился, налил себе щедрую порцию виски, залпом осушил половину стакана и только потом взглянул на Максима. Его взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас был затуманен недосыпом и раздражением.

— Что ты имеешь в виду под "в порядке"? — спросил он, нахмурившись.

Лицо Максима приняло выражение крайней озабоченности. Он почувствовал, как похолодели ладони, и сердце пропустило удар.

— Её беременность…

Виктор фыркнул, не скрывая своего раздражения. Он почувствовал, как вскипает злость, но старался её сдерживать.

— Ну беременность, и что с того? Я не понимаю тебя, Макс.

Максим помрачнел.

— Да её тошнит почти каждый день, ты же сам видел, как она приходила сюда вся измученная… ничего не меняется! Может, реально что-то идёт не так?

Виктор расхохотался, откидываясь на стойку и вперивая в Максима насмешливый взгляд.

— Ей-богу, Макс, я впервые вижу тебя таким… Неужели всё настолько далеко зашло? Эта влюблённость превращает тебя в какого-то параноика.

Внутри Максима будто взорвалась бомба. Он почувствовал, как закипает ярость, готовая вырваться наружу.

— Да пошёл ты! — прорычал он сквозь зубы, казалось, готовый в любой момент наброситься на Виктора.

Виктор, закашлявшись от неожиданной ярости Максима, выпрямился и внимательно посмотрел на него. В его глазах больше не было ни раздражения, ни насмешки - только стальной блеск профессионала, привыкшего решать сложные задачи.

— Хорошо, Макс. Я понял, — произнёс Виктор, его голос стал ровным и деловым. — Хватит эмоций. Скажи, что ты хочешь, и я это сделаю. Максимально быстро и качественно.

Максим перевёл дыхание, стараясь взять себя в руки. Ярость отступила, сменившись холодной решимостью.

— Мне нужен врач. Лучший, какой только есть. Но не просто лучший, а… полностью подконтрольный. Он должен быть готов говорить то, что я ему скажу, и игнорировать всё, что может вызвать у меня проблемы.

— И проблемы эти… — Виктор вопросительно приподнял бровь.

— Любые, — отрезал Максим. — Если она скажет, что её держат здесь против воли, врач должен воспринять это как депрессию, психическое расстройство, да что угодно! Если она намекнет на что-то ещё… его задача - убедить её и меня, что это всего лишь гормоны. Понял?

Виктор кивнул. Он понимал, что Максим говорит не только о благополучии Дианы, но и о своей собственной безопасности. Слишком многое стояло на кону, чтобы рисковать.

— Понял, Макс. Абсолютный контроль. Полная лояльность. Тишина - золото.

— Именно, — подтвердил Максим. — И деньги - не проблема. Я заплачу столько, сколько потребуется. Любую сумму. Но взамен я хочу гарантию. Полную и абсолютную.

— Ты её получишь, — заверил Виктор. — У меня есть кое-кто на примете. Один старый друг. Он многим мне обязан. И он знает, что такое молчание. Он подготовит бригаду врачей...

— Когда они будут здесь? — требовательно спросил Максим.

— Через три часа, максимум четыре. Зависит от дорог. Ты же видишь, что там за окном.

Максим снова посмотрел на бушующую за окном метель. Время тянулось мучительно медленно.

— Слишком долго, — проворчал он. — Сделай что-нибудь, чтобы они приехали как можно скорее. Я не могу ждать.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил Виктор. — Но ты должен понимать, что погодные условия…

— Мне плевать на погодные условия! — перебил его Максим, вновь повышая голос. — Мне плевать на всё, кроме её здоровья! Если с ней что-то случится, я… Я не знаю, что я сделаю!

Виктор вздохнул. Он видел, что Максим на грани срыва.

— Ладно, ладно. Я понял. Я позвоню ему и всё объясню. Припугну немного. Его команда прилетит сюда на метле, если потребуется.

Максим нахмурился.

— Не смей шутить. Это не та ситуация, чтобы шутить.

— Я и не шучу, — заверил Виктор. — Я просто пытаюсь немного разрядить обстановку. Ты сам себя изведёшь, если будешь так нервничать.

— Просто сделай то, что я тебя прошу, — отрезал Максим. — И побыстрее.

Виктор кивнул и уже было хотел направиться к двери, но застыл как вкопанный.

— Уже звоню. И ещё кое-что, Макс…

Максим застыл на месте, не отрывая взгляда от Виктора. Голова словно налилась свинцом, а во рту пересохло. Липкое предчувствие скрутило внутренности. Обычно, если Виктор так начинал разговор, это не сулило ничего хорошего. Сейчас же… казалось, земля уходит из-под ног. Максим еле заметно кивнул, давая знак продолжать. В груди поселилась тяжесть, дышать стало труднее.

Виктор выдержал паузу, будто набирая в лёгкие побольше воздуха. Его взгляд стал ещё более серьёзным, а в уголках губ залегла тень.

— В общем, Макс… Я передал твои слова отцу, он не спешил отвечать, но таки ответил...

Мир вокруг Максима замер. Кровь отлила от лица, оставив болезненную бледность. Он ненавидел отца. Ненавидел за всё что он сделал. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полосы. В висках застучало, отдаваясь резкой болью в затылке.

— И что? — прохрипел он, с трудом размыкая пересохшие губы. — Что он ответил на мои заявления не вмешиваться в мою месть? Неужели ему не понятно, чтобы он оставался в своей норе и там и зарылся до скончания веков?

Ярость вскипела мгновенно, обжигая каждую клетку тела. Лицо исказилось гримасой ненависти. Он чувствовал, как дрожат губы, а мышцы лица непроизвольно подёргиваются. Снова и снова… Отец снова что-то задумал. Как же ему это надоело! Хотелось кричать, рвать на себе волосы, разнести в щепки этот проклятый кабинет!

Виктор снова выдержал паузу, словно оценивая реакцию Максима.

— Он тебе ничего не передавал. Вот в чём и вопрос.

Максим застыл, как громом поражённый. Всё внутри оборвалось. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Он зло прошипел:

— В смысле не передавал? И что он опять хочет?

Виктор медленно выдохнул.

— Он передавал мне… намёк. На кого я работаю.

В голове Максима словно взорвалась граната. Ярость достигла своего пика. Он чувствовал, как закипает кровь, как вздуваются вены на шее. Виктор действительно когда-то работал на отца. Но когда тот их бросил, много лет назад, Виктор стал помощником его и брата. Брата… Которого уже нет. За которого отец вдруг решил отомстить. Лицемерная тварь!

— Хитрый старый лис… — прошипел Максим, едва сдерживая рвущийся наружу крик. — Думает поймать меня на крючок, дёргать меня за ниточки… Ничего подобного! Где он сейчас находится? Ты выяснил?

Внутри Максима заклокотала ярость, поднимаясь волной от пяток до кончиков волос. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, а ногти впились в кожу ладоней, оставляя багровые полосы. Ярость душила, перекрывала дыхание, заставляла сердце бешено колотиться в груди. Он ненавидел отца. Ненавидел всем своим существом, каждой клеткой своего тела.

— Где он? — рыча повторил Максим сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как подёргивается скула. Голос сорвался на хрип, выдавая внутреннее напряжение. — Где эта старая крыса прячется?

Виктор медленно выдохнул, готовясь к вспышке гнева, которая вот-вот должна была обрушиться на него. Он понимал, что эта новость станет спусковым крючком для бури, которая назревала в душе Максима.

— Мне потребовалось время, Макс. Он заметал следы, как профессиональный шпион, — проговорил Виктор, стараясь говорить спокойно и ровно. — Я потратил уйму времени, чтобы выудить хоть какую-то информацию.

Максим резко вперился в него, сверля взглядом, полным ярости и презрения.

— Время? — прорычал он. — Ты тратишь время, зная, что мой отец может в любой момент ударить? Зная, что он представляет угрозу для меня и… и для неё?

Виктор отступил на шаг, ощущая на себе всю тяжесть взгляда Максима. Он понимал, что гнев того сейчас слеп, и любое неверное слово может привести к непредсказуемым последствиям.

— Макс, послушай, — попытался оправдаться Виктор. — Я не сразу понял, что он что-то задумал. Ты был занят Дианой, её беременностью… Мне казалось, что сейчас это важнее всего. Не хотел тебя отвлекать.

Максим замер на мгновение, словно опомнившись. Его взгляд немного смягчился, но напряжение в теле всё ещё ощущалось. Он нехотя кивнул, признавая правоту Виктора, хотя и не желая этого делать.

— Ладно, — пробормотал он. — Так где он сейчас?

Виктор загадочно улыбнулся, словно играя с огнём.

— Твой отец не так прост, как кажется.

Максим фыркнул, скривив губы в презрительной усмешке.

— Он вообще не прост. Он - воплощение хитрости и коварства.

— Именно, — подтвердил Виктор. — Шрам поначалу сбивал всех с толку, пуская по ложному следу. Казалось, он в Южной Америке. Но там он остановился лишь на короткое время. Потом он подобрался совсем близко к тебе, Макс… совсем близко к Москве.

Максим нахмурился, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти.

— И где же он сейчас? Говори прямо, Виктор!

— Удалось зафиксировать его местонахождение лишь на миг, и то, оно может быть неточным. Он слишком хитёр, чтобы так просто дать себя обнаружить. Но… по данным, он в Украине.

Максим сжал зубы, понимая, насколько близко может быть его отец. Украина… Это граница с Россией. Он мог спокойно наблюдать за ним, плести свои сети, готовить очередной удар.

— Из Украины ему логичнее всего за нами наблюдать, — проговорил Виктор, присматриваясь к Максиму. — Он всё продумал до мелочей. Ты знаешь, твой отец всегда просчитывает каждый свой шаг.

Максим замер, пытаясь совладать с эмоциями, превращаясь в ледяную статую. Внутри него бушевал ураган, но на лице не дрогнул ни один мускул. Только в глазах плескался холодный, стальной блеск.

— Украина, — наконец произнёс он, словно пробуя слово на вкус. — Коррумпирована… Ему это подходит.

Виктор сделал шаг вперёд, словно опасаясь, что Максим сейчас рассыплется на осколки.

— Именно, Макс. Там проще всего кого-то подкупить, запугать связями. Он же подобрался к правительству, у него есть люди в силовых структурах. Всё указывает на то, что он, скорее всего, там. Но, опять же, не стоит исключать Беларусь или Молдову. Там тоже легко провернуть тёмные делишки. Но… Украина… Она как грязная лужа, в которой Шраму только и надо плескаться.

В глазах Максима вспыхнул стальной блеск. Он на мгновение закрыл глаза, и в его голове возник образ Дианы. Её зелёные глаза - омут ненависти и… скрытого желания. Хрупкие черты её лица, изящные линии тела.ЕгоДиана. И ихребёнок, крошечная жизнь, едва зародившаяся под её сердцем. Собственничество вскипело в нём застилая разум. Она его. И никто не смеет…

Он резко открыл глаза. Холод в них стал обжигающим.

— Месть… — прошептал он, и это слово прозвучало как приговор. — Месть теперь ничто. Ничто, по сравнению с тем, что растёт в Диане. Ничто… И если отец посмеет… Если он посмеет хоть как-то навредить ей или ребёнку… он пожалеет. Пожалеет, что вообще родился на этот свет.

Он медленно, словно выверяя каждое движение, разжал кулаки.

— Нужно следить за ним.

Виктор усмехнулся, натягивая на лицо привычную маску скептицизма.

— Макс, ты же понимаешь, это почти невозможно. Он как тень. Исчезает, прежде чем успеешь его заметить.

В глазах Максима вспыхнул безумный огонь. Он вперил взгляд в Виктора, прожигая его насквозь.

— Отныне, Виктор… ты мой серый кардинал. Ты будешь передавать Шраму всё, что происходит в этом доме. Каждую мелочь. Я должен быть уверен в твоей преданности. Пусть эта старая тварь думает, что ты работаешь на него.

Максим сделал шаг вперёд, оказавшись вплотную к Виктору.

— А я… Я буду знать каждое его движение. Каждый его замысел. Буду готов к любому его удару. Ты будешь передавать мне все его скрытые мотивы, все его вопросы обо мне, о Диане… Обо всём, что он никогда не скажет прямо, но я знаю его, как самого себя. Я буду читать между строк.

Виктор отступил назад, его скептическая усмешка исчезла.

— Ты… ты серьёзно?

— Как никогда, — отрезал Максим, и в его голосе звучала ледяная сталь.

Виктор взял себя в руки, пытаясь вернуть привычный тон.

— Ладно, ладно. Понял. Сыграю в двойную игру. Но… Что? О беременности Дианы тоже доложить? Рассказать, как ты с неё пылинки сдуваешь?

Глаза Максима вспыхнули яростью, но лицо оставалось непроницаемым.

— Да. Пусть знает. Пусть знает, что в чреве Дианы растёт его внук… Или внучка. И пусть знает, что этот внук или внучка… — он сделал паузу, в его голосе появилась неприкрытая угроза, — …станут для меня всем. И если он посмеет… — он подался вперед, нависая над Виктором, — …то пожалеет. Пожалеет о каждой секунде своей жалкой жизни. Я превращу его существование в ад. Медленно и методично. И ты, Виктор, будешь свидетелем.

Он отвернулся к окну, вглядываясь в бушующую стихию. Внутри него так же бушевала буря, но внешне он оставался невозмутимым, как ледяной монумент.

— И помни, Виктор, — бросил он через плечо, — Никаких ошибок. Никаких недомолвок. Полная отдача. Иначе… ты станешь следующим, о ком я забуду. Понял?

Глава 9

Разомкнув веки, Диана ощутила, как мир наваливается на неё мутным грузом. Утро начиналось с привычного приступа тошноты, беременность, нежеланная и непрошеная, высасывала из неё последние соки. Лишь четвёртая или пятая неделя… Что же будет дальше, когда живот станет непосильной ношей, когда каждое движение будет отдаваться болью в пояснице?

Каждый раз, когда тошнота подкатывала к горлу, в голове всплывал образ Ротвейлера - мужчины, сломавшего её жизнь. Она повернула голову на его подушку, место, где ещё недавно покоилось его тело, было холодно. Он ушёл, оставив лишь свой запах - терпкий, животный, заполняющий собой всё пространство. Этот дом, золотая клетка, в которой она томилась, был пропитан его присутствием, его запахом, и Диана ненавидела его за это… но не могла отрицать, что этот запах ей нравился.

Диана отдёрнула себя от опасной мысли. Если она позволит себе и дальше тонуть в этом омуте, разовьётся стокгольмский синдром, и она начнёт жалеть и желать своего мучителя, искренне желать, а это уже было за гранью.

Превозмогая головокружение, Диана поднялась с кровати. Её тело, созданное для восхищения и поклонения, сейчас казалось чужим. Стройная фигура, украшавшая обложки журналов, начинала меняться. Высокий рост ставший в последний год предметом гордости, теперь ощущался как проклятие, напоминая о её уязвимости. Грудь, всегда скромная, наливалась тяжестью, предвещая будущее материнство. В зелёных глазах, обычно смелых и полных жизни, плескалась усталость и отчаяние.

На голое тело она накинула шелковый халат, холодный и скользкий. Ткань коснулась кожи, вызывая лёгкий озноб. Светло-русые волосы, волнами спадающие до середины спины, растрепались после сна. Обычно Диана уделяла им много внимания, но сейчас ей было всё равно.

Её манило окно, свежий декабрьский воздух, обещающий хоть какое-то облегчение. Восьмое декабря… время текло неумолимо. Сколько времени она провела в плену? Казалось, прошла целая вечность. Несколько месяцев, за которые она успела потерять себя и забеременеть от своего мучителя.

«Прекрасно! Так держать, Диана!» — она горько усмехнулась, обращая этот сарказм к самой себе.

Не успела Диана вдохнуть обжигающий декабрьский воздух, как дверь отворилась, и в комнату вошёл Ротвейлер. Его лицо - словно высеченное из камня было непроницаемым. Но Диана заметила иное - мимолётную тень озабоченности в глубине его глаз.

Она обернулась, буравя его взглядом, будто пытаясь прожечь в нём дыру.

«А вот и мой мучитель… явился, не запылился», — пронеслось в её голове, как злая насмешка.

Он нахмурился, будто почувствовав на себе тяжесть её взгляда. Подойдя ближе, спросил нарочито спокойным тоном:

— Как ты себя чувствуешь?

— А как, по-твоему, я должна себя чувствовать, Ротвейлер? — выплюнула Диана, голос дрожал от ненависти и слабости. Тошнота подкатила к горлу, усиливая головокружение. — Беременная… заточенная в твоей золотой клетке… униженная и сломленная.

Он прервал её резким взмахом руки.

— Хватит. Сейчас ты спустишься вниз. Оденься тепло.

Внутри Дианы взорвался вулкан. С каждой его фразой всё больше кипела злость.

— С чего это вдруг я должна одеваться и куда-то спускаться? Ты решил, что можешь просто указывать мне? Куда ты меня ведёшь, похититель? Думаешь, я пойду, куда ты скажешь? — Её голос сорвался на крик, а кулаки непроизвольно сжались.

Ротвейлер сделал шаг вперёд, нависая над ней своей внушительной фигурой. В глазах - один голубой, как зимнее небо, другой янтарный, словно тлеющий уголь - вспыхнула сталь.

— Ты - моя, Диана. Полностью. Без остатка. И ты будешь делать то, что я скажу.

Его слова, произнесённые низким, угрожающим голосом, прозвучали как приговор.

Истерика накрыла Диану с головой.

— Что ты несёшь?! Я не твоя собственность! Я не вещь, которую можно купить и продать! Я человек! Ты украл мою жизнь, разрушил мою карьеру, ты без моего желания меня забеременел, в конце концов! И ты смеешь говорить, что я - твоя?!

Слезы готовы были брызнуть из глаз, но Диана сдержалась, переводя дыхание, и сглотнув ком в горле, добавила:

— Лучше смерть, чем быть твоей!

Ротвейлер схватил ее за плечи, прерывая поток слов. Сильные пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань халата. Он притянул Диану к себе, и она упёрлась лицом в его широкую грудь, обтянутую безупречным пиджаком. Ткань была жёсткой и пахла дорогим одеколоном - тем самым терпким, животным запахом, который одновременно отталкивал и притягивал её.

Она подняла голову, заглядывая в его глаза - один ледяной, другой - обжигающий. В них плескались власть, сила и… что-то ещё, что Диана не хотела понимать. И вновь она почувствовала, как тонет в этом омуте, теряя волю и сопротивление.

Он усмехнулся, видя её смятение и тихо прошептал склоняясь к её уху и обжигая кожу горячим дыханием.

— Ты такая предсказуемая, Диана. Всегда такая... податливая.

Он отодвинулся от неё, не выпуская из своих объятий, и Диана заметила, что его волосы, отросшие и теперь обрамлявшие лицо тёмными кудрями, делали его каким-то другим, незнакомым. Диана увидела перед собой не жестокого Ротвейлера, а словно тень человека, каким он был когда-то давно, до того, как надел эту маску безразличия и силы.

Неосознанно, словно повинуясь какому-то внутреннему импульсу, она подняла руку и коснулась его кудрей. Лёгкими движениями зачесала их назад, открывая его лоб. Пальцы запутались в мягких, непослушных прядях.

Он нахмурился, словно прикосновение обожгло его.

— Что ты делаешь?

— Ты когда-то носил так волосы? – прошептала Диана, не отрывая взгляда от его лица.

В его глазах промелькнуло замешательство. Он отвернулся к окну, пытаясь вырваться из-под её взгляда и буркнул, будто про себя:

— Не помню...

— Всё ты помнишь, Ротвейлер! Ты же не подстригал их так коротко, как сейчас, ведь так? — продолжала Диана, как одержимая. — Тебе было бы неудобно, если бы ты всегда носил их коротко… я вижу, что это не твой стиль… Ты раньше их так не стриг…

В её голосе звучала тихая настойчивость, словно она пыталась разгадать какую-то важную тайну, спрятанную в его прошлом.

Он замер, услышав её слова, его тело напряглось, как струна, готовая лопнуть. Он смотрел на неё в упор, в его глазах бушевал шторм - смятение, ярость, страх… и что-то ещё, что она не могла разгадать.

Внезапно, словно приняв какое-то решение, он резко притянул её ещё ближе к себе, так сильно, что у неё перехватило дыхание. Её тело вдавилось в его, ощущая твёрдость его мускулов сквозь ткань пиджака. Запах - терпкий, животный, его личный запах - обволакивал её со всех сторон, лишая воли.

Его губы обрушились на её губы с яростной жаждой, грубо и требовательно. Это был не нежный поцелуй, а захватнический, отчаянный, словно он пытался заглушить её слова, её вопросы, её саму. Он хотел впечатать себя в её память, заставить забыть обо всём, кроме этого момента.

Диана попыталась отстраниться, сопротивляться, но его сила была подавляющей. Её губы раскрылись под его напором, и его язык проник внутрь, обжигая её своим жаром. В голове помутилось, тошнота отступила, уступая место обжигающей волне возбуждения.

Его руки скользнули вниз, к её ягодицам, и, сжав их сквозь ткань халата, он притянул её, прижимая ещё ближе к себе. Ткань халата задралась, обнажая её бедра, и его пальцы обхватили её кожу ягодиц, вызывая взрыв мурашек. Диана не смогла сдержать стон удовольствия, вырвавшийся из её горла.

Он углубил поцелуй, словно это был единственный способ заставить её замолчать, заглушить все вопросы, все сомнения. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже, его твёрдое тело, прижатое к её, его голод.

Диана, как во сне, запустила пальцы в его волосы, комкая тёмные пряди, ощущая их шелковистость. Его губы переместились на её лицо, оставляя лёгкие, нежные поцелуи на лбу, щеках, подбородке. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже, и это сводило её с ума.

Её руки переместились к его груди, под пиджак, к тёплой коже. Она ощутила, как под её пальцами бьётся его сердце - сильное, дикое, как и он сам. Его ритм совпадал с её собственным - бешеное, отчаянное биение, говорящее о том, что она была не единственной, кто терял контроль.

Но сквозь пелену возбуждения, сквозь наваждение его прикосновений, Диана нашла в себе силы отстраниться. Она оттолкнула его от себя, упираясь ладонями в его грудь.

Её дыхание было прерывистым, губы распухли от поцелуев, в глазах стояли слёзы. Она смотрела на него, пытаясь увидеть сквозь маску, сквозь образ жестокого Ротвейлера, того человека, который когда-то был внутри.

— Как тебя зовут на самом деле, Ротвейлер? — прошептала она, её голос дрожал. — Я должна знать настоящее имя отца своего ребёнка.

Ротвейлер отшатнулся, и на долю секунды в его глазах отобразилось искреннее замешательство, будто её вопрос выдернул его из привычной реальности, заставив почувствовать фантомную боль давно забытого прошлого. На его лбу пролегла глубокая морщина, губы дрогнули. Диана видела, как он борется с собой, как стальной занавес медленно опускается, скрывая проблеск человечности.

Затем он взял себя в руки. Челюсти сжались, в глазах вновь застыл холод. Он резко притянул её к себе, крепко обняв. Диана почувствовала, как кости сдавливает, как воздух выбивает из лёгких. Его подбородок уткнулся в её волосы, ощущая их шелковистую мягкость. Она почувствовала, как он зарывается лицом в её волосы, вдыхая её запах.

— Ты узнаешь, Диана, — прошептал он ей в волосы, его голос звучал приглушенно и хрипло. Её шею опалило его горячее дыхание. — Ты узнаешь обо мне всё. Но… мне нужно время. Мне нужно быть уверенным, что я готов.

Внутри Дианы вспыхнула ярость. Горячая волна гнева прокатилась по телу, сметая остатки недавнего возбуждения. Его слова ранили, как зазубренный нож. Но, вопреки своему гневу, она не отстранилась. Её ладонь скользнула по его спине, чувствуя напряжённые мышцы под тканью пиджака. Она вдыхала его запах - терпкий, животный, пьянящий.

— Ты сказал, что я твоя одержимость, — прошептала она в ответ, ощущая, как его горячее дыхание щекочет её ухо. Её тело невольно отреагировало на его близость, по коже побежали мурашки. — Почему же ты не можешь мне довериться до конца? Почему ты скрываешь часть себя?

Он усмехнулся ей в волосы. От этого прикосновения по спине Дианы пробежала новая волна мурашек, теперь уже от явного возбуждения.

— Моё имя - это то, что я закопал глубоко внутри, — ответил он, его голос звучал с каким-то странным, болезненным надрывом. — Его знают только самые близкие люди. И открыть его - это открыть себя.

Диана почувствовала укол обиды. Непонятно, откуда взялось это чувство. Ей всегда было плевать, кто она для него, что он о ней думает. Но сейчас, в этот момент, её задело его признание.

— Значит, все твои слова, что ты хочешь быть со мной вечность… пустые слова? — прошептала она с ноткой горечи в голосе. Голос предательски дрожал.

Диана и сама не понимала, почему задаёт эти вопросы. Почему ей так важно знать, кем она является для него, для этого человека, сломавшего её жизнь. Но в этот момент ей казалось, что от его ответа зависит что-то очень важное, что-то, что она ещё не до конца осознала.

Ротвейлер отстранился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Он смотрел на неё, словно пытаясь прочесть в её душе ответы на собственные вопросы. Его пальцы коснулись её щеки, нежно и осторожно.

— Не говори так, Диана, — прошептал он, его голос звучал тихо и искренне. — Всё, что я тебе говорил, всё правда. Я хочу быть с тобой, я хочу быть рядом, я хочу… всего. Но есть вещи, которые я не могу изменить в одночасье. Моё прошлое... оно намного мрачнее, чем ты думаешь.

Он замолчал, подбирая нужные слова, чтобы объяснить то, что происходило в его душе. Диана молчала, ожидая, когда он продолжит. Она чувствовала его смятение, его борьбу с самим собой, и это заставляло её сердце болезненно сжиматься.

— Я хочу быть с тобой честным, — наконец сказал он, его голос звучал решительно. — Я расскажу тебе всё. Но дай мне немного времени. Дай мне возможность подготовиться. И ты сама должна быть готова к этой правде... сама...

Глава 10

Диана замерла, веки плотно сомкнуты. Его тайны, его криминальные делишки, псы, рвущие плоть, - неужели это лишь верхушка айсберга? Сердце колотилось в бешеном ритме, кровь пульсировала в висках, обжигая щёки румянцем. В лёгких застрял ком, а воздуха катастрофически не хватало.

Страх ледяной волной окатил её, смешиваясь с каким-то странным, болезненным влечением. Живот скрутило в тугой узел, но не от тошноты, а от предчувствия чего-то неотвратимого и опасного. Кончики пальцев покалывало, а внизу живота разливалось тягучее, сосущее тепло. Она знала, как безумен этот человек, как далеко он готов зайти ради мести - она уже ощутила это на своей шкуре. Но, казалось, с другими врагами он не церемонился так, как с ней.

Других он уничтожал мгновенно, без колебаний. А её… словно щадил с самого начала, инстинктивно. Издевался, но не убивал, не доводил до грани безумия. Диана вздрогнула от собственной мысли: неужели она ищет ему оправдание? Какая же она наивная!

Воспоминание об их первой встрече, его пронзительный взгляд, хриплый голос, - всё сложилось в единую картину. Он не убил её лишь по одной причине: он её желал. И это желание превратилось в маниакальную потребность, вызывающую одновременно отвращение и странное волнение.

Открыв глаза, Диана встретила его взгляд, в котором смешались озабоченность и нежность. Этот опасный хищник теперь видел в ней не дочь врага, а желанную женщину. И этой слабостью нужно воспользоваться. Она может играть на его чувствах, выиграв время для побега. Главное - убедить его в своей покорности, чтобы он не заподозрил её истинных намерений… по крайней мере, до тех пор, пока она не окажется на свободе.

Его руки снова коснулись её щеки и нежно провели по коже. Он опустил голову и легко коснулся её губ, вызывая мурашки по коже.

— Ты как себя чувствуешь? Не тошнит сейчас? — спросил он, пытаясь прочесть её мысли.

Диана улыбнулась, подняла руку и сама притронулась к его щеке, ощущая совсем лёгкую щетину. Она будет играть, она будет показывать нежность, любовь, чтобы у неё появилась возможность сбежать.

— Уже лучше… вроде бы тошнить перестало.

Он снова опустил губы на её губы в лёгком поцелуе и, оторвавшись от неё, проговорил:

— Тогда одевайся, во что-то тёплое, но что-то такое, что легко можно снять, я хотел показать тебя врачу.

Диана на миг прищурилась, искоса взглянув на него. Он собирается показать её врачу? Возможно, это её шанс рассказать, что её держат в заложниках. Её глаза вмиг загорелись лихорадочным огнём надежды. Наконец-то, хоть какой-то шанс. Она почувствовала, как в груди разгорается искра предвкушения.

Он уловил в её взгляде перемену, этот нескрываемый блеск дерзкого замысла. Его взгляд полыхнул восторгом. Эта дикая кошка, даже в отчаянии, готова на всё, чтобы вырваться. И эта дерзость, эта неукротимая сила заводила его до безумия. Он наклонился к её уху совсем близко и обдал её нежную кожу горячим дыханием, от которого её тело затрепетало в мимолётной дрожи. По спине пробежали мурашки.

Его рука скользнула вниз, под подол её тонкого халата, и нашла свою цель - полушарие ягодицы. Пальцы крепко сжали упругую плоть, вызывая мгновенную волну боли, от которой перехватило дыхание, и, как ни парадоксально, обжигающего удовольствия. Диана невольно застонала и, повинуясь импульсу, схватилась пальцами за его шею, притягивая его ближе к себе, ощущая его горячую, твёрдую кожу под своими пальцами. Ноги предательски подкосились. Этот дьявол одним прикосновением умел доводить её до безумия.

Его рука продолжала свой путь под халатом, поднимаясь вверх по её спине, проводя руками по голой коже. Он прошёлся кончиками пальцев вдоль позвоночника, вызывая ещё одну волну мурашек, и вновь опустилась на ягодицы, легко сжимая горячей ладонью кожу.

Его губы вовсю ласкали её мочку уха, обдавая её горячим дыханием и вызывая мучительное томление внизу живота. Влажная искра зажглась между бёдер. От болезненных ощущений между ног она слегка помялась на месте, пытаясь унять дрожь, что не ушло от его пристального, прожигающего взгляда. Его глаза, казалось, видели её насквозь.

Наконец, он оторвался от её уха и прошептал, его голос был полон насмешливой уверенности:

— Бесполезно, Диана. Этот врач и его бригада помощников не смогут вызвать полицию, не освободят тебя от меня. И если ты думаешь, что сможешь сбежать, ты глубоко ошибаешься… я никогда не отпускаю то, что принадлежит мне. Никогда.

Его слова, как ледяные иглы, пронзили её надежду. Она почувствовала, как мурашки пробежали по коже, но уже не только от возбуждения, но и от страха. Его хватка на её ягодице усилилась, напоминая, кто здесь хозяин. Он видел все её попытки обмануть его, прочёл их по её глазам. И это пугало её больше всего.

Диана чуть опрокинула голову, и её лицо оказалось всего в нескольких миллиметрах от его лица. Воздух между ними загустел, наэлектризованный невысказанными желаниями и скрытой угрозой. Она видела эти искры в его глазах, видела, как желание плещется в гетерохромной бездне его взгляда - янтарный, пронзительный, в одном глазу, и льдисто-голубой в другом. Эта асимметрия всегда её завораживала и пугала одновременно.

Она взглотнула, пытаясь прочистить горло, и ощутила, как он жадно выдохнул ей в кожу, обдавая её лицо своим обжигающим дыханием, пахнущим дорогим виски и чем-то неуловимо опасным. Её ноздри затрепетали, улавливая этот манящий и отталкивающий аромат. Сердце бешено колотилось, отбивая оглушительный ритм в ушах.

— Я и не собиралась жаловаться… — солгала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. Но, кажется, он уловил фальшь, потому что его глаза только ещё больше блеснули, наполнившись каким-то хищным предвкушением.

— В самом деле, Диана? — промурлыкал он, почти губами касаясь её губ.

Лёгкий ветерок его дыхания щекотал её кожу, вызывая противную дрожь, которую она изо всех сил пыталась подавить. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, окрашивая их предательским румянцем.

— Ты стала такой покорной… "любящей", я не поверю… — его пальцы нежно скользнули по её щеке, а затем спустились к шее, очерчивая линию ключиц. Лёгкие прикосновения обжигали кожу. — Ты ведь ненавидишь меня…пока... но ты полюбишь меня, со временем, полюбишь так, как никого в жизни не любила…

Диана вспыхнула от ярости. Комок злости подкатил к горлу, не давая дышать. Она почувствовала, как её тело напряглось, готовое к отпору, но заставила себя расслабиться. Сейчас не время.

Она? Полюбит его? Он вообще свихнулся? Его самоуверенность выходила за все рамки! Да она скорее проглотит себе язык, чем позволит этим словам сорваться с её губ.

Она почувствовала, как непроизвольно скривились в презрительной усмешке. Его глаза моментально потемнели, прожигая её насквозь. Она видела, как напряглись желваки на его скулах, как сжались его пальцы на её шее, но он удержался от того, чтобы причинить ей боль.

В его взгляде промелькнула какая-то тень - смесь разочарования и упрямого желания. Он словно боролся сам с собой. Диана ощутила мимолетный укол триумфа. Значит, она действительно так сильно на него влияет, задевает его за живое.

Она прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Нужно играть, нужно притворяться, нужно обмануть его. Это единственный шанс удрать от него.

Когда она снова открыла глаза, в них не было ни ненависти, ни презрения. Только тихая покорность и, возможно, даже… интерес. Она медленно провела кончиками пальцев по его щеке, ощущая лёгкую щетину. Его кожа под пальцами была горячей и слегка влажной.

— Может быть… — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Может быть, ты и прав.

Он замер, словно оглушённый. На мгновение в его взгляде промелькнула лёгкое недоверие, но тут же сменилось самодовольным триумфом. Он притянул её к себе, заключая в крепкие объятия, и жадно впился в её губы.

Диана ответила на его поцелуй, позволяя ему углубляться, ощущая его вкус на своём языке. Она чувствовала, как его тело напряглось от возбуждения, как его руки сжимали её талию. В животе разразился пожар, смешанный с отвращением и желанием.

Его поцелуй был требовательным и голодным, он словно пытался выпить из неё всю душу, всю волю к сопротивлению. Диана отвечала, позволяя его губам управлять собой, ощущая как её тело пылает под натиском его близости.

Он целовал её так, словно это был их последний поцелуй, вкладывая в него всю страсть, всю одержимость, всю ту больную любовь, которая разъедала его изнутри.

Она чувствовала, как кружится голова, как мир вокруг меркнет, оставляя лишь его губы, его прикосновения, его запах. Он целовал её шею, ключицы, плечи, оставляя на коже горячие следы. Его руки исследовали каждый изгиб её тела, лаская и дразня, заставляя её забыть обо всём на свете.

И она действительно тонула в этом омуте страсти, его безумие становилось и её безумием. Но в самый последний момент, когда она была готова расстаить под его напором, когда разум окончательно покинул её, а она, почти лужицей растеклась под ним… Он прервал поцелуй.

Его губы оторвались от её губ, с видимой неохотой. Он тяжело дышал, и уткнулся ей в шею, прикрыв глаза. В его волосах запутались её пальцы, он казался таким уязвимым, таким… настоящим. На долю секунды в ней промелькнула жалость. Но она тут же отогнала это чувство прочь. Жалость - это слабость к нему, а слабость к этому человеку может её убить.

— Кажется, уже время, — прошептал он, его голос был хриплым и тихим. — Они уже должны были приехать.

Он нехотя отстранился от неё, и Диана увидела в его глазах какое-то разочарование, какое-то сожаление. Но он быстро взял себя в руки и, отвернувшись, направился к гардеробной.

Он достал оттуда одежду, которую купил для неё - сначала нижнее бельё из тончайшего шелка, потом тёплый, дорогой свитер, тёплую, шерстяную юбку, тёплые колготки, и наконец, новую меховую шубку и шерстяной платок, который можно было повязать на голову.

Диана ошарашено уставилась на это великолепие. Он позаботился на совесть о том, чтобы она не замёрзла. Хотя это было нелепицей. Врачи, скорее всего, подъехали прямо к его участку, и максимум, сколько времени она проведёт на холодном воздухе - не больше пяти минут. Но он хотел одеть её так, будто она не меньше часа собирается гулять в холодный декабрьский день.

И этот чрезмерный, почти маниакальный, одновременно раздражал её и вызывал удовольствие. Он не просто хотел её тело. Он хотел обладать ею полностью, контролировать каждый её шаг, каждую её мысль. И это означало, что её план должен быть безупречным. Один неверный шаг, одна ошибка - и она навсегда останется в этом доме, обречённая на жизнь с человеком, которого ненавидит и так отчаянно желает. Эти странные чувства пугали её до дрожи, но именно такие чувства он вызывал в ней.

Диана облизала пересохшие губы, всё ещё ощущая на коже вкус его поцелуя. Лёгкая дрожь пробежала по телу, смешиваясь с липким жаром, который поднимался откуда-то изнутри. Она переминалась с ноги на ногу, бессознательно пытаясь унять вспыхнувшее желание, которое предательски разгоралось вопреки её воле. Сердце бешено колотилось, отдаваясь гулким эхом в ушах. Под тонким халатом она чувствовала, как влага обжигает кожу бёдер, вызывая волнующие и постыдные ощущения, словно она приветствовала его наглую власть над своим телом.

Он заметил, как она топчется на месте, как едва заметно подрагивают её плечи, как она тщетно пытается сдержать бушующий внутри ураган, и усмехнулся, по-кошачьи, триумфально. Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на покрасневших щеках, на расширенных зрачках.

Он видел, как реагирует её тело на его прикосновения, как страсть и отвращение борются за первенство. Он знал что эта борьба выбешивала её, но ему нравилось наслаждаться её мучениями.

Собрав остатки самообладания, Диана подошла к нему совсем близко, уже не в силах сдерживать ярость, которая клокотала в её груди. Ей хотелось ударить его, разорвать на куски, стереть с лица земли за то, что он превратил её в марионетку, дёргая за ниточки её желаний. Она выхватила вещи у него из рук резким движением.

— Ты можешь выйти, я оденусь? — с вызовом проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. Ей и так было невыносимо стыдно - стыдно за то, что, чёрт возьми, она хотела его каждой клеточкой своего тела, стыдно за то, что её тело всегда приветствует его, и за то, что этот придурок всё знал и видел, и прекрасно понимал, как она этого стыдилась.

— Нет, я помогу тебе, Диана, — он улыбнулся, и подойдя ближе, наклонился, целуя её в шею, прямо под ухом.

Горячее дыхание обжигало кожу, вызывая мурашки, и Диана едва не вздрогнула. Лёгкий поцелуй коснулся плеча, опаляя кожу. Его губы прошлись по линии челюсти, словно пробуя её на вкус, и этот жест был полон опасной, хищной нежности.

Глава 11

Диана облизнула пересохшие губы, чувствуя, как по телу пробежала предательская дрожь. Она дрожащими руками коснулась пояса шёлкового халатика, но он опустил свою руку поверх её, не давая возможности развязать узел.

Он наклонил голову и обжёг своим горячим дыханием её кожу на щеке, прошептав:

— Не спеши… врачи никуда не денутся… я сам…

Диана затаила дыхание, сердце бешено заколотилось, отдаваясь гулким эхом в ушах. Его пальцы коснулись шелковистого пояса, медленно и неотвратимо развязывая его. Она чувствовала, как нарастает напряжение, как воздух вокруг становится плотным и обжигающим.

Полы халата распахнулись, являя её голую кожу его взору. Он медленным движением спустил халат с её плечей, позволяя нежному шёлку скользить по её коже, оставляя за собой след мурашек.

Диана невольно застонала, когда он провёл руками по её плечам. Лёгкое касание обожгло её голую кожу. Его глаза горели желанием, а горячее дыхание продолжало опалять кожу на её щеке, заставляя её дышать всё чаще и прерывистее. Грудь тяжело вздымалась, а горло пересохло, мешая глотнуть воздух. Под его взглядом, она ощущала, как алеют щёки.

Почему его близость вызывает в её теле такой бурный отклик? Почему кровь кипит в венах, а разум отказывается подчиняться? Она не хотела признаваться самой себе в том, что, возможно, чувствует к нему что-то большее, чем ненависть и похоть, это было слишком опасно. Иначе одержимость станет взаимной, а эти чувства к нему сожгут её изнутри, оставив лишь пепел.

Она стояла перед ним совершенно обнажённая, чувствуя его взгляд на себе.

Каждый миллиметр её тела ощущал этот тяжёлый, прожигающий взгляд. Он словно ласкал её взглядом, и метил, одновременно, давая понять, что она принадлежит ему и только ему. И Диана сама в глубине души понимала, что да… она действительно принадлежит ему, но признать это, наслаждаться этим, значило полюбить своего мучителя.

Нет, нельзя терять себя. Нельзя позволить ему проникнуть в её сердце, разрушить её волю. Влажный жар проступал на коже, покалывая и смущая. Она чувствовала, как трепещут кончики пальцев, как дрожат колени. Ей необходимо было взять себя в руки, иначе она потонет в этой пучине страсти, и он выйдет победителем.

Он отодвинулся от неё, но лишь для того, чтобы взять комплект нижнего белья. Он начал с трусиков. И повернулся к ней снова. Диана зарделась пуще прежнего, это было так унизительно и волнительно одновременно.

Он улыбнулся, соблазнительной улыбкой. Его гетерохромные глаза вспыхнули.

— Давай, мой волчонок, надевай… — он подставил бельё так, чтобы она могла поднять ноги и просунуть в отверстие.

Внутри всё похолодело. Диана упрямо стиснула зубы, пытаясь унять дрожь, охватившую тело. Она чувствовала, как кровь прилила к лицу, делая её багровой. Пересохшие губы она часто облизнула, тщетно пытаясь вернуть им хоть каплю влаги. Сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Она чувствовала себя загнанной в угол дикой кошкой, готовой к отчаянному прыжку.

Собираясь с духом, Диана подчинилась его странной воле. Ноги дрожали, когда она приподнимала их, просовывая в узкие отверстия. Каждый его жест, каждое движение заставляло её внутренности сжиматься от предчувствия. Она чувствовала себя марионеткой, пляшущей под его дудку, и это приводило её в ярость. Ярость смешивалась с пугающим, почти болезненным возбуждением, которое она отчаянно пыталась подавить.

Его руки заскользили по её коже, вызывая мурашки по всему телу. Сначала лёгкие, едва ощутимые касания на бёдрах, затем - чуть более настойчивые движения, заставляющие её вздрогнуть. Она чувствовала, как его взгляд прожигает её насквозь, оценивая, желая, присваивая. Когда его руки достигли треугольника русых волос и ягодиц, она прикусила губу до крови, чтобы не выдать своего постыдного стона.

Его глаза в этот момент стали ещё более тёмными, бездонными, словно в них отражалась сама ночь. В них плясали опасные искры, хищное пламя, обещающее всепоглощающую страсть и неминуемую гибель её ненависти. Диана отвела взгляд, не в силах выдержать этот обжигающий взгляд.

Когда он закончил, лёгкий поцелуй обрушился чуть ниже её пупка, прямо над тканью трусиков. Мгновенная вспышка жара пронзила её тело. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь разрушить хрупкое равновесие, которое она с таким трудом поддерживала. Ей казалось, что она тонет в этом омуте страсти, что вот-вот потеряет контроль над собой.

Оторвавшись от неё, он прошептал, глядя ей прямо в глаза:

— Это моё…

Диана не могла отвести от него взгляда, чувствуя, как предательская влага проступает между бёдер, приветствуя его как победителя, как завоевателя её тела и разума. Губы снова пересохли, и она невольно провела по ним языком, пытаясь увлажнить, но это лишь усилило ощущение стыда и похоти, переплетающихся в её сознании. Сердце, казалось, выпрыгнет из груди, отбивая безумный ритм, заглушающий все остальные звуки. Она ненавидела себя за эту слабость, за это предательское желание, которое поднималось из глубин её существа.

Но он не ждал её ответа, не нуждался в её согласии. Он снова наклонился и потянулся за колготками. Холодная, не нагретая жаром её тела, ткань коснулась её кожи, вызывая новую волну мурашек. Всё повторилось.

Она снова позволила ему натянуть колготки на её тело, чувствуя, как возбуждение пропитывает ткань на её трусиках, оставляя тёмные пятна влаги. Она не могла ничего с собой поделать, он был слишком настойчив, его прикосновения обжигали, пробуждая в ней первобытные инстинкты, которые она так отчаянно пыталась подавить. И он был до безумия соблазнителен… Он был её проклятием и её погибелью, её палачом и её страстью.

Когда колготки были надеты, он перехватил её ногу, его пальцы коснулись её щиколотки, вызывая слабую дрожь. Он снова оставил лёгкий поцелуй на ней, прямо над тканью колготок. Даже сквозь эту преграду она ощущала жар его губ, как клеймо, выжженное на её коже.

Влага между бёдер усилилась, а дыхание стало сбивчивым и прерывистым. Этот поцелуй, такой нежный и в то же время такой властный, лишал её воли, заставлял забыть о ненависти и сопротивлении.

Он повторил то же самое со второй ногой, словно совершал какой-то ритуал, подчиняя её своей воле шаг за шагом. И оторвавшись, прошептал снова, его голос был хриплым и низким, как рык дикого зверя:

— И это всё - моё…

Его слова эхом отдавались в её сознании, отравляя её разум и тело. Она стояла перед ним, обнажённая не только физически, но и морально, раздавленная его властью и собственным предательским желанием.

Он снова оторвался от неё, чтобы найти шерстяную юбку. Холодная шерсть скользнула по её бёдрам, обтянутым колготками, вызывая новый взрыв мурашек. Он проделал всё то же самое, натягивая юбку на её дрожащее, тонущее от желания тело, словно пеленал, сковывая движения и волю. Диана не сопротивлялась, парализованная смесью страха и возбуждения.

Уголки его губ приподнялись в едва заметной усмешке, когда он заметил следы влаги на её колготках. Он знал, что она сломлена, что её тело предало её, выдав её истинные чувства.

Диана отвела взгляд, пытаясь скрыть свой стыд и смущение. Она не хотела чувствовать этот взгляд на себе, ведь чем больше он прожигал её своими глазами, тем больше её тело отзывалось на этот животный зов, и она сильнее теряла контроль над собой. Её щеки горели, а дыхание не успокаивалось.

Ротвейлер ничего не говорил, не стал насмехаться над её слабостью. Он просто продолжил одевать её, методично и неторопливо, словно наслаждаясь каждой секундой этого унизительного акта.

На этот раз он потянулся за бюстгальтером, и поднялся во весь свой внушительный рост, возвышаясь над ней. В его гетерохромных глазах плясали отблески опасного пламени, обещая ей одновременно ад и рай.

Он усмехнулся и обошёл её со спины. Диана была обескуражена, кровь пульсировала в висках отдаваясь в голове гулким эхом.

Она протянула руки, словно во сне, а он продел бретельки между ними. Когда его руки коснулись её груди, когда он накрыл тканью полушария, Диана не выдержала и всё же застонала, этот тихий, сорвавшийся с губ звук выдал её, как предатель.

Он наклонился и прошептал ей прямо в ухо, его дыхание коснулось мочки, вызывая дрожь:

— Всё-таки не выдержала, да, мой волчонок?

Она не дала ему ответа, лишь облизала губы, чувствуя солоноватый вкус. Он застегнул защёлку бюстгальтера, пальцами скользнув по её позвоночнику, вызывая новую волну мурашек.

Потом он снова обошёл её, вставая прямо перед ней, между их телами почти не оставалось пространства, лишь тонкий слой воздуха, пропитанный электричеством их взаимного влечения.

Он пожирал её глазами, тёмными и голодными, а она… просто следила за дальнейшими его действиями, не в силах больше ни сопротивляться, ни думать. Он высосал все мысли из её головы, оставляя только ощущения его близости, осязаемый жар его тела.

Не отрывая от неё своего обжигающего взгляда, он снова наклонился к ней, и его голова склонилась к её груди. Её сердце замерло, предвкушая неминуемое.

Его дыхание опалило сосок, и он мгновенно затвердел, ощущая на себе ткань бюстгальтера. Диана снова застонала от этого ощущения, и пальцы её невольно потянулись к нему, пропуская его тёмно-каштановые кудри между ними.

Наконец, он коснулся губами соска, промочив ткань своей влагой. Сосок отреагировал ещё острее, словно умоляя о большем. А Диана притянула его голову ещё ближе к своей груди и невольно застонала, прошептав:

— Да…

Он оторвался от первой груди, чтобы сделать то же самое с другой. Когда он оторвался от второй груди, то, подняв на неё глаза, хрипло прошептал:

— Ты знаешь, что у тебя самая идеальная грудь на свете?

Диана затрепетала от этих слов, сердце бешено колотилось, а внизу живота горел неистовый пожар. Она прикрыла глаза, пытаясь скрыть свой стыд и наслаждение. Потом он добавил, его голос был полон собственнических ноток:

— И это - только моё…

Она дрожала всем телом, не в силах остановить эту сладостную, изматывающую дрожь. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди, отбивая сумасшедший ритм желания и страха. Каждый его взгляд, каждое прикосновение обжигало её, оставляя несмываемый след на её коже.

Он снова отошёл, чтобы взять тёплый свитер, и она, как марионетка, протянула руки, позволяя ему надеть его. Шерсть свитера коснулась её разгорячённой кожи, и она почувствовала, как его прожигающий взгляд скользит по её телу, словно он не помогает ей одеться, а раздевает её, слой за слоем. Когда она была одета тепло, как раз по погоде, он удовлетворённо хмыкнул, этот звук прозвучал как обещание, как приговор.

Он подошёл снова, как можно ближе, так, что их тела почти соприкасались, и приподнял её за подбородок, заставляя запрокинуть голову. Её шея обнажилась, становясь уязвимой и беззащитной под его пристальным взглядом.

Он прошептал, и его дыхание коснулось её губ:

— Я буду каждый день напоминать тебе об этом… что ты - моя, Диана, от самых пяток и до макушки, полностью, моя! Только моя! Единственная! И если ты думаешь, что кто-то сможет заменить тебя, ты ошибаешься…

Его слова прозвучали как клятва, как манифест его безудержной власти над ней. Она почувствовала, как по её позвоночнику пробежала новая волна мурашек, от одного только осознания того, что она полностью принадлежит ему.

Он поднял руку и легонько коснулся её живота, там, где зарождалась новая жизнь, их общее будущее.

— И этот ребёнок, что растёт в тебе, мой ребёнок…

Его голос звучал приглушенно, в нём слышалась неподдельная гордость и собственническая любовь. Диана закрыла глаза, не в силах выдержать этот поток чувств, который обрушился на неё с такой силой.

Он снова наклонился и коснулся её губ своими, мимолётным, но обжигающим прикосновением.

— И никто… никто ни на этом свете, ни на каком другом не отнимет тебя у меня…

Его слова были полны решимости, в них чувствовалась непоколебимая уверенность в своей власти. Он обнял её за талию, прижимая к себе ещё ближе, и она почувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её собственным, словно они - единое целое, неразрывно связанные друг с другом.

Её тело ответило на его прикосновение, несмотря на страх и сопротивление, в глубине души она знала, что он прав, что она - его, и никто не сможет это изменить... даже она сама.

Глава 12

Диана вышла с Ротвейлером в морозный декабрьский день. Он настоял, чтобы она надела шубу и повязала на голову шерстяной платок, несмотря на её слабое сопротивление. Он твердил, что она не должна замёрзнуть и навредить себе или ребёнку, даже если до машины нужно было пройти всего пять минут от его особняка. Ротвейлер же, одетый в тёплое пальто, взял её за руку и повёл навстречу к машине.

Замёрзший воздух обжигал щёки, а редкие снежинки медленно опускались, кружась в свете фонарей коттеджного посёлка. Под ногами хрустел свежевыпавший снег, и каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине морозного дня.

— Тебе не обязательно держать меня за руку, мы с тобой не влюблённая парочка, — проговорила Диана, чувствуя, как противная тошнота снова подступает к горлу. Её голос дрожал, а губы пересохли от холода и внутреннего напряжения.

Как же ей надоел его пристальный контроль! Его ребёнок, как и он сам, не давал ей покоя. И как она может сбежать от него в таком состоянии? Правильно, никак. Но она поклялась себе, что обязательно что-нибудь придумает, найдёт возможность.

Ротвейлер усмехнулся в ответ лишь краешком губ, не сводя с неё взгляда.

— Мы с тобой самая настоящая парочка, и ты бессильна что-то решить.

Диана вспыхнула от ненависти. Сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь гулким стуком в висках. Он уже всё решил за неё, абсолютно, не давая ей ни единого права голоса. Холод пробирал до костей, но её бросало то в жар, то в озноб. Она чувствовала, как дрожат руки, и с трудом сдерживала рвущийся наружу гнев. Каждый вдох давался с трудом, словно в лёгких не хватало воздуха.

Диана понимала, что нужно было взять себя в руки. Сейчас или никогда.

Она натянула на лицо маску покорности. В уголках глаз даже промелькнула слабая, почти незаметная улыбка. Маска принятия. Ей нужно было, чтобы он поверил. Поверил в то, что она смирилась, что приняла свою судьбу. Что она и ребёнок - навеки его. Диана нутром чувствовала, что только так сможет добиться хоть какой-то автономности, хоть какого-то контроля над собственной жизнью.

— Ты выглядишь… умиротворённой, — прозвучал его низкий, бархатный голос.

Ротвейлер внимательно изучал её лицо, словно пытаясь разглядеть правду за маской.

Диана опустила взгляд, изображая смущение.

— Я просто… поняла, — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Поняла, что ты прав. Это лучшее для нас всех.

Он остановился и приподнял её подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть ему в глаза. В его взгляде читалась смесь недоверия и… удовлетворения?

— Хорошая девочка, — промурлыкал он, и от этих слов по спине Дианы пробежала новая волна дрожи. — Пойдём. Доктор ждёт. Я хочу убедиться, что ты и мой ребёнок в порядке.

Ротвейлер снова взял её под руку, и Диана, стараясь не выдать своего гнева, позволила ему вести себя. Они направились к белоснежному фургону, припаркованному у ворот. Машина больше напоминала передвижную лабораторию, чем обычный автомобиль. Блестящие хромированные детали, тонированные стекла, спутниковая антенна на крыше - всё говорило о том, что за комфорт и конфиденциальность здесь заплачены немалые деньги.

Дверь фургона открылась, и из него вышла женщина в безупречно белом халате. Её лицо было безмятежным, словно она никогда в жизни не сталкивалась с человеческими страданиями.

— Господин Ротвейлер, — учтиво поклонилась врач. — Госпожа…

— Это Диана, — перебил Ротвейлер. — Моя… будущая жена.

Волна ярости захлестнула Диану. Каждой клеткой тела она чувствовала, как гнев вырывается наружу, обжигая изнутри. Глаза вспыхнули неконтролируемой злостью, а губы искривились в презрительной усмешке.

Ротвейлер, казалось, наслаждался этим проявлением непокорности. Он усмехнулся в ответ, его взгляд скользнул по её лицу, выдавая смесь раздражения и возбуждения. Он видел, что никакой покорности не было и в помине, что она снова играла, и, как ни странно, это его забавляло.

Диана не отводя взгляда, прошипела сквозь зубы:

— Какая жена, ты в своём уме? Я не давала своего согласия на брак с тобой…

Ротвейлер лишь усмехнулся, и наклонившись ближе к её лицу, прошептал, так, что клубы пара вырвались из его рта в морозном воздухе:

— А у тебя нет выбора, Диана. Ты уже - моя, носишь моего ребёнка, и ты будешь моей женой.

Диана продолжала испепелять его взглядом. Тиран и деспот. Он будто уже написал её жизнь, и теперь ничто не могло этого изменить. Каждый его жест, каждое слово ощущалось как клеймо, въедающееся в её кожу. Лёгкие горели от сдерживаемого крика, сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из грудной клетки.

Врач оставалась бесстрастной, будто она вообще не слышала этого разговора. Её лицо было непроницаемым, как у манекена, и Диана поняла, что она тоже была куплена. Собственно, чего и следовало ожидать, но попытаться стоило, хоть немного намекнуть о своём положении пленницы. Горькая усмешка тронула её губы.

Врач пригласила их обоих подняться по крутой лестнице в фургон, а сама зашла первой.

Ротвейлер, не раздумывая, подхватил Диану на руки. Она попыталась сопротивляться, её тело напряглось, как натянутая струна. Но он оборвал её попытки:

— Довольно! Твоё здоровье и здоровье моего ребёнка превыше твоей гордости и ненависти, Диана. Я не хочу, чтобы ты упала.

С этими словами он стремительно пересёк лестницу и занёс её в помещение фургона. Запах стерильности и медикаментов ударил в нос, смешиваясь с металлическим привкусом страха и предвкушения во рту Дианы.

Внутри фургон оказался просторным и светлым, несмотря на компактный внешний вид. Он был оборудован самым современным медицинским оборудованием: мониторы, датчики, аппараты для УЗИ. Всё сияло чистотой и стерильностью, создавая впечатление, что здесь проводились сложные и деликатные процедуры.

Ротвейлер осторожно опустил Диану на кушетку, обитую мягкой белой кожей. Он продолжал смотреть на неё с тревогой, словно ожидая, что она в любую минуту попытается сбежать.

Врач же, не теряя времени, начала подготовку к осмотру. Она ловко распаковывала стерильные инструменты, включая аппаратуру, и что-то негромко говорила Ротвейлеру, объясняя предстоящие процедуры.

Диана отвернулась, не желая слушать их. Ей было противно и страшно.

Врач обернулась к Диане с профессиональной улыбкой:

— Госпожа Диана, прошу вас, снимите шубу и платок. Нам нужно подготовиться к осмотру.

Диана медленно скинула с плеч тяжёлую шубу, чувствуя, как нарастает раздражение. Затем, с неохотой, развязала шерстяной платок, высвобождая светло-русые волосы.

— Теперь свитер и юбку, пожалуйста, — продолжила врач, не отрывая взгляда от мониторов. — И колготки.

Диана замерла.

— Зачем? — её голос дрогнул.

— Мне нужно будет провести полный осмотр, — спокойно ответила врач. — Измерить ширину таза, внимательно осмотреть вас. Срок ещё маленький, но это необходимо. И, конечно, нужно взвеситься.

Диана почувствовала, как по телу разливается ледяная волна. Дрожь, начавшаяся с кончиков пальцев, быстро охватила всё тело. Губы пересохли мгновенно, и она непроизвольно облизала их, лишь усугубив ощущение сухости. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Каждый удар отдавался болезненным эхом в висках, заглушая все остальные звуки. Ярость, клокотавшая внутри, смешалась с отчаянием и страхом. Ей казалось, что она тонет, захлёбываясь в собственной беспомощности.

— То есть, я должна раздеться… полностью? А он… — она кивнула в сторону Ротвейлера, — …будет здесь стоять и смотреть?

Ротвейлер, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, подал голос:

— Да, Диана. Я должен быть уверен, что с тобой и с моим ребёнком всё в порядке. И я буду здесь.

Диана почувствовала, как кровь отлила от лица, оставив кожу мертвенно-бледной. Слова Ротвейлера прозвучали бескомпромиссно, будто он привёл на осмотр не её, а свою собаку, которую купил за собственные деньги. Её тело стало ватным. Внутри всё сжалось в тугой болезненный узел. Она попыталась возразить, но из горла вырвался лишь тихий хрип.

Врач, казалось, не замечала её смятения. Она продолжала невозмутимо готовить инструменты, будто это была самая обыденная процедура.

— Госпожа Диана, — обратилась она к ней, не отрывая взгляда от аппаратуры, — перед осмотром мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы что-нибудь ели сегодня?

Диана отрицательно покачала головой. Горло сдавило, и она не могла произнести ни слова.

— Занимались ли физическими нагрузками?

— Нет, — прошептала она, ощущая, как к горлу подступает тошнота.

— Отлично, — констатировала врач. — Тогда приступим к осмотру, а после этого сдадим необходимые анализы. Сколько дней у вас задержка?

В этот момент Диана невольно встретилась взглядом с Ротвейлером.

В его глазах полыхнул обжигающий, собственнический огонь, от которого по коже пробежали мурашки. Щёки Дианы покрылись невольным румянцем.

Пересохшим от внезапного волнения голосом она прошептала:

— Восемнадцатый день.

— Прекрасно, как раз сдадим анализы на ХГЧ, чтобы измерить гормоны, — отозвалась врач, записывая что-то в блокноте. — И, конечно, мне нужно узнать вашу группу крови и резус-фактор.

— Третья группа, отрицательный резус-фактор, — ответила Диана, стараясь не смотреть на Ротвейлера.

Врач нахмурилась, поворачиваясь к нему:

— А у вас?

Ротвейлер нахмурился в ответ, чувствуя, что что-то идёт не так:

— Четвёртая, положительная.

Врач нахмурилась ещё сильнее, словно решая сложную головоломку.

— Понятно, — наконец произнесла она, откладывая блокнот. — В таком случае, нам нужно будет внимательно следить за развитием событий. У вас может быть резус-конфликт.

Диана непонимающе посмотрела на врача. Взгляд Ротвейлера стал совсем мрачным, ожидая объяснений.

— Поскольку у госпожи Дианы отрицательный резус-фактор, а у вас, господин Ротвейлер, положительный, существует риск резус-конфликта. Это значит, что организм матери может начать вырабатывать антитела к крови ребёнка, если его резус-фактор будет положительным. Это может привести к серьёзным осложнениям для малыша, включая гемолитическую болезнь новорожденных.

Его взгляд заледенел, не выражая ни единой эмоции. Диана, напротив, почувствовала, как в ней зарождается слабая надежда. Возможно, этот резус-конфликт станет её шансом на спасение.

— Что нужно делать? — резко спросил Ротвейлер.

— Нам потребуется регулярно проверять уровень антител в крови госпожи Дианы, — ответила врач. — И, возможно, вводить антирезусный иммуноглобулин для предотвращения выработки этих антител. Мы можем делать это здесь, в мобильной лаборатории.

Диана почувствовала отчаяние. Неужели, нет никакой возможности сбежать от него? К тому же, ей будет крайне неприятно регулярно видеть их в фургоне. Она молилась, чтобы у неё появился хотя бы крошечный шанс покинуть эти ненавистные стены.

— Но, — продолжила врач, словно прочитав её мысли, — начиная с пятого месяца беременности, и до самых родов, я настоятельно рекомендую вам, госпожа Диана, посещать обычную больницу для дополнительных обследований и консультаций со специалистами. Резус-конфликт - это серьёзно, и для исключения рисков для вас и малыша необходимо более тщательное наблюдение, чем мы можем обеспечить здесь. УЗИ, допплерометрия, КТГ - всё это необходимо для контроля состояния плода. И никакие инъекции иммуноглобулина не отменяют этих визитов.

Ротвейлер превратился в каменную статую. Ему не нравилась идея, что Диана будет покидать его территорию. Хоть он и понимал, что это необходимость. Ради её здоровья, ради здоровья его ребёнка. Но страх потерять её был слишком велик, он знал, случись что, и Диана воспользуется любой возможностью, чтобы сбежать от него.

— Это... обязательно? — спросил он, а его голос предательски дрогнул в этот момент, но он стиснул зубы, глядя на врача в упор.

— Абсолютно, — твердо ответила та. — Здоровье матери и ребёнка - превыше всего.

Диана почувствовала слабую искру надежды. Ей всё равно придётся терпеть унижения и этот постоянный контроль, но теперь у неё есть небольшая лазейка, крошечный шанс на контакт с внешним миром. Хоть что-то! Она молча смотрела на Ротвейлера, ожидая его решения, и внутренне молила, чтобы он согласился. Ей просто необходимо было хоть ненадолго вырваться из-под его удушающего контроля.

Глава 13

Ротвейлер слушал врача, и внутри него поднималась буря. Каждое её слово отдавалось ударом в солнечное сплетение. Резус-конфликт… Он никогда не слышал об этом, но по тону врача понимал, что это серьёзно. За здоровье Дианы и его ребёнка нужно бороться.

Но вместе с осознанием опасности нарастал и леденящий страх. Страх потери контроля. Его ладони вспотели, и он невольно сжал их в кулаки, чувствуя, как побелели костяшки. В висках запульсировала кровь, а дыхание спёрло в груди.

Ему было необходимо, чтобы Диана находилась под его неусыпным контролем, в его поле зрения, всегда. Больница… это открытая дверь в мир, от которого он её так тщательно скрывал. Мир, где она могла найти помощь, убежище, способ вырваться из его власти.

Сама мысль об этом обжигала яростью разъедая его изнутри. Его челюсти свело судорогой, а взгляд стал тяжёлым, давящим. Он стиснул зубы так сильно, что почувствовал, как напряглись мышцы шеи.

Он смотрел на Диану. В её глазах плескалась надежда, которую он так ненавидел. Ему хотелось раздавить эту надежду,уничтожить её нахрен, но он понимал, что не может. Не сейчас. Не когда на кону стоит её жизнь и его ребёнка. Его сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из груди, а в горле пересохло.

Ярость клокотала в нём, смешиваясь со страхом и отчаянием. Ему хотелось кричать, крушить всё вокруг, лишь бы вернуть себе ощущение потерянного контроля. Но он сдержался. Он должен оставаться сильным, ради них. Ради Дианы, ради ребёнка… ради себя.

— Это… действительно обязательно? — прохрипел он, чувствуя, как голос дрожит от напряжения.

Кончик языка против воли скользнул по пересохшим губам. Он ненавидел себя за эту слабость, за этот страх, который парализовал его волю, но ничего не мог с собой поделать. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, и на лбу выступили капельки пота.

Врач коротко кивнула, и его сердце рухнуло в пропасть. Эти слова врача, подтверждающие необходимость посещения больницы, прозвучали как приговор.

Он чувствовал, как ускользает из его рук нить, связывающая Диану с ним. Он знал, что она воспользуется этой возможностью, чтобы сбежать. Но он ничего не мог поделать. Он был заперт в этой клетке выбора, где каждая альтернатива ведёт к невыносимой боли.

Ротвейлер посмотрел на Диану, и в его взгляде смешались любовь и ненависть, страх и надежда. Он любил её, любил своего ребёнка, и он боялся потерять их. Потерять их навсегда. Этот страх был сильнее его, он ослеплял его и лишал разума.

Он понимал, что должен отпустить её, хоть ненадолго. Он должен довериться врачам, довериться ей… Но сможет ли он? Хватит ли у него сил пережить этот страх, эту ярость, это ощущение потери контроля?

Он молчал, борясь с бурей, бушующей внутри него. Решение было очевидным, но принять его было невыносимо. Он чувствовал, что теряет свою власть над ней.

Диана, напротив, сидела на кушетке и смотрела на него с неприкрытым удовольствием, словно забавляясь его замешательством. В её взгляде не было и следа прежней озадаченности, страха или стыда. Казалось, она торжествовала, ощущая свою власть над ситуацией, над ним.

В её глазах читалось:

«Ты думал, я навеки заточена в твоей клетке? Как же ты ошибаешься! Я вырвусь на свободу, и ты ничего не сможешь с этим сделать!»

Его передёрнуло от этой мысли. Ревность и ярость ледяным узлом сжали внутренности. Не в силах больше сдерживаться, он стремительно подошёл к ней и, игнорируя присутствие врача, впился в её губы жадным, требовательным поцелуем.

Диана вздрогнула от неожиданности, её щёки мгновенно вспыхнули. Глаза расширились, дыхание перехватило. Она попыталась отстраниться, но он крепко держал её голову.

— Что… что ты делаешь? — с трудом выдохнула она, вырываясь из его поцелуя.

Голос звучал хрипло, руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть его. Но сдвинуть его было сложнее, чем гору. Диана была смущена и растеряна, ей было неловко от такой демонстрации чувств в присутствии врача, хотя она и понимала, что та абсолютно лояльна и исполнит любую его прихоть.

К счастью, врач давно отвернулась, делая вид, что ничего не замечает.

Ротвейлер запустил пальцы в её волосы и слегка откинул её голову назад, не больно, но достаточно ощутимо, чтобы она почувствовала его дыхание на своих губах.

— Если ты думаешь, что сможешь сбежать от меня, Диана, ты жестоко ошибаешься, — прошептал он, а его голос сорвался на рык. — Ты моя… и я достану тебя даже из-под земли, в раю или в самом аду. Ничего меня не остановит на пути к тебе. Ни-че-го. Запомни это! Я никогда не отпускаю то, что принадлежит мне…

Диану захлестнула волна отчаяния и ярости. Она испепелила его ненавистным взглядом. Она хотела кричать, разбить всё вокруг, лишь бы не видеть этого властного утверждения в его глазах. Глазах, в которых помимо угрозы отражалась бездна страха. Диана улыбнулась, криво и натянуто, но в улыбке читался вызов.

Тихо, но отчётливо, она прошептала в ответ:

— Ты не сможешь привязать меня к себе навечно… я - независимая личность… и никому не принадлежу…

Её глаза горели вызовом. Взгляд, полный презрения и ненависти, пытался прожечь его насквозь.

Он, в свою очередь, не отрывал от неё своих пронзительных гетерохромных глаз. Эти глаза гипнотизировали, опутывали её волю. Он видел её страх и ярость, но не отступал.

Все чувства Ротвейлера обострились до предела, кровь бурлила в венах обжигая каждую клетку, а её дерзкие слова пронзали его в самое сердце.

«Никому не принадлежу…», — эхом пронеслось у него в голове.

Это звучало как вызов, как объявление войны. Войны, которую он не мог проиграть. Он не позволит ей вырваться. Диана - его наваждение, его одержимость, его слабость и его сила. Он чувствовал её кожей, дышал ею, жил ею. Мысль о том, что она может ускользнуть, сводила его с ума.

Он наклонился к ней, ощущая тепло её дыхания на своём лице. Запах её кожи, такой знакомый и желанный, ударил в голову, вызывая головокружение.

Он коснулся её губ своими, нежно, почти невесомо. Это был не поцелуй страсти, а скорее жест присвоения, обещание грядущего.

— Я накажу тебя за непослушание, Диана, если ты ещё хоть раз попробуешь сбежать, — прошептал он, ощущая, как её тело напряглось под его почти неуловимым прикосновением. Голос был тихим, вкрадчивым, но в нём звучала сталь и непоколебимая решимость.

Диана вспыхнула.

— Ты не посмеешь наказывать меня! — прошипела она, её глаза метали молнии. Ярость, клокотавшая в ней, была почти осязаемой.

Он усмехнулся, проведя костяшкой пальца по её алеющей щеке. Этот жест был одновременно нежным и угрожающим.

— Не волнуйся, моя девочка. Я не причиню вреда ни тебе, ни нашему ребёнку. Но ты будешь наказана. Ты решила быть моей непослушной девочкой, значит, должна знать, что за побег, за дерзкое неповиновение нужно платить.

Он провёл большим пальцем по её нижней губе, оттягивая вниз податливую плоть. Этот маленький, намеренный жест был полон власти и контроля, словно говорящий:«Ты — моя».

Диана отшатнулась от него, бросив на него испепеляющий взгляд своих зелёных глаз. Она вскинула голову и, собравшись с духом, обратилась к врачу. Во взгляде её не было и следа робости, только сталь и решимость.

— Вы знаете, что я пленница в его доме? — голос на мгновение дрогнул, выдавая её напряжение, но она тут же взяла себя в руки, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Вы знаете, что он похитил меня? И если у вас есть хоть капля совести, вы обратитесь в полицию…

Диана выдержала взгляд врача, надеясь увидеть хоть какое-то сочувствие. Но врач лишь перевела взгляд на Ротвейлера, ожидая его реакции. Он едва заметно кивнул ей в ответ, давая понять, что её действия находятся под его контролем.

Ротвейлер наклонился к Диане и, обхватив её лицо ладонями, нежно поцеловал в лоб. Он говорил мягко, заботливо, словно успокаивая ребёнка:

— Ты просто сильно перенервничала, милая. Это нормально. Всякое бывает.

Закончив фразу, он наклонился ещё ниже, к её уху, и прошептал так, чтобы слышала только она:

— Можешь не стараться, мой волчонок. Никто не спасёт тебя от меня. Я - твоя судьба, твоё будущее. Теперь, когда ты носишь под сердцем моего ребёнка, я в ответе за тебя. Я буду твоим мужем, хочешь ты этого или нет. Мы связаны навсегда, Диана. Так что прекрати сопротивляться.

Закончив шёпот, он отодвинулся и посмотрел на неё с нескрываемым удовольствием. Её бунтарство забавляло его и одновременно разжигало его болезненную страсть.

Врач, словно ждала этой реплики, тут же поспешила вмешаться, стараясь разрядить обстановку:

— Ну что вы, Диана, право слово! У вас сейчас гормоны бушуют, беременность… Это совершенно нормально, что вы немного взволнованы и говорите такие вещи. Всё в порядке, вам просто нужен отдых и покой. И вам, — обратилась она к Ротвейлеру, — тоже стоит немного успокоиться. Сейчас главное - здоровье Дианы и ребёнка.

Она говорила быстро, стараясь убедить их обоих, и, казалось, больше всего боялась вызвать недовольство Ротвейлера. Он же отреагировал на её слова снисходительной улыбкой. Его забавляла и её реакция, и бунтарство Дианы.

— Конечно, — ответил Ротвейлер врачу, сохраняя спокойный тон, — вы абсолютно правы. Диана просто устала. Ей нужен отдых. Мы сделаем всё, чтобы она чувствовала себя хорошо.

Диана сидела на кушетке, обескуражено наблюдая за спектаклем, разыгравшимся перед ней. Фарс с врачом, уверенность Ротвейлера, что он держит ситуацию под контролем… Она была в шоке, но в голове промелькнула горькая мысль. Неужели она действительно думала, что сможет сбежать?

Перехитрить того, кто уже объявил её своей?

Самообвинение сдавило горло. Он не просто решил, он был уверен, что она - его будущая жена. И разве не она позволила ему это? Отдавалась ему со всей страстью, в каждой клетке тела откликаясь на его прикосновения. Он буквально изливался в неё, заполняя её своей спермой раз за разом, и она возбуждалась от этого. Неужели она всерьёз верила, что его сперма не достигнет цели?

Ирония заключалась в том, что о предохранении она вспомнила слишком поздно. А ведь он с самого начала не скрывал своих намерений, твердил, что она принадлежит ему, что он никогда её не отпустит… А она наивно надеялась, что пронесёт.

Да, конечно, "пронесёт", когда она родит его ребёнка, возможно, даже не одного, пока его жажда обладания не утихнет. И ведь она сама это позволила! Все её нынешние попытки сопротивления казались жалкими, детскими играми.

И самое ужасное - вместо того, чтобы презирать своего похитителя, ненавидеть его прикосновения, как и подобает похищенной жертве, она… наслаждалась ими. Нет, конечно, она презирала его… Но стоило ему коснуться её… и она переставала быть собой. Растворялась в нём. Когда она успела пасть так низко?

Раньше она искренне верила, что фригидна, неспособна испытывать… Но Ротвейлер оказался настоящим дьяволом.

С трудом взяв себя в руки, она постаралась придать голосу спокойствие, хотя внутри всё клокотало от негодования. Глубоко вдохнув, она спросила, стараясь смотреть прямо в глаза врачу:

— Что ж… я могу раздеваться для осмотра?

Врач, облегчённо выдохнув, засуетилась.

— Да, конечно, конечно, дорогая. Вон там ширма, можете раздеваться до нижнего белья, — она указала на небольшой уголок в фургоне.

Глава 14

Диана, гордо вскинув голову, вскочила с кушетки и направилась за ширму. Каждый её шаг был наполнен решимостью, но под этой маской железной воли билось испуганное сердце. Кожа горела, чувствуя на себе прожигающий взгляд Ротвейлера. Он словно сканировал её, проникая в самые сокровенные уголки её души.

Мельком взглянув в его глаза, она увидела то, что заставляло её кровь кипеть, а сердце отдавалось в висках оглушительным стуком. Это было желание, неукротимое, всепоглощающее. Не только физическое, но и какое-то первобытное, на каком-то тёмном, духовном уровне. Он словно не просто хотел её как женщину, как мать своего ребёнка, он хотел, чтобы она растворилась в нём, чтобы она стала частью его, неразрывным целым. Поглотить её, сожрать до основания её существа.

Всё внутри Дианы взбунтовалось против этого взгляда, против этой невыносимой власти. Но что-то тёмное, опасное, вопреки её воле, снова пробуждалось в ней. Искушение слиться с этой тёмной силой, исходящей от него, становилось невыносимым. Она раз за разом предавала себя и всякий здравый смысл, стоило ему вот так на неё посмотреть. Зубы непроизвольно стиснулись, а в горле пересохло.

Собрав всю свою ненависть и волю в кулак, она отбросила эти мысли, хватит это терпеть! И под этим испепеляющим взглядом, она скрылась за ширмой, демонстративно отдёрнув шторку с яростью, вкладывая в этот жест всю свою злость и отчаяние. Последнее, что она увидела, как уголки его губ приподнялись в едва заметной, снисходительной усмешке. Он знал, что она чувствует. Он наслаждался своей властью над ней. Дьявол.

За ширмой, в тесном убежище, куда не проникал его прожигающий взгляд, Диана ощутила короткую передышку. Руки дрожали так сильно, что снять свитер казалось огромным испытанием. Диана вспыхнула от новой волны ярости и сорвав его с себя одним резким движением, швырнула его на табурет в углу. Затем пришла очередь юбки, и вот уже ткань безвольно скользнула вниз, обнажая дрожащие ноги. Колготки, ставшие символом её уязвимости, были сброшены с такой же яростью.

Воспоминания обрушились лавиной, сметая все попытки сосредоточиться. Час назад… он одевал её. Ротвейлер. Его движения были осторожны, почти нежны, но в каждом прикосновении ощущалась неукротимая сила.

И этот взгляд… смесь заботы, желания, одержимости и властности, словно он лепил её, как скульптор, создавая свой идеальный образ. Горячее возбуждение проступило между бёдер, вызвав мгновенный дискомфорт и смущение. Диана вздрогнула, закусив губу до крови, чтобы не застонать от досады на себя.

«Хватит… прекрати о нём так думать», — молила она себя, но тщетно.

В памяти вспыхивали картины их близости, каждая доводящая её до безумия. Его руки, скользящие по её коже, губы, терзающие её с неистовой страстью, настойчивость, не оставляющая ей и шанса на сопротивление, всепоглощающее удовольствие, жаркие проникновения, и её беспомощность перед этой дикой, первобытной связью. Она помнила, как теряла себя, как отдавалась на волю этой тёмной силе, исходящей от него.

Оставшись в одном белье, Диана подошла к тусклому зеркалу, висевшему на стенке фургона. Она ожидала увидеть измученную, сломленную пленницу, но увидела нечто иное. Её грудь становилась пышнее и соблазнительнее. Беременность, подарок и проклятие одновременно, преображала её тело, придавая ему свежесть и округлость. Он позаботился о том, чтобы она оставалась здоровой, сильной, способной выносить его ребёнка.

«Идеальная инкубаторская машина, — злобно пронеслось в её голове. — Здоровая, крепкая, красивая, без единой заусенки. Всё просчитано, как всегда. Никакой спонтанности, ни капли! Даже его внезапные порывы гнева, его якобы неконтролируемые чувства - всё это часть его чёртовой стратегии. Он же Ротвейлер, в конце концов, - безжалостная машина для достижения цели. И я - его очередная победа, важный трофей, который он будет холить и лелеять, пока не добьётся своего. А потом… что потом? Неужели он думает, что я позволю ему собой распоряжаться? Что я просто стану красивой куклой в его руках? Никогда!»

В зелёных глазах, как и прежде, вспыхнул огонь бунта. Она не позволит ему помыкать ею, как марионеткой. Провались всё к чёртовой матери! Она вырвется из-под его контроля, докажет ему, что она не сломлена, что внутри неё горит пламя, которое он не сможет погасить. Она будет бороться за свою свободу, за право самой распоряжаться своим телом, своей жизнью. И пусть сейчас в её чреве рос плод от этого человека, этого мучителя и соблазнителя, она не позволит ему поработить себя.

Собрав остатки воли в кулак, Диана выпрямилась, как стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. Больше никаких слабостей, никаких минут отчаяния. Только сталь и решимость. Она выйдет отсюда другой, закалённой решимостью и непокорённой. И этот дьявол ещё пожалеет, что посмел посягнуть на её свободу.

Выйдя из-за ширмы, Диана тут же наткнулась на его взгляд. Он словно ласкал кожу, проникая вглубь, обжигая каждым прикосновением. Диана отчаянно старалась не думать о нём, отгородиться от этого всепоглощающего чувства, но тщетно. Он был здесь, рядом, и его присутствие ощущалось каждой клеточкой тела.

Врач жестом пригласила её подойти ближе, и под их пристальными взглядами Диана нехотя подчинилась, застыв в нерешительности.

Даже не взглянув на неё она с профессиональной бесстрастностью вооружилась холодным металлическим циркулем, и принялась вымерять ширину бёдер Дианы. Ледяное прикосновение металла к коже вызвало неприятную дрожь.

Закончив осмотр, врач удовлетворённо кивнула, поворачиваясь к Ротвейлеру с выражением хорошо выполненной работы. Словно Диана и не стояла здесь вовсе, а была лишь неодушевлённым предметом.

— Бёдра достаточно широкие, — прозвучал её вердикт, — тело идеально приспособлено для рождения ребёнка.

Удовлетворение в голосе врача было почти осязаемым. Ротвейлер откинулся на спинку стула, и Диана уловила в его взгляде отблеск триумфа. Раздражение волной прокатилось по её телу. Он смотрел на неё, как на племенную кобылу, предназначенную для продолжения его рода.

Внезапно Ротвейлер нарушил молчание, и в его голосе отчётливо прозвучала тень тревоги.

— Диане часто плохо, её тошнит. Это нормально?

Вопрос был адресован врачу, но его глаза были прикованы к Диане. Она подняла взгляд и встретилась с его взглядом.

В глубине этой гетерохромной бездны она увидела проблеск - подлинное беспокойство. Вероятно, этот осмотр был не просто формальностью, а искренней попыткой убедиться, что с ней и их ребёнком всё в порядке.

Но Диане было всё равно, что он чувствует. Все его действия совершались против её воли, хоть… она не могла отрицать, что они приносили удовольствие ей самой, особенно этот чёртов секс, он был... дьявольски хорош, и это бесило её до безумия.

Но всё же, он никогда не спрашивал, он просто брал и всё. Так пусть теперь терзается тем, что его ребёнок терзает её тело. Хоть где-то пусть его мучает совесть.

Врач, словно почувствовав повисшее напряжение, поспешила успокоить его:

— В первые несколько месяцев такое бывает, это абсолютно нормально. Особенно учитывая, что у Дианы и ребёнка может быть резус-конфликт. Это усиливает ощущение дискомфорта. Но не беспокойтесь, мы будем это контролировать.

Диана скривилась. Конечно, они будут "контролировать". Каждое её движение, каждое её слово, каждую её мысль. Они превратят её жизнь в стерильную лабораторию, где она - лишь подопытный кролик в их безумном эксперименте.

Несмотря на абсурдность ситуации Диана не позволила себе показать ни страха, ни слабости, лишь ледяное безразличие на лице.

Врач тем временем ловко орудовала шприцем, готовясь взять кровь на анализ ХГЧ. Диана старалась сосредоточиться на мелькании белого халата, на холодной стали иглы, приближающейся к её руке.

Но Ротвейлер не давал ей отвлечься. Его взгляд прожигал её насквозь, как рентген. Она чувствовала его внимание, как прикосновение его кожи к её коже, обжигающее, властное.

Игла вонзилась в вену, и Диана вздрогнула. Не от боли, а от осознания собственной беспомощности. Она была пленницей, запертой не только в этом фургоне, но и в его взгляде, в его желании.

Врач, закончив забор крови, наклеила пластырь и, окинув Диану беглым взглядом, сдержанно кивнула.

— Всё в порядке, Диана. Анализы возьмём, результат сообщим позже. А теперь нужно провести осмотр и взять мазок.

Диана похолодела. Осмотр… Мазок… Эти слова прозвучали эхом в её голове. Она почувствовала, как краска приливает к лицу, а внизу живота вспыхивает неприятное, липкое волнение. Она снова почувствовала себя беззащитной и уязвимой.

Собравшись с духом, Диана выдавила из себя хриплый вопрос:

— Обязательно… чтобы он был здесь?

Голос дрогнул, выдавая её смятение. Она понимала, что это глупо. Ротвейлер видел её обнажённой, касался её, проникал в неё. Но всё это происходило в другой обстановке, в пылу страсти, под натиском их общего желания.

А сейчас… здесь, в этом стерильном фургоне, под ярким светом ламп, она чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, как подопытное животное. Желание остаться наедине с врачом, хоть ненадолго, казалось спасением.

Врач, словно не услышав её вопроса, жестом указала на небольшую ширму в углу фургона.

— Приготовьтесь к осмотру, пожалуйста. Раздевайтесь ниже пояса и занимайте место в гинекологическом кресле.

Она говорила ровным, безучастным тоном, словно повторяла заученную фразу.

Диана ощутила, как в груди поднимается волна отчаяния. Она попыталась ещё раз, с отчаянной надеждой в голосе:

— Может быть… вы могли бы попросить его выйти? Хотя бы на время осмотра…

Врач, не поднимая глаз, отмахнулась:

— Это стандартная процедура. Не стоит беспокоиться.

Диана почувствовала, как внутри всё обрывается. Бесполезно. Она была в ловушке.

С тяжёлым сердцем она отвернулась к ширме, ощущая спиной прожигающий взгляд Ротвейлера. Руки дрожали, когда она пыталась снять с себя кружевные трусики.

«Хватит… перестань дрожать, соберись,» — мысленно приказывала себе Диана, но тело жило своей жизнью, не подчиняясь её воле.

Она стащила трусики, ткань бесцеремонно скользнула вниз, оставляя её совершенно беззащитной под их взглядами. Она ощущала как воздух обволакивает её ноги и голые участки кожи.

Диана задержала дыхание, стараясь не смотреть на Ротвейлера. Внутри бушевала буря, смешиваясь из ярости, стыда и бессилия.

С трудом переставляя ноги, она приблизилась к гинекологическому креслу. Холодное, жёсткое сиденье вызвало неприятную дрожь. Она сглотнула пересохший комок в горле и, собрав остатки воли в кулак, уселась в кресло, разводя колени, подчиняясь чужой воле.

Диана зажмурилась, когда врач включила яркую лампу, направляя свет прямо на её интимную зону. Металлический блеск гинекологического зеркала усилил её смущение. Она чувствовала себя, уязвимой, словно её вывернули наизнанку, чтобы каждый мог изучить. Холодный металл коснулся её, вызывая непроизвольную дрожь. Врач, казалось, не замечала её дискомфорта, методично осматривая её внутренние органы.

— Шейка матки в идеальном состоянии, — прозвучал её бесстрастный голос. — Никаких признаков эрозии или воспаления. Всё отлично подготовлено к беременности.

Диане хотелось провалиться сквозь землю. Она чувствовала себя не "отлично подготовленной к беременности", а пленницей в клетке, предназначенной для вынашивания ребёнка.

Врач продолжала осмотр, задавая вопросы, словно читала список.

— Это ведь первая беременность?

Диана сглотнула, чувствуя, как щёки заливает краска.

— Д-да, первая.

В этот момент её взгляд случайно встретился с его. Он стоял в стороне, облокотившись на стену фургона, и смотрел на неё. В его гетерохромных глазах - одном пронзительно голубом, другом янтарно-карем - бушевал целый мир.

Она увидела в них беспокойство, странную, нежную заботу, словно он боялся, что ей причиняют боль. Но сквозь эту завесу пробивался и другой взгляд - прожигающий, клеймящий, присваивающий. Он смотрел на неё как на свою собственность, как на сокровище, которое он никому не отдаст. В этом взгляде была одержимость, неукротимая сила, готовая смести все преграды на пути к её обладанию.

Диана затрепетала. Невольно. Она не понимала, почему. Он уже говорил ей о своей одержимости, о том, что она - его наваждение. Это не было любовью, в нормальном понимании этого слова. Но когда он смотрел на неё так, ей казалось… что это нечто большее, чем любовь. Что-то первобытное, дикое, совершенно неконтролируемое.

Она постаралась отвести глаза, чтобы не думать об этом. Стоит ей войти в этот омут, и она там утонет, растворяясь в нём и забывая, кто она и что он сделал с ней.

Ротвейлер внезапно подал голос, нарушая тишину:

— И не последняя, Диана…

Его слова прозвучали как обещание и как угроза одновременно. Диана почувствовала, как её сердце бешено заколотилось. Она уже знала, что он имел в виду, и ей стало страшно.

Врач с профессиональным видом произнесла:

— Если первые роды пройдут без осложнений и естественным путём, а ваше здоровье будет в порядке, то следующая беременность может наступить довольно скоро и не повлияет на ваше здоровье. Тем более, вы очень молоды. Сколько вам лет?

Диана с трудом выдавила из себя:

— Девятнадцать… Скоро двадцать, в марте.

Врач закончила осмотр, убрала гинекологическое зеркало и, ничего не сказав, сняла перчатки. Диана почувствовала облегчение, смешанное с разочарованием. Осмотр окончен, но ощущение униженности не отпускало.

Слова о возрасте словно застыли в воздухе. Диана вдруг ощутила себя ещё более юной и беззащитной под этим пристальным взглядом. Двадцать лет. Она только начинала жить. И вот, она уже связана по рукам и ногам, беременная от человека, который одержим ею. И самое ужасное, этот человек одновременно пугал и притягивал.

Глава 15

Диана захотела уже подняться с гинекологического кресла, почувствовав обманчивое облегчение, как врач настойчиво прервала её движение.

— Минутку, Диана, я ещё не взяла мазок для анализа. Перчатки я снимаю только для того, чтобы надеть новые, стерильные. Это необходимо, чтобы исключить инфекции.

Диана замерла, неподвижная, с расставленными ногами. Она чувствовала, почти физически ощущая на себе взгляд Ротвейлера. Стало невыносимо жарко. Она знала, что он видит её в таком свете, в такой уязвимой позе. Конечно, ей нечего было стесняться, он видел её обнажённой много раз. Но сейчас, здесь, под ярким светом, словно на сцене, ей было нестерпимо стыдно.

Яркий свет был направлен прямо на её открытое настежь тело, и Ротвейлер… словно заново изучал её, словно брал её прямо на этом кресле… в своих мыслях.

Диана вспыхнула, ощущая, как кровь приливает к лицу и шее. Влага между бёдрами стала ощущаться особенно остро, вызывая неприятное покалывание. Невольно, инстинктивно, она попыталась прикрыть промежность рукой, испепеляя Ротвейлера взглядом.

Он лишь усмехнулся, его глаза блеснули нескрываемым торжеством.

Врач, казалось, не замечала этой немой сцены, полностью сосредоточившись на своей работе. Она надела новые перчатки, достала тонкий шпатель и ватную палочку. Холодный пластик раздвинул её половые губы, заставляя невольно вздрогнуть.

— Расслабьтесь, Диана, это займёт всего несколько секунд, — проговорила врач ровным голосом, приступая к взятию мазка. Она провела шпателем по шейке матки, собирая образцы клеток. Затем, ватной палочкой сделала ещё несколько движений, стараясь собрать достаточно материала для анализа.

Всё это время взгляд Ротвейлера прожигал её, сканировал. Она чувствовала себя выставленной напоказ, где было видно каждое её движение, каждое невольное вздрагивание её обнажённого тела.

Через несколько мгновений, когда врач заканчивала процедуру, Диана внезапно спросила, её голос звучал хрипло, слегка дрожа:

— Не вредно ли мне… заниматься сексом в моем положении?

Ротвейлер резко нахмурился. Его взгляд стал тяжёлым, мрачным, и... настороженным. Диана усмехнулась, увидев его реакцию. Она чувствовала странный, тайный триумф. Она хотела подпортить ему малину. Говорил, что дело не только в ребёнке? Замечательно! Вот пусть теперь мучается, не имея доступа к её телу, не имея возможность мучить её своим вниманием. Правда в душе Диана знала, что… может, и сама не выдержит и в конечном итоге попросит его взять её, как умеет только он один, но она отбросила эти мысли. Сейчас главное - его страдания.

Врач, на мгновение оторвавшись от своей работы, ответила профессионально и нейтрально:

— Если это не вызывает у вас дискомфорт и боли, то никаких медицинских противопоказаний нет. Однако, стоит избегать грубых и резких движений.

Диана посмотрела прямо в глаза Ротвейлеру, ее взгляд был полон вызова и… чего-то ещё, чего она сама не могла до конца понять. Она хотела подразнить его, вызвать ярость и бессилие, заставить его почувствовать хоть малую часть той боли и унижения, которые чувствовала она.

— Значит… мне некомфортно и больно…

Тишина в фургоне стала почти осязаемой, напряжение можно было резать ножом. Диана видела, как в глазах Ротвейлера вспыхивает гнев, сменяясь мучительным желанием.

Ротвейлер не заставил себя долго ждать и решительно подал голос, его голос был низким и опасным, с металлическими нотками:

— Не ври, Диана… тебе ничуть не больно… ни капельки… Ты прекрасно знаешь, что ты чувствуешь, когда я касаюсь тебя.

Но Диана не унималась, наслаждаясь каждой секундой этой игры. Она встретила его взгляд, и будто с болью проговорила, словно ощущая его внутри себя, словно он уже разрывает её на части:

— Нет, мне очень больно… ты слишком… — на этих словах она покраснела, предательски выдавая свои истинные чувства. Влажный блеск появился в глазах, губы слегка приоткрылись, она невольно вспомнила ощущения его проникновения. — …большой для меня… огромный, просто гигантский… Поэтому, если не хочешь навредить ребёнку, ты будешь держаться от меня подальше…

Она снова скривилась, как от физической боли, прижимая ладонь к низу живота. Но в глазах вспыхнул огонь торжества. Она знала, что играет с ним, но азарт и желание хоть на мгновение взять верх над Ротвейлером были слишком сильны.

Ротвейлер помрачнел ещё больше. Его челюсти напряглись, желваки заходили ходуном. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Диана видела, как он борется с собой, с желанием подойти к ней, сорвать её с кресла и доказать ей, что она лжёт.

Но после… его губы растянулись в обещающей улыбке, ледяной и одновременно обжигающей. Он ласково, почти нежно произнёс, но слова звучали как угроза, как клятва, от которой по коже пробежали мурашки:

— Я покажу тебе, Диана, наедине, насколько я…— Он сделал паузу, наблюдая за её выражением лица, наслаждаясь её замешательством. Его гетерохромные глаза горели хищным огнём. — …огромный. Тебе понравится, как всегда, я это обещаю. А сейчас, тебе нужно заканчивать медицинский осмотр.

Диана прищурила глаза, понимая, что Ротвейлер собирается делать. Его обещание доказать своё превосходство наедине обжигало её. Дыхание помимо воли участилось, а между ног… всё горело от желания. Она невольно вздрогнула про себя, понимая, что эти игры с ним в кошки-мышки до безумия заводят её.

«Чёрт, чёрт, чёрт… я не должна поддаваться на его дьявольское очарование, иначе… я забуду обо всём, что он сделал, и превращусь в одну из его верных псов.»

Мысли прервал врач, будто материализовавшись из ниоткуда. Они так увлеклись в свою словесную перепалку и игры в доминирование, что совсем забыли о ней.

Словно по щелчку, она вынырнула из омута забвения и сказала Диане одевать трусики.

Диана медленно поднялась с гинекологического кресла. Ноги казались ватными, а в животе порхали предательские бабочки. Под пристальным, прожигающим взглядом Ротвейлера, который не упускал ни единого её движения, она взяла со стула кружевные трусики.

Тонкая ткань скользнула в пальцах, вызывая лёгкое покалывание. Она натянула их на себя, стараясь не выдать своего смятения и волнения. Каждое прикосновение ткани к коже казалось нестерпимо чувственным под этим невыносимым взглядом. Ей хотелось спрятаться, исчезнуть, но она знала, что Ротвейлер не даст ей этого сделать. Он наслаждался её замешательством, властью над ней.

Врач, казалось, не замечала бушующих вокруг неё страстей. Она подошла к Диане и профессионально, но настойчиво попросила снять бюстгальтер. Диана вспыхнула, прикрывая рукой грудь. В голосе прозвучало нескрываемое замешательство:

— Зачем? Не обязательно... всё с ней нормально.

Она бросила быстрый, испепеляющий взгляд на Ротвейлера, но он лишь усмехнулся в ответ. Его гетерохромные глаза горели предвкушением.

— Необходимо провести осмотр груди, — мягко, но твердо настаивала врач. — Это стандартная процедура.

Диана вздохнула, чувствуя себя загнанной в угол. Спорить было бесполезно, да и зачем? Она знала, что Ротвейлер наслаждается её неловкостью. С неохотой она повернулась спиной к нему и медленно расстегнула застёжку бюстгальтера.

Ткань упала на гинекологическое кресло, обнажив её грудь перед их взорами. Диана ощутила, как кровь приливает к лицу, а соски невольно напряглись. Ей хотелось прикрыть себя руками, но она сдержалась, стараясь сохранить видимость спокойствия.

Врач приступила к осмотру, тщательно ощупывая грудь на наличие уплотнений. Диана старалась не обращать внимания на прикосновения, сосредоточившись на чем-то другом. Но взгляд Ротвейлера прожигал её насквозь, заставляя чувствовать себя полностью обнажённой и уязвимой.

Этот осмотр казался ей вечностью. Каждое движение врача, каждый взгляд Ротвейлера вызывали в ней бурю противоречивых чувств - стыда, смущения, гнева и… странного, мучительного возбуждения. Она чувствовала, как теряет контроль над собой, как поддаётся его власти. И это пугало её больше всего.

Когда всё закончилось Диана поспешно натянула бюстгальтер, стараясь не задеть воспаленные соски. Застёжка никак не поддавалась, пальцы дрожали. Она ощущала себя загнанной в ловушку под этим пристальным вниманием.

«Просто оденься, Диана,» — твердила она себе, но тело предательски не слушалось.

Но вдруг она почувствовала его руки на своих плечах. Нежные, но уверенные, они скользнули по её коже, вызывая мурашки. Он стоял так близко, что она ощущала жар его тела, его дыхание на своей шее. Она замерла, не в силах пошевелиться, парализованная его близостью.

Медленно, деликатно, он взял концы бюстгальтера в свои руки. Его пальцы коснулись её кожи, словно случайно, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. Он приподнял концы лифчика, направляя их друг к другу за её спиной. Диана чувствовала его сосредоточенность, его внимание, направленное только на неё.

Его пальцы скользнули по её спине, ища застёжку. Каждое его движение было исполнено обжигающей нежностью. Наконец, он нашёл застёжку и ловко соединил крючки.

Облегчённо выдохнув, Диана почувствовала, как бюстгальтер удобно ложится на её грудь. Ротвейлер не убирал руки. Он нежно погладил её плечи, словно успокаивая, словно говоря, что всё в порядке.

Затем он наклонился и коснулся губами её плеча. Лёгкий, почти невесомый поцелуй, но этот поцелуй обжёг её сильнее огня. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, как всё её тело охватывает пламя желания.

После этого поцелуя он, наконец, отпустил её.

Диана поспешно юркнула за ширму, чтобы скорее скрыться от них. Там, в полумраке, она натянула тёплый свитер, чувствуя, как шерсть успокаивает разгорячённую кожу. Юбка и колготки казались спасением, хоть и временным. Ей казалось, что даже одежда не способна скрыть тот хаос, что творился внутри.

Вернувшись к столу врача, Диана увидела, что Ротвейлер уже ждал её. Его присутствие ощущалось как тяжёлое, давящее облако. Его рука, снова опустилась на плечо, заставляя её вздрогнуть.

Прикосновение было одновременно властным и нежным. Этот контраст сводил её с ума, как и он сам - двойственный, непредсказуемый. Кожа под его рукой горела, посылая импульсы возбуждения и протеста одновременно.

Ротвейлер наклонился, и Диана почувствовала его дыхание у своего виска.

— Всё в порядке, доктор? — прозвучал его глубокий, бархатистый голос. — Как она? Как ребёнок?

Врач, казалось, привыкла к подобным ситуациям. Она сохраняла профессиональное спокойствие.

— Кроме резус-конфликта, о котором мы говорили, я не вижу причин для беспокойства. Но, как я уже говорила, с пятого месяца необходимо будет посещать клинику регулярно, чтобы тщательно следить за состоянием Дианы и ребёнка.

Ротвейлер помрачнел. Диана почувствовала, как напряглись его пальцы на её плече.

— Я понимаю, — прорычал он, стараясь скрыть недовольство.

Врач продолжила, не замечая напряжения:

— Всё в порядке, срок небольшой, всё идёт так, как нужно. Я должна отметить, что у Дианы… — она слегка запнулась, бросив мимолетный взгляд на Ротвейлера, — …прекрасные соски, полностью готовые к кормлению. Её тело идеально адаптировано к беременности и рождению детей. В ней всё… безупречно.

Диана почувствовала, как щёки вспыхнули. Слова врача, произнесённые с такой бесстрастной уверенностью, прозвучали почти как откровение. Она чувствовала себя выставленной напоказ, словно её тело было не её собственным, а предметом восхищения и собственности Ротвейлера.

В этот момент она ощутила себя особенно уязвимой, обнажённой не только физически, но и эмоционально. Желание сбежать, исчезнуть, стало почти нестерпимым.

Собравшись с духом Диана подняла на него глаза, и их взгляды встретились. Взгляд Ротвейлера стал таким пронизывающим, таким… собственническим, что она невольно сглотнула.

Он словно давал немое обещание, что её тело, вся она, принадлежит только ему. Этот взгляд стал всепоглощающим, будто высасывал из неё всю душу, всю её волю, оставляя лишь звенящую пустоту, заполненную только им одним.

Диана отвернулась, чувствуя, как помимо воли поддаётся этому притяжению, этой опасной, завораживающей силе. Позволить себе утонуть в ней она не могла. Нужно было сосредоточиться на ненависти, на той стене, которую она так тщательно возводила вокруг своего сердца. Но этот взгляд, этот невысказанный приговор… он разрушал её оборону, кирпичик за кирпичиком.

Вдруг, словно из ниоткуда, в голове возник вопрос, неожиданный, терзающий душу. Она не могла его игнорировать, он пульсировал в висках, требуя ответа.

Смотря в его гетерохромные глаза - один глубокий, небесно-голубой, второй - тёплый, янтарный, - она захотела спросить то, что стало отчётливо терзать её в эту же секунду.

— Доктор, — её голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри бушевала буря, — какой цвет глаз может унаследовать ребёнок? У меня глаза, как видите, светло-зелёные…

Врач на мгновение замерла, очевидно, не ожидая такого вопроса. Она быстро проанализировала ситуацию, профессионально отметая личные аспекты.

— Цвет глаз - признак полигенный, то есть, определяется несколькими генами, — начала она объяснять, — поэтому предсказать точно невозможно. Вероятность зависит от генотипов обоих родителей. В целом, наиболее вероятны оттенки, близкие к вашим и господина Ротвейлера.

Диана на мгновение замолчала, собираясь с духом. Этот вопрос был безумием, она знала это. Но она не могла его остановить.

— А гетерохромия? В каком процентном соотношении она наследуется у ребёнка?

Она затаила дыхание, наблюдая за реакцией врача. Взгляд Ротвейлера встретился с её взглядом, и уголки его губ едва заметно дрогнули в предвкушающей улыбке. Он слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно лишь ему одному. В этой ухмылке сквозило знание, понимание некоего важного секрета, недоступного Диане. Она почувствовала, как по спине пробегает холодок.

Врач внимательно посмотрела на Ротвейлера, оценивая его генетическую историю по одному лишь внешнему виду.

— Если у господина Ротвейлера гетерохромия наследственная, — сказала она, — то от 50 до 100 процентов имеется вероятность появления этого признака у будущего ребёнка. Этот признак доминирующий.

Мир вокруг Дианы словно замедлился. Шок волной прокатился по её телу, замораживая каждую клеточку.

«Очень высока, вплоть до ста процентов… », — эхом пронеслось у неё в голове.

Значит, не просто общий ребенок. Значит, ребёнок, который будет смотреть на неёего глазами. Этими глазами, в которых она тонула против своей воли. Этими глазами, которые будут неотступно напоминать о нём, куда бы она ни сбежала. От его взгляда она могла отвернуться, но от взгляда его глаз в лице её ребёнка ей не скрыться никогда.

В голове вспыхнули воспоминания. Первая близость. Его властные движения внутри неё. И слова, слова, которые он прошептал ей в тот момент:

«Эти глаза ты увидишь в глазах наших детей. Ты будешь принадлежать мне… всегда.»

Её дыхание перехватило. Она почувствовала, как её лицо становится пепельно-серым. Слова Ротвейлера, его взгляд, слова врача… Всё это сплелось в единое, ужасное целое, лишающее её надежды на свободу. Она поняла, что он был прав. Её связь с ним теперь была неразрывной. И эта связь - ребёнок с его глазами - будет преследовать её до конца жизни, смотря на неё, проникая в самую душу, напоминая о его власти и её бессилии.

Глава 16

Ротвейлер видел, как ей страшно. Осознание того, что ребёнок может унаследовать глаза, такие, как у него, вызывало у неё не просто смутное беспокойство, а животный, первобытный страх.

Он ощущал, как по телу Дианы пробегает дрожь, едва заметная, но для него - очевидная. Он понимал, что Диана будет бояться, поначалу, их ребёнка, бояться видеть в нём его отражение, его влияние. Но он знал, что она привыкнет к нему, привыкнет к этим глазам, которые, он почти наверняка знал, передадутся их общему ребенку.

Это была генетическая метка, та, что передалась ему от собственной матери. Метка, которая превращала его в живое напоминание о прошлом, которое он так отчаянно пытался похоронить.

Но несмотря на все попытки забыть, мать… она была самым родным человеком в его жизни. И передать её черты их общему ребёнку было не проклятием, а актом благодарности, тихим признанием её существования, её любви. Только Диана об этом ничего не знала. Она видела в нём лишь угрозу, лишь опасность.

Ротвейлер смотрел на неё пристально, будто пытаясь заглянуть в самую душу, разглядеть там её истинные чувства, её страхи и надежды. Он видел, как она мобилизуется, как пытается взять себя в руки.

Она быстро отвела взгляд, глядя на свои пальцы, сцепив их в нервном жесте. Она нервно переминала их, не зная, как справиться с этой обрушившейся на неё информацией, с этим осознанием потери контроля.

Затем, собрав последние крохи самообладания, она всё же задала ещё один вопрос доктору:

— А если у него приобретённая гетерохромия, какова вероятность передачи в таком случае?

Врач нахмурилась, словно решая сложную задачу.

— Приобретённая гетерохромия, вызванная, например, травмой или болезнью, не передаётся по наследству. В таком случае, цвет глаз ребёнка будет определяться только генетическими факторами, унаследованными от вас и господина Ротвейлера.

Диана невольно вздохнула с облегчением. Маленькая, слабая искорка надежды вспыхнула в её груди. Если гетерохромия не наследственная… может быть, всё не так уж и плохо. Может быть, она сможет избежать этого постоянного взгляда Ротвейлера в её ребёнке.

Но её слабую надежду развеял его голос, бархатистый, но твёрдый, как сталь.

Ротвейлер наклонился к ней, опустившись на корточки так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с её. Он смотрел ей прямо в глаза, проникая в самую глубь её души.

— Не обольщайся на этот счёт, — прошептал он, и в его голосе звучала угроза и обещание одновременно. — Моя гетерохромия наследственная. Я унаследовал её от своей матери. Так что ребёнок с высокой вероятностью унаследует её от меня…

Диана вздрогнула, надежда в её глазах исчезла, сменяясь глухой неизбежностью. Она поняла, что это не просто угроза, что это констатация факта.

Ротвейлер смотрел на Диану и не знал, смирится она или нет, впадёт ли в ярость или нет, но он знал одно, отчаяние - это было последним, что он хотел в ней видеть, пусть ненависть, пусть злобу, пусть ярость, обращённую к нему, но только не отчаяние.

Ротвейлер встал с корточек и, наклонившись, взял её лицо в ладони, вынуждая её смотреть на него. Его пальцы были горячими, обжигающими кожу.

— Эй… где тот злобный волчонок, который так меня ненавидит? Что это за грустная моська, неужели сдалась, раскисла, ты больше не боец? Принимаешь своё поражение?

Диана тут же вспыхнула от ненависти и негодования. Внутри неё взметнулся пожар ярости. Его слова, как пощёчина, вернули её к реальности. Слёзы, стоявшие в глазах, испарились.

В этот момент… она была благодарна ему за это, он увидел это в её глазах - мимолётный, едва уловимый проблеск.

Эта ненависть была единственной её защитной реакцией от него, и он прекрасно это знал. Ему было легче, чтобы она испытывала к нему ненависть, чем если бы она стала совсем отчаянной, сломленной, униженной… хотя раньше он и хотел видеть её такой, хотел её сломленности, хотел уничтожить её, превратить в тень самой себя…

Но сейчас эта месть не имела никакого значения для него, она перестала существовать, и пусть она испытывает к нему лишь её, но это было уже хоть что-то… А на любовь он пока и не надеялся.

Он видел, как её губы дрожат, как она сглатывает ком в горле, чтобы хоть что-то ему ответить. Он знал - сломить её не получится… или получится? Может, и была в ней стальная воля, но сейчас, глядя на неё, он сомневался, что дело только в этом.

Может, он просто не хотел её до конца ломать, никогда не хотел. Возможно, он рассматривал её с самого начала не только как инструмент мести. Когда он её впервые увидел… даже тогда на миг забыл о мести. Он… изначально проиграл.

И сейчас ему хотелось только одного - присвоить её, заклеймить, раствориться в ней, не отпускать никогда. И пусть эти чувства были деструктивными, болезненными, он отчаянно желал её каждой клеточкой тела, каждым вздохом.

Он ловил каждую мимолётную её эмоцию. Всё, кем была и что делала Диана, казалось ему совершенным, идеальным. И теперь это сокровище носит его ребёнка, частичку его, это опьяняло до безумия. Но в душе так же рос страх, страх, что ему придётся отпускать её на процедуры из-за этого чёртового резус-фактора.

Пожалуй, только это было у неё не идеальным. Сама возможность расстаться с ней, отпустить хоть на миг, вызывала в нём дикий ужас. Он видел, как у неё загораются глаза при одной только мысли о том, чтобы вырваться из его дома, из-под его контроля, и он испытывал жгучую ненависть к этим её чувствам.

Но, с другой стороны, если бы она была максимально покорной, покладистой, она бы не заводила его до безумия. Эта странная двойственность разрывала его на части, принося муку и смятение в его душе.