Читать онлайн Амур 1945: Узел возвращения бесплатно

– Егор Ли? – к нему подскочила женщина с планшетом, на шее – бейдж администрации. Она произнесла фамилию без вопроса, сразу проверяя реакцию. – Вы по списку потомков. Пожалуйста, ближе к первому ряду. Вас покажут в кадре, это важно.

«Важно» прозвучало с усилием. Егор кивнул, хотя внутри поднялось раздражение: его присутствие уже распределили по задачам, как реквизит. Женщина быстро улыбнулась, отвела взгляд и махнула рукой волонтёру. Тот подал Егору бумажный конверт с гвоздиками и лентой.

– Держите, – сказал волонтёр. – Лента вниз, цветы – на уровень груди. Когда скажут, подойдёте к стеле.

Егор поправил цветы. Кровь в кармане продолжала тепло пульсировать в месте пореза. Он вытер палец о внутренний шов джинсов, на ткани осталась точка. Снова спрятал руку.

Площадь перед мемориалом уплотнялась. Слышались куски речи на разных языках: русская речь чиновников, китайская речь переводчика, короткие корейские фразы из группы гостей. Егор различал отдельные слова, цеплялся за интонации. Здесь было много людей, которым память требовалась по работе, по статусу, по паспорту. Его собственная память упиралась в семейный альбом и пару обрывочных рассказов, которые всегда заканчивались фразой «потом как-нибудь объясню».

Музыка смолкла. В микрофоне щёлкнуло, по динамикам прошёл сухой шум. На помост поднялся мужчина в тёмном костюме, плечи квадратные, в руках – папка. Он выдержал паузу так, чтобы все успели замолчать. Егор увидел, как женщина с планшетом напряглась и проверила положение камер.

– Сегодня, у села Вятского, мы открываем мемориальный комплекс, посвящённый 88-й отдельной стрелковой интернациональной бригаде, – произнёс чиновник. Голос шёл ровно, выверенно. – Соединению, чья история долгие десятилетия оставалась закрытой. Мы возвращаем имена. Мы возвращаем правду.

Переводчик рядом с иностранной делегацией повторил фразу на китайском, чуть мягче, с другой мелодикой. Егор уловил «имена» и «правду» и подумал о своей фамилии: две буквы в паспорте, два звука, которые в этом месте звучали иначе.

Чиновник говорил о подготовке в тайном лагере, о том, что бойцы разных национальностей тренировались рядом, о разведке, диверсиях, о задачах на границе, о финальных операциях августа сорок пятого. В речи всплыли слова «засекречено», «рассекречено», «вклад», «победа над милитаристской Японией». Егор слушал и отмечал детали, за которые цеплялся мозг: дата, география, термин «интернациональная». Всё остальное стекало мимо, потому что не находило личного отклика.

Рядом кто-то кашлянул сухо и долго. Егор повернулся. В первом ряду, чуть в стороне от остальных, стоял пожилой китаец в форме: китель сидел идеально, хотя плечи уже просели. На планке – награды, под наградами – маленький знак в виде дракона, почти незаметный. Старик держал руки за спиной, подбородок поднят, взгляд – ровный. Он смотрел не на чиновника. Он смотрел на стелу под полотном, как на дверь, за которой оставили часть жизни.

Егор отвёл глаза и тут же поймал его взгляд – уже на себе. Взгляд старика задержался на секунду дольше, чем требовалось случайной встрече глазами. Егор ощутил, как в груди поднялась тяжесть, и сделал вдох глубже. Пальцы сами крепче сжали стебли гвоздик. Лента на груди дрогнула от ветра, ударила по подбородку.

Чиновник сменился другим выступающим, потом третьим. Слова шли слоями: про дружбу народов, про связь поколений, про долг памяти. Егор видел, как волонтёры шепчут людям, куда встать, где повернуться, когда хлопать. Видел, как оператор ловит кадр: ветераны, лица детей, флаги на ветру. На секунду Егор поймал собственное отражение в тёмном стекле камеры: высокий, молодой, с букетом цветов в руках, с выражением человека, который пришёл из вежливости и пытается это скрыть.

В одну из пауз кто-то за его плечом произнёс негромко, почти в ухо:

– Фамилия у тебя правильная, парень. Держись.

Голос был мужской, местный, с хрипотцой. Егор не успел обернуться – поток людей сдвинулся, организаторы начали подталкивать потомков ближе к ленте перед стелой. Женщина с планшетом снова оказалась рядом и аккуратно поправила ему ленту на груди. Движение было деловым, даже заботливым. Егор заметил, что её пальцы задержались на секунду у его порезанной руки – она увидела кровь, но ничего не сказала.

– Сейчас будет момент открытия, – прошептала она. – Когда снимут полотно, вы подходите к стеле вместе с остальными. И… – она наклонилась ближе, – ищите свою фамилию заранее. Камера будет на лицах.

Егор кивнул. Слова про камеру снова задели. Он шагнул вперёд вместе с потоком, остановился у натянутой красной ленты. Полотно на стеле слегка колыхнулось. Ветер с реки усилился. На секунду воздух стал плотнее, и запах воды ударил в ноздри резче.

Он вынул руку из кармана, чтобы перехватить цветы удобнее. Порез снова раскрылся. Капля крови сорвалась с пальца и упала на белую ленту конверта. Красная точка расплылась, пропитала бумагу, добралась до зелёного стебля.

Егор замер, глядя на пятно. В горле пересохло. Он поднял глаза. Старик в форме стоял всё там же, только теперь его взгляд не отпускал. Между ними не было слов, зато была точность выбора: старик смотрел так, будто ждал именно этой капли – и именно этого человека.

Слева прозвучала команда организатора, короткая, отрывистая. У стелы потянулись руки к полотну.

Егор сделал шаг вперёд.

Полотно на стеле дрогнуло ещё до команды. Ткань потянули вверх, и ветер сразу подхватил край, хлопнул им по стойке прожектора. В динамиках хрустнул микрофон, ведущий попросил «внимание», и вокруг ленты поднялись телефоны – прямоугольники на вытянутых руках.

Егор сдвинулся на полшага, чтобы не заслонять ветеранов. Женщина с планшетом оказалась рядом, прижала пальцем его бейдж, выравнивая на груди, и сказала через зубы:

– Лицо вверх. Руки на виду. Камера возьмёт крупно.

Егор поднял подбородок. Порез на пальце отзывался жаром. Он сжал гвоздики так, что стебли вдавились в ладонь. На конверте выделялась красная точка.

– Дышите спокойнее, – добавила она уже мягче. – Это про вашего… прадеда тоже.

Фраза прозвучала поручением. Егор хотел спросить, откуда она знает про прадеда, но вокруг уже нарастал шёпот: полотно уходило вверх, под ним открывался тёмный камень, свежая надпись, влажный блеск букв.

– …имена бойцов, – произнёс со сцены очередной выступающий, и переводчик повторил по-китайски. – …долгое время находились под грифом секретно. Сегодня они возвращаются в общественную память.

Егор услышал слово «гриф» и вдруг заметил: на кителе старого китайца блеснула маленькая брошь-дракон. Старик стоял чуть в стороне от строя, отдельно от остальных. Секунду назад между ними был воздух и чужие плечи. Теперь старик оказался ближе, на расстоянии вытянутой руки.

Полотно сняли полностью. Стела выросла над людьми – ровная, строгая, с колонками фамилий. Толпа выдохнула. Кто-то хлопнул, кто-то перекрестился, кто-то поднял ребёнка повыше.

Егор почувствовал в горле сухость. Глаза скользнули по верхним строкам, по датам, по инициалам. Он искал привычное сочетание букв, которое видел только в паспорте матери и на старой фотографии в рамке.

Слева послышался шум. Не общий – точечный, короткий, с одинаковым повтором. Егор повернул голову.

Мужчина в серой рубашке стоял чуть ниже уровня стелы, ближе к краю прохода. На шее у него не было ленты “потомка”, не было и бейджа. В руке – телефон, второй рукой он держал тонкую книжицу в чёрной обложке. Большим пальцем он листал её быстро, без пауз, затем поднимал телефон и делал снимок.

Он снимал не общий вид, не людей, не флаги. Телефон зависал на одном участке камня, потом на следующем. В кадр попадали фамилия, инициалы, год, ряд. Мужчина чуть наклонялся, выверяя угол. Листал книжицу. Снова снимал.

Егор почувствовал, как внутри поднимается раздражение. В горле сохранилась сухость, рука с гвоздиками сжалась крепче.

Мужчина сделал ещё два снимка, не поднимая взгляда на лица. Затем шагнул в сторону, резко, перекрыл проход школьнику с гвоздикой. Ребёнок замер, прижал цветы к груди, учительница дернула его за плечо. Мужчина не извинился. Он даже не заметил этого.

Егор двинулся к нему. Толпа вокруг шумела тише, чем должна была, голоса выступающих уходили в дальний фон. Оставались шаги и стук собственного сердца.

– Вы откуда? – спросил Егор негромко, без вызова, ровно настолько, чтобы услышали только они.

Мужчина поднял взгляд. Глаза у него были спокойные, сухие.

– Работа, – ответил он. – Не мешайте.

– Вы снимаете фамилии, – сказал Егор. – По строкам.

– Я снимаю то, что поручили, – мужчина снова опустил взгляд в книжицу. – Отойдите.

– Поручили кому? – Егор шагнул ближе, стараясь держать голос ниже. – Здесь люди стоят. Здесь имена.

Мужчина закрыл книжицу, убрал её в карман. Телефон не спрятал – держал наготове.

– Тоже потомок? – спросил он и посмотрел на ленту на груди Егора. – Тогда стойте. Вам же сказали.

Слова попали точно. Егор на секунду ощутил, как его действительно “поставили”. Внутри поднялась злость, плотная, горячая.

– Сказали, – ответил он. – Вы мне не говорили.

Мужчина слегка сместил плечо, закрывая от Егора свою руку с телефоном. За спиной Егора кто-то прошептал: “Дайте пройти”. В толпе шевельнулась охрана у арки, один из волонтёров поднял рацию, но не подал голос.

– Вы сейчас испортите момент, – произнёс мужчина. – Вам это надо?

– Мне надо понимать, – сказал Егор. – Кто открывает такие списки.

Лицо мужчины почти не изменилось, только губы сжались плотнее.

– Списки открывают те, кому положено, – ответил он. – Дальше сами живите.

Он сделал шаг назад, растворился в людях. Егор двинулся за ним, но перед ним внезапно закрылась линия плеч – волонтёры сдвинули потомков ближе к ленте. Кто-то мягко, но настойчиво взял Егора за локоть и направил обратно к стеле.

Егор повернулся ещё раз. Серой рубашки уже не было в проходе.

Под ногами что-то хрустнуло. Егор опустил взгляд. У кромки красной ленты лежал обрывок бумаги, мокрый по краям. Бумага прилипла к глине, и Егор наклонился, поднял её двумя пальцами.

На обрывке остался один знак – цифра, выведенная чёрным, нажим сильный: “8”. Ни даты, ни подписи, ни печати. С обратной стороны тянулась тонкая волокнистая нить, завязанная коротким узлом.

Егор сжал обрывок в ладони, спрятал в карман рядом с телефоном. Узел царапнул кожу, и по пальцу снова потянуло теплом пореза.

В этот момент кто-то коснулся его локтя.

Женщина с планшетом сказала:

– Сейчас. Подходите.

Егор шагнул к камню вместе с другими потомками. Ноги переступали как деревянные. Камень тянул холодом, хотя солнце стояло высоко. Егор перестал слышать часть звуков – марш отступил, слова ведущего ушли в фон, остался собственный вдох и ощущение ленты на шее.

Он нашёл фамилию почти сразу. «Ли» – коротко, рядом инициалы и год рождения. Под строкой – ещё одно имя, русское, и плечи сами напряглись. Его семейный альбом никогда не показывал эту связку рядом. Значит, связь была, и её прятали даже дома.

Егор задержал взгляд на строке. Фамилия впилась в глаза так, что остальное поле камня стало плоским.

Внутри поднялась картинка из дома. Не цельная, рваная, с шумом вентилятора на кухне и светом из коридора. Руки матери на старом альбоме. Пальцы на обложке, ноготь с тонкой трещиной. Голос спокойный, без истерики. Голос, которым закрывают дверь.

– Егор, не лезь туда, – сказала она тогда. – Хватит. Ничего ты там не найдёшь.

Он помнил собственную паузу. Помнил, как держал в руках распечатку с фамилией, найденной в архивном списке, и чувствовал, что его ведут. Тогда это раздражало.

– Значит, оставим, – произнёс он. – Пусть так и будет?

Мать выдохнула, чуть дольше, чем обычно.

– Пусть будет, – ответила она. – Хочешь жить спокойно – оставь.

Слово “спокойно” стукнуло по нервам. Егор снова видел её лицо. Усталость в уголках глаз. Упрямство. Страх, который она прятала в деловых интонациях.

В ту же ночь пришло сообщение от двоюродного старшего брата: “Не трогай. Дед запрещал. В семье за это платят”. Никаких объяснений. Только запрет.

Егор тогда усмехнулся. Сейчас усмешка не получилась.

Он стоял у камня и чувствовал, как стыд ложится на плечи. Стыд за упрямство. Стыд за любопытство. Стыд за то, что пришёл сюда почти случайно, по приглашению “для кадра”. За то, что фамилия вдруг стала обязанностью.

В горле почувствовалось жжение. Не от эмоции. По-настоящему, физически. Кожа под воротником стала горячей, ладони вспотели. Порез на пальце снова ожил, пульс пошёл плотными толчками. Егор сглотнул, но сухость не ушла.

Река дала о себе знать. Запах воды вошёл глубже, чем прежде, холодок поднялся по ноздрям. Шум вокруг начал отслаиваться. Остались удары сердца и собственное дыхание. Где-то внизу, под звуками, прошёл глухой низкий гул. Не громко, но так, что мышцы живота напряглись.

Егор опустил взгляд на камень. Камень не обещал ничего, на нем была его фамилия.

Тогда и пришло чувство вины, которое невозможно “объяснить”. Вина перед живыми, которые просили молчать. Вина перед мёртвыми, которые молчали и всё равно стояли рядом – буквами на холодной поверхности.

Егор провёл большим пальцем по краю конверта, где расплылась кровь. Красная точка уже пропитала бумагу. Она не исчезала.

Он поднял руку выше. Ладонь дрожала от понимания: семья пыталась закрыть эту дверь много лет. Сегодня она открылась сама.

Палец с порезом дрогнул. Егор поднял руку и приложил ладонь к камню – ровно туда, где были вырезаны буквы. Кожа коснулась холодной поверхности, и через секунду ударило болью. Короткая вспышка прошла по ладони и поднялась до локтя.

Егор отдёрнул руку. На коже остался светлый след отпечатком. Пульс в пальцах ускорился. Камень под ладонью был теплый, хотя воздух вокруг оставался прохладным.

– Тише, – сказал рядом старик по-русски. Слова прозвучали без акцента, с усталой точностью. – Кровь уже увидели.

Егор повернул голову. Взгляд старика зацепил его порезанный палец и пятно на конверте.

– Вы… вы из делегации? – спросил Егор. Голос вышел ниже, чем он ожидал.

Старик не ответил сразу. Он смотрел на стелу, проверяя её прочность.

– Ты пришёл за фотографией, – произнёс он. – Унесёшь другое.

– Я пришёл… – Егор осёкся. В голове не нашлось честной формулировки.

Старик слегка наклонился ближе, так, чтобы их слышали только они, и произнёс коротко:

– Помни о крови дракона.

В этот момент ветер с Амура ударил по площадке. Флаги дёрнуло так, что древки затрещали. Над рекой быстро потянулись облака. Солнце пропало, свет стал плоским, серым. Люди замолчали одновременно. Общий звук оборвался. Даже ребёнок, которого держали на руках, перестал вертеться.

Егор почувствовал, что ладонь снова горит. Боль не уходила. Под кожей шла дрожь, и вместе с ней поднималось странное знание: прикосновение запустило механизм, который не спрашивает согласия.

За спинами послышался шаг – тяжёлый, строевой. Затем второй. Егор обернулся и увидел людей в форме другого кроя: гимнастёрки, ремни, каски, лица обветренные. Они стояли в проходах между рядами, не раздвигая толпу, и при этом им хватало места. Несколько бойцов смотрели прямо на стелу. Один держал на плече винтовку.

Кто-то из чиновников на помосте продолжал говорить, губы двигались, но звук не доходил. Ведущий улыбался, переводчик тоже улыбался, улыбки застыли.

Егор моргнул. Ветераны в первом ряду сидели неподвижно, их медали не звенели, ткань на кителях не шевелилась. Старик рядом не изменился, только взгляд стал жёстче.

– Смотри на имена, – сказал он. – Не на лица. Лица уведут.

– Кто вы? – Егор выговорил это с усилием. – Почему вы…

Старик поднял палец, касаясь воздуха между ними, и в ту же секунду камень под стелой отозвался глухой вибрацией. Вибрация прошла по земле, поднялась в ноги, дошла до груди. Егор сделал вдох и понял, что воздух не проходит свободно. Грудная клетка сжалась, плечи подались вперёд.

Он снова взглянул на фамилию прадеда. Буквы дрогнули в глазах. По ним пробежал тонкий зелёный отблеск, исчез сразу же, оставив после себя холод.

Сзади кто-то окликнул Егора по имени. Голос был знакомый – та самая женщина с планшетом. Он повернулся к ней и увидел, что её глаза смотрят мимо него, на стелу, и в них нет удивления. Есть расчёт.

– Егор, руку уберите, – сказала она громко, для всех. – Вы мешаете кадру.

Егор хотел ответить резко, но слова не вышли. Язык прилип к нёбу. Ветер снова ударил, на этот раз тише, и вместе с ним ушёл шум толпы. Площадка вокруг стелы потускнела, цвет ушёл, оставив тусклость. Серое небо опустилось ниже. Время сжалось в одну вязкую секунду.

Егор сделал шаг назад и вдруг упёрся в пустоту. Плечом он должен был задеть кого-то из людей, но там никого не оказалось. Он повернул голову – и увидел: площадка опустела. Опустела не полностью: стела стояла, лента лежала на земле ровной полосой, прожекторы погасли, флаги висели неподвижно. Дорога к парковке уходила в сумерки, и над ней уже поднимался вечерний туман с реки.

Егор остался один перед камнем с именами. Рука на уровне груди держала гвоздики, пальцы дрожали. Где-то в стороне, за деревьями, прокатился глухой звук воды, и в нём слышался низкий рык, который не принадлежал ни человеку, ни мотору.

Егор сделал вдох, но грудь снова сжалась. Пальцы сами потянулись к фамилии прадеда.

На камне, возле букв, темнело свежее пятно – его кровь.

Егор не отрывал взгляда от пятна крови у фамилии. Пятно темнело, словно вбирало свет. Пальцы с гвоздиками свело, мышцы в предплечье напряглись. Ладонь хотела снова лечь на камень, тело тянуло туда.

Слева, ближе к деревьям, хрустнула ветка. Не громко, но ясно. Егор повернул голову.

На границе тумана стоял старик. Лицо сухое, с крупными скулами. Куртка тёмная, изношенная по швам. На голове – выцветшая кепка. В руке – короткая палка, упёртая в землю. Он держался спокойно, будто пришёл сюда раньше всех и просто дождался своего момента.

Егор узнал хриплый тембр. Тот самый голос, что прозвучал за плечом среди людей: “Фамилия у тебя правильная, парень. Держись.”

– Это вы… – начал Егор.

Старик поднял ладонь, останавливая. Пальцы жили отдельно от тела, двигались точными короткими жестами.

– Не называй сейчас никого, – сказал старик. – Слова цепляют.

Егор стиснул зубы. Злость поднялась резче. Непрошеные советы, запреты, чужие правила. Он сделал шаг вперёд.

– Где все? – спросил он. – Что происходит?

Старик не ответил сразу. Он смотрел на стелу. Глаза не блуждали, взгляд направлен в одну точку – строку с кровью.

– Слышишь воду? – спросил он.

– Здесь река, – Егор произнёс это жёстче, чем хотел. – Здесь всегда вода.

Старик качнул головой.

– Слышишь там, где воды нет. Внутри. Это она зовёт.

Егор резко вдохнул. В горле снова запекло. Он хотел ответить грубо, оттолкнуть эту речь, вернуть себе контроль. Слова застряли. Контроль уже ускользал.

– Что вам надо? – выговорил Егор.

Старик сделал два шага ближе, остановился на небольшом расстоянии.

– Узел держи, – сказал он. – В кармане. В ладони. Где найдёшь. Узел держит дорогу.

Егор непроизвольно коснулся кармана, где лежал обрывок бумаги с цифрой и ниткой. Узел отозвался на царапине, будто подтвердил присутствие.

– За границу платят, – продолжил старик. – Платят тем, что не вернут. Платят тем, что забудут. Выбирай заранее, что отдашь.

Егор сглотнул. Внутри поднялся страх. Не за жизнь. За память. За лица. За то, что после этого дня останется только белое место, и он даже не поймёт, чего лишился.

– Почему вы со мной разговариваете? – спросил Егор.

Старик посмотрел прямо, без мягкости.

– Потому что ты Речной, – сказал он.

Слово ударило в грудь, плотным, тяжёлым ударом. Егор хотел возразить, спросить, откуда старик это знает. Язык снова прилип к нёбу. На секунду показалось, что камень под стелой откликнулся глухой вибрацией, и эта вибрация прошла через подошвы.

Старик развернулся, сделал шаг в туман. Затем второй. Тёмная куртка растворилась между деревьями, и вместе с ней ушло ощущение, что рядом есть живой человек.

Егор остался перед стелой один. Пальцы дрожали. Взгляд возвращался к фамилии, к пятну крови, к буквам. Ладонь снова поднялась на уровень груди.

В низине у реки прокатился глухой звук воды. В груди стало тесно, дыхание сбилось.

Егор стоял и слушал.

Телефон в кармане ожил короткой вибрацией, и в пустом сумраке этот слабый толчок прозвучал громче марша. Егор вытащил аппарат на свет – экран светился уверенно, будто сеть работала безупречно. Время в верхней строке стояло «00:00». Дата – «08.08.1945».

Пальцы сжали корпус. Внутри поднялась злость, быстрая и беспомощная: кто-то играет с ним, кто-то подменяет реальность так же легко, как распорядитель меняет людей местами перед камерой. Егор провёл большим пальцем по стеклу, пытаясь вернуть нормальный режим. Экран не реагировал. Сеть показывала полный сигнал.

Сзади хрустнула ветка.

Егор развернулся резко, гвоздики стукнули по руке. Дорога к парковке тонула в тумане. Между деревьями шевельнулась тень – и вышел человек. Та женщина с планшетом. Без бейджа, без ленты, волосы убраны, движения экономные. Планшета в руках не было, только тонкая папка и ключи на кольце.

– Не бегайте глазами, – сказала она тихо. Голос сохранил служебную интонацию. – Здесь лишние движения дают лишние следы.

Егор выставил телефон перед собой.

– Это вы сделали? – спросил он. – Дата. Время. Площадка пустая. Где люди?

Женщина подошла ближе на шаг, остановилась на границе личного пространства. Посмотрела на экран, потом на его ладонь.

– Кровь пошла правильно, – произнесла она. – У вас быстро. У некоторых – дольше.

Егор опустил телефон, пальцы на секунду ослабли.

– Вы знали… про камень? Про имя?

– Про имя знает любой, кто открывал список, – она усмехнулась одними губами. – Про остальное знают те, кто отвечает за результат.

Егор сделал полшага назад. Под пяткой хлюпнула грязь, холодная вода поднялась из земли, на штанине потемнела полоса.

– Какой результат?

– Тот, ради которого вас поставили в первый ряд. – Женщина перевела взгляд на стелу. – Прикосновение. Подпись кровью. Срабатывание.

Егор хрипло выдохнул. Грудь сжимало сильнее, чем раньше, и это сжатие стало привычным, будто ремень затянули на вдохе и забыли ослабить.

– Вы сейчас объясняете, – сказал он. – Вы же сами… говорили, что это про кадр.

Она подняла ладонь, останавливая.

– Слова нужны тем, кто остаётся. Вам – действия. Встать ближе. Коснуться снова. Дольше.

– Зачем?

Женщина не ответила сразу. Она разглядывала его порезанный палец. В свете экрана кровь выглядела почти чёрной.

– Вам хочется вернуться в полдень, – наконец сказала она. – Вам хочется, чтобы это было… мероприятие. Чтобы всё закончилось цветами и фото. Это желание вам мешает.

Егор сжал гвоздики до боли. Стебли врезались в кожу.

– Вы ведёте двойную игру, – произнёс он, не повышая голоса. – Я видел ваше лицо, когда всё… остановилось. Вы не удивились.

Женщина улыбнулась чуть шире.

– Удивляются те, кто работает впервые. – Она наклонилась. – Вы тоже ведёте двойную игру. Снаружи – спокойный потомок на церемонии. Внутри – злость на семью, на молчание, на фамилию. Камень любит злость. Она даёт ток.

Егор шагнул вперёд сам, не заметив, что делает это по её команде. Злость поднялась снова – на неё, на себя, на весь этот спектакль. Он почувствовал, что попался.

– Отойдите, – сказал он. – Не подходите.

Она не отступила.

– Вы всё равно вернётесь к имени, – произнесла она тихо. – Вопрос только в том, кто будет рядом в момент перехода.

Слово «перехода» ударило в виски. Егор повернул голову к стеле. На камне буквы в золоте приковывали взгляд. Только его кровь темнела возле строки прадеда, и от этого пятна тянуло жаром, который противоречил холодному воздуху.

Егор сделал шаг к стеле.

– Руку держите открыто, – сказала женщина ему в спину. – Никаких перчаток, никаких тряпок. Камень берёт только живое.

Егор поднял ладонь. Кожа на месте ожога потянула, будто под ней подсохла тонкая корка. Он приложил ладонь к фамилии. Холод камня сразу прошёл в кости, и вслед за холодом поднялась боль. Не резкая, а плотная, вязкая. Пальцы онемели. Кровь на порезе ожила, побежала по линии отпечатка.

Егор не отдёрнул руку. Он удержал ладонь, заставив себя стоять. В горле скопилась слюна, но сглотнуть не вышло. В груди что-то сдавило сильнее, и он понял: сейчас будет падение.

За спиной женщина произнесла фразу почти ласково:

– Вот. Теперь слушайте.

Егор хотел оглянуться, но шея не послушалась. Звук с реки пришёл низким валом. Туман между деревьями поплыл в сторону мемориала, закрутился у подножия стелы. Воздух стал влажнее. На языке появился металлический привкус.

Где-то совсем близко, за тонкой стеной воздуха, прозвучал другой голос – мужской, короткий, командный. Не из динамика. Голос раздался сбоку, в пространстве.

– По местам!

Егор услышал вторую команду, уже на другом языке. Слова были чужие, но смысл врезался в тело: строиться, готовиться, не шуметь. Земля под ногами дрогнула. Стела ответила глухой вибрацией, и эта вибрация поднялась вверх по позвоночнику, ударила в затылок.

Егор наконец вырвал ладонь. На коже остались мокрые следы и тонкие полосы крови. Он повернулся к женщине.

Она стояла ближе, чем должна была. В руках у неё появилась тонкая полоска красной ленты. Та самая лента, которой перекрывали подход к стеле. Она держала ленту так, будто это не церемониальный атрибут, а инструмент.

– Вы… – Егор попытался заговорить и понял, что голос сорвался. – Кто вы?

Женщина посмотрела прямо в глаза.

– Тот, кто следит за печатью, – произнесла она. – И тот, кто открывает её, когда надо.

Егор сделал движение назад, чтобы увеличить расстояние, но нога провалилась в мягкую землю. Глина поддалась. Под ней оказалась вода. Не лужа – глубина. Холодная, плотная.

Он попытался ухватиться за край стелы, но пальцы скользнули. Гвоздики вырвались из руки и упали, ударились о камень и исчезли в тумане. Егор вдохнул – воздух не вошёл. Грудь сжалась так, что перед глазами вспыхнули белые точки.

– Поздно, – сказала женщина. Слово прозвучало спокойно, даже буднично. – Теперь держитесь за имя.

Егор хотел закричать, но из горла вышел хрип. Туман поднялся до колен, до пояса. Земля под ним исчезла окончательно. Тело ушло вниз.

Падение не было быстрым. Вода сомкнулась вокруг, ударила холодом по лицу, по ушам, по груди. Егор взмахнул руками, пытаясь всплыть, но руки встретили плотное сопротивление. В темноте возник гул, похожий на рев реки в половодье. Этот гул перешёл в низкий рык, и от рыка Егор дрогнул всем телом.

Он открыл рот, вода вошла внутрь. В горле вспыхнула боль. Он дернулся, пытаясь вырваться, и вдруг понял: воды в лёгких нет. Он захлёбывался воздухом, который стал водой, и вода стала воздухом.

В темноте вспыхнуло зелёное. Не свет, а знак. Он стоял перед глазами, будто выжжен на внутренней стороне век. Линии складывались в древний рисунок, и в центре этого рисунка была фамилия прадеда.

Рык стал ближе. В нём прозвучало другое – человеческое, надсадное дыхание, короткая команда, звук металла, удар о камень. Егор дёрнулся сильнее, и темнота начала расходиться.

Холод сменился сухостью. Под спиной оказалась твёрдая земля. Запах – дым, пот, сырая трава, пороховая гарь. Где-то рядом трещали ветки, и через них проступали голоса – живые, резкие, усталые.

Егор попытался подняться. Руки дрожали. Ладонь с кровью прижалась к земле и оставила отпечаток.

В нескольких шагах от него стоял солдат в гимнастёрке. В руках – винтовка. Он смотрел на Егора так, будто видел бойца, который пришёл не вовремя. Солдат шагнул ближе и коротко произнёс:

– Ты из какой роты?

Егор открыл рот. Слова не нашли дорогу.

Солдат поднял винтовку чуть выше, прицелился в грудь и добавил, уже жёстче:

– Говори. Сейчас.

Егор вдохнул дымный воздух и понял: назад дороги нет, а имя на камне осталось там, где уже не август 2025.

Ствол винтовки держал грудь в точке, где билось сердце. Солдат стоял близко, дыхание шло короткими толчками, в нём сидела усталость и приказ.

– Ты из какой роты? – повторил он, и слово «роты» легло тяжело, сдавило горло.

Егор открыл рот. Дым забил лёгкие. Ладонь на земле нашла липкую глину, пальцы вдавились глубже, по коже прошёл холод. Где-то рядом щёлкнул металл – затвор, ремень, карабин. В ушах поднялся гул реки, к нему примешался низкий рык, и этот рык пошёл внутри, от затылка к груди.

Зелёный знак вспыхнул под веками. Линии сложились в узор, и узор потянул за собой воздух. Деревья, голоса, винтовка – всё отступило в темноту одним рывком. Тело провалилось вниз, в грудь ударила вода, холод разошёлся по ребрам. Рот снова открылся, вдох сорвался, и вместо воздуха пришла тяжёлая, влажная плотность.

Рывок за гимнастёрку выбил воздух из груди. Доски под спиной хрустнули, из щели между ними потянуло сыростью и дегтем. Над головой качнулась низкая балка, и вместе с ней качнулся весь мир: тесный барак, натянутые между стойками верёвки с мокрыми портянками, железные кружки на гвоздях, ряд винтовок у стены.

– Ли, подъём. Спишь по-медвежьи, – голос прозвучал близко, почти в ухо.

Ладонь снова ударила в плечо. Больно. Боль была простой и прямой. Егор резко сел, и в голове вспыхнула вчерашняя вспышка – ветер у мемориала, камень под пальцами, ряд фамилии, потом чёрная вода, рёв реки, тяжесть в груди. Здесь рёва не было. Здесь был стук сапог по полу, шорох ремней, кашель, короткие слова на чужих языках.

Перед ним сидел смуглый парень с узкими глазами и слишком белыми зубами. На шее у него висел ремешок с кожаным чехлом – под чехлом угадывался патронный подсумок или маленькая коробка. На рукаве – потертая красная нашивка. Он улыбался, но взгляд был колючий.

– Ты что, оглох? – парень наклонился ближе. – Вчера тебя вынесло, сегодня снова в землю врос. Вставай. Петров с утра злой.

Егор провёл ладонью по лицу. Щетина – плотная, короткая, чужая. Пальцы наткнулись на маленький рубчик у подбородка, которого точно не было в его двадцать пятом году. Руки… эти руки были сильнее. На костяшках – темнее кожа, на ладони – мозоль вдоль основания большого пальца. Пахло оружейным маслом, дымом и потом. Пахло так, что хотелось отдёрнуть пальцы от собственного тела.

Слева кто-то ругнулся по-русски, дальше – отрывистый китайский, на другом конце барака – тихий корейский, похожий на шёпот сквозь зубы. Егор поймал себя на том, что смысл цепляется сам, без усилий: отдельные слова складывались в короткие фразы, и от этого стало ещё страшнее.

– Ты меня слышишь, Ли? – смуглый снова ткнул его, теперь мягче, но настойчиво. – Глаза нормальные?

Егор поднял взгляд. В углу, у печки-буржуйки, двое перематывали портянки, один из них посмотрел и сразу отвернулся. Там подтягивали ремни, застёгивали подсумки, поправляли гимнастёрки. Везде – одинаковое серо-зелёное сукно, но лица разные: азиатские черты, русские, смешанные. Никто не суетился зря, всё делали быстро, привычно, будто утро повторяется тысячи раз.

Егор попытался встать – ноги подчинялись. Нары были деревянные, гладкие от времени, холодные. Он опустил ноги на пол, и под пальцами ног попалась тонкая соломинка. В ней была какая-то мелкая логика лагеря: солома, древесная труха, грязь, которую не выметешь, пока живёшь в строю.

Пальцы ног нашли щель между досками, и тело поднялось чуть резче, чем просило дыхание. В груди дрогнула память о реке, и тут же – запах оружейного масла, сырой ткани, дыма. На соседних нарах кто-то уже сидел, ремень лежал на коленях, винтовка – поперёк. Глаза у человека были мутные от недосыпа, движения – точные.

– Ли, – произнёс он коротко. Не крикнул, не позвал. Отмерил. – Ремень.

Егор услышал слово и понял: его сейчас проверяют. Плечи сами нашли нужную высоту, подбородок перестал падать вниз. Ладони вспотели и тут же высохли от холодного воздуха. Внутри поднялось волнение, и его пришлось прижать.

Человек с винтовкой поднялся, шагнул ближе и подал ремень. На пряжке – потёртая латунь, на коже – тёмные пятна. Пальцы Егора взяли ремень, и в тот же миг рядом щёлкнул затвор. Металл прозвучал в бараке слишком громко.

– Узел, – сказал тот же голос. – Быстро.

Егор опустил глаза на ремень. В голове вспыхнули привычные городские узлы, бессмысленные здесь. Пальцы дрогнули. Внутри поднялась пустота: “сейчас сорвусь”. Горло пересохло, язык приклеился к нёбу.

– Быстро, – повторили. Уже тише. Уже ближе.

Руки сделали движение сами. Пряжка легла в ладонь, ремень пошёл в петлю. Пальцы проверили натяжение и отдёрнулись. Егор смотрел на собственные руки и чувствовал их чужую уверенность.

Солдат с винтовкой задержал взгляд на ремне, потом поднял глаза. В этих глазах было ожидание ошибки, и ее не случилось. Он моргнул один раз и снова щёлкнул затвором – уже как точку в конце строки.

– Стойка, – добавил он.

Егор выпрямился. Ноги сами встали на ширину, которую он не выбирал. Пятки нашли доску, носки чуть разошлись. Плечи опустились, шея стала жёсткой. Тело застыло.

Ким возник сбоку, будто его вытолкнуло из тесноты. Улыбка на лице держалась, но глаза уже считали, а не шутили.

– Утро доброе, – бросил Ким громко, на русском, чтобы слышали все. – Вижу, Ли проснулся. А то вчера вода из него выходила дольше, чем слова.

Солдат с винтовкой не ответил. Он держал ствол так, чтобы это видели двое рядом. Проверка шла не только для Егора. Проверка шла для всех.

Егор почувствовал, что дыхание стало короче. Внутри поднялось другое знание: руки уже умеют делать “как надо”. Руки смогут сделать и следующий шаг. В голове вспыхнула мысль, и от неё потянуло холодом по спине: если тело помнит ремень, оно помнит и выстрел.

Ким придвинулся ближе, голос оставил для барака прежнюю насмешку, а для Егора спрятал предупреждение в паузе:

– Руки у тебя сегодня слушаются. Слова пусть тоже слушаются.

Солдат с винтовкой наклонил голову, будто примерял чужой профиль.

– Вчера говорил много. Сегодня молчи, – сказал он и отступил.

Егор удержал стойку, хотя колени просили согнуться. Сердце билось ровно, и этот ровный стук пугал больше, чем дрожь. Он понял: паника останется внутри, снаружи будет форма. И именно это заставляло сжимать зубы.

Ким коснулся локтя Егора – жест почти дружеский, почти заботливый. Пальцы у Кима были тёплые, уверенные.

– Дыши, – произнёс Ким тихо, так, чтобы услышал только Ли. – Глаза держи.

Егор открыл рот, и шёпот сорвался сам, на выдохе:

– Кто ты…

Смуглый наклонил голову, улыбка на секунду стала меньше.

– Ким, – сказал он сразу по-русски. – Ким Дэ Сон. Ты же сам вчера со мной спорил, что корейский взвод лучше стреляет, чем китайский. Забыл?

Пауза. Ким смотрел в лицо Егора слишком внимательно. В улыбке было прикрытие, в глазах – проверка. Он говорил громко, чтобы услышали рядом, и одновременно тихо, чтобы никто лишний не вплёлся.

– Вчера… – Егор проглотил слово. Горло было сухое, будто он всю ночь дышал пылью. – Голова тяжёлая.

– Голова у всех тяжёлая, – Ким ухмыльнулся и хлопнул себя по виску. – У тебя особенно. Пойдёшь к Вале, она травы даст. Только рот держи на замке.

***

Ким сказал про травы так, будто речь про обычное утро. В бараке это слово отрезало лишнее: не спорь, не спрашивай, не объясняй. Егор кивнул, и Ким тут же развернулся, подталкивая его к выходу из прохода между нарами.

Шаг – и в щели между досками скрипнуло. Егор услышал этот скрип слишком отчётливо. В груди поднялась память о воде, а затем – хлопок снаружи. Один короткий звук. Сразу второй. Воздух у двери стал плотнее.

– Лежать! – гаркнули с улицы по-русски.

В бараке все перестали быть людьми. Стали функцией. Тела пошли вниз, ремни натянулись, железо звякнуло. Егор ещё стоял, когда Ким ударил его ладонью в грудь и толкнул вниз в проход.

Доски холодом ударили в локти. Перед лицом – сапоги, грязь на подошвах, чужие пятки. В нос полез запах мокрой земли. Егор попытался поднять голову, и в этот же миг кто-то швырнул ему винтовку. Дерево ударило по ладони, ствол лёг на предплечье. Руки сами приняли винтовку.

– Сектор! – крикнули уже по-китайски, и смысл пришёл сразу.

Егор подполз к краю дверного проёма. Ким оказался рядом. На улице – утренняя сырость и редкий туман, который держался низко. Между двумя столбами ограждения шевельнулась тень. Не человек целиком. Плечо, рука, кусок ткани.

– Туда, – сказал Ким без голоса. Показал стволом.

Егор навёл винтовку. Глаз уткнулся в мушку. Мир сжался до одной линии: прицел – тень – щель. Внутри появилась мысль: сейчас будет смерть. Она пришла. Руки сделали вдох вместо него.

Тень шагнула ещё на полшага. В этот же момент хлопнул выстрел с другой стороны лагеря. Тень дёрнулась. Егор почувствовал, как палец уже давит на спуск.

Выстрел ударил в плечо. Отдача прошла по ключице и ушла вниз, в ребра. В ушах стало пусто, потом вернулся шум лагеря. Тень за ограждением упала в траву и больше не поднялась.

Егор привстал, держа винтовку и смотрел туда. Глаза жгло, рот снова пересох. Он хотел вдохнуть глубже и не смог.

– Живой? – спросил Ким. Тихо. Без улыбки.

Егор кивнул один раз. Не нашёл слов. Понял только одно: война не укладывается в память и учебники. Война кладёт тяжесть в ладони и заставляет нажимать.

Снаружи пробежали сапоги. Кто-то крикнул: “чисто”. Кто-то коротко выругался на китайском. Туман снова стал обычным туманом. Место, где лежала тень, перестало быть сценой и стало работой для других.

Ким наклонился ближе, будто поправлял ремень на винтовке. На самом деле он закрыл Егора плечом от чужих глаз.

– Руки у тебя… – Ким замолчал на полслова. – Потом.

Егор почувствовал дрожь в пальцах. Дрогнул ствол. Он заставил руки удержать винтовку. Тело уже умело. Сознание догоняло с опозданием.

***

Ким повёл не к выходу из барака, а в дальний угол, туда, где воздух теплее от печки. На табурете стоял ящик связи, провода были аккуратно смотаны. Рядом – медицинская сумка, затёртая, с пришитыми кармашками. Девушка у ящика не подняла головы сразу. Её пальцы работали над ручкой настройки, и только потом она сняла один наушник, будто отметила чужое присутствие по тени.

– Валя, – сказал Ким громко. – Дай Ли травы. Вчера ему вода в голове пела.

Девушка подняла глаза. Взгляд прошёл по лицу Егора и остановился на долю дыхания дольше, чем позволяла привычка лагеря. Потом ушёл вниз, на его руки. На ремень. На ворот.

– Сядь, – сказала она. Голос мягкий, с железной основой. – Быстро. Потом пойдёшь в строй.

Егор присел на край нар. Спина сама нашла прямую линию, но внутри всё ещё качало после выстрела. Ладони пахли порохом, хотя вокруг был только запах дыма из печки и мокрой ткани.

Валя раскрыла сумку, достала маленький мешочек. Ткань была сухой. Она высыпала на ладонь горсть крошки: листья, тёмные кусочки корня, пыльца. Пахло горько и пряно.

– На язык, – сказала она. – Держи. Глотать позже.

Егор положил горечь на язык. Слюна пошла сразу, горло сжалось. Он удержал, хотя лицо дёрнуло. Валя отметила это одним движением ресниц. Никаких лишних слов.

– Дыши, – произнесла она тише.

Егор вдохнул. Горечь разлилась по нёбу и ударила в виски. Внутри стало яснее, но вместе с ясностью поднялось то, что он прятал с утра: страх и злость на собственное тело.

Валя потянулась к его вороту. Не резко. Пальцы остановились в двух сантиметрах, будто спрашивали разрешение. Егор не кивнул, но и не отдёрнулся. Валя всё равно сделала своё: приподняла ткань и увидела тонкую нить.

– Это не игрушка, – сказала она спокойно.

Егор почувствовал, как медальон под тканью потеплел. Металл давил на кожу. Хотелось схватить его ладонью и закрыть. Руки не пошли.

– Это… – начал Егор и замолчал.

Валя не ждала продолжения. Её пальцы нашли на его шее след – маленькую грубую полосу, будто старый ожог. Она провела по краю осторожно, но так, что под кожей поднялась дрожь.

– Свежий, – сказала она. – Он держит.

Егор поднял глаза. Валя уже смотрела не на ожог и не на нитку. Она смотрела на рацию.

– Тут много ушей, – сказала она. – Уши любят чужие интонации. Любят лишние паузы. Любят, когда человек оправдывается.

Ким в этот момент громко засмеялся у печки, споря с кем-то про корейский взвод. Смех был щитом. Валя воспользовалась этим щитом и сказала то, что хотела сказать Егору:

– Молчание тоже служба.

Егор почувствовал, как внутри поднимается протест. Он хотел спросить: служба чему, кому, зачем. Слова упёрлись в горечь на языке. Горечь оказалась полезной: она удержала речь.

Валя закрыла сумку, но руку не убрала. Пальцы легли на край его ремня и подтянули пряжку так, чтобы ремень сидел плотнее. В этом движении было и забота, и приказ.

– Ты сегодня уже сделал лишнее, – сказала она.

Егор моргнул. Внутри вспыхнуло изображение травы у ограждения и тени, которая упала. Он не сказал ни слова. Челюсть свело, и он почувствовал вкус железа во рту.

Валя посмотрела на него снова. Взгляд схватил его молчание и не отпустил.

– Дальше держи себя, – добавила она. – Держи так, чтобы рядом выжили.

Эта фраза пришлась по месту, где у него ещё оставалась гордость. Егор кивнул. В горле поднялся сухой ком, и он проглотил его вместе с горечью.

Валя вернула наушник на ухо и наклонилась к ящику связи, будто разговор кончился сам собой. На самом деле она поставила точку.

Ким прошёл мимо и задел Егора плечом. Шутливо. Легко. В глазах у него шёл расчёт.

– Валя умная, – бросил Ким по-русски. – Её слушают. Ты слушай тоже.

Егор поднялся. Тело выпрямилось. Внутри осталась горечь и новая рамка: молчание действительно может спасать. И это “спасать” прозвучало страшнее, чем “стрелять”.

***

И только теперь слова Кима дошли до места, где болит:

«Рот держи» прозвучало не советом. Это было предупреждение. Егор поймал себя на том, что благодарен за него.

В памяти вспыхнула плита мемориала и собственная ладонь на фамилии. Нельзя. Здесь нельзя выдать ничего. Нужен голос, который не выдаст дрожь.

– Подъём общий? – спросил он.

Ким кивнул, и на секунду в его движении мелькнуло облегчение: Егор задавал «правильные» вопросы.

– На плацу через четверть часа. Лю Чэн сказал, будет приказ. – Ким проговорил имя командира чуть громче, и в этом тоже была игра: чтобы соседние услышали привычное, чтобы их утро звучало нормально. – Ты быстрее. Петров с утра счёт любит. Пропустишь – будет разговор.

Егор натянул гимнастёрку на плечи, провёл пальцами по пуговицам. Пуговицы были настоящие, металлические, холодные. На грудь лёг ремень. Он ощутил на шее тонкую нить, будто там висело что-то маленькое, спрятанное под тканью. Егор машинально сунул пальцы за ворот, нащупал узелок и остановился. Не сейчас. Любое лишнее движение заметят.

Ким подался ближе и почти дружески подтолкнул Егора в спину.

– Дышишь, – произнёс он, и это прозвучало странно серьёзно. – Значит, живой. Вчера тебя тащили двое, ты брыкался. Орал по-китайски. Петров сказал: «Контузия». Лю промолчал. Я тоже промолчал.

Егор застыл, не поворачиваясь.

– Орал что?

– Слова, которые тут лучше не повторять, – Ким убрал улыбку. – Про воду. Про реку. Про… – он не договорил, вместо этого сунул в руки Егора алюминиевую кружку. В кружке была вода, тёплая, с привкусом железа. – Пей. И держись прямо.

Егор сделал глоток. Вода стекла по горлу, и в груди чуть отпустило. Пальцы на кружке дрогнули и сразу сжались сильнее.

– Где зеркало? – спросил он, и сам услышал в голосе ноту чужой уверенности. Это была не его нота, но она подходила форме.

Ким мотнул подбородком на стену у входа. Там, между списком нарядов и пожелтевшим клочком бумаги с карандашными пометками, висело маленькое зеркальце в жестяной рамке. Рама была замята в углу, стекло мутное, с сетью царапин.

Егор подошёл. По дороге ударился плечом о стойку – теснота барака не оставляла пространства для привычных движений. Он почувствовал, как тело реагирует без размышлений: плечо ушло назад, шаг стал короче, спина выпрямилась. Это было тело, которое знает, как жить в строю.

В зеркале появилось лицо. Узнаваемое до боли, и всё равно не то.

Скулы резче. Кожа темнее, загар не отпускной, жёсткий, выжженный солнцем и ветром. Волосы коротко острижены. Взгляд – прямой, без городской мягкости. Под левым глазом – тонкая полоска, едва заметная, как след старого ожога или пореза. Егор поднял руку, коснулся этого места. Пальцы нашли неровность.

За спиной засмеялись. Кто-то сказал по-китайски что-то колкое, и ответ прилетел сразу, грубее. Егор услышал смысл и почувствовал, как внутри шевельнулось раздражение, почти привычное для этого места. Он не хотел этого раздражения. Оно пришло само.

Ким, стоя рядом, тоже глянул в зеркало – на Егора, не на себя. И снова улыбнулся.

– Вот. Узнал себя? – спросил он легко. – Красивый. Девки бы ахнули, если бы тут водились.

– Хватит, – Егор отрезал, и в следующую секунду понял, что сказал слишком резко.

Ким поднял ладони, будто сдаётся, и при этом сделал шаг в сторону, закрывая Егора от чужих глаз. Этот жест был точный, опытный.

– Понял. – Ким проговорил уже тише. – Слушай. Лю тебя ждёт. Он добрый, когда хочет. Петров добрый редко. Ты ему сегодня не нужен странный.

«Не нужен странный». Ким продолжал вести двойную игру: для барака он был весельчаком, для Егора – сторожем и проводником. Егор не знал, почему Ким это делает. Дружба? Приказ? Страх?

Издалека донёсся свисток. Одновременно за стеной коротко гаркнули по-русски: «Построение через пятнадцать минут!» В бараке мгновенно стало плотнее: люди двигались быстрее, ремни затягивались туже, штыки цеплялись к поясам, сапоги скрипели по мокрой доске.

Егор ещё раз посмотрел в зеркало. Внутри всё требовало сказать вслух: «Это невозможно». Слова не вышли. Вышло другое: дыхание, ровное, короткое. Ладонь легла на край рамы, и металл обжёг пальцы холодом.

В этот момент дверь барака дёрнулась. В проёме появилась фигура в офицерской форме. Тень от фуражки легла на лицо, и взгляд под этой тенью не обещал сочувствия.

Дверь распахнулась шире, в барак ворвался холодный утренний воздух и запах мокрой травы. Голос у входа повторил приказ коротко, без интонаций:

– Ли. К командиру. Быстро.

Ким едва заметно отступил в сторону, словно заранее освобождал пространство. Его улыбка осталась на месте, а глаза стали узкими и серьёзными. За спиной продолжали застёгивать подсумки, кто-то уже стучал прикладом о пол, проверяя замок.

Егор оторвал руку от рамы и шагнул вперёд. В груди снова поднялась тяжесть – не от страха даже, от понимания: сейчас скажут слово, которое придётся принять. И произнести в ответ что-то, что сохранит жизнь.

В узком коридорчике между нарами и стеной стоял капитан. Фуражка низко сидела, серые глаза, сухие губы, щетина в два дня. На петлицах – звёздочки. Петров окинул Егора быстрым взглядом сверху вниз, задержался на шее, где под воротом пряталась тонкая нить, и сразу отвёл глаза.

– Вышел, – сказал он. – Идёшь со мной. Рот закрыт.

Слова прозвучали так, что они подходили одновременно всем и только ему. Егор кивнул, двинулся следом.

Снаружи лагерь жил утренним рывком. На плацу отбрасывали тени столбы, брезент палаток темнел от росы, со стороны кухни тянуло кашей и дымом.

С правого края плаца доносились обрывки разговоров: «японцы жмутся к реке», «всё, конец рядом», «домой бы…». Ответы обрывались, когда рядом проходил дежурный, и снова вспыхивали шёпотом, когда шаги уходили. Сапоги глухо стукали по утрамбованной земле, кто-то пробежал с ящиком патронов, на ходу ругнулся и сразу перешёл на китайскую брань. Смысл врезался в слух без перевода, и Егор вздрогнул.

Петров шёл рядом, держал темп чуть быстрее нормы. Егор не смотрел прямо, но всё время слышалось его присутствие. На повороте к штабной землянке капитан остановился, пропуская двух бойцов. Один из них – высокий, с ровной осанкой, с восточным лицом и спокойными глазами. Командир. Лю Чэн.

Лю не сказал «смирно». Он просто остановился, и рядом с ним движение сжалось, стало тише. Петров вытянулся. Егор повторил жест, и тело подхватило стойку раньше мысли.

– Егор, – Лю назвал его по имени и замолчал, ожидая реакции. – Вчерашнее прошло? Лицо у тебя каменное.

Петров тихо хмыкнул, в этом хмыке слышалась насмешка и отказ от лишних слов.

Егор открыл рот, и первый ответ родился по-русски, сухой, солдатский:

– Всё в порядке, товарищ командир. Голова ясная.

Лю чуть прищурился.

– Скажи то же самое, – произнёс он уже по-китайски.

Язык повернулся сам. Егор произнёс фразу ровно, без запинки. Внутри поднялась волна жара, ладони вспотели. Он поймал на себе взгляд капитана: Петров слушал не смысл, он слушал звук.

– Хорошо, – сказал Лю на русском. – Значит, жив.

Петров шагнул ближе, голос остался ровным, но слова резали по ушам:

– Вчера ты говорил много. Сегодня говорить не нужно. Приказ услышишь на плацу, вопросы потом.

Лю повернул голову к капитану. Между ними повисла пауза. Ни один не делал вид, что это спор. Пауза работала для третьего – для Егора.

– Мы собираемся через пятнадцать минут, – продолжил Лю. – Петров прав в одном: язык держи при себе. У нас есть уши.

Он сказал это спокойно, и Егор понял: речь про лагерь и про что-то глубже. На краю плаца, у бревенчатой стены, стояли двое незнакомых бойцов и смотрели сюда дольше положенного. Один опустил взгляд, второй задержался ещё на секунду.

– Эти двое из охраны? – спросил Егор, и сразу пожалел. Вопрос прозвучал слишком живо.

Петров улыбнулся уголком губ.

– Сообразительный стал. Вчера был тише. – Он повернулся к Лю. – Может, и полезно.

Лю не поддержал. Он сделал шаг к бараку и жестом позвал Егора за собой.

– Твой отряд там. Познакомься. Через пятнадцать минут – строй. Приказ получим и разойдёмся по местам.

Петров добавил ровным тоном:

– И форма. Приведи в порядок. На плацу лишних взглядов не нужно.

Егор молча кивнул. Глаза капитана опять скользнули к вороту. Нить под тканью тянула кожу, напоминала о себе. Петров увидел, и в его взгляде мелькнуло: знает.

Они вошли в барак вместе. Ким первым поднял голову и сразу придал лицу привычную усмешку.

– О, командиры к нам, – сказал он громко, на русском. – Ли ожил, можно праздновать.

Смех прокатился по нарам, кто-то бросил короткое слово на корейском. Ким не менял позы, но плечи держал так, чтобы закрывать Егора от дальнего угла.

В дальнем углу стояла на табурете рация. Небольшой ящик, провода, наушники, аккуратно смотанный кабель. Возле неё сидела девушка в гимнастёрке, волосы убраны под пилотку. Она поправляла ручку настройки, работала уверенно. На локте – повязка связиста. Валентина подняла глаза на командиров, затем на Егора. Взгляд задержался на его лице на долю секунды дольше нормы и ушёл в сторону.

– Морозова, – Петров произнёс фамилию, не повышая голоса. – После построения связь проверишь. Канал держи чистым.

– Есть, товарищ капитан, – ответила Валентина. Голос мягкий, но твёрдый. Она сняла наушник и снова надела, пряча мысль за движением.

***

В наушнике был ровный фон. Тонкая полоса шипения тянулась откуда-то из глубины, как натянутая струна. Валентина держала ручку настройки двумя пальцами, без лишнего усилия. В лагере любая дрожь превращалась в сигнал для чужих глаз.

Петров произнёс «канал держи чистым» так, что фраза легла поверх всего – поверх сухой доски, поверх мокрых портянок, поверх дыхания людей. Служебный приказ, который одновременно означал: «смотри за всеми». В ответ ушло короткое «есть», и это «есть» услышали те, кому надо.

На пороге барака стоял Ли. Тот самый, которого вчера тащили двое, которому она уже помогла сегодня утром. Он держался.

Пауза выдала больше, чем лицо. Ли слушал лагерь слишком внимательно. Взгляд цеплялся за ремни, за винтовки, за табурет у связи. Глаза не бегали, но работали по-другому: как у человека, который пытается вспомнить порядок, а не живёт им.

Ким крутился рядом, шутил громко, закрывал Ли плечом, ставил себя между ним и лишними взглядами. Улыбка у Кима держалась, слова шли легко, а пальцы жили отдельной жизнью: то поправят ремень на Ли, то коротко коснутся его локтя. Контроль, спрятанный в дружбе.

Валя опустила глаза на свои руки, сделала вид, что занята проводом. Внутри поднялось знакомое напряжение. Долг требовал назвать странность вслух. Интуиция требовала тишины.

Лагерь слушал. Слушал даже то, что не произнесено.

Ли шагнул ближе, и шипение в наушнике дрогнуло. Не громче, не тише. Ритм изменился. Ручка настройки стояла на месте, пальцы не двигались. Валя задержала дыхание на долю секунды и снова вдохнула. Шипение вернулось в ровную линию.

Ким сказал что-то по-корейски, мягко. Ли ответил коротко, без лишней эмоции. Ответ прозвучал правильно. Правильность тоже могла быть маской.

Валя посмотрела на ворот Ли. Ткань лежала плотнее, чем у остальных, будто там прятали нить. Нить тянула кожу. Ли удерживал руки ниже, чем хотелось бы. Так держат те, кто боится сорваться на автоматическое движение.

Петров стоял у входа, говорил с Лю спокойно, ровно. Петров слушал паузы, как она слушала эфир. Разница была одна: Петров ловил слабину, чтобы давить. Валя ловила слабину, чтобы удержать от падения.

Ли на секунду поднял руку к шее и тут же опустил. Движение оборвалось в середине, как приказ самому себе. Валя отметила это и сделала свой выбор.

Не вслух. Внутри.

Сначала наблюдение. Потом слово.

Валя слегка повернулась к рации и сказала громче, для барака:

– Ли, держи кабель. Не наступи. Потом распутаешь.

Это звучало как обычная связистская придирка. На самом деле это была проверка. Простая. Физическая. У кого руки лагерные – возьмёт правильно сразу. У кого руки чужие – покажет паузу.

Ли подошёл, взял кабель. Пальцы легли как будто он это делал много раз. Слишком четко. Он не смотрел на узел, он знал, куда ложится провод. И всё равно в движении было усилие. Усилие удержать себя в рамках.

Ким хмыкнул, сказал громко:

– Ли у нас теперь связист.

Слова были шуткой. В глазах у Кима шла оценка. Он тоже смотрел на пальцы Ли.

Валя наклонилась к наушнику и услышала короткий провал – тишина на долю удара сердца. Затем тонкая нить звука вернулась. В этом провале стояло что-то ещё. Невысказанное слово. Обрывок, который не должен был идти по проводу.

Петров шагнул ближе. Его тень легла на табурет, на провода, на ладони Ли. Валя не подняла голову. В лагере голову поднимают по команде.

– Морозова, – снова сказал Петров, уже тише. – После построения проверишь всё по списку. Поняла?

– Поняла, товарищ капитан, – ответила Валя ровно.

Петров задержался на секунду. Он смотрел не на рацию. Он смотрел на людей. Он искал ту самую несостыковку. Валя почувствовала это кожей, так же ясно, как холод металла на пальцах.

Ли держал кабель, не двигаясь. Дыхание у него стало коротким. В горле сухой глоток, который он удержал. В этом удержании было больше правды, чем в любом ответе.

Петров ушёл к выходу, и воздух в бараке стал легче на один слой давления. Ким снова улыбнулся шире, вернул шум. Лю сказал коротко про построение, и барак начал собираться.

Валя осталась у рации. Пальцы снова легли на ручку настройки. Ли стоял рядом ещё секунду, затем отступил к своим.

Шипение в наушнике вытянулось и вдруг сложилось в короткий звук, который проходил на границе слышимости. Валя замерла. Пальцы не дрогнули. Внутри поднялась холодная ясность.

Слово пришло одним слогом. Без акцента. Без эмоции. Слишком чисто для помех.

– Речной…

Валя не повернула головы. Не подала вида. Только провела кончиком пальца по проводу, отметила узел и запомнила место, где звук появился.

Ли шагнул к двери – и шипение снова стало ровным.

Значит, это связано. Значит, его нельзя отдавать Петрову прямо сейчас. Значит, наблюдение остаётся службой.

Валя сняла наушник, положила его на табурет и поднялась. На лице осталась связистская собранность. Внутри осталась фраза, которую нельзя произносить вслух.

«Речной» уже позвал. Теперь вопрос был один: кто услышит его вторым голосом.

***

У печки, на полу, сидел ещё один человек. Тёмные волосы, лицо старше остальных, глаза полуприкрыты. Он держал на ладони тонкую веточку, водил ею по доске, и на дереве оставался влажный след. В следе проступал зеленоватый отсвет, быстро гас. Он не поднял головы, когда вошли офицеры.

– Дерсу, – Лю сказал это тихо, отмечая присутствие. – Пойдёшь с нами.

Проводник едва заметно кивнул. Ветка остановилась. Зеленоватый отсвет исчез.

Ким подошёл ближе к Егору, голос стал доверительным, с привычной насмешкой:

– Вон он, лесной человек. С ним лучше спор не заводить. Он слышит тропы.

Егор не ответил. Он смотрел на Лю и Петрова, пытаясь понять, кто из них говорит больше, чем хочет. Лю держал лицо открытым, но его слова резали точно. Петров держал лицо закрытым, но глаза цепляли мелочи.

– Отряд, – Лю поднял голос, и шум в бараке сразу стих. – Плац уже через десять минут. Оружие при себе. Ремни затянуть. Готовность полная.

Кто-то ответил хором. Ким тоже произнёс «есть», а потом наклонился к Егору и добавил почти беззвучно, на китайском:

– Дыши спокойно. Они смотрят.

Егор услышал, понял, и внутри снова поднялась горячая волна. Слова на китайском легли в голову без усилия, но смысл пришёл вместе со страхом. В лагере действительно были уши. Уши могли слушать даже его молчание.

Петров задержался у выхода и бросил Егору через плечо:

– Ли, после приказа останешься на минуту. Разговор будет.

Он не сказал, о чём именно. В этом и была ловушка.

Лю уже выходил, но на пороге обернулся и посмотрел прямо в глаза Егору.

– Сегодня никто не геройствует в одиночку, – сказал он. – Сегодня держимся вместе.

Дверь снова распахнулась, и утренний воздух ударил в лицо. На плацу уже строились первые шеренги. Где-то снаружи прозвучал свисток, и в ответ поднялся гул. Егор взялся за ремень, подтянул его, сделал шаг к выходу и поймал себя на мысли: капитан зовёт на разговор после приказа. Командир говорит про уши. Ким улыбается слишком ровно. Валентина слушает эфир и людей. Дерсу водит веткой по доске и гасит зелёный след одним движением.

Скоро прозвучит приказ, и сразу станет ясно, кто в этом бараке подталкивает вперёд, а кто ждёт чужого срыва.

***

Тонкая нить под воротом дёрнулась сама по себе. Егор уже стоял на пороге барака, когда металл на груди коротко ударил холодом в кожу, через ткань прошёл чужой толчок. Пальцы сами нашли узелок, и в этот миг капитан Петров шагнул рядом так тихо, что слышно стало его дыхание.

– Минуту, – сказал Петров, не глядя. – До строя успеешь.

«Решил раньше разговор начать» подумал Егор

Он увёл Егора за угол барака, туда, где утоптанная земля переходила в траву. Сюда долетали голоса плаца, свисток, тяжёлый топот, а между ними висела полоса тишины. В ней слышался дальний шум: кухня, котлы, скрип телеги.

Петров вынул папиросу, повертел в пальцах, не прикурил. Глаза у него оставались спокойными.

– Вчера тебя «несло», – произнёс он. – Сегодня держишься спокойно. Значит, память вернулась.

Егор удержал подбородок. Тело подсказало стойку: плечи на месте, дыхание короткое.

– Память на месте, товарищ капитан.

Петров наклонил голову.

– Скажи, где твой второй подсумок. Слева или справа?

Вопрос был мелкий. Вопрос был крючком. Егор опустил взгляд на ремень и увидел, что подсумок действительно один, второй отсутствовал. Внутри шевельнулась паника, и тут же поднялось другое знание: вечерняя возня, мокрая тряпка, стол у печки, кто-то забрал лишнее, чтобы не бренчало.

– Один оставил в оружейной, – сказал Егор. – На сушку. Дал Киму, он просил ремень поправить.

Петров молчал две секунды. В эти секунды он запоминал не ответ, он запоминал паузу и глаза.

– Ким, значит, – повторил он. – У тебя с ним крепко.

Егор не ответил. Петров сам продолжил, спокойнее:

– Китайский у тебя сегодня гладкий. Гладкий бывает у тех, кто много слушает и мало говорит. Полезное качество.

Он подошёл ближе, и Егор почувствовал запах кожаной кобуры и табака. Капитан протянул ладонь к вороту, остановился в двух пальцах от ткани, не касаясь.

– Что носишь?

Егор опустил подбородок. Нить тянула кожу. Талисман под гимнастёркой ожил и потянул вверх, к горлу.

– Память, – сказал Егор, и сам услышал, что это слово подходит и сейчас, и потом.

Петров улыбнулся одним уголком губ.

– Память в бою шумит. Шум не нужен. – Он убрал руку. – На плацу держись в строю. На вопросы отвечай коротко. И ещё… если в голове всплывут странные слова, проглоти их. Здесь за странные слова платят кровью.

Капитан повернул голову к плацу. Там уже собирались шеренги.

– Пошёл.

Егор шагнул обратно. Рука потянулась к вороту сама. На пальцах выступила влага, хотя воздух был сухой. Он раздвинул ткань, вытянул наружу то, что висело на нити.

Медальон был плоским, тяжёлым, тёплым. На металле – дракон, выгравированный глубоко, с чешуёй, от которой пальцы чувствовали каждую борозду. С другой стороны – буквы, вытертые временем: «Ли». Ниже – две точки, метка.

Егор спрятал медальон и пошёл к плацу. Шаги выравнивались, и в это же время из внутреннего кармана гимнастёрки ткнуло ребром что-то бумажное. Он остановился у бревенчатой стены, где никто не смотрел прямо, вытащил сложенный блокнот. Обложка – тёмная, пропитанная потом и дождём. На ней – пятно от пальца, вмятое в бумагу.

Ким возник рядом слишком быстро.

– Ли, ты опять задержался, – сказал он громко. – Петров укусит.

– Ремень проверял, – ответил Егор, не поднимая глаз. Листок под пальцами дрожал.

Ким понизил голос, корейские слова упали мягко, без резкости.

– Что у тебя там? Документы держат глубже. Много глаз.

Егор сжал блокнот сильнее.

– Мои.

Ким усмехнулся, и эта усмешка стала маской. Он глянул через плечо, туда, где у края плаца стояли двое из утренних наблюдателей. Один делал вид, что поправляет портянку, второй держал руки в карманах и смотрел в сторону, где люди строились.

– Твои, – повторил Ким. – Тогда спрячь их.

Егор кивнул и всё же развернул блокнот на пару страниц. Почерк был знакомый и одновременно чужой: линия уверенная, буквы плотные, рядом русские слова и китайские. Строки шли коротко, без лишнего.

«Операция близко. Лю верит. Петров слушает всех. В лагере чужой».

Ниже – дата. Август. Число размазано, писали на колене.

Егор перелистнул. На следующем листе – другое.

«Печать Амура».

Слова стояли отдельно, крупнее, вдавленные в бумагу сильнее. Егор провёл под ними пальцем. Кожа на подушечке была сухая, и всё равно лист вдруг стал влажным. На линии выступила тонкая зелёная полоса, затем погасла.

Ким перестал улыбаться. Он смотрел на бумагу, и в его взгляде исчезла игра.

– Не показывай, – сказал он.

– Что это? – вырвалось у Егора.

Ким ответил сразу, по-русски, так, чтобы звучало буднично:

– Твои каракули. Пиши потом. Сейчас строй.

Слова были простые, смысл в них был другой: опасно. Ким толкнул Егора локтем в бок, без силы, но с точностью, и Егор сложил блокнот обратно. В этот момент сверху с плаца донёсся крик дежурного: «Шеренги равняйсь!»

Егор шагнул вперёд. Земля под подошвой отозвалась лёгкой дрожью. Дрожь не шла волной, она возникла точками, там, где стояли люди. Егор понял, где ближайшая яма, где мокрый участок, где под тонким слоем земли лежит камень. Знание пришло и осталось.

***

– Ли, – окликнула Валентина с края строя.

Она подошла быстро, на ходу подтянула ремень у него на боку, заметила слабину раньше остальных. Пальцы у неё были холодные, движения аккуратные.

– Держи пряжку ниже, – сказала она. – На плацу заметят.

Егор поднял глаза. Валентина смотрела на ремень, на руки, на пустоту за плечом, избегала лица. Голос звучал ровно, а в паузе между словами была просьба: ничего лишнего.

– Спасибо, – ответил Егор.

Валентина чуть наклонилась ближе, и её дыхание коснулось воротника.

– В эфире ночью было шипение, – произнесла она тихо. – Длинное. Лю сказал: помехи. Петров сказал: молчать. Шипение шло с воды.

Егор не спросил, откуда она знает. Любой вопрос мог стать крючком.

– Понял, – сказал он.

Валентина отступила на шаг, и на лице снова появилась обычная связистская собранность. Она повернулась к рации, к своему месту у края плаца, и больше на Егора не смотрела.

Шеренги выстраивались. Лю Чэн прошёл вдоль строя, взглядом фиксируя каждого, руки у него были за спиной. Дерсу стоял чуть в стороне, не в линии, и всё равно держал пространство. Он поднял голову, его полуприкрытые глаза на миг встретились с глазами Егора. В этом взгляде было предупреждение без слов.

Егор сунул руку в карман гимнастёрки. Блокнот лежал там, где и был. Пальцы нащупали уголок страницы. Бумага опять стала влажной. Егор вытащил блокнот на ладонь так, чтобы никто не увидел. На странице, где стояли крупные слова, появилась новая строка. Чернила выступили тонко, без пера, сами.

«Если вернёшься, удержи Печать. В строю будет второй голос».

Егор застыл. Второй голос мог быть любым. Второй голос мог быть Кимом, который улыбается и проверяет. Второй голос мог быть Валентиной, которая слышит эфир и молчит. Второй голос мог быть капитаном, который задаёт мелкие вопросы, чтобы поймать паузу.

Свисток ударил снова. Лю поднялся на небольшой помост у штаба. Петров встал правее, рядом с ним – неизвестный офицер в плаще-накидке, лицо закрывала тень, рука была перевязана чистой тканью. От него тянуло металлом и гарью, запах пробивался даже сквозь утренний воздух.

Егор спрятал блокнот. Медальон под воротом нагрелся и стал тяжёлым, тяжесть тянула вниз, в груди всплыла память о воде. Сердце билось ровнее, чем минуту назад, и всё равно грудь сдавило. Он шагнул в сторону командира – и на миг почувствовал в груди резкий укол, будто металл внутри сдвинулся. В сознании вспыхнула строка из блокнота: «дверь».

Петров стоял у края плаца и смотрел на реку за деревьями, туда, где сейчас ничего не было видно. Он не оборачивался, но голос его прозвучал так, что Егор услышал:

– Ли, – сказал капитан спокойно. – Если ночью услышишь воду там, где воды нет, стой. Не делай шаг на звук.

Егор замер на полудвижении.

Шаг на звук – и что откроется за этой дверью.

***

Ночь пришла без света. Лагерь перестал шуметь, но не стал тихим. Доски под нарами жили своей памятью: скрипели, отпускали гвозди, отдавали тепло. Люди лежали плотнее, чем днём, и всё равно между ними держалась дистанция – привычная, боевая.

Егор лежал на спине, ладони под ремнём, чтобы не тянуло к вороту. Медальон давил на кожу и грелся, будто в нём оставили уголёк. Сон не шёл. Глаза закрывались и тут же открывались. В голове вспыхивали короткие отрезки: затвор, мушка, трава, падение. Затем – лицо Вали, её спокойная фраза. Затем – голос Петрова, который говорил про воду и шаг.

Снаружи прошёл дежурный. Сапоги отстучали, затем исчезли. В бараке кто-то кашлянул и прижал рот ладонью, чтобы не выдать слабость. Ким лежал на соседних нарах, дыхание у него было спокойное. Егор слушал этот ровный ритм и пытался удержать свой.

Тогда и пришло.

Сначала – тонкий звук, который не имел права быть здесь. Не треск, не шаг. Длинная, вязкая линия, идущая изнутри досок. Вода. Там, где под досками только земля и воздух.

Егор открыл глаза. Сердце ударило один раз сильнее и остановилось на половине удара. Пальцы сами пошли к вороту, и он удержал их усилием, от которого свело предплечья.

Звук воды не усилился. Он держался. Он приглашал.

Егор почувствовал, как тело готовится подняться. Колени собирались согнуться. Плечи искали опору. Внутри вспыхнула мысль о 2025-м: мемориал, плита, фамилии под ладонью. Затем вспыхнуло другое: тень у ограждения и выстрел.

Лагерь спал. Егор понял: если сейчас поднимется, кто-то увидит. Если пойдёт на звук, он уже будет не Егором. Он станет тем, кого ведёт тело.

Дыхание сбилось. Егор прижал ладонь к ремню и ощутил узел. Узел был простой, надёжный. Руки вспомнили его из утра, и от этого воспоминания снова потянуло холодом.

Егор начал считать.

Один. Звук воды дрогнул. Два. Медальон под воротом стал тяжелее. Три. Внутри поднялся жар, который хотел стать паникой. Четыре. Егор удержал жар в груди, не отдавая его горлу. Пять. Кто-то рядом повернулся, доска коротко скрипнула. Шесть. Егор замер всем телом, даже пальцами. Семь. Скрип исчез. Восемь. Вода снова пошла длинной линией. Девять. Егор почувствовал, как нить на шее натягивается сама. Десять.

После “десять” звук воды стал другим. Он не исчез, но ушёл глубже, в землю, в слой, который не слышно ушами. Егор понял: это была проверка. Дверь трогали с другой стороны.

Он медленно, очень медленно вытащил медальон из-под ткани. Закрыл его ладонью. Металл был тёплый. На коже под ним пульсировала тонкая точка боли.

Егор не шевелился. Слушал.

В дальнем конце барака что-то щёлкнуло. Не затвор. Доска. Потом – тишина. Потом – короткий, почти невидимый звук, будто кто-то выдохнул слишком ровно.

Ким.

Егор не повернул головы. Понял только одно: в строю действительно есть второй голос. И он слушает даже ночью.

Егор спрятал медальон обратно. Ладонь легла на ремень, на узел, как на якорь. Правило стало простым и жестоким: услышал воду – считай до десяти. Не вставай на звук. Сначала ищи нить.

Сон всё равно не пришёл. Но в голове появилась жёсткая полоса, на которую можно опираться. В эту полосу и упёрлась ночь – до рассвета.

Рёв горна разрезал утро, и плац мгновенно сжался до узкой полосы мокрой земли под сапогами. Егор шагнул в строй на чужой памяти тела: плечи сами встали ровнее, подбородок нашёл нужную высоту. Вдоль шеренги шли вперемешку русские команды, корейские выкрики, короткие китайские ответы. В груди стучало быстро и четко – так, будто организм уже привык жить на краю.

Слева Ким Дэ Сон перехватил ремень винтовки, подтянул подсумки и бросил Егору вполголоса:

– Ли, глаза вперёд. Сейчас будут говорить.

Егор кивнул. Горло пересохло. Ладонь сама нашла под гимнастёркой металл амулета – дракон на холодной пластине ощутимо нагрелся, будто в нём кто-то держал угли. От прикосновения прошла тонкая дрожь к локтю. Егор убрал руку, заставил пальцы оставаться спокойными.

На плацу стояли двенадцать бойцов отдельной группы – не весь лагерь. Остальные шеренги вытянулись дальше, за ними виднелись тёмные бревенчатые строения и столб дыма от кухни. Небо висело низко, морось цеплялась за пилотки. На ветру тяжело шевелились знамёна: красное полотнище с серпом и молотом и рядом – другое, с выцветшими иероглифами, аккуратно пришитыми к ткани. Егор узнал эти знаки по фотографиям из будущего, по музейным подписи, по газетным картинкам, на которые он раньше смотрел без участия. Теперь знамя было живым: ткань тянула плечо знаменосца, капли стекали по бахроме.

Перед строем появились двое. Первый – широкоплечий, в полевой форме, с сухим лицом и усталостью, которую не скрыть ни выправкой, ни ремнём. Подполковник Чжоу. Второй – ниже ростом, в гимнастёрке, сидящей так, будто она выросла на нём. Майор Ким Ир Сен. Он двигался спокойно, и плац отозвался тишиной сам по себе.

Чуть в стороне остановился переводчик. Худощавый китаец с аккуратно подстриженной головой и слишком чистыми манжетами для такой погоды. На рукаве – повязка. В руках – листы, сложенные вдвое. Лицо держало ровную вежливость, взгляд касался строя и уходил дальше, на штабные окна.

Чжоу заговорил. Голос лёг низко и сразу попал каждому в грудь.

– Товарищи бойцы. Приказ боевой. Секретный.

Переводчик повторил по-русски, затем быстро – по-китайски, и следом – по-корейски. Егор уловил в его русском мягкость, которой не ждёшь от военного переводчика. Слова текли гладко, слишком гладко. Паузы он ставил не там, где ставил Чжоу: фраза про секретность стала длиннее, а слово «приказ» прозвучало с нажимом, словно переводчик подталкивал слушающих к единственному выводу.

Лю Чэн держал подбородок и слушал не голос Чжоу, а паузы между словами. В паузах жило больше, чем в приказе: там прятались сомнения штаба, там же прятался переводчик.

Лю отследил, где переводчик растягивает важные места, где срезает предупреждения. В голове сразу встал список: кому верить в воздухе, кому верить на земле. Воздух можно испортить одним неверным ударением.

По строю прошёл едва заметный сдвиг. Кто-то втянул воздух, кто-то сжал ремень. Лю увидел Кима Дэ Сона боковым зрением: пальцы уже жили на подсумках, взгляд искал цель заранее. Удобный боец и опасный напарник. Ким срывается легко, потом сам же стягивает себя обратно. У Лю на таких людей всегда уходило лишнее время – самое дорогое.

Слева, на шаг в стороне, стоял Егор Ли. Тело у него держало строй, плечи правильно расправлены, однако глаза выдавали внутреннюю работу. Лю заметил это раньше других: короткая задержка дыхания на слове «секретный», слишком внимательный взгляд на мокрую бумагу в руках переводчика, рука, которая едва не пошла к груди и остановилась.

Лю не верил в простые совпадения. Егор мог быть чужим, мог быть трещиной, мог быть приманкой. При этом приказ уже катился по плацу. Вопрос о доверии остался, времени на него не осталось.

Чжоу говорил дальше, переводчик повторял, и Лю взял из происходящего только то, что пригодится в лесу: точка входа, точка выхода, человек, которого надо вытянуть, человек, который будет мешать. Всё остальное займёт головы и будет мешать.

Лю поднял взгляд на ряд бойцов и мысленно собрал связку.

Ведущий – проводник. Рядом – связист и тот, кто держит линию огня коротко. Замыкающий – тот, кто умеет закрывать хвост без шума. Егор – в середине, ближе к нему для контроля. Если он сорвётся, срывается только часть цепочки. Если он знает больше, это станет ресурсом.

Лю ощутил холодный привкус ответственности. Ошибка лидера всегда звучит одинаково: сначала тишина, потом чужие шаги.

Чжоу поднял листы, взглядом проверил строй.

– На маньчжурской стороне границы появилась мёртвая зона. Туда ушли наши разведгруппы. Назад не вернулся никто.

Переводчик произнёс «мёртвая зона» и на секунду задержал дыхание. Егор почувствовал это телом – кожа на предплечьях стянулась, волосы на шее поднялись. Под сапогами земля дала короткий толчок, глубокий, без звука, как удар ладонью по мокрой доске. Егор опустил взгляд в грязь и увидел, что капля дождя, упавшая рядом, разошлась кругами, а потом круги сложились в тонкую чешуйчатую линию. Линия исчезла, будто её и не было.

Чжоу продолжил:

– Японский командир укрепился в приграничной деревне. Имеются признаки неизвестного оружия. Имеются признаки аномалии. Задача группы: тайно перейти границу, выяснить природу аномалии, добыть сведения и вернуться. Второе: спасти нашего человека, переводчика, который пропал на предыдущем выходе. Третье: обнаружить и ликвидировать источник влияния врага.

Переводчик, переводя последние слова, слегка улыбнулся – тонко, одними губами, и тут же спрятал улыбку. Егор поймал это боковым зрением. Амулет под гимнастёркой снова отозвался теплом, уже резким. В виске дёрнулось.

Майор Ким Ир Сен сделал шаг вперёд и сказал коротко. Переводчик передал:

– Эта операция решит многое. Успех даст фронту возможность идти дальше. Ошибка похоронит не только вас.

Ким Дэ Сон рядом втянул воздух носом, будто услышал личный вызов. Его пальцы уже проверяли патроны в подсумке. Лю Чэн стоял впереди, на шаг ближе к командованию, и в его неподвижности было другое: счёт, холодный расчёт, привычка держать в голове маршрут и отход.

Чжоу кивнул Петрову. Николай Петров вышел из тени строя командиров, и плац будто стал более «советским»: в его голосе жила привычка произносить слова, за которыми стоит бумага, печать, подпись.

– Приказ товарища Сталина: содействовать китайским и корейским товарищам без промедления. Помнить, что мы работаем на общий разгром врага. Кто здесь ищет личную славу – тот лишний. Здесь нужны те, кто вернётся с данными.

Петров смотрел по лицам и задержался на Егоре на долю секунды дольше, чем нужно. Егор почувствовал, как в животе стянуло. Вчерашняя растерянность, барак, зеркало, чужое лицо – всё это поднялось комом. Егор удержал дыхание, не дал плечам дрогнуть.

Чжоу начал называть фамилии и роли. Каждое имя отзывалось движением: бойцы выходили на шаг вперёд и замирали.

– Лю Чэн.

Лю вышел без лишних жестов, встал напротив командиров. Переводчик произнёс его имя по-русски чуть иначе, с мягким «л», и при этом коснулся взглядом Петрова, словно проверял реакцию.

– Ким Дэ Сон.

Ким шагнул, прищурился, на лице на миг мелькнуло нетерпение. Майор Ким Ир Сен задержал на нём взгляд, и Ким Дэ Сон словно вспомнил о дисциплине: плечи встали жёстче.

– Морозова, Валентина.

Валя вышла из второй линии. Пилотка на мокрых волосах, ранец прижат ремнями, лицо бледнее обычного. Она держала подбородок и смотрела прямо, хотя пальцы на ремне дрожали. Егор заметил это и вдруг ощутил злость на собственный страх: если она стоит здесь – ему точно нельзя проваливаться в панику.

– Дерсу.

Нанайский проводник выступил почти без звука. На его губах не было ни улыбки, ни суровости – только внимательность. Он посмотрел не на командиров, а на край плаца, туда, где за ограждением начиналась линия леса. В этом взгляде жила тревога, и Егор поймал её, как ловят запах дыма.

– Петров… – подполковник не назвал Николая, но кивнул ему. – Связь и снабжение.

Николай Петров остался на месте, он здесь был в другом качестве: он уже привязал группу к штабу.

– Ли Егор. Позывной «Речной».

Имя ударило по слуху. Вчера Ким тормошил его на нарах именно этим именем. Сегодня его произнёс Чжоу, прямо, без вопроса. Егор шагнул вперёд и на секунду не почувствовал ног. Плац, лица, знамёна – всё стало очень чётким, до мельчайшей капли.

Переводчик повторил «Речной» по-китайски, и в его интонации проскользнуло что-то слишком личное. Егор встретился с ним глазами. Переводчик отвёл взгляд, поправил листы, сделал вид, что ищет строку. На белой бумаге проступило пятно влаги. Пятно расползалось, складываясь в угловатый знак. Егор моргнул – знак уже исчез, осталась просто мокрая бумага.

Чжоу закончил:

– С этого момента вы – спецгруппа. Вопросы задавать через командира. Сведения о задаче – только внутри группы. Любое слово лишнему человеку – предательство. Готовность – немедленно.

Петров добавил, уже тише, так, чтобы слышали только вышедшие вперёд:

– Время пошло. Ошибка в первые сутки стоит отряда.

Ким Дэ Сон, стоя рядом, прошептал так, чтобы слышал только Егор:

– Речной, держись ближе. Там всё будет… грязно.

Слово «там» повисло тяжёлым грузом. Егор почувствовал, как под гимнастёркой амулет нагрелся ещё сильнее. Тепло не обжигало – оно требовало ответа. Внутри поднялось решение: выполнить. Вернуться. Не потерять этих людей.

Чжоу сделал шаг назад, командиры начали расходиться. Переводчик задержался на мгновение, будто пропуская их вперёд. Проходя мимо строя, он наклонился к Петрову и сказал по-китайски одно короткое слово. Егор его понял, хотя никогда не учил этот язык в своём времени: «переправа».

Переводчик заметил, что Егор услышал. На лице снова мелькнула та самая тонкая улыбка, и он ушёл, оставив после себя запах дешёвого табака.

Егор остался стоять на шаг впереди шеренги, с чужим именем на губах и с новым холодом в животе: кто именно сейчас направляет их к этой «переправе» – командование или человек с листами, который умеет ставить паузы там, где они меняют смысл?

Командиры разошлись, и плац распустил строй на отдельные узлы. Лю Чэн шагнул в сторону, и жестом собрал своих: короткое движение ладонью вниз, без слов. Ким Дэ Сон пришёл первым и встал слишком близко. Морозова подтянулась, придерживая ремень, Дерсу подошёл бесшумно и остановился чуть в стороне. Николай Петров появился рядом, будто стоял там давно. Егор подошёл последним.

Секунда молчания прошла тяжело. В этой секунде каждый решал, что делать с чужими языками и чужими привычками.

Ким глянул на переводчика, который уходил к штабу, и сказал тихо, так, чтобы слышали только свои:

– Этот человек играет словами. В лесу слова режут хуже ножа.

Петров не повернул головы, ответил сразу:

– В лесу режут ошибки. Слова – инструмент. Инструмент берут в руки, потом кладут на место.

Ким напрягся, губы пошли в движение, затем он остановил себя. Петров видел это и не дал повода. Лю отследил, кто первым сорвётся. Срывы приходят по одной схеме: сначала обида, потом громкость.

Морозова смотрела на всех по очереди и спокойно стояла. У неё дрожали пальцы на ремне, дрожь уходила внутрь. Егор заметил это и ощутил короткий укол стыда: рядом стояла девушка, которая уже выбрала путь, а в голове у него ещё жил второй мир.

Лю повернулся к Егору.

– Позывной слышал. «Речной». Вопрос простой. На переправе возле старого столба какая отметка на тропе? Говори сразу.

Вопрос ударил без предупреждения. Егор ощутил пустоту в голове. Пустота длилась долю секунды, потом тело само поставило ответ. Не словами – движением.

Егор поднял руку и показал: два пальца вместе, затем короткий сдвиг в сторону и вниз. Следом – кулак у груди. Жест был точным, не театральным.

Ким резко повернул голову к Лю.

– Это наш знак. Откуда он знает?

Егор понял, что сделал. Внутри поднялась горячая волна – гордость и страх одновременно. Гордость за то, что не провалился. Страх за то, что провалился уже иначе: слишком правильно.

Лю не отступил. Он смотрел на Егора долго, затем сказал спокойно:

– Запомнил. Хорошо. Следующий.

Лю повернулся к Киму:

– Замыкаешь. Смотришь назад, рот держишь закрытым. Голос используешь только на команду.

Ким шагнул ближе, в глазах поднялась сталь.

– Команда будет по делу. Лишние люди идут домой.

Петров поднял ладонь, в этом жесте лежало право старшего:

– Домой сейчас у всех один маршрут – через задачу. И там никто не главный по характеру.

Дерсу молчал. Его молчание раздражало Кима сильнее, чем слова Петрова. Ким повернулся к нему:

– Ты проводник. Говори, где вход.

Дерсу поднял взгляд медленно.

– Земля покажет. Река подскажет.

Ким сжал челюсть.

– Это разговор для костра. Тут приказ.

Лю перехватил момент, пока Ким не пошёл дальше.

– Дерсу. Дашь знак, когда почувствуешь вход. Любой знак. Руки.

Дерсу кивнул. Коротко.

Морозова шагнула ближе к Лю:

– Радио держу. Только скажите, кто отвечает, если эфир заговорит.

Петров ответил вместо Лю:

– Отвечать никто не будет. Проверять будете глазами. Потом руками.

Егор услышал в этих словах не инструкцию, а приговор: собственная привычка «доверять звуку» здесь станет ловушкой. Внутри поднялась ещё одна мысль, тяжёлая и липкая: если сорвётся, то сорвутся они все.

Лю посмотрел на каждого по очереди.

– С этого момента разговоры короткие. Решения быстрые. Внутри связки человек живёт, пока держит дисциплину. Спор переносится до остановки. Остановка будет.

Он сделал паузу и добавил, уже тише:

– Егор, держись рядом. Вопросы – ко мне. Ответы – тоже.

Егор кивнул. В груди что-то хрустнуло тонко. Трещина ушла глубже, там, где держится имя.

Сзади, у штаба, переводчик обернулся и задержал взгляд на их связке. Улыбка не появилась. Появился расчёт. И Егор понял: этот взгляд запомнил их порядок.

***

В штабной избе за плацем щёлкнула задвижка, и тишина усилилась. Егор вошёл последним, стряхивая с рукавов воду. На лавке у стены лежали стопки карт в промокших конвертах, компасы, сухари в мешочках, пара свёртков с бинтами. На столе – маленькая радиостанция, похожая на металлический кирпич с ручкой, и рядом – чёрный блок питания. Антенна была сложена, но из динамика всё равно прошёл короткий треск, будто кто-то коснулся оголённого провода.

Валентина сразу наклонилась к радио. Лицо у неё было спокойное, только пальцы двигались слишком быстро. Николай Петров стоял напротив, сняв мокрую гимнастёрку и повесив её на гвоздь. Под ней – майка, ремень, кобура. Он раскладывал снаряжение деловито, без лишних слов, и при этом взглядом оценивал всех сразу.

В избе воздух был тяжёлым от сырости и запахов. Петров сказал про ограниченное время, и Лю уже раскладывал в голове минуты. Минуты складывались в простую вещь: сигнал. Без сигнала группа превращается в шум.

Дверь открылась, и внутрь вошёл невысокий старшина в мокрой гимнастёрке. На лице – усталость, которая держится на привычке. Он не спросил, кто главный. Он увидел группу и понял.

– Соколов, – коротко представился он и подошёл к столу. – Слышал, выходите к зоне. Значит, слушайте.

Ким поднял бровь.

– Мы уже слушаем.

Соколов посмотрел на него и не ответил. Он поднял руку: ладонь вверх, затем резко вниз. Все замерли без команды. Даже Ким. Морозова остановила дыхание, Дерсу остался неподвижен, Егор ощутил, как сердце упёрлось в рёбра.

Соколов продолжил:

– Жест первый. Ладонь вниз – стоп. Жест второй. Два пальца вперёд – смотри. Жест третий. Кулак у груди – подтверждение. Слова идут после. Слова слышат деревья. Деревья умеют сдавать.

Петров молча кивнул. Лю поймал себя на коротком облегчении: человек времени пришёл вовремя.

Соколов провёл короткую отработку. Он шагал по избе, показывал знак, ждал подтверждения, менял ритм. Делал паузы длиннее, затем короче. Проверял не жесты, а скорость реакции. Ким отвечал быстро, иногда слишком быстро. Морозова отвечала чуть медленнее. Дерсу отвечал с минимальным движением, только пальцы. Егор отвечал правильно, и это «правильно» снова ударило изнутри.

Соколов остановился напротив Егора.

– Позывной?

– Речной, – ответил Егор.

– Подтверди, – сказал Соколов и показал кулак у груди.

Егор повторил. И в ту же секунду в ушах поднялся звук воды. Звук шёл не с улицы. Он шёл из пола. Егор ощутил, как ступня хочет сделать шаг назад, будто там сухо. Внутри поднялась паника.

Дерсу оказался рядом раньше, чем Егор понял движение. Ладонь Дерсу легла на запястье Егора. Движение было коротким, точным. Егор остановился.

Соколов не спросил, что случилось. Он увидел всё по одному признаку: по срыву взгляда вниз.

– Ещё раз, – сказал Соколов и повторил жест. – Подтверди.

Егор поднял кулак у груди. На этот раз движение вышло медленнее. Внутри остался холод.

Ким бросил взгляд на Егора и сказал тихо, почти без звука:

– Слышал воду. Тут доски.

Егор не ответил. Язык держался за зубами. Егор понял, что любой ответ откроет лишнее.

Соколов сменил порядок:

– Сейчас проверка. Я даю знак. Кто видит – подтверждает. Кто услышит голос без знака – молчит. Кто молчит без причины – получает по голове на обратном пути. Причину приносит позже. Вопросы?

Ким хотел сказать что-то и остановился. Лю сказал вместо него:

– Сколько раз?

– Пока руки не начнут делать сами, – ответил Соколов.

Он начал. Ладонь вниз. Два пальца вперёд. Кулак у груди. Потом снова. Потом внезапно – тишина. И в этой тишине из угла избы прошёл шорох. Морозова повернула голову. Егор тоже повернул. Там не было движения. Там был звук.

Соколов поднял кулак и посмотрел на Лю.

– Здесь уже пробует, – сказал он. – Дальше будет говорить голосами.

Петров шагнул ближе к Егору и сказал тихо, так, чтобы слышал только Егор:

– Узел у тебя живой. Дёрнется – покажешь Лю. Сразу.

Егор кивнул. Грудь стянуло ремнём сильнее, хотя ремень не двигался. Внутри стало тесно: медальон, ладанка, чужая память, собственный страх.

Соколов закончил тренировку внезапно.

– На улице повторить. На тропе повторить. На переправе повторить. Группа живёт на подтверждении.

Петров смотрел на Егора без видимого нажима. Смотрел на дыхание, на пальцы, на задержки в движениях. У разведки бывают разные метки. У этого бойца метка была одна: тело знало больше головы.

Петров подошёл ближе, якобы поправить ремень на груди Егора. Пальцы коснулись ткани, и под тканью ответило напряжение. Узел держал живое. Живое всегда тянет в сторону воды, когда рядом работает чужая печать.

Петров убрал руку и сказал спокойно, без угрозы:

– Покажешь командиру, когда потянет. Дальше решит он.

Егор кивнул. Кивок был правильный. Петров отметил это и решил: парень пойдёт. Парень выдержит. Парень может стать дырой. Дыру проще закрыть дисциплиной, чем разговорами.

Лю взглянул на каждого и понял: эта сцена уже спасла им жизнь. Оплата придёт позже.

***

– Время ограничено, – сказал Петров и коснулся карты. – Берём комплект на трое суток. Больше не унесём, меньше – останемся голодными и злыми. Злость делает шум.

Ким Дэ Сон потянулся к ящику с патронами. Лю Чэн перехватил его движение ладонью, мягко, но так, что Ким замер. Лю даже не поднял голос.

– Десять магазинов на человека, – произнёс он.

Ким сжал челюсть. Его рука ещё секунду держалась над ящиком, потом он всё же взял ровно столько, сколько назвал Лю. В глазах у него горело желание спорить. Он проглотил слова, но плечи напряжённо поднялись.

Дерсу стоял у дверного косяка. С него стекала вода, и на полу под сапогами собиралась тёмная лужа. Он смотрел в угол, где висели мокрые плащи, и прислушивался, будто в избе было второе дыхание.

Петров положил перед Егором карту. Бумага пахла сыростью и типографской краской. На краях – карандашные отметки, сделанные уверенной рукой.

– Пойдём здесь, – Петров ткнул ногтем в тонкую линию вдоль леса. – Граница рядом, речка мелкая, дальше топь. Проводник поведёт. Командир группы – Лю Чэн. Связь – на Вале. Позывной прежний.

Егор кивнул. Грудь сдавило от слова «прежний». Оно прижало к памяти две жизни сразу. Тело прадеда знало это всё давно, привычно. Его собственное «раньше» было другим: офисный свет, экран, цифры. Сейчас пальцы держали карту, и от мокрой бумаги холод пробирался под ногти.

Валя подняла голову от радиостанции.

– Контакты чистые, – сказала она. – Батарея тяжёлая, тащить придётся по очереди.

– Потянешь? – Петров спросил тихо, так, что услышали только ближайшие.

– Потяну, – ответила Валя. Слова были простые, а голос дрогнул на последнем звуке. Она опустила взгляд и поправила ремень на плече.

Петров достал из внутреннего кармана свёрток, завернутый в масляную ткань. Развернул аккуратно. На стол легла круглая деревянная пластина с нанесёнными кругами, знаками, тонкими рисками. В центре – маленькая игла под стеклом. Металл иглы дрогнул, хотя в избе не было сквозняка.

Лю Чэн посмотрел на артефакт так, будто проверял лезвие ножа.

– Это что? – спросил он по-русски, без акцента.

Петров не спешил отвечать. Он положил ладонь на пластину, будто закрывал что-то ценное от чужих глаз.

– Передали через наших людей, лупан – сказал он. – Говорят, монастырь, буддийские монахи. Говорят, помогает против проклятий и путаницы. Для нас.

Слово «наших» прозвучало чуть иначе, чем остальная фраза. Егор уловил эту щель, в которую обычно прячут второе дно. Петров перевёл взгляд на него, и секунду они смотрели друг на друга. У Петрова были глаза человека, который привык считать людей по признакам и не ошибаться.

Лю Чэн взял пластину (лупан) двумя руками. Пальцы у него не дрожали. Он наклонил ее к свету. Игла пошла кругом, сделала полный оборот и остановилась на отметке, где был выжжен маленький знак, похожий на разомкнутую скобу. Лю задержал дыхание, потом ровно выдохнул.

– Работает, – сказал он. И добавил уже для группы: – Подойдёт. Беречь, держать сухим.

Ким Дэ Сон фыркнул.

– Монахи. Война, а нам деревянные игрушки.

Лю даже не повернулся к нему.

– В зоне пропадают группы. Тебе хватает простых причин – грязь, туман, засада. Мне хватает одной странной причины, чтобы выжить. Причины спорить нет.

Ким прикусил язык. Его взгляд остался колючим, но руки занялись ремнями и подсумками. Он искал выход для энергии, пока ему не дали цель.

Дерсу вышел вперёд и поставил на стол свой мешочек. Развязал тесёмку. Пахнуло горькими травами, дымом, чем-то хвойным.

– Жуйте, – сказал он и начал раздавать каждому по маленькому кусочку, сухому, ломкому. – Когда войдём в мёртвое место, рот держите занятым. Слюну не сплёвывать.

Ким взял траву двумя пальцами, покрутил, понюхал и усмехнулся.

– Духи боятся моих зубов?

Дерсу посмотрел на него.

– Духи любят гордость. Гордость ведёт человека туда, где шаг лишний.

Улыбка Кима погасла. Он молча сунул траву в рот и начал жевать. Лицо его перекосило от горечи, но он выдержал.

Лю Чэн положил свой кусочек в карман.

– Не сейчас, – сказал он Дерсу. – Потом.

Дерсу не спорил. Только кивнул и снова прислушался. Его глаза на секунду ушли куда-то сквозь стену, в сторону реки.

Егор взял свой кусочек. Трава резанула язык, горечь сразу расползлась по рту, и вместе с ней пришло странное ощущение ясности. Мир стал чуть более острым: капля воды на столе, нитка на рукаве, тонкий скрип лавки, когда Валя переместила вес.

Петров тем временем раздал компасы. Один положил Егору в ладонь и, не отрываясь от своих дел, спросил:

– С местностью знаком?

Вопрос был простым, ответ мог быть любым. Егор понял, что тут проверка, а не разговор.

– По карте пройду, – сказал он. – Дерсу поведёт, Лю решит.

Петров задержал взгляд на Егоре на долю секунды дольше, чем требовала вежливость.

– Решит, – повторил он. – Ты слушай и запоминай. Там слова быстро кончаются.

Валентина подошла ближе. Она достала из нагрудного кармана маленькую ладанку, завязанную узелком. Ткань была выцветшей, нитка – старой. Валя держала её обеими руками, будто боялась уронить.

– Возьми, – сказала она тихо. – Это от бабушки. Узел держит, когда вокруг всё расползается.

Егор принял ладанку. Тёплая ткань отдавала запах воска и сухих трав. Узел был тугой, сделанный крепкой рукой. Егор не стал спрашивать, что внутри. Вопрос разрушил бы то, что она сейчас дала.

– Спасибо, – произнёс он и спрятал ладанку под гимнастёрку рядом с амулетом-драконом.

Валя посмотрела ему в лицо внимательно, будто сверяла что-то. Её взгляд задержался на его глазах, потом ушёл в сторону.

– Дыши спокойней, – сказала она. – Ты выдаёшь себя дыханием.

Слова ударили в грудь. Егор заставил лёгкие работать иначе, медленнее. Плечи опустились. Внутри шевельнулось опасение: она видит больше, чем говорит.

Лю Чэн тем временем раскладывал на столе карту и делал отметки. Он говорил кратко, будто рубил пространство на отрезки.

– До лесной кромки идём вместе. Дальше шаг уменьшаем. Никаких костров. Пища – холодная. Если связь отвалится, знак даём по времени. Валя, проверишь частоту ещё раз, когда выйдем из деревни.

– Проверю, – ответила Валя.

Николай Петров подошёл к радио и наклонился к динамику. Пальцем чуть повернул регулятор. В ответ – тишина. Потом прошёл еле слышный щелчок, чужой, не от механики. Егор почувствовал, как кожа на руках стянулась. Амулет-дракон под гимнастёркой нагрелся и отдал короткой болью в ребро.

Петров выпрямился, будто ничего не произошло.

– В зоне звук любит притворяться, – сказал он ровно. – Слышишь голос – проверяешь глазами. Глазам веришь меньше, чем рукам.

Он сказал это спокойно, почти буднично, и именно поэтому фраза легла тяжело. Петров взял пластину (лупан), который Лю успел положить обратно на стол, и на секунду повернул его так, чтобы игла смотрела на дверь. Игла дрогнула и уткнулась в одно направление, уверенно, без колебаний.

– Запомните, – произнёс Петров. – Если он начнёт крутить кругами, значит рядом узел. Туда шагать будете только по команде.

Лю Чэн поднял глаза.

– Кто вам сказал про узел?

Петров не улыбнулся. Он сложил свёрток обратно и спрятал.

– Те, кто не любят писать отчёты о пропавших группах.

Ответ был прямой, но под ним лежало другое: Петров знал больше, чем положено снабженцу. Он оставлял это знание рядом с ними.

Дерсу вдруг поднял руку. Все замолчали. Он смотрел на щель между брёвнами, откуда тянуло сыростью.

– Земля там больная, – сказал он тихо. – Вода держит чужое. Река помнит.

Ким Дэ Сон перестал жевать.

– Река везде, – пробормотал он.

Дерсу повернулся к нему медленно.

– Эта – особенная.

В тишине снова треснул динамик радиостанции. Теперь треск был длиннее. Сквозь него прорезался звук, похожий на слово, на отрывок чужой речи. Валя резко повернула регулятор на ноль. Треск оборвался, будто его перерезали.

Лю Чэн посмотрел на Петрова.

– Мы ещё на своей стороне, – сказал он.

Петров надел подсохшую гимнастерку, застегнул кобуру.

– Значит, узел тянется дальше, чем думали, – ответил он. – И значит, времени у нас меньше.

Егор сжал в ладони компас. Стрелка дрожала, затем замерла. Дрожь вернулась через секунду, уже сильнее. Внутри ладанки под гимнастёркой что-то едва заметно шевельнулось, будто узел потянул нитку. Егор поднял глаза и увидел в дверном проёме фигуру – худощавую, с аккуратными манжетами. Переводчик стоял в тени, слушал, ничего не говоря. Его взгляд скользнул по лупану, по радио, по лицу Егора. Потом он тихо прикрыл дверь, оставив им внутри ещё меньше света.

Динамик радиостанции ожил сам.

Сначала – ровный фон, потом резкий провал, затем короткая фраза на китайском, обрубленная в середине. Валентина вздёрнула голову, пальцы замерли над ручкой громкости. Николай Петров шагнул ближе, но не тронул аппарат: смотрел, слушал, считал паузы. Лю Чэн поднял ладонь, удерживая всех в тишине.

Вторая фраза пришла тише. Егор уловил знакомое слово – «переправа». Слова утонули в треске, и снова наступила пустота. Валя медленно повернула регулятор в ноль. Тишина стала плотной, с запахом мокрой бумаги и горьких трав.

– На нашей стороне такие голоса не живут, – сказал Николай и проверил антенну, не глядя на остальных. – Запомните: если связь заговорит сама, значит рядом узел.

Ким Дэ Сон хмыкнул, подкинул на ладони пачку патронов и сунул в подсумок.

– Узел, печать… слова для тех, кто боится стрелять. Самурай понимает пули.

Лю Чэн повернулся к нему. Движение было спокойным, голос тоже.

– Пули заканчиваются. Шум остаётся. Задача держится на тишине.

Ким откинул голову, упрямо глядя в потолок. Его пальцы продолжали считать патроны, будто он разговаривал с металлом, а не с человеком.

– С тишиной умирают быстро. У меня на родине тишина начинается после выстрела.

Лю не повысил тон.

– Тишина начинается до выстрела. Ты сохраняешь её для момента, когда решать будет один шаг.

Николай бросил на Кима короткий взгляд. В этом взгляде было предупреждение без слов: разговор слышат стены, стены несут дальше.

Дерсу всё это время молчал. Он стоял у двери, смотрел на щель между брёвнами. Лицо оставалось спокойным, дыхание ровным. Его ладонь лежала на ремне ножа, и нож от этого казался частью руки.

Егор переступил с ноги на ногу. Под гимнастёркой жгло в месте, где амулет-дракон и Валентинина ладанка. Тепло было живым, требовательным. Егор поймал себя на том, что снова тянется рукой к груди, и остановил движение.

– Николай… – он обратился к Петрову, но тот уже отошел к окну. Егор перевёл взгляд на Лю. – Где именно эта зона? На карте много воды.

Лю Чэн разложил карту шире, прижал углы ладонями, чтобы бумагу не скручивало.

– Здесь, – он ткнул ногтем в место, где линия реки раздваивалась, а дальше уходила в петлю. – Переправа. Деревня напротив. Японцы заняли её. Перед деревней в лесу пятно. В пятно входят, из пятна не возвращаются.

Егор наклонился. Место на карте выглядело обычным: линии, условные знаки, подписи.

– А переводчик… тот, кого вытаскиваем… кто он?

Ким Дэ Сон сразу перестал жевать траву. Его взгляд стал прямым и острым.

– Наш человек, – сказал он. – Понимает японский. С ним можно разговаривать.

Лю коротко посмотрел на Кима. Потом ответил Егору:

– Линь Вэй.

В дверном проёме, появился переводчик с чистыми манжетами. Он уже вошёл внутрь, прикрыв дверь. В руках держал папку, мокрую по краям. Лицо оставалось невозмутимым, на губах привычная вежливость.

– Имя распространённое, – произнёс он по-русски и сделал шаг ближе к столу. – В бригаде не один Линь.

Егор услышал, как Валя задержала дыхание. Дерсу перевёл взгляд с щели в стене на человека у двери и тут же отвёл – так, будто в глаза смотреть не положено.

Лю Чэн не убрал руку с карты.

– Вопрос к тебе, – сказал он переводчику. – Где был наш Линь Вэй.

Переводчик улыбнулся одними губами.

– Был на задании. Возвращение задержалось. Пропажа не подтверждена.

– Не подтверждена, – повторил Ким Дэ Сон и стукнул пальцами по подсумку. – У нас подтверждение в форме крови на тропе. Два дня назад нашли.

Переводчик чуть наклонил голову, будто слушал неприятную музыку.

– Кровь бывает чужая. Бывает старая. Бывает подложенная.

Слова прозвучали нейтрально, но в них лежало острое лезвие: «подложенная» касалось каждого. Валя сжала ремень на плече, побелели костяшки. Николай Петров у окна продолжал смотреть наружу, но плечи его заметно напряглись.

Егор почувствовал, как внутри поднимается холод. Переводчик говорил уверенно, и эта уверенность требовала платы. Егор посмотрел на Лю.

– Зачем его отправили? – спросил Егор. Голос вышел суше, чем хотелось. – В приказе говорили про документы.

Переводчик шагнул ближе. Он положил папку на край стола, но не раскрыл её.

– Был перебежчик, – сказал он. – Японец. Хотел продать сведения. Документы обещал через посредника у переправы. Линь пошёл брать пакет. Пакет забрал кто-то другой.

Ким Дэ Сон хрипло усмехнулся.

– Кто-то другой всегда успевает раньше.

Лю резко поднял взгляд на переводчика.

– Посредник кто.

Переводчик выдержал паузу. В паузе слышно было, как капли бьют по крыше и как в радиостанции едва заметно щёлкнуло реле.

– Имени нет, – ответил он. – Есть отметка. Иероглиф на узле верёвки. У переправы такие узлы понимают.

Валя подняла руку.

– Узлы? – спросила она тихо. – Те самые, что держат… – она замолчала, не договорив.

Переводчик посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно.

– Ваша бабушка учила правильным словам, – сказал он. – Узел держит путь. Узел держит память. Узел держит человека.

Егор ощутил, как под гимнастёркой ладанка потянула нитку, будто ткань стала живой. Амулет-дракон отдал жаром в ребро. Егор поймал себя на желании отступить на шаг.

Николай Петров оторвался от окна.

– Хватит загадок, – сказал он. – Говорите зачем пришли.

Переводчик повернул голову к нему, словно оценивал вес слов.

– В донесениях это зовут «Печать Переправы», – произнёс он. – Так удобнее. Удобство заменяет понимание.

Лю Чэн медленно сложил карту, но ладони не дрожали.

– Удобство заменяет жизнь, – ответил он. – Нам нужно понимание.

Ким Дэ Сон выдохнул резко.

– Понимание придёт, когда увидим японца. Пуля объяснит всё быстро.

Лю повернулся к нему, и в этом повороте было предупреждение, которое больше не пряталось.

– Пуля объяснит твою гибель. Задача держится на том, что они не понимают, почему рушится их печать.

Ким шагнул ближе. Плечи поднялись, глаза потемнели.

– Ты так говоришь, потому что боишься смотреть врагу в лицо.

В избе стало тесно. Валя подняла руку между ними, но не коснулась ни одного: просто обозначила границу.

– Замолкните, – сказала она. Голос оставался тихим, но ударил чётко. – Радио слышит всё. Даже когда молчит.

Ким дернулся, будто его окатили водой, и отступил на полшага. Лю тоже отступил, возвращая дыхание к ровному ритму.

Дерсу наконец заговорил. Тихо, без нажима.

– Земля стонет там, – произнёс он. – Вода держит чужую тень. Духи реки ушли в глубину.

Переводчик чуть повернул голову к Дерсу, улыбка исчезла.

– Духи – слово удобное, – сказал он. – Оно закрывает страх.

Дерсу не ответил сразу. Он посмотрел на переводчика, потом на Лю, потом на Егора.

– Страх закрывает глаза, – сказал он. – Там глаза нужны открытые.

Егор проглотил горечь травы и почувствовал, что пора задавать последний вопрос – тот, ради которого он держался весь разговор.

– Если Линь Вэй жив… – Егор остановился на секунду, выбирая слова. – Если он жив, почему связь принесла «переправу» раньше, чем мы вышли?

Переводчик медленно поднял папку со стола, прижал к груди.

– Потому что переправа уже работает, – сказал он. – Она тянет. Она зовёт. Это слышно тем, у кого в карманах есть узлы и компасы.

Лю Чэн сделал жест, от которого разговор закончился.

– Достаточно. Дальше говорим в лесу. В избе слишком много ушей.

Николай Петров кивнул, подошёл к двери и распахнул её. Внутрь влетел влажный воздух, запах дыма и мокрой травы. Дерсу шагнул первым, будто выход уже был частью маршрута. Валя подняла радиостанцию, ремни впились ей в плечо. Ким подтянул подсумки и бросил на Лю взгляд, в котором кипела обида, смешанная с готовностью идти.

Егор вышел вслед за ними и на пороге обернулся. Переводчик остался внутри, в полумраке. Он держал папку так, будто в ней лежала чужая судьба. В его глазах не было просьбы и не было приказа. Был расчёт.

Динамик радиостанции, уже выключенной, снова щёлкнул. Один раз. Коротко. Ровно.

Егор почувствовал, как амулет-дракон под гимнастёркой согрелся до боли, и понял: переправа действительно зовёт. Вопрос оставался один – кого она зовёт сильнее: их или того, кто остался в избе.

Шёпот в динамике прорвался сквозь выключенную ручку громкости.

Валя дёрнула ремень на плече, прижала радиостанцию к себе и замерла. Из чёрной решётки шёл сухой треск, затем один слог на китайском, обрубленный до хрипа. Егор почувствовал, как у него под гимнастёркой вспыхнул жар – амулет-дракон отдал болью в ребро. Ладанка, завязанная бабушкиным узлом, натянула ткань в одной точке, словно внутри кто-то потянул нитку.

– Тихо, – сказал Лю Чэн и поднял ладонь.

Двор перед штабной избой уже был пустым. Ночь закрыла плац. Дождь не лил, он висел в воздухе мелкими уколами, лип к ресницам. Где-то за кухней бухнуло ведро, потом всё снова утонуло в глухом шуршании листвы. Дерсу стоял у калитки, будто его здесь поставили вместе со столбом. Он не смотрел назад. Он слушал землю.

Николай Петров подошёл к Вале и наклонился к динамику. Не тронул регуляторы, не полез пальцами. Просто поднёс ухо ближе.

– Сама, – сказал он одними губами. – Значит, уже рядом.

– Тут же лагерь, – выдохнул Ким Дэ Сон, и в этом выдохе было раздражение. – Тут свои.

– Свои тоже пропадают, – ответил Петров. Голос оставался спокойным. – Шагать будете по тени, говорить будете глазами.

Лю Чэн коротко кивнул Дерсу. Тот открыл калитку, и группа потянулась следом в тёмную улицу Вятского. Шли цепочкой, с расстоянием в два шага. Егор оказался в середине: впереди – Дерсу и Лю, за спиной – Ким. Валя шла рядом с Николаем. Егор слышал её дыхание.

Лагерь спал, но сон был чутким. Из барака тянуло угольным дымом и мокрой одеждой. На крыльце сторожки темнела фигура часового. Он стоял неподвижно, опираясь на винтовку, и в его неподвижности было напряжение, а не расслабленность. Лю Чэн поднял два пальца, прижал к губам. Цепочка замерла на вдохе.

В это мгновение в одном из окон штаба мелькнул свет. Узкая щёлка, затем огонёк погас. Егор успел заметить силуэт у стекла: худощавые плечи, ровная посадка головы, белесая полоска манжеты. Переводчик. Он смотрел в темноту, туда, где уже двигались люди. Егор не видел лица, видел только то, что взгляд сопровождал их путь, будто заранее знал направление.

Ким Дэ Сон тихо процедил:

– Он провожает.

– Пусть смотрит, – ответил Николай почти беззвучно. – Лишний взгляд тоже метка.

Егор хотел спросить, что Николай называет меткой, но язык не поднялся. Слова привлекали внимание, внимание тянуло за собой звук, звук поднимал чужие головы.

Дерсу вывел группу за край деревни. Дома остались за спиной, впереди лежал лес – тёмный, плотный, без просветов. Ветки ели свисали низко, капли били по каскам и пилоткам. Под ногами хлюпала земля, и каждый шаг приходилось ставить в лужу, чтобы не наступать на ветки.

– Темп держим, – сказал Лю Чэн. – Дерсу ведёт. Ким замыкает. Егор, смотри под ноги и по сторонам.

Ким фыркнул, но промолчал.

Через несколько минут лес принял их полностью. Ветви закрыли небо. Дождь стал тише, зато усилился запах сырой коры и болотной воды. Егор поймал себя на том, что старается идти на память тела прадеда: ступня сама ищет устойчивое, колено чуть мягче, плечи не цепляют кусты. Это спасало. Собственная привычка ходить по асфальту здесь оборачивалась шумом.

Петров приблизился к Егору, поравнялся на полшага.

– Речной, – произнёс он так тихо, что слово услышало только ухо рядом. – Вопросы держи до остановки. И ещё.

Николай будто споткнулся, затем выпрямился. На деле он просто изменил шаг, подошёл ближе и опустил руку к ремню Егора. Пальцы на секунду коснулись ткани у груди, там, где лежала ладанка.

– Узел у тебя живой, – сказал Николай. – Если он потянет в сторону, скажешь Лю. Сразу.

Егор сглотнул. Откуда Николай знал? Валя говорила про узел осторожно, переводчик говорил про узлы так, будто проверял реакцию. Николай называл ладанку живой, и в голосе не было сомнений.

– Понял, – ответил Егор.

– Понял – значит сделаешь, – Николай ушёл на шаг назад.

Валя прошла мимо и коснулась локтем локтя Егора – коротко, поддерживающе. Её пальцы на ремне дрожали уже меньше. Радиостанция молчала, но Егор чувствовал её вес, словно аппарат стал частью группы.

Дерсу остановился на кромке низины. Под ногами началась вязкая земля, скрытая травой. Он присел, провёл ладонью по дерну, поднял её к носу.

– Тут в воде яма, – сказал он. – Шаг в сторону – уйдёте по колено, шум поднимете. Идём след в след.

Лю кивнул. Встал первым в след Дерсу. Затем Валя. Егор шёл за ней, чувствуя, как липкая грязь тянет сапог. Потом Николай. Ким замыкал, и Егор слышал его сдержанное дыхание. В этих звуках было нетерпение, однако оно уже не рвалось наружу.

На середине низины у Вали под ремнём что-то щёлкнуло – застёжка, металл. В тишине звук прозвучал слишком громко. Лю резко поднял руку. Все замерли. Егор застыл на одной ноге, вторая уже потянулась ставиться на новый след.

Слева, в темноте, ответил другой щелчок. Не их. Чуть глубже в лесу. Потом ещё один – уже ближе.

Ким Дэ Сон опустил ладонь на приклад. Лю молча показал два пальца вниз. Лечь. Но Дерсу не лёг. Он медленно повернул голову в сторону звука и тихо выдохнул:

– Кабан.

Щелчки повторились, теперь с хрустом, с рывками. Тяжёлое тело пробивалось через кусты где-то на границе слышимости. Затем звук ушёл в сторону. Тишина вернулась, только дождь продолжал вбивать иглы в листья.

Лю опустил руку. Егор поставил ногу в след. Сердце билось жёстко, с короткими паузами, и эти паузы пугали сильнее ударов.

Когда низина осталась позади, Дерсу вывел группу к узкой полосе воды. Маленькая речка или протока, тёмная, со скользкими камнями. На другом берегу деревья стояли плотнее, и воздух там казался холоднее.

– Граница рядом, – сказал Николай, глядя на часы в темноте. Циферблат светился тускло. – Переходим быстро.

– Без брызг, – добавил Лю.

Дерсу вошёл первым. Вода поднялась ему до голени, он не издал ни звука. Лю шагнул следом. Егор вошёл третьим. Холод ударил в ноги, и тело прадеда отозвалось привычно: мышцы сжались, дыхание не сбилось. Егор вдруг понял, что именно это тело умеет переносить. Оно создано для таких ночей.

На середине воды стрелка компаса в ладони дрогнула. Дважды. Потом повернулась и застыла на направление, которое не совпадало с течением. Егор хотел убрать компас, но ладонь не послушалась сразу. Амулет под гимнастёркой опять нагрелся. Ладанка потянула вниз, к воде.

Егор поднял глаза. На дальнем берегу, в тени, стоял столб – пограничный знак. Белая краска потемнела от дождя. На уровне груди у столба была свежая царапина. Тонкая, длинная, будто ногтем. Рядом висел обрывок нитки. Красной.

Егор перешёл на берег и на секунду задержался у столба. Нитка была мокрой, липла к пальцам. Он не стал её снимать, только запомнил. Красный цвет в этой ночи выглядел слишком ярко. Внутри поднялось ощущение, что кто-то оставил след для того, кто пойдёт следом. Вопрос оставался один: свой оставил или чужой.

Ким подошёл последним, оглянулся через плечо.

– Вот и всё, – прошептал он. – Теперь настоящая сторона.

Лю резко повернулся к нему.

– Дальше говоришь только по делу.

Ким хотел ответить, и Егор увидел это по движению губ, по напряжению в скулах. Он проглотил слова. Пальцы крепче сжали ремень. В его молчании впервые появилась дисциплина.

Дерсу пошёл вперёд. Лес на этой стороне был другим: меньше птиц, меньше случайных шорохов. Тишина не успокаивала, она давила. Дождь тоже изменился – капли стали тяжелее, падали реже, оставляя между ударами длинные промежутки пустоты.

Валя вдруг остановилась и прислушалась к радиостанции. Динамик молчал, но Валя смотрела так, будто услышала.

– Слышишь? – спросила она у Николая одними губами.

Николай не ответил сразу. Он поднял ладонь, заставил всех замереть. Затем очень медленно кивнул, глядя в темноту между деревьями.

Егор тоже услышал. Не голос, не слово. Ритм. Короткий треск, пауза, снова треск. Слишком последовательно для случайности. Радио молчало, а ритм всё равно жил в воздухе, будто лес сам стучал по невидимой антенне.

Лю наклонился к Дерсу.

– До Амура сколько?

Дерсу ответил без колебаний:

– Час. Если земля пустит.

Егор оглянулся туда, где осталась протока и столб с ниткой. За спиной была страна, где ещё работали правила. Впереди начиналось место, где правила держала чужая печать. Егор почувствовал, как внутри поднимается обещание, короткое и тяжёлое. Он не произнёс его вслух. Он просто подвинул ладанку ближе к коже, будто укреплял узел, и подтянул ремень винтовки.

В этот момент компас в ладони ожил снова. Стрелка резко дёрнулась, затем сделала пол-оборота и застыла на направление, которое шло прямо к воде. К Амурской темноте. И вместе с движением стрелки в ушах вспыхнул один слог, узнаваемый, холодный:

– Речной…

Звук пришёл из ниоткуда. Радио молчало. Лю поднял ладонь, и группа застыла в тот же миг.

Дерсу медленно присел, коснулся земли и поднял пальцы, показывая след. На мокром дерне отпечаталась подошва сапога. След был свежий. Шёл впереди их цепочки, туда же, куда тянула стрелка.

Лю Чэн посмотрел на Егора, затем на след, затем в темноту.

– Кто-то ведёт нас к переправе, – сказал он шёпотом. – Вопрос один. Кто.

***

Сайто работал в тёплой комнате, в ней был сухой воздух. На столе – карты и ведомости. На стене – список смен и фамилий. Сайто любил списки. Список не спорит. Список подчиняется.

Донесение принесли молча. Солдат стоял прямо, взгляд держал в точке между глаз Сайто, руки не дрожали. Сайто взял бумагу и прочитал быстро. Слова были простые: «группа сформирована», «выходят ночью», «есть проводник», «есть радистка».

Сайто положил донесение рядом с другими и развернул тонкую полоску ткани. На ткани – ряд маленьких меток, каждая метка отвечала за участок. Метки держались на узлах. Узлы пахли дымом и солью.

Сайто коснулся ближайшего узла и произнёс номер тихо, почти без голоса. Номер вошёл в воздух и остался. Сайто произнёс следующий. Затем следующий. Воздух в комнате стал плотнее. На стекле лампы выступила влага и тут же высохла. Сайто улыбнулся уголком губ и продолжил.

Печать держится на простом: человек слышит приказ и выполняет. Когда приказ звучит знакомым голосом, рука тянется к спуску быстрее, чем голова успевает спросить. Сайто считал это не жестокостью, а порядком.

Он наклонился к карте и отметил точку у переправы. Там, где вода несёт память. Там, где легче привязать сухое к влажному.

Сайто снял перчатку и положил ладонь на бумагу. Бумага осталась сухой. Под ладонью прошла короткая дрожь. Сайто почувствовал ответ.

– Пусть стреляют в своих, – сказал он тихо. – Команду дадут они сами. Голос будет их.

Он снова надел перчатку и закрыл ведомость. На обложке лежала ровная тень. Сайто поднял взгляд и увидел, что тень пошла к двери. Значит, печать уже ищет людей.

Сайто погасил лампу. Темнота в комнате осталась сухой.

А у воды, далеко отсюда, группа уже слышала её зов.