Читать онлайн Тайна последней кареты бесплатно
Глава 1. Дождь, туман и одинокий экипаж
Лондонский октябрь умел создавать особого рода меланхолию – не ту, что рождается в душе, а ту, что окутывает город снаружи, просачиваясь сквозь одежду в самые кости. Туман этого вечера не был патриархальным желтым смогом, каким его часто описывают; нет, это была жидкая, холодная мгла, подкрашенная угольной пылью и дымом тысяч каминов, превращавшая газовые фонари в расплывчатые ореолы света, едва способные осветить пространство на пять шагов вперед.
Станция «Клэпхэм Коммон» в такой час представляла собой унылое зрелище. Последний омнибус, тяжело вздохнув паром и лязгнув тормозами, забрал свою порцию замерзших пассажиров и скрылся в серой пелене, направляясь к более оживленным кварталам. Платформа опустела. Под навесом, где еще час назад толпились люди, теперь валялись лишь брошенная газета, размокшая до состояния каши, да окурок дешевой сигары. Фонарь у служебного входа раскачивался на ветру, отбрасывая прыгающие тени на кирпичную кладку.
Именно в этот момент, когда станция, казалось, задержала дыхание перед долгой ночью, из тумана выплыл экипаж.
Это была не кэб-одноколка, а более солидная четырехколесная наемная карета – «гроун», как их называли извозчики. Темно-бордовый лак, некогда роскошный, теперь потерся на углах и покрылся сетью мелких царапин. Колеса были забрызганы грязью до самых верхушек, что говорило о долгом пути по немощеным окраинным улицам. Но что действительно привлекало внимание – так это фонарь.
Он горел.
В такую погоду, в такой час, на опустевшей станции, где не было ни души, кто мог бы нанять экипаж, фонарь должен был быть потушен. Экономия масла – первое правило любого кучера. Но этот фонарь, за стеклами которого трепетали два язычка пламени, мерцал неровным, тревожным светом. Он не освещал дорогу, нет; он казался скорее сигналом, маяком в ночи – или приманкой.
Кучер, завернутый в тяжелый, отсыревший плащ с капюшоном, низко надвинутым на лицо, сидел неподвижно. Его фигура сливалась с темнотой внутренней части бокса, и лишь белые руки, сжимавшие вожжи, выделялись призрачными пятнами. Лошадь – крупная, уставшая гнедая кобыла – время от времени переступала с ноги на ногу, заставляя упряжь тихо позвякивать. Пар от ее ноздрей сливался с общим маревом.
Прошло минут двадцать. Где-то вдали пробили часы – десять ударов, глухих, тонущих в вате тумана. Ветер донес обрывки пьяной песни с какой-то дальнего паба, но и они быстро затерялись. Казалось, весь мир свелся к этому островку света вокруг одинокой кареты.
И тогда на платформе появилась фигура.
Мужчина, судя по силуэту. Он вышел не из здания станции, а как будто из самой темноты, материализовавшись из тумана у дальнего конца платформы. Шел он быстро, нервной, порывистой походкой, оглядываясь через плечо. На нем было темное пальто и котелок, в руке – трость с серебряным набалдашником, который на мгновение блеснул в свете фонаря.
Он направился прямиком к карете.
Кучер не пошевелился, не спросил направления. Это было странно. Обычно извозчики оживленно зазывали пассажиров, торговались о цене. Здесь же царило молчание, будто все было заранее условлено.
Пассажир что-то сказал, его слова унес ветер. Он дернул дверцу – она открылась со скрипом, – и нырнул внутрь. Дверца захлопнулась с глухим стуком, слишком громким для тишины ночи.
Только тогда кучер ожил. Он слегка встряхнул вожжами, издав тихое, хриплое: «Но-о, пошла». Лошадь тронулась с места, колеса медленно заскрипели по мокрому гравию. Карета тронулась, плавно выкатываясь со станционной площади и поворачивая на пустынную пригородную улицу.
Фонарь, покачиваясь, удалялся в туман, превращаясь в расплывчатое желтое пятно, потом в призрачное свечение, а затем и вовсе растворяясь в непроглядной сырости лондонской ночи.
На платформе снова никого не осталось. Ветер подхватил размокшую газету, пронес ее несколько ярдов и прижал к решетке водосточного желоба. Капли дождя, смешанного с сажей, застучали по железной крыше навеса. Станция «Клэпхэм Коммон» погрузилась в одиночество, будто ничего и не происходило.
Но кое-что все же осталось.
На том самом месте, где карета стояла все эти долгие минуты, на грязном гравии, теперь отпечатались глубокие колеи от ее колес. А рядом с ними, в полосе света от одинокого фонаря, валялся небольшой, почти незаметный предмет. Маленькая картонная коробочка, размокшая от воды, с едва различимым тиснением на крышке – стилизованное изображение феникса, восстающего из пламени. Она упала, должно быть, из кармана пассажира, когда тот спешил к экипажу.
Коробочка лежала раскрытой. Внутри, на бархатной подкладке, уже темневшей от сырости, ничего не было. Лишь углубление, повторяющее форму какого-то небольшого предмета, который она когда-то хранила.
Где-то далеко, уже совсем глухо, пробило половину одиннадцатого. Ночь вступила в свои права. А по улицам Южного Лондона, через лабиринт немощеных переулков и новых, чопорных бульваров, медленно двигалась темно-бордовая карета с мерцающим фонарем, увозя своего молчаливого пассажира в неведомом направлении.
Внутри кареты было темно и душно. Пассажир, откинувшись на кожаную спинку сиденья, вытирал платком запотевшее стекло, пытаясь разглядеть что-то снаружи. Но за окном был лишь бегущий мимо туман, да изредка – тени домов, проплывающие как призраки. Он нервно постукивал пальцами по крышке трости, и этот тихий, ритмичный стук был единственным звуком, кроме скрипа рессор и равномерного топота копыт.
Он не отдал кучеру адрес. Но кучер, казалось, и не нуждался в указаниях. Он вез своего седока по точно известному маршруту, сворачивая то направо, то налево с уверенностью человека, идущего домой.
Пассажир на мгновение задумался, глядя на свой портфель из черной кожи, плотно застегнутый. Его лицо, мелькнувшее в отблеске проезжающего фонаря, было молодым, интеллигентным, но искаженным глубокой тревогой. Он что-то пробормотал себе под нос, словно повторяя заученную фразу, и крепче сжал ручку портфеля.
А карета ехала все дальше, унося его от станции, от света, от знакомых маршрутов – в самое сердце лондонской ночи, где дождь, туман и тишина хранили свои секреты куда надежнее любых замков и запоров.
Впереди, на развилке, кучер безо всякой команды свернул на более узкую, темную улицу. Фонарь кареты выхватил из тьмы на мгновение табличку с названием: «Переулок Грэнвиля». Затем тьма снова сомкнулась.
Путешествие продолжалось. Но для кого оно было последним, предстояло узнать лишь с рассветом.
Глава 2. Пассажир, который не сошёл
Уильям Григгс, кучер экипажа за номером 194, проснулся от знакомой ломоты в спине и резкого света, пробивавшегося сквозь щели в дверях конюшни. Он провел ночь на сеновале над стойлами, как делал это часто в последнее время, чтобы сэкономить на комнате. Воздух был густым от запаха навоза, лошадиного пота, дегтя и влажного сена – аромат, ставший для него родным за тридцать лет работы.
Он спустился по шаткой лестнице, хрустя суставами. Его карета, та самая темно-бордовая «гроун», стояла в дальнем углу, отдельно от других экипажей. Уильям поморщился, припоминая вчерашний вечер. Туман, пустая станция, тот нервный господин… и долгая, утомительная поездка в какой-то отдаленный уголок Ламбета, откуда ему пришлось возвращаться порожняком. Пассажир заплатил щедро, серебряной монетой, и даже не потребовал сдачи. Но было в той поездке что-то неприятное, давящее. Молчание. Этот господин не проронил ни слова за всю дорогу, только сидел, сжавшись в своем углу, будто ожидая удара сзади.
«Наверное, любовное свидание или долги карточные», – пробормотал Уильям, подходя к карете. Надо было проверить, не забыл ли пассажир чего, и хорошенько вычистить салон. Утренние лучи, пробивавшиеся сквозь пыльное оконце конюшни, упали на грязные бока экипажа.
Он открыл дверцу.
И застыл.
Первый удар был по носу. Тяжелый, сладковато-приторный запах, знакомый каждому, кто жил в перенаселенном Лондоне. Запах смерти. Не свежей, а уже отстоявшейся, смешавшейся за ночь с ароматами кожи, пыли и дешевого одеколона.
Во внутреннем полумраке кареты, на том самом сидении, Уильям увидел силуэт. Пассажир. Он не сошел.
Он сидел, откинувшись в углу, в той же позе, в какой ехал. Котелок съехал набок, открывая темные, слипшиеся от чего-то волосы. Голова была запрокинута, рот приоткрыт. Глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок кареты с выражением немого, застывшего ужаса. На жилете из светлой шерсти, прямо над сердцем, темнело пятно. Небольшое, аккуратное, но густое и почти черное в утреннем свете. Пятно, от которого расходились странные, похожие на паутину, темные прожилки по ткани.
Уильям Григгс отшатнулся, споткнулся о колесо и тяжело рухнул на соломенную подстилку. Крик застрял у него в горле, превратившись в хриплый, бессмысленный стон. Он ползал на четвереньках, отползая от зловещего экипажа, пока спиной не уперся в стену. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Только минут через десять, когда в конюшню зашел сосед, молодой кучер Джек, Уильям смог выдавить из себя:
– Мертвый… В карете… Мертвец…
История, как водится, облетела квартал со скоростью пожара. К полудню у конюшни собралась толпа зевак, которых с трудом сдерживал местный полисмен, вызвавший подкрепление. К двум часам приехали сыщики из Скотланд-Ярда.
Инспектор Локсли, мужчина лет сорока с усталым, бледным лицом и внимательными серыми глазами, был первым, кто заглянул внутрь, не моргнув глазом. Он методично, без суеты, осмотрел тело, почти не касаясь его.
– Убит, – тихо сказал он своему помощнику, сержанту Бриггсу. – Колотое ранение, что-то тонкое и очень острое. В сердце или рядом. Удивительно мало крови снаружи… большая часть внутрь, в грудную полость. Смерть, полагаю, наступила почти мгновенно.
Тело было тщательно обыскано. В карманах пальто нашли:
Кожаный бумажник с тремя фунтами стерлингов, несколькими шиллингами и визитной карточкой: «Мистер Эдгар Ллевеллин. Старший клерк. Колониальный банк, отделение на Треднидл-стрит».
Часы на серебряной цепочке, остановившиеся в половине первого ночи.
Носовой платок с монограммой «E.L.».
Билет в Королевский оперный театр в Ковент-Гардене на прошлый вечер, на представление «Фауста». Билет был на одно лицо, место в партере.
Несколько мелких монет и ключ от дома.
Но главной находкой стал портфель. Тот самый, черный, кожаный, который покойный так крепко сжимал в описании кучера. Он лежал на полу кареты, будто выпал из ослабевших рук.
Инспектор Локсли открыл его с помощью перочинного ножа.
Внутри не было ни денег, ни ценных бумаг, ни контрактов. Только аккуратная стопка листов, испещренных столбцами цифр и бухгалтерскими записями. Бриггс, заглянув через плечо, свистнул:
– Похоже на банковские отчеты, сэр. Может, что-то похитил и собирался сбежать?
Локсли медленно листал бумаги, все больше хмурясь.
– Нет, сержант. Это не то. Это… копии. Старые квартальные отчеты отделения за прошлый год. Никакой секретной информации. Никакой ценности. Бесполезный хлам.
– Зачем же тогда он таскал это с собой? И так крепко держал?
– Отличный вопрос, – пробормотал Локсли. – Возможно, чтобы выглядело правдоподобно. Как у настоящего клерка с важными бумагами. Или… – Он задумался, разглядывая идеально ровные колонки цифр. – Или это шифр. Но для такого шифра нужен ключ. А ключа у нас нет.
Осмотр кареты не дал почти ничего. Ни оружия, ни явных следов борьбы. Только на полу, рядом с портфелем, нашли еще одну маленькую деталь: обрывок тонкой, дорогой ткани, похожей на шелковую подкладку плаща или пальто. И он явно не принадлежал покойному, одетому в практичную шерсть.
– Кучер, – обратился Локсли к Уильяму Григгсу, который, бледный как полотно, пил крепкий чай, поднесенный соседями. – Вы говорите, взяли седока на станции «Клэпхэм Коммон». Он сказал вам адрес?
– Н-нет, сэр. Он просто сел. Я спросил: «Куда изволите?» – а он только махнул рукой и сказал: «Поезжайте». Голос был… взвинченный. Я повез. Он молчал всю дорогу.
– И куда вы его везли?
– В Ламбет, сэр. На Грейс-аллею, к тем новым особнякам. Остановился у тротуара. Он вышел, заплатил и быстро пошел к одному из домов. Я развернулся и уехал.
– Вы видели, в какой именно дом он вошел?
– Не точно, сэр. Туман был еще силен. Но вроде бы в тот, что с зелеными ставнями. Я не уверен.
– И он вышел живым?
– Клянусь всеми святыми, сэр! Он вышел, заплатил и ушел! Как я мог подумать, что он… что он вернется и…
Локсли кивнул. Значит, тело подбросили позже. Уже после того, как кучер уехал. Кто-то убил Эдгара Ллевеллина на Грейс-аллее, а потом вскрыл карету (замок был простейшим) и подложил труп обратно, чтобы он был обнаружен в совершенно другом месте, сбивая следы. Или… Или у кучера был сообщник, который ехал сзади, на запятках? Но зачем такие сложности?
– Сержант, – сказал Локсли, – нужно проверить дом с зелеными ставнями на Грейс-аллее. И узнать в Колониальном банке все, что можно, о мистере Ллевеллине. А еще… – Он снова взглянул на билет в оперу. «Фауст». Вечер прошлого дня. – Узнайте, был ли мистер Ллевеллин вчера в театре. И был ли он один.
Пока сержант отдавал распоряжения, Локсли стоял у кареты, глядя на лицо покойного. Молодой человек, лет двадцати пяти. Опрятный, успешный клерк. Билет в оперу. Портье с бесполезными бумагами. И смерть от тонкого лезвия где-то в туманной ночи.
Слишком много театральности, подумал инспектор. Слишком много загадочных деталей, которые словно кричали: «Обрати на меня внимание!». Настоящее преступление, как правило, грязнее и проще.
Но это – это было похоже на спектакль. На первую сцену какой-то сложной, мрачной пьесы, режиссер которой пока оставался в тени, за кулисами.
А последняя карета была лишь сценой.
Глава 3. Вызов на Блумсбери-сквер
Расследование, как гнилой зуб, с первого дня пошло не так. Дом с зелеными ставнями на Грейс-аллее оказался сданным внаём семейству пожилого викария, который с удивлением и ужасом узнал, что его тихий переулок стал местом преступления. Ни он, ни его домочадцы не слышали ночью никаких криков, не видели подозрительных личностей. Посыльный, доставивший викарию книгу накануне вечером, подтвердил: ставни были коричневыми, выгоревшими на солнце, а вовсе не зелёными.
Колониальный банк предоставил безупречную характеристику Эдгару Ллевеллину: прилежный, немного замкнутый, незаменимый специалист по учёту колониальных активов. Работал с документами, касающимися грузов из Австралии и Южной Африки. Ни долгов, ни скандалов, ни связей с подозрительными личностями. Накануне смерти ушёл с работы в положенное время, сказав коллегам, что идёт в оперу.
Королевский оперный театр подтвердил: билет был действительным, место в партере, 12-й ряд, действительно занимал некий джентльмен, примерно подходящий под описание. Но в антракте его не видели в курительной комнате или у буфета, а после спектакля контролёр не запомнил, вышел ли он. Он растворился в толпе, будто и не существовал вовсе.
Обрывок шёлковой подкладки принадлежал к ткани итальянского производства, которую можно было купить в полдюжины дорогих магазинов Лондона. Не улика, а намёк на неё.
Инспектор Теодор Локсли сидел в своём кабинете в Скотланд-Ярде и смотрел на потолок, уставленный пятнами от сырости, которые напоминали ему абстрактную карту неизвестных земель. Он чувствовал себя таксидермистом, пытающимся собрать чучело птицы, имея на руках перья от сороки, клюв от попугая и лапы от курицы. Все детали были, но они не складывались в целое. Мотив? Ни денежной кражи, ни мести, ни любовной интриги. Способ? Убийство точным, почти хирургическим ударом в темноте, с последующей сложной подменой тела в карете. Слишком вычурно для обычного грабителя, слишком небрежно для профессионального киллера.
Именно тогда, на третий день бесплодных поисков, сержант Бриггс осторожно кашлянул в кулак:
– Инспектор, может, стоит… обратиться к мистеру Фрэнсису?
Локсли нахмурился. Кастор Фрэнсис был его личным секретом, своеобразным тайным оружием, о котором в руководстве знали, но предпочитали не вспоминать. Бывший… кем? Учёным? Антикваром? Коллекционером странностей? Фрэнсис не был сыщиком в обычном понимании. Он был интерпретатором городского хаоса, читателем потайных знаков, которые Лондон высекал на своей грязной скрижали. Его методы раздражали, его выводы часто казались бредовыми, пока внезапно не оказывались единственно верными.
– Он в городе? – спросил Локсли, нехотя.
– Вернулся на прошлой неделе из Флоренции, сэр. Джордж, разносчик с его площади, говорил.
Локсли вздохнул. Нужно было идти.
Блумсбери-сквер в этот предвечерний час была островком относительного спокойствия. Солидные георгианские дома с белыми портиками и чёрными решётками хранили достоинство, чуть подпорченное наступающим коммерческим духом времени. Дом номер 7 ничем не выделялся, кроме идеально чёрной двери с матовой латунной ручкой в виде химеры и отсутствия таблички с именем.
Локсли дважды дёрнул за ручку колокольчика, услышав где-то в глубине дома мелодичный, но несуетливый звон.
Дверь открыл сам хозяин. Кастор Фрэнсис был мужчиной лет сорока пяти, высоким и на удивление худощавым для человека, ведущего, казалось бы, сидячий образ жизни. Его лицо с высоким лбом, острыми скулами и тёмными, чрезмерно живыми глазами напоминало лицо аскета или философа. Он был одет в тёмно-бордовый бархатный халат, под которым виднелся безупречно белый воротничок, и держал в руке увеличительное стекло в серебряной оправе.
– Инспектор Локсли, – произнёс Фрэнсис без тени удивления, как будто ждал его к пятичасовому чаю. – Проходите. У вас вид человека, который три дня подряд пытается прочесть книгу на незнакомом языке, держа её вверх ногами.
Кабинет Фрэнсиса был не комнатой, а вселенной в миниатюре. Книги стояли не только на полках, но и лежали аккуратными стопками на полу, диване, мраморном камине. Витрины с геологическими образцами соседствовали с чучелом экзотической птицы, а на столе под зелёным абажуром лампы среди бумаг лежала странная маска из позеленевшей бронзы. Воздух был густ от запаха старой бумаги, воска для паркета и какого-то едва уловимого пряного ладана.
– Последняя карета, – сказал Фрэнсис, усадив Локсли в кожаное кресло и сам занимая место за столом, – это интересно. Место, где стирается грань между реальным и символическим. Рассказывайте.
Локсли, привыкший к кратким официальным отчётам, на сей раз изложил всё подробно: станция, туман, молчаливый пассажир, находка утром, бесполезные бумаги, билет в оперу, зелёные ставни, которые не были зелёными.
Фрэнсис слушал, не перебивая, устремив взгляд куда-то в пространство над головой инспектора. Его длинные пальцы барабанили по столешнице бесшумной дробью.
– Итак, – произнёс он наконец, когда Локсли замолчал. – У нас есть труп честного клерка, который вечером смотрел «Фауста» – историю о договоре с дьяволом и напрасной душе. Он уносит с собой портфель с бухгалтерской мистификацией, цифрами, ведущими в никуда. Его убивают точным ударом, словно устраняют бракованную деталь в сложном механизме. Тело возвращают в карету, делая её не средством передвижения, а саркофагом, катафалком. А кучер видит зелёные ставни, которых не существует. Зелёный – цвет надежды, но также и цвет яда, ирреальности. Мистификация на мистификации.
Он встал и подошёл к окну, глядя на темнеющую площадь.
– Вы искали преступление, инспектор. А вам подбросили легенду. Миф. Кто-то очень умный и очень театральный разыгрывает спектакль, где каждый предмет – реквизит, а каждое действие – намёк. Зачем?
– Чтобы запутать следы? – предположил Локсли.
– Нет. Чтобы их обозначить. Но не для вас. Для кого-то другого. Убийца оставляет подсказки, как в детской игре, но игра эта адресована не полиции. Полиция – лишь невольный зритель в первом ряду. Настоящее послание предназначено тому, кто поймёт язык этих символов.
Фрэнсис повернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который одновременно и восхищал, и беспокоил Локсли.
– Вам нужно отдать мне три вещи. Нет, четыре.
– Что именно?
– Во-первых, тот самый обрывок шёлковой подкладки. Во-вторых, точную копию одной из бухгалтерских страниц из портфеля. В-третьих, билет в оперу. И в-четвёртых… – он сделал паузу, – адрес кучера. Мне нужно поговорить с ним лично. Не как с подозреваемым, а как с проводником. Он видел то, чего не осознаёт.
Локсли колебался. Передавать вещественные доказательства частному лицу – грубейшее нарушение. Но тупик был абсолютным.
– Хорошо, – сдавленно сказал он. – Но всё будет неофициально. И я иду с вами к кучеру.
– Как пожелаете, – легко согласился Фрэнсис. – Но, инспектор, приготовьтесь. Мы не ищем убийцу. Мы пытаемся прочесть пьесу, в которой уже сыграли первую кровавую сцену. И следующее действие, боюсь, не заставит себя ждать. Тот, кто затеял этот «спектакль», вряд ли остановится на одном акте.
Он взял со стола бронзовую маску и на мгновение приложил её к своему лицу, глядя на Локсли пустыми глазницами.
– В конце концов, в «Фаусте» тоже больше одного акта. И дьявол приходит за своей платой не сразу.
Глава 4. Логика и ладан
Конюшня, где стояла злополучная карета, была оцеплена, но страж у ворот, завидев инспектора Локсли, лишь кивнул и пропустил его и странного господина в бархатном халате, который казался здесь более неуместным, чем слон в посудной лавке.
Кастор Фрэнсис остановился на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Его взгляд скользил не по предметам, а по пространству: от высоких стропил, затянутых паутиной, до каменного пола, испещренного бороздами от бесчисленных колёс. Воздух был густым коктейлем из запахов, который обычный человек воспринимал бы просто как «вонь конюшни». Но Фрэнсис, казалось, дегустировал его.
– Навоз, конечно, – тихо проговорил он, делая медленный вдох. – Опилки, старый деготь для колёс, ржавое железо, влажная шерсть лошадей… и страх. Застарелый, въевшийся в дерево страх кучера, который нашёл тело. Он ещё здесь, висит в воздухе, как миазмы.
Он подошёл к карете. Экипаж №194 стоял отдельно, отгороженный верёвкой. Тело, конечно, давно увезли, но от присутствия смерти, казалось, остался нестираемый отпечаток. Фрэнсис обошёл её кругом, не касаясь, пристально изучая.
– Вам не кажется странным, инспектор, – начал он, – что карета стоит так идеально ровно? Все остальные экипажи стоят как попало, их загоняли уставшие кучера. А этот – точно по линии, параллельно стене. Будто его поставил не испуганный человек, а автомат. Или его откатили сюда уже потом, нарочито аккуратно.
Локсли, который этого не заметил, промолчал, чувствуя легкое раздражение.
Фрэнсис подошёл к дверце. Он не стал её открывать сразу. Вместо этого он опустился на корточки, изучая подножку и пространство вокруг неё. Грязь на металлической пластине подножки была сбита, но не равномерно, а будто бы её скребли, царапали чем-то твёрдым.
– Смотрите, – указал он пальцем. – Здесь, на краю, остались мелкие, почти невидимые соринки. Не опилки, не солома. Похоже на древесную стружку, но очень светлую, почти белую. Сандаловое дерево, возможно.
Затем он приоткрыл дверцу. Тяжёлый, сладковатый запах ударил в нос, несмотря на прошедшее время. Локсли невольно поморщился. Фрэнсис же закрыл глаза и сделал глубокий, медленный вдох, как сомелье, вдыхающий аромат старого вина.
– Да, – прошептал он. – Кровь, конечно. Кожаная обивка, пот… и что-то ещё. Что-то, что не принадлежит этому месту.
Он залез внутрь кареты, двигаясь с грацией крупной кошки, несмотря на свой рост. Внутри было темно. Он не стал зажигать спичку, дав глазам адаптироваться. Его руки скользили по кожаной обивке сидений, не нажимая, а лишь ощупывая текстуру.
– Убийство произошло не здесь, – констатировал он. – Нет брызг, нет следов борьбы. Тело принесли. Но что-то убийца или тот, кто подкладывал тело, уронил. Маленькую частичку себя.
Он наклонился, почти уткнувшись лицом в щель между сиденьем и стенкой кареты. Локсли смотрел на него с плохо скрываемым недоумением: что этот чудак надеется там найти?
Фрэнсис замер. Потом, с невероятной осторожностью, вытащил из складок халата пинцет с тончайшими кончиками. Он погрузил его в щель и, после нескольких секунд кропотливой работы, извлёк нечто.
На ладонь, застланную белым носовым платком, он положил крошечный, не больше ногтя мизинца, обрывок ткани. Но не шёлковой подкладки, как найденный ранее. Это была плотная, грубая ткань, цвета тёмной охры, с едва заметным, стёршимся узором. И это было не главное.
Фрэнсис поднёс обрывок к самому лицу и снова вдохнул. Его глаза сузились.
– Церковный ладан, – произнёс он чётко. – Смола ладана, смешанная с миррой. Дорогая, качественная смесь. Не та дешёвая курительная смесь, что жгут в трущобах для запаха. Это запах богатой, старой церкви. Католической, вероятно. Или высокой англиканской, склонной к ритуалу.
Локсли нахмурился.
– От одежды священника?
– Возможно. Или от одежды человека, который долго находился в таком месте. Ладан въедается в шерсть, в лён. Его не выветрить за день. – Фрэнсис положил обрывок в маленький серебряный контейнер. – И ещё один момент. Этот обрывок – не от современного одеяния. Обратите внимание на плетение нити. Ручная работа, архаичный узор. Похоже на ткань рясы монашеского ордена или… или на часть какой-то ритуальной облачения.
Он выбрался из кареты, отряхнул халат, хотя пыли на нём не было.
– Итак, инспектор, складываем новую мозаику. Наш второй актёр, тот, кто переносил тело, – человек, связанный с церковью. Но не с приходским священником на окраине. С чем-то более древним, более тайным. И он поцарапал подножку сандаловой стружкой. Сандал используют в ритуальных практиках на Востоке, но также и в некоторых закрытых европейских обществах, увлекающихся мистицизмом.
Локсли почувствовал, как привычная почва фактов уходит у него из-под ног.
– Мистер Фрэнсис, вы строите целый замок из… запаха и клочка ткани!
– Именно так, инспектор, – спокойно согласился Фрэнсис. – Потому что преступник строит свой замок из символов. Он оставил нам не отпечатки пальцев, а отпечатки смыслов. Билет на «Фауста» – сделка с дьяволом. Бесполезные бухгалтерские отчёты – пустота, симулякр ценности. Карета-гроб – идея последнего пути. А теперь – ладан. Святость, ритуал, тайное знание. Какая сделка? Какая пустота? Какой путь и какое знание?
Он посмотрел на конюшню вокруг, и его взгляд упал на стойло, где стояла лошадь из той злополучной упряжки. Животное спокойно жевало сено.
– Пойдёмте к кучеру, – сказал Фрэнсис. – Но сначала я хочу взглянуть на его лошадь.
Подойдя к стойлу, Фрэнсис не стал гладить лошадь. Он заглянул ей в глаза, потом медленно провёл рукой по её шее, плечу, ноге.
– Она не пугливая, – заметил он. – А значит, в ту ночь её не испугал ни крик, ни резкое движение. Убийство происходило в тишине и, вероятно, на некотором отдалении от неё.
Потом он опустился и осмотрел её копыта. На одном, на правом переднем, в металлической подкове застрял маленький камешек. Не гравий, а кусочек цветного стекла, похожий на осколок витража. Фрэнсис извлёк и его.
– Интересно, – пробормотал он, разглядывая осколок на свет. – Синий, с прожилками красного. Церковный витраж. Она стояла где-то рядом с церковью. Не на мостовой, а на мягкой земле, может, у церковной ограды, где валяются такие осколки после ремонта.
Локсли уже просто молча записывал в блокнот. Логика расследования уступала место какой-то алхимии, где запахи, обрывки и осколки стекла превращались в призрачные, но неотступные улики.
– Пойдёмте, – повторил Фрэнсис, пряча осколок. – Теперь нам нужно поговорить с мистером Григгсом. Не о том, что он видел. А о том, что он почувствовал. В ту ночь, в том тумане. Потому что иногда память тела хранит больше, чем память разума. Особенно когда разум напуган до полусмерти.
Он вышел из конюшни на слабый дневной свет, и Локсли, следуя за ним, с горечью подумал, что теперь дело не просто о запутанном убийстве. Оно превратилось в странное паломничество по следам призраков, где его проводником был этот человек, читающий город, как бредовую, но пророческую книгу.
Глава 5. Слишком идеальный слуга
Дом майора Аластера Ллевеллина находился в Челси, в тихом переулке, застроенном неброскими, но солидными особняками в три этажа. Он был одним из тех домов, где чистоту окон и безупречную покраску дверей можно было счесть гражданским долгом.
Инспектора Локсли и мистера Фрэнсиса встретил сам хозяин. Майор Ллевеллин в отставке оказался мужчиной лет пятидесяти, с осанкой, которая, казалось, не оставляла сомнений в его профессии даже без мундира. Его лицо было гладко выбрито, волосы с проседью подстрижены с почти маниакальной аккуратностью. На нём был твидовый пиджак, не содержащий ни единой пылинки.
– Инспектор, – произнёс он, пожимая руку Локсли сухим, твёрдым рукопожатием. Его голос был ровным, как поверхность пруда в безветренный день. – Проходите. Мой дом – ваш дом в это трудное время. А это…?