Читать онлайн Я просто хотел красиво жить бесплатно

Глава 1: Адриатический бриз и Надежда Петровна

Меня просто любят. Женщины. Вот и весь секрет вселенной, ключ от любой двери, магическая формула, превращающая свинец будней в золото красивой жизни. Я не альфонс, Боже упаси. Альфонс – это пошло, примитивно, от слова «алчность». Я – художник. Художник атмосферы. Я создаю для прекрасных дам мир, в котором они снова чувствуют себя желанными, остроумными, живыми. Я – зеркало, в котором они видят себя не бухгалтером Надей или менеджером Светланой, а Женщиной с большой буквы. А за искусство, как известно, платят. Искренне и с благодарностью. Ну а если в их мире вдруг случается финансовый обвал или семейная буря… Зачем художнику оставаться на тонущем корабле? Его миссия – не спасать, а дарить красоту. Новый холст всегда ждет. И я нахожу его. Всегда. Так было, есть и будет. Меня просто любят. И это – моя единственная, непреложная истина…

Ветер на Адриатике пахнет кипарисом, дорогим солнцезащитным кремом и абсолютной, ничем не омраченной свободой. Валерий, растянувшись на шезлонге у самой кромки бирюзовой воды, потягивал через соломинку «Мохито» и ленивым, привычно-оценочным взглядом скользил по пляжу. Его тело, загорелое и подтянутое, в тридцать восемь лет было его главным капиталом и работало лучше любого диплома. Темные, почти черные волосы, чуть тронутые первой, пикантной сединой у висков, карие глаза, которые в зависимости от освещения могли быть теплыми, как шоколад, или жесткими, как обсидиан. Улыбка – чуть кривая, располагающая, с прищуром. Он знал, что смотрится выигрышно: не как мальчик-жеребец, а как мужчина в расцвете сил, с историей.

Этой историей сейчас любовалась Надежда Петровна, расположившаяся под огромным зонтом рядом. Ей было под пятьдесят, но держалась она великолепно: строгий купальник, дорогое парео, безупречный маникюр. Вдовушка, владелица сети аптек. Солидная, одинокая, слегка уставшая от ответственности.

– Валера, я все думаю, – томно сказала она, переставляя бокал с проссэко. – Как же мне повезло встретить тебя на том корпоративе. Все эти менеджеры – скучные, как пробки. А ты… Ты как глоток этого самого бриза.

Валерий повернул к ней голову, и его взгляд стал тем самым, теплым шоколадным. Он взял ее руку, коснулся губами запястья, чувствуя тонкий аромат ее духов и легкую дрожь в ее пальцах.

– Надюша, это мне повезло. Я утонул в этих твоих глазах, как только увидел. Ты среди всей этой шумной толпы была такой… спокойной. Как бухта. В которую так хочется вернуться после долгого плавания.

Это была его коронная фишка – морские метафоры. Он ведь и правда чувствовал себя капитаном, искусно лавирующим между женскими сердцами-портами.

Она покраснела, как девица. «Работает», – пронеслось у него в голове с легким, привычным триумфом.

Вечером они ужинали в ресторане на скале, где волны бились прямо под ногами. Валерий заказал все самое лучшее, не глядя на цены, – он делал это всегда с таким беззаботным видом, будто деньги были абстракцией, а не содержимым кошелька Надежды Петровны. Он рассказывал смешные истории, подшучивал над соседями-туристами, нежно касался ее ноги своей стопой под столом. Он был идеален. Концентрат внимания, юмора и сексуальной энергии.

В номер, оплаченный, разумеется, Надеждой Петровной, они поднялись, обнявшись. Вид с балкона был сюрреалистичным: луна висела над морем огромным серебряным диском.

– Я никогда не чувствовала себя так… – начала она, но он мягко остановил ее поцелуем.

– Не говори. Просто чувствуй.

Его пальцы развязали узел ее шелкового халата. Он обнажал ее плечи, потом спину, целуя каждый позвонок с почтительной нежностью, будто разминая окаменевшие от долгого одиночества мышцы. Он знал, что таким женщинам важно не столько страстное натиск, сколько внимание, преклонение, ощущение, что их тело все еще прекрасно и достойно восхищения. Он давал им это. Щедро. Искусно. Получая взамен не только физическое, но и глубокое, почти материнское удовлетворение от их благодарных взглядов.

Позже, когда она уснула, Валерий вышел на балкон с сигаретой. На его лице не было и тени умиротворения. Он проверил телефон. Два пропущенных от жены, Алены. Одно сообщение от сына-подростка: «Пап, когда вернешься?». Он стер уведомления. Потом открыл мессенджер. Всплыл чат со Светкой, молодой блондинкой из фитнес-клуба, с которой он завел легкий, игривый флирт перед самым отъездом. Она писала: «Скучаю по твоим шуткам, красавчик. Где ты?».

Он ухмыльнулся и ответил: «В делах, зай. Но мыслями с тобой. Скоро вернусь – соскучился». Он всегда оставлял зацепки. Легкие, почти невидимые ниточки, за которые можно было дернуть, когда старые порвутся.

Затянувшись, он посмотрел на море. Гладкое, бесконечное, темное. Таким же был и его путь. Он сбежал от Алены и сыновей три года назад, поняв, что ипотека, родительские собрания и необходимость каждый день клеить потолок в офисе – это не жизнь, а медленное удушение. Он не видел себя в этой роли – заботливого отца и мужа. В нем бушевало что-то другое: жажда легкости, комфорта, адреналина от новой охоты. Он оставил им почти все, что было, и пустился в плаванье. И ни разу не пожалел.

Телефон снова вибрировал. На этот раз – незнакомый номер. Он поднес его к уху.

– Алло?

– Валерий? Это Людмила, – прозвучал встревоженный, слегка дрожащий голос. Людмила, та самая эффектная риелторша, с которой он встречался полгода назад и которая оплатила ему неделю в Альпах. У нее тогда были проблемы с налоговой, и он, сочувственно вздохнув, тихо исчез, сменив номер. Видимо, старый все-таки где-то всплыл.

– Вы ошиблись, – спокойно сказал Валерий и положил трубку.

Он выбросил окурок в ночь. Никакой вины. Никакого беспокойства. Он не бросал их в беде. Он просто… отплывал к новым берегам. Такова участь капитана.

За его спиной, в комнате, мирно посапывала Надежда Петровна, уверенная, что наконец-то нашла свою вторую половину. А Валерий уже мысленно прикидывал, как через пару дней, ссылаясь на срочный «авторский заказ» (он представлялся то фотографом, то писателем-призраком), он свернет этот курортный роман и вернется в город, где его уже ждала, сама того не зная, Светка из спортзала. А может, и кто-то еще.

Ветер переменился. Пора было готовиться к новому плаванию. Ведь его просто любили. А это снимало с него любую ответственность.

Глава 2: Шерстяной носок и парижское каприччио

Вернувшись с Надеждой Петровной из Хорватии, Валера не спешил. Он всегда выдерживал паузу после возвращения – неделю, максимум две. Нужно было дать «благодетельнице» насладиться послевкусием, позволить тоске по нему созреть, как дорогому сыру. В эти дни он был чуть отстранен, занят «творческими проектами», которые, разумеется, требовали уединения и, как намекалось, небольших, но очень своевременных вливаний. Надежда Петровна, одурманенная адриатическим бризом и его вниманием, переводила скромные суммы с легкостью, граничащей с радостью. Она покупала не только его время, но и иллюзию причастности к чему-то богемному, большему, чем мир оборотов и налоговых отчетов.

В один из таких дней, когда легкий осенний дождь застилал окна его съемной однушки в престижном районе (квартира, разумеется, была одним из «временных пристанищ», оплаченных предыдущей пассией – дизайнером интерьеров), Валера планировал новый маневр. Он сидел за ноутбуком, попивая эспрессо, и изучал профиль в соцсетях. Не Светки из спортзала – та была на очереди, как легкий ужин после сытного обеда. Его взгляд был прикован к другой фигуре.

Маргарита Эдуардовна. Пятьдесят два года. Галерист. Вдова известного художника-нонконформиста. Владелица двухэтажной галереи в центре и, по слухам, внушительной коллекции современного искусства, доставшейся ей в наследство. На аватарке – женщина с резкими, волевыми чертами лица, короткой седой стрижкой, похожей на серебряный шлем, и пронзительным, изучающим взглядом. Не Надежда Петровна, которую можно было очаровать банальностями. Это был новый уровень. Высший пилотаж.

«Интеллектуальная добыча», – подумал Валерий с приятным холодком азарта под ложечкой. С такими нужно было играть в другие игры. Грубый флирт, морские метафоры и томные взгляды тут не сработали бы. Нужен был особый подход – тонкий, ироничный, на грани дерзости.

Он нашел повод. В одном из пабликов по искусству Маргарита Эдуардовна развязала оживленную дискуссию о смысле инсталляций из мусора. Валера, никогда не интересовавшийся современным искусством дальше постеров в дорогих отелях, провел ночь в изучении терминов, имен и основных споров. К утру он был готов.

Он написал не в личные сообщения – это было бы слишком прямо. Он оставил развернутый, полусаркастичный-полувосхищенный комментарий под ее постом, грамотно вплетая имя ее покойного мужа и намекая на то, что видел одну из его ранних работ на выставке в Праге «еще в девяностые». Ложь была дерзкой, почти неуловимой. Прага, девяностые – туманное время, когда все могло быть.

Маргарита Эдуардовна ответила. Сначала сдержанно, потом, пару дней спустя, когда он ловко подкинул еще одну провокационную реплику в другом обсуждении, – более развернуто. Завязалась переписка. Он держал тон: легкая насмешка над пафосом арт-рынка, ностальгия по «настоящему», капля загадочности («я тогда много колесил по Европе, с одним проектом…»). Он представлялся Валерием, внештатным арт-критиком и переводчиком, ведущим аскетичный образ жизни ради свободы.

Через две недели она сама предложила встретиться на нейтральной территории – в книжном магазине с кофейней, известном своими литературными вечерами. «Посмотрю на этого дерзкого виртуального собеседника вживую», – написала она, и Валера почувствовал, как клюнуло.

Он оделся с особой тщательностью: темные джины без кричащих брендов, качественная полушерстяная водолазка глубокого синего цвета, подчеркивающая его загар и цвет глаз, кожаная куртка потертого, но дорогого вида. Никакого вычурного парфюма, только легкий, чистый запах мыла и дорогого дезодоранта. Он должен был выглядеть как вольный художник, а не как альфонс на промысле.

Маргарита Эдуардовна была еще более внушительной в жизни. Высокая, прямая, с царственной осанкой. Ее взгляд, скользнув по нему при встрече, был быстрым и все считывающим. Но Валера не смутился. Он встретил этот взгляд своей лучшей, чуть кривой улыбкой, не подобострастной, а заинтересованной, почти коллегиальной.

– Маргарита Эдуардовна. Вы еще выше, чем я представлял. И энергия у вас, простите за штамп, скульптурная, – сказал он, не протягивая руку для поцелуя, а просто слегка кивнув.

Она хмыкнула, но в углу ее глаза мелькнула искорка любопытства.

– А вы, Валерий, менее витиеваты, чем в переписке. И моложе. Что несколько разочаровывает.

– Возраст – это категория рынка, а не искусства, – парировал он, придерживая для нее стул. – Чаю? Они здесь делают отличный улун.

Разговор потек. Он говорил меньше, слушал больше, но когда вступал – то метко, с самоиронией. Рассказал смешную историю о том, как в том же Париже его приняли за русского олигарха и пытались всупить «уникум» – картину, которая позже оказалась дешевой подделкой. Он умело изображал человека, который знает цену мишуре, потому что видел настоящее. Он ловил ее взгляд, но не задерживал его надолго, переводя на витрины, на книги. Он был не охотником, а… собеседником.

И тут случился тот самый мелкий, гениальный штрих, который Валера возвел в ранг искусства. Поднимаясь из-за стола, он «случайно» зацепил ногой свой рюкзак. Из полурастегнутого кармана вывалился не ноутбук, не блокнот, а… одинокий, чистый, темно-синий шерстяной носок.

Маргарита Эдуардовна посмотрела на носок, потом на него. На его лице расцвела самая обаятельная и немного глупая улыбка, какую он только мог изобразить.

– Опа. Беглец, – сказал он, не смущенно, а с веселым сожалением, поднимая носок и небрежно засовывая его обратно в рюкзак. – Вечная проблема холостяка. Один носок всегда объявляет суверенитет и эмигрирует в неизвестном направлении.

Это была идеальная деталь. Дорогая водолазка, начитанность, парижские истории – все это могло быть фасадом. А вот одинокий носок в рюкзаке «арт-критика» – это было гениально. Это было по-человечески. Немного беспомощно, бытово, смешно. Это разрушало возможную стену, снимало подозрения в излишней гладкости. Это делало его живым, настоящим, «своим парнем», которому, к тому же, некому штопать носки.

Искра в глазах Маргариты Эдуардовны вспыхнула ярче. Она рассмеялась. Не светским смешком, а искренне, грудным смехом.

– Проблема знакомая. Только у меня обычно сбегают чайные ложки. Целыми сообществами.

Лед был сломан. Выходя из кофейни, она уже сама предложила: «В галерее на следующей неделе будет любопытная выставка одного молодого и дерзкого автора. Если интересно – заходите. Без носка в рюкзаке, пожалуйста». Он улыбнулся: «Постараюсь уследить за сепаратистами».

Он шел по промозглым осенним улицам, и чувство победы согревало его изнутри лучше любого коньяка. Он поймал на крючок не просто обеспеченную женщину, а сложную, умную, пресыщенную вниманием личность. Это был шедевр. В кармане зазвонил телефон. Надежда Петровна. Он сбросил. Потом написал Светке из спортзала короткое: «Занят, зай. Очень. Скворец в клетке не поет». Он любил такие загадочные фразы – они работали на его образ.

Дома, наливая себе виски, он поймал себя на мысли о сыновьях. Старшему, Кириллу, должно было исполниться шестнадцать. Алена, наверное, организует праздник. Он на секунду представил их квартиру, ту самую, с вечно протекающим краном на кухне, которую он когда-то называл «клеткой». Теперь она казалась ему не клеткой, а… ульем. Теплым, шумным, живым. Он отогнал образ. Это было слабостью. Сентиментальностью. А слабость в его ремесле была смерти подобна.

Он поднял бокал перед зеркалом в прихожей, поймав отражение своего кареглазого, безупречного альтер-эго.

– За новую гавань, капитан, – прошептал он сам себе. – И за то, что меня просто любят.

А в темноте за окном кружились первые снежинки, предвещая зиму. Но Валера их не боялся. У него всегда был теплый берег, который ждал его. До следующей бури.

Глава 3: Белый куб и ржавые гвозди

Галерея Маргариты Эдуардовны носила лаконичное название «Кубик». Интерьер оправдывал его: белые стены, бетонный пол, идеальное светодиодное освещение, выхватывающее из полумрака странные объекты. Сегодня это были ржавые железные листы, скрученные в подобия мучительных форм, старые подшипники, подвешенные на тонких нитях, и видеоинсталляция, где камера бесконечно фокусировалась на треснувшем асфальте.

Валера стоял в центре зала, делая вид, что погружен в созерцание одного из «железных страдальцев». На самом деле он чувствовал на себе взгляд хозяйки. Она наблюдала за ним из своего мини-офиса за стеклянной стеной. Он знал это. Вся его поза – легкая задумчивость, руки, заложенные за спину, чуть склоненная голова – была маленьким спектаклем. Он не просто смотрел. Он «видел».

– Ну что, критик? – раздался сзади ее низкий, слегка хрипловатый голос. – Уловили посыл?

Он обернулся медленно, давая ей время оценить свой профиль. На его лице играла тень сомнения.

– Посыл? Маргарита Эдуардовна, это же не рекламный щит. Это – эхо. Эхо разобранного на металлолом завода, эхо пустых цехов, в которых когда-то кипела жизнь. Автор ловит не смысл, а призрак. И подвешивает его на ниточке, как этот подшипник. Чтобы мы слышали, как он скрипит на ветру времени.

Он сочинил это на ходу, вспоминая обрывки из их переписки и вчерашних статей. Но произнес с такой убедительной, тихой убежденностью, что даже сам на секунду поверил в свою проницательность.

Маргарита молчала несколько секунд, ее острый взгляд сканировал его лицо.

– Любопытно, – наконец сказала она. – Очень близко к тому, что говорил сам автор. Только он менее поэтичен. Он сказал: «Это все, что осталось от дерьмового детства в промзоне». Но ваша интерпретация… продаваема. Присаживайтесь, выпьем кофе.

Это был прорыв. Не «заходите как-нибудь», а конкретное приглашение в ее личное пространство. Кофе пили не в общей зоне, а в ее кабинете, заваленном каталогами, эскизами и пахнущем дорогим табаком и старой бумагой. Она разговаривала уже не как с виртуальным фантомом, а как с потенциально полезным человеком. Жаловалась на глупость покупателей, которые хотели «красивое под цвет дивана», рассказывала анекдоты про маститых художников. Валера ловил каждое слово, вставлял реплики к месту, смеялся негромко, по-мужски. Он излучал понимание и некую солидарность – мол, мы с вами из одного лагеря, среди всех этих обывателей.

Когда кофе был допит, она неожиданно спросила:

– А сами пишете что-нибудь? Не критику, а… для души?

Вопрос был опасным. Ложь могла быть легко раскрыта.

– Пробовал, – честно вздохнул Валера, делая вид, что это болезненная тема. – Стихи. В юности. Потом понял, что моё – это не создавать, а быть проводником. Чувствовать чужую боль, чужой восторг и… доносить. Как переводчик. Может, это и есть моя форма творчества.

Он посмотрел на нее прямо, позволив в своем взгляде мелькнуть той самой «невысказанной боли художника», которую он так хорошо тренировал перед зеркалом. И добавил, с легкой самоиронией: – Стихи, к счастью, сжег. Избавил человечество от еще одного графомана.

Маргарита улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти материнское.

– Мудрое решение. Мир и так полон шума. – Она помолчала. – У меня через две недели поездка в Берлин, на ярмарку. Нужен человек, который поможет вести переговоры, посмотреть свежим взглядом. Неофициально. Вы говорите по-немецки?

– С горем пополам, но объясниться могу, – солгал Валера (он знал только «хенде хох» и «данке»). – А свежий взгляд… Постараюсь не разочаровать.

Так родился план. Берлин. Неделя вдали от Надежды Петровны (сказать, что едет в творческую командировку по гранту) и от Светки (уехал «на заработки»). Неделя интенсивного погружения в мир Маргариты, где он будет не просто любовником, а почти что партнером, правой рукой. Это открывало гораздо более глубокие и долговечные перспективы.

Выйдя из галереи, он почувствовал прилив энергии. Он зашел в дорогой винный магазин и на последние деньги купил бутылку изысканного бургундского. Не для себя. Для Маргариты. Он отослал ее с курьером в галерею без записки. Просто бутылка. Пусть гадает, осмысливает этот жест. Искусство – оно в недосказанности.

Вечером он все же позвонил Светке. Нужно было поддерживать «фоновый» роман на медленном огне.

– Привет, зай. Извини, пропал – тот самый проект, о котором говорил, наконец сдвинулся. Связан с искусством, понимаешь, там все в последний момент.

– Я уже думала, ты меня бросил, – в ее голосе была игривая обида.

– Да как я могу бросить такое солнышко? – засмеялся он. – Скоро вырвусь. Может, сходим в тот новый ресторан с панорамной крышей? Я скучаю по твоему смеху.

Он представлял ее: молодую, упругую, пахнущую кокосовым маслом для загара и простыми желаниями. Контраст с Маргаритой был разительным, и это возбуждало.

Перед сном его телефон взорвался сообщениями от Надежды Петровны. Она волновалась, что он пропал, не отвечает. Потом пошли тревожные: «У меня проблемы, Валера. В налоговой набедокурил мой бухгалтер. Нужны срочные вложения, чтобы избежать штрафов… Может, ты посоветуешь? Ты такой мудрый».

Валера прочитал это, и его лицо стало каменным. Не страх или сочувствие, а холодное раздражение. «Проблемы». Это слово было красной тряпкой для него. Оно нарушало гармонию красивой жизни. Он не стал ничего отвечать. Просто положил телефон на беззвучный режим. Через день он отправит короткое, сочувственное голосовое: «Надюша, я в занят. Я сейчас сам в аврале, на проекте, который нельзя сорвать. Держись. Я мысленно с тобой. Как разберусь – сразу примчусь». А «разбираться» он будет уже в Берлине, с Маргаритой Эдуардовной.

Провожая взглядом темноту за окном, он думал о сыновьях. Старший, Кирилл, посты в соцсетях выкладывал редко, но Валера иногда подсматривал. Тот увлекался сейчас робототехникой. На последнем фото – сосредоточенное лицо мальчишки, паяльник в руках, какие-то платы. Валера чувствовал странный укол – не гордости, а скорее отчуждения. Он был чужим на этом празднике жизни. Но тут же гнал прочь слабость. У него был свой праздник. Свой ветер. Свои паруса.

И новый курс был взят на Берлин. А там – как карта ляжет. Он был уверен, что ляжет ему на руку. Ведь его просто любили. И Маргарита Эдуардовна, с ее острым умом и усталым сердцем, была уже почти в его сетях. Оставалось лишь сделать последний, безупречный шаг.

Глава 4: Берлинское каприччио: Фридрихштрассе и шепот на подушке

Перелет в Берлин был для Валеры не просто сменой локации. Это был переход в иное качество, в другой социальный код. Он летел не эконом-классом, оплаченным Надеждой Петровной, а бизнес-классом, билет на который, разумеется, лежал в изящном конверте на столе у Маргариты Эдуардовны вместе с программой ярмарки. «Для моего ассистента», – сухо сказала она, но в ее глазах читалось одобрение его безупречному внешнему виду: дорогой, но не кричащий твидовый пиджак, темные брюки, сумка из мягкой кожи, в которой, кроме паспорта и блокнота, лежала та самая книга по современному искусству, которую он штудировал ночами.

Самолет ревел, набирая высоту. Валера смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни родного города, который он покидал с легким сердцем. Рядом Маргарита, погруженная в каталог, изредка бросала на него оценивающие взгляды. Он не докучал ей разговором, лишь вовремя предложил подушку, помог со стаканом воды. Он был идеальным спутником: ненавязчивым, предупредительным, существующим в ее ауре.

Отель на Фридрихштрассе был образцом сдержанной берлинской роскоши: бетон, стекло, дерево, приглушенный свет. Номера, разумеется, были раздельными. «Я ценю субординацию в рабочих отношениях», – заметила Маргарита на ресепшене, и Валера лишь почтительно кивнул. Он и не рассчитывал на скорый «штурм». С этой женщиной все было иначе. Нужно было заслужить не просто право на ее тело, а право на доверие, на доступ в ее внутреннюю крепость.

Первый день ярмарки «Арт Берлин» был оглушительным какофонией образов, звуков и людей. Гигантские залы бывшего ангара гудели от голосов на всех языках. Маргарита преобразилась. Из уставшей галеристки она превратилась в хищную, энергичную охотницу. Она молниеносно перемещалась между стендами, завязывала разговоры, оценивала работы взглядом опытного стратега. Валера был ее тенью, ее щитом и оруженосцем. Он носил каталоги, вовремя вставлял в разговор на ломаном английском (немецкий благополучно «забылся») заранее заученную фразу о «пространственном диссонансе» или «текстуральном нарративе», ловил на лету визитки. Он наблюдал за ней, учился ее языку тела, ее манере ведения переговоров – жесткой, но с изящной иронией.

Вечером, уставшие, они ужинали в модном ресторане на крыше с видом на подсвеченную телебашню. За бокалом рислинга Маргарита неожиданно расслабилась.

– Вы сегодня были неплохи, Валерий. Не лезли со своими суждениями, когда не надо. Чувствуете контекст. Это редкость.

– Я как переводчик, Маргарита Эдуардовна, – улыбнулся он, играя светом вина в бокале. – Моя задача – услышать тишину между нотами в вашей симфонии и не фальшивить.

– Лицемер, – сказала она, но сказала беззлобно, даже с теплотой. – Вы слишком хорошо подбираете слова. Это настораживает.

– Меня просто учили хорошим манерам, – отшутился он, ловя ее взгляд и не отводя глаз. – И еще тому, что с женщиной вашего калибра нужно говорить либо блестяще, либо молчать. Я стараюсь.

Он видел, как ее строгие губы тронула улыбка. Прогресс. После ужина они спустились в бар отеля. Темнота, приглушенный джаз, бархатные кресла. Разговор потек свободнее. Она заговорила о муже, о тех временах, когда искусство было не бизнесом, а безумием и верой. Голос ее дрогнул. Валера не бросался утешать. Он слушал. Взял ее руку, лежавшую на столе, и просто накрыл своей – нежно, но без назойливой ласки. Она не отняла.

– Вы знаете, какой он мне оставил главный урок? – спросила она, глядя куда-то в пространство. – Что искусство рождается не в чистой мастерской, а на свалке жизни. В грязи, в боли, в предательствах. И ваша сегодняшняя инсталляция с ржавым железом… она об этом.

– А моя жизнь, выходит, – тоже инсталляция, – тихо сказал Валера, делая рискованный шаг. – Собрана из обломков разных… эпох. Иногда красивых, иногда не очень. И тоже висит на тонкой ниточке.

Он позволил в этот момент своей маске слегка сползти. Показал не уязвимость – нет, это было бы слишком, – а некую усталость, глубину. И тут же, словно спохватившись, убрал руку и заказал еще вина, переведя разговор на анекдот о коллекционере, купившем пустую рамку, «потому что там самый чистый концепт».

В свой номер он вернулся поздно, с легким хмелем в голове и ясным пониманием: барьер начал рушиться. Он принял душ, долго стоял под струями воды, планируя следующий день. На столе зазвонил телефон. Надежда Петровна. Десяток пропущенных. Он выключил аппарат. Мир «налоговых проблем» остался в параллельной вселенной, которая его больше не касалась.

На второй день случился инцидент. На стенде одного польского художника Маргарита затеяла жаркий спор с куратором о цене. Дискуссия накалилась, перешла на личности. Куратор, грузный мужчина с красным лицом, повысил голос, сделав уничижительное замечание в адрес «русских галеристов, скупающих хлам». Маргарита замерла, ее лицо побелело. И тут вступил Валера. Не повышая тона, но вставая между ней и оппонентом, он сказал на чистейшем английском (фразу он отрепетировал давно для таких случаев):

– Искусство не имеет национальности, только уровень таланта и наглости. Ваша цена, сэр, демонстрирует избыток второго при полном отсутствии первого. Маргарита Эдуардовна, кажется, на том стенде нас ждут более интересные работы.

Он взял ее под локоть и мягко, но решительно увел. Он чувствовал, как она дрожит от невысказанной ярости и унижения. В укромном уголке между стендами она вырвала руку.

– Я сама могла справиться!

– Не сомневаюсь, – спокойно сказал он. – Но зачем вам пачкать об него свои белые перчатки? Есть вещи, которые лучше доверить… более грубым инструментам.

Она посмотрела на него, и в ее глазах бушевала буря. Гнев, обида, и… благодарность. Сложная, горькая благодарность женщины, которая привыкла быть сильной, но в редкий миг слабости получила защиту.

– Грубый инструмент… – она выдохнула, и губы ее дрогнули в подобии улыбки. – Идиот.

Вечером они не пошли в ресторан. Маргарита сказала, что устала, и пригласила его в свой номер «обсудить завтрашние визиты». Он знал, что это не просто обсуждение. Он надел простую хлопковую рубашку, расстегнул две верхние пуговицы, взял с мини-бара в своем номере бутылку минералки – никакого алкоголя, никакого давления.

Ее номер был погружен в полумрак, горела лишь настольная лампа. Она сидела на диване, уже без дневного доспеха из строгого костюма, в шелковом халате.

– Садитесь, – сказала она. – Вы сегодня… были полезны.

Они говорили о ярмарке, о планах, но напряжение в воздухе сгущалось. Она была уязвима, а он – близко. В какой-то момент, рассказывая о закулисных играх арт-мира, она вдруг замолчала и закрыла глаза. Валера встал, подошел к дивану, сел рядом, не касаясь ее.

– Вам не нужно всегда быть крепостью, Маргарита, – сказал он очень тихо, используя ее имя без отчества впервые.

Она открыла глаза. В них стояли слезы, которые не текли.

– Вы ничего не знаете обо мне. О той свалке, из которой я вылезла.

– Я не хочу знать свалку, – сказал он, и его голос звучал с непривычной для него самого искренностью (он и сам почти поверил в этот момент). – Я хочу знать художника, который из этого хлама создал такую красоту вокруг себя.

И тогда она заплакала. Бесшумно, горько. Он не стал обнимать ее. Он просто взял ее руки в свои и держал, пока ее плечи не перестали вздрагивать. Потом поднял, умыл ей лицо прохладной водой в ванной, молча, с почти сыновним вниманием. И когда она, уже успокоившись, смотрела на него в зеркало, стоя за его спиной, он почувствовал, как ее руки обвили его талию, а лицо прижалось к его спине.

Он повернулся. Их первый поцелуй был не жадным, а исследующим, тихим, полным вопроса и ответа одновременно. Он вел ее к кровати, сбрасывая шелк с ее плеч, открывая тело, которое, вопреки возрасту, хранило изящество линий и силу воли. Он ласкал ее не с юношеской страстью, а с вниманием знатока, открывающего редкий экспонат. Он целовал шрам от аппендицита, следы растяжек, седину на висках. Он говорил шепотом: «Ты прекрасна. Ты сильна. Ты не одна».

Это была не имитация. В этот миг он и сам почти растворился в роли. Ее отклик, страстный и долго сдерживаемый, был его величайшей наградой. Она, всегда контролирующая все, отдавалась полностью. А он, всегда игравший, на мгновение забыл, где сцена, а где жизнь.

Позже, когда она уснула, уткнувшись лицом в его плечо, он лежал, глядя в потолок. Триумф был абсолютным. Он покорил не просто женщину – он покорил цитадель. Он знал: теперь ее ресурсы, ее связи, ее мир будут открыты для него надолго. Берлинская авантюра удалась на славу.

Утром, проснувшись, она была снова немного отстранена, делова. Но когда их взгляды встречались, в ее глазах теплился новый, мягкий свет. За завтраком она сказала:

– По возвращении у меня будет несколько важных встреч с инвесторами. Ваше умение держать удар и… тактичность будут полезны. Я хочу предложить вам более постоянное сотрудничество. С достойным гонораром, разумеется.

– Я в вашем распоряжении, – склонил голову Валера, скрывая торжествующую улыбку за чашкой кофе.

Пока они летели обратно, он включил телефон. Хлынул поток сообщений. От Надежды Петровны – уже отчаянных: «Валера, они наложили арест на счета! Я не знаю, что делать! Где ты?». От Светки – капризных: «Ты вообще существуешь?». От Алены, жены, – одно, ледяное: «Кирилл попал в больницу с аппендицитом. Операция прошла нормально. Если интересно».

Последнее сообщение кольнуло его странной, острой болью где-то под ребрами. Он на секунду замер, глядя на экран. Маргарита, заметив его выражение, спросила:

– Проблемы?

– Нет, – быстро ответил он, стирая сообщение от Алены. – Просто спам. Все в порядке.

Он посмотрел в иллюминатор на проплывающие облака. Одна гавань была завоевана. Пора было отшвартовываться от другой, тонущей. И как-то разобраться с той, третьей, которая вдруг напомнила о себе нежданной колкостью. Но это были мелочи. Рулевой был уверен в своем курсе. Ветер был попутным.

Глава 5: Отлив и последний якорь Надежды Петровны

Возвращение из Берлина было триумфальным шествием в новое качество. Валера не просто вернулся с ярмарки – он вернулся преображенным, почти легитимным. Его статус в мире Маргариты Эдуардовны изменился с «интересного собеседника» на «доверенное лицо», и эту метаморфозу он носил теперь как новый, отлично сшитый пиджак – непринужденно, но с достоинством.

Первым делом, однако, предстояла менее приятная, но необходимая процедура – завершить эпопею с Надеждой Петровной. Он включил телефон, и десятки сообщений, словно осы, выплеснулись на него, жужжащие тревогой и упреками. Голосовые от Нади – сначала встревоженные, потом плачущие, наконец, почти истеричные: «Валера, они всё заморозили! Мне не на что даже зарплату выдать! Ты обещал быть рядом… Где ты?!».

Валера, стоя в центре своей стильной, но бездушной съемной гостиной, слушал это с выражением легкой брезгливости на лице, словно эти голоса доносились не из телефона, а из забитой канализационной трубы. Он не чувствовал вины. Он чувствовал лишь раздражение от того, что эта милая, необременительная гавань вдруг превратилась в зловонное болото, затягивающее его своими проблемами. И болото надо было покинуть. Быстро и без следов.

Он не стал ей звонить. Голосовые сообщения, особенно женские, полные слез, обладали магической силой – они могли разжалобить, заставить сделать что-то нерациональное. Он выбрал холодную четкость текста. Сел, налил себе виски, долго смотрел на золотистую жидкость, выстраивая в голове фразы. Они должны были звучать как выстрелы – точными, безвозвратными, но прикрытыми дымкой благородной скорби.

«Надюша, я только что приземлился. Читаю твои сообщения, и у меня сердце разрывается. Я в отчаянии. Я был в Германии, пытался запустить тот самый проект, от которого зависело наше с тобой будущее. Я вложил в него последние средства, надеялся выручить сумму, чтобы помочь тебе. Проект рухнул. Полностью. У меня сейчас нет ничего. Абсолютно. Я не могу даже смотреть тебе в глаза, зная, что подвел тебя в самый трудный момент. Я не заслуживаю тебя. Ты сильная, ты справишься. А я… я должен исчезнуть. Чтобы не быть для тебя обузой. Прости меня. Если смогу когда-нибудь встать на ноги – ты будешь первой, кого я найду. Прости. В.»

Он перечитал. Гениально. Он превращался из потенциального спасителя в жертву обстоятельств, более несчастную, чем она сама. Он возлагал на себя мнимую вину, чтобы снять с себя реальную ответственность. Он давал ей роль не брошенной дуры, а почти что святой, которую покинул благородный, но разбитый неудачник. И главное – он четко давал понять: финансовой помощи ждать не стоит. Более того, намекал, что и сам мог бы её попросить.

Он отправил сообщение и моментально заблокировал ее номер. Затем очистил историю переписки, удалил все общие фото из соцсетей (их было немного, он всегда был осторожен). Его цифровой след в жизни Надежды Петровны должен был испариться, как капли дождя на раскаленном асфальте.

Через час, убедившись, что никаких новых сообщений не прорвалось (значит, блокировка сработала), он с облегчением выдохнул. Дело сделано. Он встал, потянулся, и его взгляд упал на подаренную ею когда-то дорогую перьевую ручку, лежавшую на столе. Он взял ее, почувствовал вес, потом, не раздумывая, бросил в мусорное ведро. Предметы, как и люди, несли в себе энергетику прошлого, а ему нужно было быть легким для нового взлета.

Теперь – Светка. С ней было проще. Молодая, эмоциональная, не обремененная глубокими проблемами. Ей нужны были эмоции, внимание, драйв. Он написал ей: «Зай, вынырнул из ада. Соскучился дико. Все эти деловые акулы… среди них только и думал о твоей улыбке. Завтра вечером я весь твой. Выбирай место – самое безумное в городе. И готовься: я заждался».

Ответ пришел почти мгновенно: «ОГО!!! Я уж думала, тебя съели те самые акулы!!! Конечно!!! Есть новый лаунж-бар на крыше, там даже бассейн с подогревом!!!». Валера усмехнулся. Идеально. Легкая, веселая встреча, чтобы смыть послевкусие тяжелого «расставания» с Надей. Светка была как шампанское – игристое, немудреное, быстро выветривающееся.

И наконец, самое важное – Маргарита. Ему нужно было закрепить успех, перевести берлинскую близость в режим стабильного, доверительного русла. Он не стал писать ей банальности. Вместо этого он отправил на ее рабочую почту (личную трогать было рано) краткий, деловой отчет: «Маргарита Эдуардовна, добрый вечер. По горячим следам структурировал впечатления от ярмарки. Выделил три имени из восточноевропейского сектора, на которые, на мой взгляд, стоит обратить пристальное внимание. Готов обсудить, когда вам будет удобно. И отдельное спасибо за доверие. Для меня эта поездка была… откровением. Ваш, В.»

Сухо, почтительно, но с одной-единственной личной нотой – «откровение». Пусть догадывается, о каком именно. Он прикрепил файл с действительно грамотно составленными заметками – он потратил на них последнюю ночь в отеле, пока она спала. Это был его капитал – демонстрация полезности не только в постели, но и в деле.

Ответ пришел через полчаса, тоже на почту, тоже лаконично: «Заметки получила. Дельные соображения. Зайдите завтра в галерею к пяти. Нужно обсудить предстоящие встречи. М.Э.»

Ни слова о Берлине, ни намека на ночь. И это было лучше любых нежностей. Это значило, что она приняла новые правила игры. Он был впущен в ее деловой мир, и это было надежнее, чем мимолетный роман.

На следующее утро, чувствуя себя победителем, очистившим поле от старых обязательств, Валера решил позволить себе редкую слабость – навестить сына. Сообщение от Алены о болезни Кирилла все-таки оставило в нем странный, щемящий осадок. Не столько вины, сколько любопытства, а может, смутного остатка отцовского инстинкта.

Он купил огромный, нелепый букет (сыну-подростку!), коробку дорогих конфет и новенький, мощный повер банк(помнил, что Кирилл вечно жаловался на разряжающийся телефон). Войдя в знакомую, но уже чужую больничную палату, он почувствовал себя не в своей тарелке. Запах антисептика, скрип кроссовок по линолеуму, чужие взгляды – все это было из той, старой жизни, жизни обуз и обязанностей.

Кирилл лежал, уткнувшись в планшет, и был удивительно похож на него самого в юности – те же темные волосы, тот же разрез карих глаз, но взгляд более сосредоточенный и серьезный. Увидев отца, он не обрадовался, а насторожился.

– Привет, пап.

– Привет, герой, – Валера поставил букет на тумбочку, он там смотрелся нелепо и печально. – Как самочувствие? Как операция?

– Нормально. Все уже позади, – Кирилл пожал плечами, избегая смотреть на подарки.

– Вот, привез тебе… чтобы не скучал.

– Спасибо.

Наступила тягостная пауза. Валера пытался расспросить о школе, о роботах, но получал односложные ответы. Он чувствовал, как стена между ними выросла до небес и стала непроницаемой. Он был для сына не отцом, а посторонним, периодически возникающим человеком, который приходит с ненужными букетами и чувствует себя неловко.

– Мама говорила, у тебя новый проект в Европе, – наконец сказал Кирилл, глядя на него прямо.

– Да… так, арт-направление. Интересно очень, – оживился Валера.

– Понятно. Здорово, – сын кивнул, и в его голосе не было ни капли интереса, только холодная констатация.

В дверях показалась Алена. Увидев Валеру, она замерла. На ее лице не было ни гнева, ни боли – только усталое, ледяное равнодушие.

– Ты здесь, – констатировала она.

– Зашел на минутку. Увидеть, как он.

– Он в порядке. Спасибо, что приехал.

Это «спасибо» прозвучало как отставка. Как вежливое «спасибо, что не мешаешь». Валера понял, что его миссия здесь исчерпана. Он потрепал Кирилла по волосам (тот едва заметно отстранился), кивнул Алене и вышел.

В коридоре он глубоко затянулся бы, если бы можно было курить. Вместо этого он просто сжал кулаки. Эта встреча не пробудила в нем раскаяния. Она пробудила досаду. Досаду на то, что его пытаются связать с этим миром больниц, обязательств и немых упреков. Ему было тесно в этих стенах. Ему нужно было открытое море, ветер, паруса.

Вечером, готовясь к встрече со Светкой, он долго стоял перед зеркалом. Отражение ему улыбалось – все тот же уверенный, привлекательный мужчина без возраста и груза проблем. Он нанес капли в глаза, чтобы взгляд стал ясным и блестящим, надушился легким, соблазнительным ароматом.

«Меня просто любят, – шепнул он своему отражению. – А все остальное – просто отлив. Он обнажает камни, но потом вода возвращается. И я возвращаюсь. Всегда».

И, поправив воротник рубашки, он вышел в ночь – навстречу новому приключению, оставив позади больничный запах, цифровые следы старого романа и тихий, невысказанный укор в глазах сына. Впереди сияли огни лаунж-бара, теплая вода бассейна и смех молодой, необремененной девушки. А на горизонте маячила прочная, надежная гавань в лице Маргариты Эдуардовны. Жизнь, несмотря на мелкие бури, была прекрасна. Он ее выстроил именно такой.

Глава 6: Лабиринты Минотавра и геометрия чувств

Лаунж-бар «Эверест», раскинувший свою сияющую террасу на крыше одного из стометровых стеклянных зубцов города, действительно парил над миром. Сюда, как мотыльки на огонь, слетались те, кто считал себя хозяевами этой ночи: гламурные блогеры с неестественным блеском глаз и губ, утомленные тусовщики с пустыми взглядами, парочки в поисках фона для идеального селфи. И Валера, прекрасно вписывавшийся в этот лоскутный гобелен, чувствовал себя здесь своим. Он стоял у парапета, опираясь на локти, и смотрел вниз, на растекающуюся внизу реку света – фар, окон, неоновых вывесок. С этой высоты проблемы казались микроскопическими, люди – букашками, а его собственная жизнь – выверенным полетом над всем этим.

– Валера-а-а! – звонкий, пробивающий шум музыки голос заставил его обернуться.

Светлана, или просто Светка, была воплощением сочной, неотразимой молодости. В платье, больше похожем на узкую серебристую повязку, облегавшую каждую округлость ее упругого тела, на головокружительных каблуках, она пахла клубникой, кокосом и беззаботностью. Ее светлые волосы были убраны в небрежный, но дорогой убор, а глаза смеялись даже тогда, когда лицо было серьезным. Она подбежала к нему и, встав на цыпочки, звонко чмокнула в щеку.

– Я думала, ты опять в какие-нибудь дебри свалил! – выпалила она, хватая его за руку. В ее прикосновении была энергия щенка, рвущегося с поводка.

– Какие дебри, зай… – обнял он ее за талию, притягивая к себе. – Я же говорил – думал только о тебе. Хотя тут вид, конечно, отвлекает.

Она засмеялась, прижалась к нему.

– Вид – это ладно. А вот бассейн с подогревом – это сила! Там уже народ бултыхается. Пойдем?

Он позволил ей утащить себя к краю светящейся бирюзовой чаши, где в теплом парке, смешанном с запахом хлора и духов, полураздетые тела скользили в воде, смеялись, целовались. Валера заказал у барной стойки бутылку дорогого шампанского. Он не собирался лезть в воду – его образ был образом наблюдателя, денди, слегка свысока взирающего на эту бесшабашную вечеринку. Но он с удовольствием наливал Светке в бокал, ловил на себе завистливые взгляды молодых парней, наблюдал, как игривые пузырьки искрятся в свете синих прожекторов.

Светка болтала без умолку – о новой подружке, которая «такая дура», о тренере в зале, который «клеится», о желании съездить на Бали. Ее мир был прост, как детская раскраска: яркие цвета, четкие границы, никаких полутонов. И это было для Валеры глотком свежего воздуха после интеллектуальных баталий с Маргаритой и тягостных эмоциональных качелей Надежды Петровны. Здесь не нужно было подбирать слова, выстраивать стратегии. Достаточно было быть красивым, щедрым и внимательно кивать.

– А ты такой задумчивый сегодня, – наконец заметила она, облокотившись о барную стойку и смотря на него снизу вверх. – О чем?

– О тебе, – автоматически ответил он, проводя пальцем по ее влажному от пара плечу. – Думал, как же мне повезло. Среди всего этого… – он обвел рукой пространство, – шума и блеска нашел такое настоящее солнышко.

Она покраснела от удовольствия и комплимента, и от шампанского.

– Да ладно тебе… Ты сам… ну, ты знаешь.

Позже, когда шампанское и близость сделали свое дело, они танцевали. Валера двигался с той расслабленной, врожденной грацией, которая всегда привлекала женщин. Он не отплясывал дико, как другие, а скорее вел Светку в неспешном, чувственном ритме, его руки на ее бедрах были тверды и властны. Она откинула голову, смеялась, ее тело полностью доверялось ему. Он ловил на себе взгляды других женщин и читал в них знакомый интерес. Это было топливом для его самооценки.

Ночь они закончили в его квартире. Светка, захмелевшая и возбужденная, была страстной и непосредственной. Ее любовь была громкой, смешливой, без психологических подтекстов. Для Валеры это был чистый, почти животный физический релиз. После, когда она, мурлыкая, уснула у него на груди, распустив волосы по его торсу, он лежал с открытыми глазами.

Мысли его, однако, были далеко от спящей рядом девушки. Он думал о Маргарите. О предстоящей встрече «к пяти». Нужно было подготовиться. Он мысленно перебирал темы, которые могли обсуждаться, вспоминал имена инвесторов, которых она упоминала. Ему нужно было не просто быть любовником. Ему нужно было стать незаменимым. Человеком, в чьем присутствии ей становится спокойно, который не только разбирается в искусстве, но и чувствует подводные течения деловых переговоров. Это был новый уровень игры, и он наслаждался его сложностью.

На следующее утро он разбудил Светку нежными ласками. Провел с ней яркую, полную смеха и страсти утреннюю сессию, приготовил на скорую руку кофе и круассаны. Провожая ее к лифту, он одарил ее долгим, многообещающим поцелуем.

– Позвони мне, как освободишься, красавица.

– Обязательно! – она сияла, как новенький пятак.

Дверь закрылась. Тишина. Он убрал со стола следы ее присутствия – чашку с остатком помады на блюдце, серебристую блестку, упавшую с ее платья на ковер. Квартира снова стала нейтральной территорией, готовой принять следующую историю.

Время до встречи с Маргаритой он потратил с толком. Прошелся по дорогим бутикам в центре, купил новую рубашку – неброскую, но сшитую по индивидуальному лекалу, тончайшей шерсти. Потом зашел в антикварный магазин, где нашел старинную чернильницу из дымчатого хрусталя. Необычный, но элегантный подарок. Не цветы, не конфеты – вещь, которая говорила бы о понимании ее мира.

В галерею «Кубик» он вошел ровно в пять. Пространство было наполнено другим светом – не ярким выставочным, а мягким, теплым, вечерним. Маргарита стояла у окна, спиной к входу, разглядывая что-то в планшете. Она была в своем привычном «доспехе» – строгие брюки, белая блуза, но на ногах вместо туфель – мягкие замшевые мокасины. Эта деталь, эта крошечная уступка комфорту в ее святая святых, тронула его каким-то неожиданным образом.

– Маргарита Эдуардовна, добрый вечер, – произнес он тихо, чтобы не спугнуть.

Она обернулась. Ее лицо было усталым, но взгляд острым, как всегда.

– А, Валерий. Пунктуальность – хорошее качество. Проходите.

Он протянул небольшой сверток в крафтовой бумаге.

– В антиквариате на Петровке увидел. Подумал, что эта штука просится именно на ваш стол. Для важных мыслей.

Она развернула бумагу, взяла в руки хрустальную чернильницу, повертела ее в пальцах. Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь окно, зажгли в глубине камня холодные искры.

– Боюсь, я уже лет двадцать не писала чернилами, – сказала она, но поставила чернильницу на свой рабочий стол. Рядом с ультрасовременным iMac она смотрелась вызовом, артефактом из другого времени. – Но как объект… обладает энергией. Спасибо.

Они сели. Она заговорила о делах. О двух потенциальных инвесторах, русских, живущих в Лондоне. Один – коллекционер старой закалки, любит выпить и поговорить о «вечном». Другой – молодой, жесткий, из мира IT, интересуется только цифровым искусством и блокчейном.

– С первым я справлюсь сама. Он просто хочет, чтобы его слушали и слегка преклонялись, – сказала Маргарита, закуривая тонкую сигарету. – Со вторым… Тут нужен другой подход. Нужно говорить на его языке. Но без заискивания. Вы, как человек, вроде бы понимающий и в технологиях, и в эстетике, могли бы быть полезны. Как… переводчик.

Валера почувствовал, как внутри все встрепенулось. Это был именно тот шанс, на который он рассчитывал.

– Я постараюсь оправдать доверие. Изучу его фонд, его публичные высказывания. Попробую найти точки соприкосновения между его миром нулей и единиц и миром образов, которые вы предлагаете.

– Да, – кивнула она, выпуская струйку дыма. – Именно. Найти общий алгоритм. – Она помолчала, изучая его. – Вы странный человек, Валерий. Вы появляетесь из ниоткуда. Вы умеете быть нужным. И вы умеете вовремя исчезать. Это ценно.

В ее словах была не похвала, а констатация. И легкий, едва уловимый вопрос.

– Я не исчезаю, – мягко возразил он. – Я просто занимаю положенное мне место. Если я могу быть полезен здесь и сейчас – я здесь. Если нет – не мешаю.

– Мудро, – усмехнулась она. – Прагматично. Берлин… – она сделала паузу, и в воздухе повисло недоговоренное. – Берлин подтвердил мои предположения о вашей… адекватности. В сложных ситуациях.

«Адекватности». Какое емкое, сухое слово. Оно покрывало и его защиту на ярмарке, и их ночь, и его тактичность после.

– Для меня это было важно, – сказал он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала тихая, не игровая нота. Он и сам удивился этому.

Она потушила сигарету, резким движением встала.

– Ладно. Хватит лирики. Встреча с IT-гением через неделю. У вас есть время подготовиться. Держите, – она протянула ему толстую папку с материалами. – Все, что смогла собрать. Добейте остальное сами. Бюджет на подготовку… обсудим позже.

Он взял папку. Это был не просто кипа бумаг. Это был ключ. Код доступа к следующему уровню.

– Я не подведу.

Уходя из галереи, когда сумерки окончательно поглотили город, он чувствовал не эйфорию, а глубокое, спокойное удовлетворение мастера, который только что получил в руки уникальный, сложный заказ. Он шел по опустевшим улицам, и его шаги отдавались звонко в тишине. Он думал о Светке с ее кокосовым запахом, о Маргарите с ее хрустальной чернильницей, о сыне в больничной палате, о бесконечной реке огней под крышей «Эвереста». Его жизнь напоминала сложную, многомерную инсталляцию, где каждый элемент существовал в своем слое, не пересекаясь с другими. И он был и художником, и куратором этой инсталляции. Он держал в голове все нити, все планы, все роли.

Он зашел в маленький, уютный итальянский ресторанчик, где его знали. Заказал пасту с трюфелями и бокал бароло. Сидя за столиком у окна, он открыл папку от Маргариты. И пока вино раскрывало в бокале ароматы вишни и кожи, он погрузился в изучение мира криптовалют, NFT и цифровых инсталляций. Его мозг, гибкий и восприимчивый, жадно впитывал информацию, уже переводя ее на язык выгод и возможностей. Проблемы Надежды Петровны, больничная палата сына, смех Светки – все это отступило на задний план, превратилось в фоновый шум.

Перед ним был новый лабиринт. Лабиринт современного искусства, смешанного с большими деньгами и высокими технологиями. И он чувствовал себя не жертвой, а Минотавром в самом его центре. Сильным, умным, непобедимым. Или, может быть, Тесеем, который уже держал в руках клубок нитей Ариадны. Нити называлиcь: «Меня просто любят». И этого, как доказала вся его жизнь, было более чем достаточно.

Глава 7: Алгоритм Афродиты и призрак долга

Неделя, отведенная на подготовку к встрече с IT-гением, по имени Артем (или, как он сам предпочитал, Art), стала для Валеры временем глубокого погружения в цифровую вселенную. Его съемная квартира превратилась в штаб-квартиру спецслужб, только вместо карт с булавками на стенах висели распечатки схем блокчейна, скриншоты цифровых инсталляций и графики роста криптовалют. Он спал по четыре часа, питался доставкой, а его карие глаза, обычно сиявшие обаянием, теперь горели холодным, сосредоточенным огнем исследователя.

Он изучал не просто факты. Он изучал язык. Сленг крипто-энтузиастов, философию децентрализации, эстетику глитчарта и нейро сетевых генераций. Он смотрел интервью Артема, отмечал его манеру речи: быструю, отрывистую, усыпанную англицизмами и снисходительными паузами, когда собеседник не успевал за ходом его мысли. Артем был не просто богач. Он был пророком новой религии, где данные были богом, а код – священным писанием. И чтобы говорить с пророком, нужно было если не уверовать, то безупречно изучить канон.

Параллельно с этим Валера поддерживал два других фронта. Со Светкой он общался короткими, яркими вспышками: отправлял ей смешные мемы про спортзал в перерывах между чтением белых бумаг, звонил на пять минут перед сном, чтобы шепотом сказать, как он соскучился по ее смеху. Этого хватало, чтобы держать ее на медленном, но верном огне.

С Маргаритой контакт был иным. Он отправлял ей раз в два дня емкие, аналитические выжимки из своих изысканий, без пафоса, только суть: «Артем негативно высказывался о традиционных аукционах, но участвовал в продаже NFT Beeple. Вывод: он против системы, но за рекорды. Нужно предложить ему не купить искусство, а взломать систему искусства с помощью нового медиума». Маргарита отвечала скупо: «Продолжайте» или «Интересный угол». Но он чувствовал – его ценность в ее глазах растет.

Одним из вечеров, когда голова уже гудела от информации, раздался звонок с неизвестного номера. Интуиция, отточенная годами, подсказала ему не отвечать. Но звонок повторился. И еще раз. Наконец, пришло СМС: «Валера, это Надя. Мы должны встретиться. Я все понимаю. Просто верни мне мои письма. Личные. Они в твоей старой квартире? Я уезжаю. Навсегда».

Ледяная струйка пробежала по его спине. Не потому что он испугался. А потому что это было вторжением. Призрак прошлого, которого он считал похороненным, стучался в дверь. «Письма». Он вспомнил. Да, в начале их романа, в приступе старомодной сентиментальности, Надежда Петровна писала ему несколько писем от руки, на душистой бумаге. Глупости вроде «ты – мое спасение». Он, конечно, не читал их внимательно и засунул в старый чемодан на антресолях той самой съемной квартиры, которую покинул полгода назад. И забыл.

Теперь эти бумажки могли стать проблемой. Не юридической – там не было признаний в передаче денег. Но они были свидетельством. Осязаемым доказательством их близости, которое она могла использовать для шантажа, для эмоционального давления, для попытки вернуть его. А главное – они нарушали его главный принцип: не оставлять следов.

Он вышел на балкон, закурил. Ночь была черной и беззвездной. Он думал. Встречаться с ней – категорически нет. Это могло быть ловушкой, сценой, истерикой. Вести переговоры – опасно, она могла записать разговор. Игнорировать – значит, оставить ей на руках козырь, которым она могла воспользоваться в любой момент, включая, теоретически, обращение к Маргарите с душераздирающей историей о «брошенной женщине».

Нужно было действовать быстро, чисто и на опережение. Его мысли работали, как отлаженный алгоритм, обрабатывающий угрозу. У него был ключ от старой квартиры? Да, он забыл сдать его агенту, тот был в ящике с разным хламом. Квартира сейчас пустует? Скорее всего, да, ремонт там планировался только через месяц. Значит, можно проникнуть. Ночью. Незаметно.

План сложился молниеносно. Он не стал ничего отвечать Надежде. Вместо этого, ближе к полуночи, он оделся во все черное: темные джинсы, черный свитер, кроссовки на мягкой подошве. Не взял телефон. Вышел из дома, пешком дошел до старого района, петляя по дворам и наблюдая за окружением. Адреналин, знакомый и почти сладкий, бодрил его лучше кофе. Это была не паника, а азарт. Охота. Охота на свои же собственные следы.

Старый дом спал. Консьержки не было. Он быстро поднялся по лестнице (лифт мог застрять или шуметь), вставил ключ в знакомую дверь. Скрип. Он замер. Тишина. Вошел. В квартире пахло пылью и одиночеством. В свете карманного фонарика (риск, но необходимый) он нашел заветный чемодан на антресоли. Вскрыл его. И там, среди старого белья и ненужных бумаг, лежала пачка конвертов с дурацкими сердечками. Он быстро перелистал. Да, это они. Стихи, признания, глупости.

Он не стал читать. Скомкал все письма в одну плотную пачку, сунул во внутренний карман куртки. Осмотрелся. Ничего больше личного не было. Он вышел из квартиры, запер дверь, бесшумно спустился.

Во дворе он нашел бак для мусора. Достал письма, зажигалку. Пламя с жадностью охватило плотную бумагу, осветив его каменное, сосредоточенное лицо. Он держал горящий комок, пока огонь не стал лизать пальцы, затем бросил остатки в бак, наблюдая, как они превращаются в пепел. Следы уничтожены.

Только тогда он позволил себе выдохнуть. Вернувшись домой на такси, он чувствовал не облегчение, а холодную, профессиональную удовлетворенность. Угроза ликвидирована. Чисто. Без эмоций. Он принял душ, смывая с себя запах дыма и чужих страстей.

На следующее утро он отправил Надежде Петровне последнее СМС с нового, одноразового номера, купленного в подземном переходе: «Писем нет. Их не было. Удачи в новой жизни. Не пишите больше». И снова заблокировал номер.

Этот инцидент, однако, оставил в нем осадок. Не раскаяния, а раздражения на собственную былую небрежность. Он поклялся себе быть еще осторожнее. Никаких писем, никаких подарков с интимными надписями, никаких совместных фото. Его отношения должны были быть как цифровые активы – существующие в виртуальном пространстве, защищенные паролем и способные исчезнуть в один клик.

Теперь, с чистым прошлым, он мог снова полностью сосредоточиться на будущем. День встречи с Артемом настал. Маргарита назначила ее не в галерее, а в ультрасовременном коворкинге с видом на Москва-Сити, месте, которое должно было импонировать IT-титану.

Артем оказался именно таким, каким представлялся: лет тридцати пяти, одет в дорогой, но нарочито простой худи известного бренда и джинсы, на руке – не часы, а умный браслет, отслеживающий биоритмы. Его лицо было умным, аскетичным, а глаза смотрели на мир с легким оттенком усталого превосходства.

Маргарита, в своем безупречном костюме, представляла классическую арт-индустрию. Валера же, в своей новой рубашке и темных чинсах, был выбран на роль «моста». Он молчал, пока шли первые, светские минуты разговора. Артем говорил о неэффективности традиционных арт-рынков, о том, что искусство должно быть демократичным, токенизированным, доступным.

– Демократичным – не значит дешевым, – мягко вступил Валера в паузу. – Биткоин тоже когда-то был демократичным. Сейчас – это актив. Ценность цифрового искусства не в его бесконечной копируемости, а в уникальности цифрового сертификата, в истории, стоящей за ним. Вы покупаете не картинку, Артем. Вы покупаете нарратив. А нарратив, как и код, бывает элегантным, а бывает – убогим.

Артем перевел на него свой быстрый, оценивающий взгляд.

– Нарратив… Любопытно. Вы технарь?

– Переводчик, – улыбнулся Валера. – Между миром образов и миром смыслов. И мне кажется, то, что делает Маргарита Эдуардовна, – это и есть создание элегантных нарративов в аналоговом мире. Вопрос в том, как перевести эту элегантность на язык смарт-контрактов. Не чтобы упростить, а чтобы… верифицировать уникальность опыта.

Он говорил, используя заученные термины, но вплетая их в живую ткань разговора. Он не спорил, а предлагал метафоры, которые были понятны и арт-дилеру, и айтишнику. Он говорил о «сквозной прозрачности цепочки владения», о «культурном коде как о хэше», о том, что галерея Маргариты может стать не просто продавцом, а «куратором цифрового канона».

Маргарита наблюдала, слегка откинувшись в кресле. Она видела, как меняется выражение лица Артема – от снисходительного к заинтересованному. Валера ловил волну и вел ее, как серфер.

К концу встречи Артем уже не смотрел на часы. Он предложил не конкретную сделку, а «создать рабочую группу для исследования синергии». Это была победа. Пусть и не мгновенная, но стратегическая.

Проводив Артема, Маргарита и Валера остались одни в полупустом зале с панорамным окном.

– Вы были блестящи, – сказала она без преувеличения. – Он купился не на искусство, а на идею. На свою собственную идею, которую вы ему мастерски подали.

– Я лишь озвучил то, что вы делаете, но на его языке, – скромно парировал Валера.

– Не скромничайте. Это был высший пилотаж. Ваш гонорар будет переведен в течение трех дней. И… – она сделала паузу, – я хочу предложить вам контракт. Эксклюзивное право представлять мои интересы в переговорах с новой, технологической клиентурой. На постоянной основе.

Сердце Валеры забилось чаще. Это был тот самый якорь, прочная гавань, о которой он мечтал. Не мимолетный роман, а долгосрочный, выгодный союз.

– Я буду очень рад, Маргарита Эдуардовна.

Она кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Не личное – деловое. Но и это дорогого стоит.

Выйдя из небоскреба, Валера вдохнул полной грудью холодный осенний воздух. Он стоял на вершине. Он только что уничтожил угрозу из прошлого и заключил договор, обеспечивающий будущее. В кармане зазвонил телефон. Светка: «Привет, красавчик! Соскучилась! Где ты? Может, рванем на выходные в Яхт-клуб? У них там осенний бал!».

Он улыбнулся. Яхт-клуб. Осенний бал. Легкое, блестящее развлечение после напряженной работы. Идеально. Жизнь, как прекрасно отлаженный алгоритм, предлагала ему новый, восхитительный код для исполнения.

– Конечно, зай, – сказал он, поднимая руку, чтобы поймать такси. – Рванем. Только давай что-нибудь по-настоящему безумное на тебя наденем. Хочу, чтобы все ахнули.

Он сел в машину, отдаваясь течению этого идеального дня. Позади горели письма, впереди сияли огни яхт и смех Светки, а в надежном сейфе его нового статуса лежал контракт с Маргаритой Эдуардовной. Все было в идеальном балансе. Все, кроме одного – тихого, неосознанного щемления где-то в глубине, когда он на секунду вспомнил пепел, уносимый ветром во дворе старого дома. Но это было всего лишь воспоминание. А воспоминания, как и призраки, не имеют власти над теми, кто твердо смотрит вперед.

Глава 8: Осенний бал и цена блеска

Яхт-клуб «Аквамарин», расположившийся на стрелке мыса, где широкая река отдавала свои воды холодному морскому заливу, в эти октябрьские выходные напоминал декорацию к фильму о великом Гэтсби. Громады белоснежных яхт покачивались у причалов, их мачты, увешанные гирляндами, отражались в черной, как полированный обсидиан, воде. В огромном прозрачном павильоне, похожем на хрустальный дворец, выросший из воды, гремела живая джазовая музыка, смешиваясь со звоном бокалов и приглушенным гулом светской беседы. Воздух был напоен запахом дорогих духов, дорогой же осетрины и тончайшей ноткой морской соли, пробивающейся сквозь тепло отопительных пушек.

Валера, стоя на открытой террасе павильона, с наслаждением вбирал в себя эту атмосферу. На нем был смокинг. Не арендованный, а сшитый на заказ полгода назад на средства одной прежней благодетельницы, любившей классику. Ткань – черная шерсть с едва уловимым шелковым отливом – облегала его плечи безупречно. Он чувствовал себя не гостем, а полноправным хозяином этого праздника. Его карие глаза, подернутые легкой дымкой от бокала шампани, с полуулыбкой скользили по толпе, оценивая, классифицируя, вычисляя потенциальные возможности и скрытые угрозы.

Рядом с ним, сверкая, как новогодняя игрушка, сияла Светка. Она послушалась его совета и надела нечто «по-настоящему безумное». Платье представляло собой шедевр инженерной мысли портного и дерзости его обладательницы. Это был ультракороткий футляр из серебристой ламе, который держался, казалось, на честном слове и двух тонких бретелях, перекрещенных на обнаженной спине. Каждое ее движение заставляло тысячи чешуек переливаться, ловить и дробить свет. Ее длинные ноги, обутые в босоножки на умопомрачительной шпильке, казалось, были отлиты из того же холодного металла. Она была воплощением молодости, выставленной напоказ, и Валера ловил на себе десятки мужских взглядов – завистливых, оценивающих, вожделеющих. Это льстило ему. Она была его самым эффектным аксессуаром сегодняшнего вечера.

– Валера, смотри, вон тот, кажется, тот самый актер из сериала! – шептала она, сжимая его руку. Ее глаза блестели от восторга.

– Не актер, зай, а продюсер, – мягко поправил он, наклоняясь к ее уху. Его губы почти касались мочки, украшенной длинной серебряной серьгой. – И смотрит он не на сериал, а на тебя. Но забудь о нем. Сегодня твои глаза должны быть только для меня.

Она засмеялась, звонко и немного слишком громко, и прижалась к нему. Он обнял ее за талию, чувствуя под пальцами холодок ламе и тепло кожи под ним. Его стратегия была проста: быть с ней внимательным, щедрым, немного властным. Позволить ей вдоволь натанцеваться, нащелкаться в фотозонах, почувствовать себя королевой бала. А затем, когда первый восторг схлынет и наступит приятная усталость, увести ее в номер отеля, который он уже забронировал в соседнем пятизвездочном комплексе. Легкий, приятный финал насыщенного дня.

Однако вечер приготовил ему сюрприз. Или, скорее, напомнил о себе. Пока Светка ушла в дамскую комнату «поправить боевой раскрас», Валера, томясь у бара с бокалом односолодового виски, услышал за спиной низкий, знакомый голос:

– Валерий? Не ожидал встретить тебя в таких… блестящих компаниях.

Он обернулся. Перед ним стоял Дмитрий Семенович, муж одной из его давних, очень давних «пассий» – Ольги, женщины, владевшей сетью элитных стоматологий. С Дмитрием Семеновичем, солидным, седеющим мужчиной лет пятидесяти пяти, они однажды даже играли в гольф. Тот знал его как «друга семьи», симпатичного молодого человека, помогавшего Ольге с организацией благотворительного вечера. Валера всегда был безупречен в таких переходах – из любовника в «семейного друга» и обратно. С Ольгой он расстался три года назад, мягко и без скандала, когда та начала намекать на развод. Он, разумеется, исчез, оставив ее наедине с ее мечтами и мужем.

И вот теперь этот муж стоял перед ним. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни даже простого любопытства. Был холодный, отточенный, как скальпель, интерес хирурга, рассматривающего интересный экземпляр.

– Дмитрий Семенович! Какая приятная неожиданность, – Валера протянул руку с безупречной улыбкой. – Как Ольга?

– Ольга в порядке. В Швейцарии, лечит нервы, – ответил тот, едва коснувшись его пальцев. – А я вот присматриваю за новыми инвестициями. И наблюдаю за людьми. Увлекательное занятие. Особенно за такими… многогранными, как ты.

Фраза повисла в воздухе. Это была не светская беседа. Это был выстрел. Прицельный и тихий.

– Я, как всегда, стараюсь быть на виду у прекрасного, – парировал Валера, делая глоток виски. Алкоголь обжигал горло, придавая уверенности. – Ваша супруга, кстати, всегда говорила, что у вас безупречный вкус на искусство и… на людей.

– О, да, – усмехнулся Дмитрий Семенович. Его усмешка была ледяной. – Я научился разбираться. Видишь ли, Валерий, в бизнесе, как и в жизни, есть один незыблемый закон: за всё рано или поздно приходится платить. Даже за… благосклонность. Особенно за благосклонность. Рано или поздно счет выставляют. Иногда – в денежной форме. Иногда – в иной.

Он помолчал, давая словам впитаться.

– Я, конечно, не вправе судить твой образ жизни. Каждый волен распоряжаться своими… талантами. Но я бы на твоем месте был осторожнее. Свет, в котором ты любишь купаться, имеет свойство быть очень ярким. А на ярком свету иногда становятся видны… тени. И те, кто в этих тенях прячутся.

Это была не угроза. Это было предупреждение. Четкое, недвусмысленное и от того еще более опасное. Дмитрий Семенович знал. Не обязательно всё, но достаточно. И он давал понять, что его молчание – не гарантия. Оно имеет цену. Или срок годности.

В этот момент вернулась Светка, сияющая и чуть запыхавшаяся.

– Всё, я готова покорять танцпол! Ой, привет, – бросила она Дмитрию Семеновичу, даже не вникая, кто это.

– Привет, – кивнул тот, и его взгляд скользнул по ней с безразличной оценкой дорогой вещи. – Не буду мешать молодым. Валерий, было познавательно. Всего доброго.

Он удалился, растворившись в толпе, как акула в темной воде.

Валера заставил себя улыбнуться Светке.

– Пойдем танцевать, солнышко.

Но вечер был испорчен. Слова Дмитрия Семеновича висели в его ушах, как набат. «Счет выставляют». «Тени». Он вел танец механически, улыбался Светке, шутил, но его мысли были далеко. Он анализировал. Дмитрий Семенович не из тех, кто станет устраивать публичный скандал. Это ниже его достоинства. Но он может нанести удар точечно. Например, как-то повлиять на репутацию в тех кругах, где вращалась Маргарита. Или найти способ донести какую-то информацию до нее. Или просто выждать момент, когда Валера будет особенно уязвим.

Адреналин, ранее сладкий, теперь стал горьким. Он чувствовал, как под безупречной тканью смокинга по спине пробегает холодная испарина. Это была первая трещина. Первое свидетельство того, что прошлое не просто сгорает в мусорном баке. Оно может воскреснуть в самый неожиданный момент и в самом неожиданном обличье.

Он увел Светку с бала раньше, чем планировал. В номере отеля, с видом на ночное море и огни яхт, он был страстен, даже грубоват. Ему нужно было заглушить внутреннюю тревогу физическим действием, ощущением власти над этим молодым, податливым телом. Светка, уставшая от шампанского и танцев, откликнулась с готовностью, приняв его напор за страсть.

Позже, когда она уснула, сметенная усталостью, Валера вышел на балкон. Он закурил. Едкий дым щипал горло. Он смотрел на море. Оно было черным, бескрайним и абсолютно равнодушным. Его девиз «Меня просто любят» вдруг показался ему детским, наивным лепетом. Любовь была валютой, да. Но за любую валюту рано или поздно приходилось рассчитываться. И счет, как выяснилось, мог прийти оттуда, откуда не ждешь.

Он думал о Маргарите. Об их контракте. Теперь это было не просто достижение, а щит. Ему нужен был не просто доход, а статус, легитимность, прочная позиция в мире, где слова Дмитрия Семеновича будут всего лишь словами завистника. Ему нужно было стать не просто любовником или ассистентом, а партнером. Неотъемлемой частью системы, которую сложно удалить, не повредив самой системе.

А еще он думал о сыновьях. О том больничном визите, о ледяном взгляде Алены. Они были его самой слабой, самой уязвимой точкой. Не потому что он их любил (он смутно пытался разобраться в этом чувстве), а потому что они были его кровью, его следом в этом мире. И если кто-то захочет ударить по нему по-настоящему больно… Он отогнал мысль. Нет, это ниже любых правил. Даже Дмитрий Семенович не опустится до такого.

Рассвет застал его все на том же балконе, в смокинге, наброшенном на плечи. Небо на востоке разгоралось персиковым и лиловым, окрашивая гладь залива в нежные, невозможные цвета. Красота была беспощадной в своем совершенстве. Она напоминала ему о той «красивой жизни», к которой он стремился. Но теперь он видел, что у этой красоты есть изнанка. Холодная, расчетливая, как взгляд Дмитрия Семеновича.

Он потушил окурок, последний. Войдя в номер, он увидел спящую Светку. Она сбросила одеяло, и ее тело, залитое утренним светом, казалось скульптурой из слоновой кости и розового мрамора. Молодое, совершенное, пустое. Он почувствовал не желание, а странную, почти отеческую жалость. Она была как одна из тех блестящих яхт внизу – красивая, быстрая, но неспособная пересечь океан в одиночку.

Он принял душ, долгий и очень холодный. Вода смывала запах дыма, духоты и страха. Под ледяными струями его разум снова прояснился, а воля закалилась, как сталь. Угроза? Хорошо. Он примет ее к сведению. Он станет еще осторожнее, еще умнее, еще неуязвимее. Он не позволит никому – ни обиженным мужьям, ни проблемам из прошлого – испортить его идеально выстроенную жизнь.

Он вышел из душа, вытерся грубым полотенцем и посмотрел на свое отражение в зеркале. Темные волосы, влажные и блестящие, карие глаза, в которых снова зажегся знакомый огонь – не страха, а азарта. Новая игра началась. Игра на выживание в высшей лиге. И он был готов к ней. Ведь за его плечами был не один пройденный уровень. И его главный козырь – умение быть нужным, быть любимым – все еще был в силе. Просто теперь он понимал: любовь нужно не просто получать. Ею нужно управлять. Как самым ценным активом.

Он разбудил Светку нежным поцелуем в плечо.

– Вставай, принцесса. Завтрак с видом на море ждет. А потом я отвезу тебя домой. У меня сегодня важный день.

Его голос звучал ровно, уверенно, тепло. Ни тени ночных сомнений. Он снова был тем самым Валерием – обаятельным, надежным, желанным. Мастером своей реальности. Даже если где-то в глубине, в самых потаенных уголках его души, теперь поселился крошечный, холодный червячок сомнения. Он загнал его так глубоко, что и сам почти поверил, что его нет.

Глава 9: Тет-а-тет с будущим

Вернувшись с осеннего бала в Москву, Валера почувствовал, что мир слегка изменил цветовую гамму. Блестящий лоск Светки и шипящего шампанского немного померк перед холодным, аналитическим взглядом Дмитрия Семеновича. Но Валера не был бы собой, если бы позволил страху парализовать себя. Нет, он преобразовал его в топливо для еще более точных и выверенных действий. Угроза из прошлого требовала укрепления позиций в настоящем. И его настоящим теперь прочно становилась орбита Маргариты Эдуардовны.

Контракт был подписан. Теперь он официально числился «Специальным советником по стратегическим коммуникациям и работе с новыми медиа» галереи «Кубик». Звучало внушительно, расплывчато и давало ему карт-бланш на общение с самыми разными людьми – от художников, пахнущих краской и бунтом, до инвесторов, от которых пахло деньгами и холодным расчетом. Его первая задача после встречи с Артемом была ясна: не просто поддерживать контакт, а углубить его, превратить «исследование синергии» в конкретный, осязаемый и, желательно, доходный проект.

Он погрузился в изучение мира NFT и цифрового искусства с фанатизмом неофита. Его квартира, уже походившая на штаб, теперь украсилась еще одним монитором, где в бесконечном цикле сменялись гифки с «кислотными» котами, глитч-портреты и абстракции, сгенерированные нейросетью. Он даже завел кошелек на одной из криптобирж и купил на небольшую сумму (свои, не Маргаритыны деньги – принцип!) несколько «симпатичных пиксельных панков», просто чтобы понять механику изнутри. Процесс увлек его. Здесь была та же игра, что и в его основном ремесле: создание ценности из воздуха, управление вниманием, продажа нарратива. Только инструменты были другими.

Одним из таких инструментов стала платформа для общения с Артемом и его командой – закрытый чат в мессенджере с пафосным названием «Арт-Блокчейн: Синергия». Валера быстро освоил местный сленг. Он уже не писал «Как дела?», а отправлял: «GM! Какие аппрувы по синергии с оффлайн-кураторством?». Он вбрасывал в обсуждение умные ссылки на статьи о том, как Лувр оцифровывает коллекции, и тут же предлагал «задизайнить» для Маргариты «уникальную цифровую twins-коллекцию» ее физических экспонатов с «особыми правами для холдеров на доступ к закрытым ивентам». Артем отвечал скупыми, но заинтересованными «ага» и «рофл, но в тему».

Параллельно с этой интеллектуальной гимнастикой Валера поддерживал огонь на других фронтах. Со Светкой он практиковал новую тактику – «осознанное дистанцирование с элементами сладкой муки». Он не пропадал, но становился чуть менее доступным. Отменял встречи в последний момент из-за «аврала с крипто-художником из Калифорнии», но потом отправлял ей с курьером дорогой букет орхидей с запиской: «Прости. Ты снишься мне в глитчах». Она, конечно, таяла и писала в ответ: «Ты самый занятой и самый романтичный мужчина на свете!». Он читал это и мысленно ставил галочку: статус «обожает» подтвержден.

С Маргаритой же он, напротив, становился ближе. Но не как любовник (их физическая близость после Берлина как-то сама собой перетекла в редкие, почти дружеские объятия в конце долгого рабочего дня), а как доверенное лицо. Он начал замечать за ней мелкие, но красноречивые детали: как она потирает виски, когда устает; какую марку зеленого чая предпочитает; что ненавидит, когда во время встречи кто-то стучит ручкой по столу. Он запоминал всё. И использовал. Приносил ей тот самый чай без напоминаний. Вовремя прерывал затянувшиеся переговоры фразой: «Маргарита Эдуардовна, нам нужно успеть на следующий брифинг». Он стал ее тенью, но тенью полезной, облегчающей жизнь.

Именно в этот период, в один из ноябрьских вечеров, когда за окном сыпался мокрый снег, а они с Маргаритой разбирали бумаги по поводу предстоящей весенней выставки, случился разговор, который Валера позже назовет «стратегическим прорывом».

– Знаете, Валерий, – сказала она, отложив очки и смотря куда-то мимо него, – я иногда ловлю себя на мысли, что вы слишком хороши, чтобы быть правдой. Как персонаж из романа. Без изъяна. Без прошлого.

– У каждого есть прошлое, Маргарита, – осторожно ответил он, чувствуя, как подступает опасная зона. – Просто у одних оно, как старый чемодан, тащится сзади и гремит. А у других – как хорошо обработанный архив. Доступен по запросу, но не мешает двигаться вперед.

– Умная формулировка, – она усмехнулась. – А у вас запрос на ваш архив есть?

Прямой вопрос. Ловушка. Но Валера был готов.

– Есть. Но он платный, – ответил он с легкой, почти шутливой интонацией. – И очень скучный. Провинциальный город, обычная семья, ранний брак по глупости, двое детей, работа, которая не приносила радости… Классическая история бегства к себе. К тем, кто может оценить то, что во мне есть. К искусству. К таким людям, как вы.

Он соврал, перемешав правду с вымыслом. Детей он упомянул нарочно – это добавляло трагизма и правдоподобия. И перевел стрелки на нее, сделав ее не следователем, а спасительницей.

– Бегство к себе… – повторила она задумчиво. – Это дорогое удовольствие. Особенно когда за тобой остаются… чемоданы, которые гремят.

– Я стараюсь обеспечивать их тишину, – тихо сказал он. И это была чистая правда. Алименты он исправно переводил, пусть и не огромные. Это была не совесть, а страховка. Чтобы у Алены не было формального повода его искать или предъявлять претензии.

Маргарита кивнула, и в ее глазах промелькнуло что-то вроде понимания.

– Ладно. Архив отложим. А вот по поводу ваших детей… Вы их видите?

Вопрос застал врасплох.

– Редко. Они… они со мной не очень. Им нужен другой отец. Не такой, как я.

– Всем детям нужны отцы. Даже плохие. А вы, я смотрю, не плохой. Вы – удобный. Для всех, кроме, возможно, них самих.

Ее слова попали точно в цель. Он промолчал.

– У меня не было детей, – неожиданно продолжила она. – Не сложилось. А сейчас… иногда думаю, что зря. Остаться совсем одной в старости… страшновато. Даже с искусством.

В этот момент она выглядела не властной галеристкой, а просто усталой женщиной, смотрящей в темное окно ненастного вечера. И Валера, к своему удивлению, почувствовал не расчетливую жалость, а искренний, человеческий порыв. Он встал, подошел к окну, стоя рядом с ней.

– Вы не будете одной, Маргарита. Пока есть искусство, пока есть люди, которые его любят… и пока есть те, кому вы дали шанс быть причастным к этому. Вроде меня.

Он не смотрел на нее. Он смотрел на снег. Но чувствовал, как ее рука легла ему на локоть и слегка сжала его. Молча. Благодарно. В этом жесте было больше доверия, чем в той их ночи в Берлине. Он понял: он только что пересек очередной, невидимый рубеж. Он стал не просто полезным. Он стал своим.

На следующее утро он проснулся с новым, дерзким планом. Раз уж он так ловко вписался в жизнь Маргариты, почему бы не попробовать… слегка вписать в нее и свою? Не детей, конечно. Боже упаси. Но какую-то ниточку, связующую его «скучный архив» с ее миром. Чтобы его прошлое не выглядело вакуумом, а стало частью легенды.

Он позвонил Алене. Звонок был долгим, и она взяла трубку не сразу.

– Алло?

– Привет, Алена. Это Валера.

Пауза. Густая, как кисель.

– Что случилось?

– Ничего. Хотел спросить… как ребята? Как Кирилл после операции? И… как вообще дела?

– Дела нормально. Кирилл восстановился. Учится. Младший болеет, сопли, – ее голос был ровным, без эмоций. – Ты к чему?

– Так… думаю о них. Может, мне… как-то помочь? Не только деньгами. Может, сводить куда? В музей новый, например. Или…

– Валера, – она перебила его. – Они к тебе не привыкли. Ты для них как Дедушка Мороз – появляешься редко и не поймешь, зачем. Не усложняй. Деньги приходят – спасибо. Остальное… не надо.

Его слегка задело. Но он взял себя в руки.

– Понимаю. Ладно. Но если что… если им что-то понадобится, кроме денег… ты знаешь, где меня найти.

– Найду, – сухо сказала она и положила трубку.

План «наладить мосты» провалился в зародыше. Что ж, не страшно. Он хотя бы попробовал. И создал для Маргариты, если она вдруг спросит, образ раскаявшегося отца, которого отвергают. Это тоже работало на легенду.

Позже в тот же день произошло событие, которое вернуло ему чувство полного контроля и добавило в жизнь щедрую порцию юмора. Артем внезапно написал в общий чат: «Пацаны, залетайте на войс. Есть криповый артист, делает нейросеть, которая генерит арт на основе ЭЭГ. Хочу обсудить, как это заситить в физическую галерею. Будет рофл».

Валера, недолго думая, подключился к голосовому чату. В эфире были Артем, его техлид (парень по имени Лексус, говоривший только матом и терминами) и сам «криповый артист» – юноша с писклявым голосом, представившийся как «Мозгоед». Обсуждение быстро скатилось в сюрреалистичный треш.

– Значит, чел надевает шапочку с электродами, – пищал Мозгоед, – и думает, например, о войне, голоде или о том, как ему вчера в баре нахамили. Нейросонька считывает альфа-ритмы и выдает на выходе… ну, типа, психоделический пейзаж его сердцебиения.

– И где тут арт, епта? – тут же ввернул Лексус. – Это же просто биоданные в png.

– Это искренность, братан! – парировал Мозгоед. – Цифровое экзистенциальное говно, конвертированное в пиксели!

– Мне нравится, – внезапно сказал Артем. – Можно продавать как «кусочек мозга коллекционера». НФТ будет называться, типа, «Мой ночной кошмар #1».

– А если коллекционер тупой, и у него на ЭЭГ прямая линия? – поинтересовался Валера, впервые вступив в разговор.

В чате повисла пауза, а потом раздался хриплый хохот Лексуса.

– О, новый чел задает правильные вопросы! Тогда мы будем продавать пустой файл. И называть его «Абсолютная нирвана не адекватного сознания». Цена в два раза выше!

Валера не мог не смеяться. Абсурдность ситуации была восхитительной. Он, профессиональный соблазнитель, обсуждал с гиками, как продавать визуализацию мозговых свистов. И это считалось искусством будущего! И что самое главное – он чувствовал себя в этой среде… почти своим. Он говорил на их языке, шутил в их стиле. И Артем, судя по всему, это ценил.

– Ладно, Валера, – сказал Артем, когда хохот утих. – Это все, конечно, прикольно. Но по делу. Маргарита сможет выставить эту… шапочку с проводами? Как инсталляцию?

– Маргарита Эдуардовна, – с достоинством ответил Валера, – выставила банку с дерьмом художника, если тот сумеет убедительно объяснить, почему это – манифест поколения. Ваша шапочка – это как минимум технологично. Нужно просто придумать правильный нарратив. Не про сердцебиение, а про… скажем, «диалог сознания и машины в эпоху цифрового шизоидного капитализма».

– Вот! – почти крикнул Мозгоед. – Вот что я пытался сказать!

– Бля, дайте ему уже контракт, – проворчал Лексус. – Он формулирует лучше нашего маркетолога.

Валера улыбнулся в безлюдной комнате. Это была маленькая победа. Не денежная, но статусная. Он стал своим в этом странном новом мире. А значит, его позиции рядом с Маргаритой становились незыблемыми. Пусть Дмитрий Семенович шепчет свои угрозы в кулуарах яхт-клубов. У Валеры теперь был свой клуб – клуб гиков, художников и тех, кто делал будущее. И здесь его ценили не за смокинг, а за умение упаковать любую, даже самую бредовую, идею в красивую обертку.