Читать онлайн Волчья ягода бесплатно

Глава 1. Находка

– Блуди волк, блуди змея, а не я, – автоматически пробормотала я, вставая на свежую тропинку. Так далеко в лес как сегодня забираться еще не приходилось, но причина была: с каждым днём найти корни эускариота становилось все труднее. А корни те свободолюбивые, редкие, капризные.

И нужные. Очень нужные.

Я шарила по земле глазами, отодвигая от лица зелёные ветки. Палкой ворошила заманчивые кочки. Всё не то!

Солнце стояло уже высоко, когда, наконец, набрела. Место темное: под разлапистой сосной земля густо покрыта иголками, без единой проплешины. Как раз в таких темных уголках мои корешки любили прятаться, давно заметила. Затаив дыхание, осторожно взрыхлила жесткий игольчатый покров палкой, пугая рыжих муравьишек, и ахнула от радости.

Сразу несколько корней! Я за все утро только два нашла, а тут целое месторождение! Пяток, не меньше.

А то и десяток?!

Не медля, я упала на колени, ножом торопливо подкапывая красную ножку, глубоко сидящую в черной земле. Снаружи эускариот выглядел как небольшая невзрачная шишка, а вот корень был длинный, алый. Толстый как морковь. Странное растение – живет буквально наоборот, отдает все земле, и почти ничего – наружу. Скрытное.

Когда растение скрытное, значит есть ему, что скрывать. А когда открытое, есть чего открывать. Матушка так приговаривает.

Эускариот скрывает ценные свойства, вот и прячется качественно.

В свежем влажном воздухе густо запахло сырой землей, когда я вонзила широкое лезвие ножа в землю. Стараясь не сломать ценный корень, я осторожно расшатывала его, чувствуя под пальцами шершавые крупинки земли. Туда-сюда. Ещё раз.

– А ну, миленький… – пробормотала я и замерла.

Рядом со мной ступили мужские ботинки. Сухая хвоя тихо затрещала, часто защелкала под черными подошвами. Несколько долгих мгновений я пялилась на потёртые носы обуви земляного цвета, боясь поднимать глаза. Ботинки большие, длинные… И остановились красноречиво так: около моих рук, вцепившихся в корень.

«Так, Аска, теперь не торопясь…»

Не отпуская нож, я очень медленно подняла глаза. Плечистый темноволосый мужчина смотрел на меня сверху вниз недобро. Глаза светились как подсвеченные на солнце капли смолы.

– Человек, – мрачно констатировал мужчина.

«Волк», – с ужасом поняла.

Сглотнула, чувствуя, как страх туманит голову. Наше селение граничило с волчьей территорией. Неужто не заметила, как пересекла границу? Неужто увлеклась?! Я могла…

Род Волков от людей почти ничем не отличается. Только Волки гораздо сильнее, быстрее, в темноте видят, чуют и слышат похлеще собак, зубы у них на клыки похожи и между собой они без слов общаются. Ещё на волках огромных ездят… А так две руки, две ноги, голова…

Нет, совсем не мы, не люди. Выше нас: великородные.

– Ты на чужой территории, человек, – без улыбки мужчина подтвердил мои мысли. Добрым низкий голос не был. Желания помочь в нем тоже не слышалось, я уж в этом разбиралась. Но явно не угрожал, и на том «спасибо».

– На чужой? – прохрипела я, завороженно уставившись в светящиеся желтым глаза. – Не со зла я, не специально…

«Близко к Волкам не подходи», – истина, известная каждой селянке. Используют, потешатся, а могут и загрызть… Я в юности правил прилежно слушалась, их все слушались. До зрелости дожила, а так близко Волка в жизни не видела. А тут…

Смотрела на него во все глаза и ощущала, как от великородного веет такой силой, что вызывает совсем не страх. Это как на могучую гору смотреть, как на полноводную реку…

Восхищение – вот что я ощутила.

– Не специальное нарушение – тоже нарушение, – по виду незнакомец не собирался проявлять великодушие. – Проваливай-ка, пока цела… пирожок.

Последнее он проговорил с насмешкой, но губы его остались сурово сложенными.

«Пирожок?!»

Я вспыхнула, понимая, что мужчина чувствует запах пирожков, которыми я перекусила утром.

Не отводя от него глаз, я медленно выдвинула нож из земли, одновременно нащупывая почти добытый эускариот.

– Оставь, – приказал великородный, заметив мое движение. – Все, что растет на территории Волков, принадлежит Волкам.

Тешиться он вроде не собирался. Послушно разжав руку, я немного взбодрилась, осторожно приподнимаясь. Правда, когда выпрямилась, все равно смотрела на мужчину снизу вверх.

Высокий. Плечи шире моих раза в два.

– Позвольте забрать корень, бэр! – обратилась я почтительно, даже попыталась улыбнуться. – Без него люди ги…

У меня была надежда, что Волк даст мне забрать находку, но он не дал договорить. Суровое лицо не смягчилось ни на крупинку.

– Нет. А не уберешься на свою землю немедленно, заберу все, что нашла до того, – предупредил он.

«Заметил мои корневища!»

Я возмущенно вцепилась в сумку, сбрасывая молебный тон.

– Это с нашей территории, не отдам! Что хочешь делай, не отдам!

– А я думаю, от кого так заманчиво запахло, – со стороны к нам неторопливо двинулась вторая мужская фигура. Тут я уже мигом отшагнула, забывая про возмущение. – Мягко так запахло, свежей сдобой… Даже испугался: вдруг это ты стал такой интересный, брат.

Говоривший наступал из темноты чащи. Сероглазый, весь в шрамах. Обращался он к черноволосому, на меня не смотрел. Под его ногами почему-то даже хвоя не хрустела, хотя весом он был не меньше первого Волка.

Второй – это уже страшновато. Я попятилась.

– Испугался, говоришь… За себя что ли? – с неторопливой ленцой спросил черноволосый, повернув к своему голову. Выглядел он расслабленным.

– Скорее за тебя переживаю, – не улыбнулся второй. – А то вдруг завалю. Перепутаю с кем-нибудь.

Мне не требовалось подсказок, чтобы понять, на кого намекают. Я еще раз тихонько отступила, не убегая сразу только от того, что знала: от Волков убегать бесполезно. Только раздразню.

– Что, зрение уже не то, Дрей? Хотя, кое-кому здесь действительно следует бояться… – первый Волк неторопливо говорил, обращаясь к пришедшему, и вдруг резко повернул голову, громогласно рявкая на меня. – Например, человеческой ДЕВЧОНКЕ!

«МАТУШКА!»

От испуга я взвизгнула и инстинктивно дернула с места, покидая территорию Волков под дружный гогот мужчин. Бежала я стремительно, не разбирая дороги, главное назад, к спасительной границе, которую случайно пересекла. Мимо мелькали деревья, кусты…

Так и есть! По зарубкам на деревьях приметила границу, которую случайно пересекла. Вернувшись на нашу территорию, еще долго озиралась по сторонам – всё казалось, что Волки за мной гонятся. Но, они, кажется, даже не попробовали.

Их смех еще долго стоял у меня в ушах. Уже перейдя с бега на торопливый шаг, я, пылая, чертыхалась, тихо бормоча проклятия.

– Чтоб вас жуки съели! Птицы склевали! Чтоб у вас на головах по дереву выросло. Без плодов!

Щеки горели от негодования, от волнения, от воодушевления тоже. Еще и нож забыла!

«Опять немного не повезло тебе, Аса».

…или повезло?

***

Солнце стояло уже в зените, когда передо мной показались знакомые крыши домов. Наша деревенька стояла в поле, вольно раскинувшись вдоль широкой бодрой речки Бегуновка. Пройдя через поле, я миновала несколько домов, издалека махнула местному пастуху. Он молча кивнул издалека, а вот его овечки гостеприимно проблеяли приветствие на своем мекающем языке. Улыбнувшись овечкам, я прибавила шагу.

Через несколько минут уже вошла в дом.

Еще в сенях меня сразу окутало свежим ароматом сухих трав, смешанным со сладкими нотами ягод. Моя матушка Агла работала – мешала огромной ложкой настой в крупном чане. По запаху я легко определила, что настой из тех самых корней, что я нашла вчера. Вчера дела шли лучше – я нашла четыре.

Скинула холщовую сумку на стол. Схватив тонкую оранжевую морковку, запустила в нее зубы. Агла стояла ко мне вполоборота, в домашнем сером платье, поверх которого был надет рабочий темно-синий фартук. Она у меня худощавая, даже худенькая, совсем к ней жир не лип. На волосах красовался светлый, плотно завязанный платок.

– Всего два? – сморщенные руки опытной травницы мгновенно проинспектировали мою сумку, в которой одиноко притулились два добытых корнеплода.

Я скорбно хрустнула морковкой. Настроение у меня было смешанным, как фирменная мамина настойка: пережитый страх влился в радость спасения, восторженное впечатление от встречи с настоящим великородным делило место с огорчением из-за недобытых кореньев.

– Сколько есть. Мало их, – вздохнула. – Сегодня уже у границы пришлось гулять. И почти ничего, мам. Лесом клянусь, как будто назад в землю ушли!

Про Волков решила не рассказывать. Не надо ей еще и об этом тревожиться.

Матушка глянула на меня с затаенной укоризной. Там, в глубине ее бледно-серых глаз читалось, что она-то в мои годы находила корни десятками, а то и сотнями. Но вслух укорять не стала.

– Удильщик заходил, говорит, еще двое заболели, – огорченно сказала она, вмиг постарев еще на десятилетие. Агле было уже глубоко за шестьдесят. Обозначились у рта усталые горькие морщины, все белее и белее волосы, а у глаз так кожа совсем смялась, будто не глаженная. Заботы не молодят.

Неведомая хворь начала бродить по селу несколько недель назад. Началось все с пастуха. Не того, что я встретила только что, другого. Обычно неутомимый молодчик Тир, вдруг слег с сильнейшим жаром, да пока не поднялся. За ним потянулись остальные: бабуля Аниса, хозяйственник Горол, молодая Акара… И вот еще двое. Странная болезнь, хватала и молодых, и старых. Даже опытная матушка такой не припоминала. Вроде обычная хворь: жар, страшная потливость, слабость, боли в животе, бред… Отличало, что у больного ногти страшно синели. «Синяя хворь» – так мы и стали ее называть.

Наши обычные средства не помогали. Единственное, что облегчило состояние больных – отвар из корня эускариота. Его мы уж несколько дней как ежедневно для заболевших заваривали и дела вроде бы пошли на поправку.

Но я знала, что мама все равно переживает, думает только о лекарстве.

– Ты не волнуйся. Я обязательно найду еще, – пообещала я, обеспокоенно глянув на нее.

Глава 2. Ненастоящая травница

– А где Агла?! – прозвучал низкий возмущенный голос.

Здоровый потный кузнец Строн, вошел, задел головой пучок засушенных трав, тут же пригнулся и принялся тщательно шарить глазами по углам лавки. Как будто Агла прячется в одном из них и сейчас выпрыгнет ему навстречу.

Но кузнеца ждало разочарование – по углам у нас свисали лишь крупные связки веток, в которых притаились только тонкие черные паучки. Ни один из них на матушку Аглу не походил.

Я вздохнула, продолжая перемалывать сухие цветки. Вопрос «Где Агла?» звучал сегодня уже не в первый раз. Какой там «в первый»?! Его выпаливал каждый входящий, встречаясь со мной взглядом. Понять можно: люди, которые приходят к старой проверенной травнице, ожидают встретить именно Аглу, а не её непроверенную дочь.

Но так вышло, что сегодня матушка поставила меня за себя, а сама продолжила работать над отваром, отдельно указав, что ее беспокоить не нужно. В последнее время она делала так периодически, приговаривая: «Пора, доча». К вящему неудовольствию жителей нашего селения.

Со мной они свыкались с треском. Конечно, все привыкли к маме – это раз. А два – возраст играл против меня. Для хорошей травницы я недостаточно старая. Не по душе людям это. Знания никого не интересовали.

Пыталась быть серьезной – насмехаются, пыталась шутить – говорят, скалюсь. Как с ними в лавке себя вести – совершенно непонятно.

«Настоящая травница должна быть пожившей», – категорично озвучила мне недавно соседка. И еще глянула так неодобрительно, что я однозначно поняла – меня она как настоящую травницу не воспринимает, да и не воспримет никогда.

Я огорчилась, конечно.

Недостаточно молодая с одной стороны, недостаточно старая с другой… Вот как так? На исходе третьего десятка лет, я уже начала мечтать постареть, чтобы спокойно работать. Молодым не доверяли даже молодые.

– Матушка важными делами занимается, – терпеливо ответила в который раз, глухо шурша каменном пестиком. Сухие цветки мягко трещали под нажимом. – Говори, что надо, Строн. Я науку знаю, помогу.

Огорошенный кузнец хмуро покосился на меня, почесал черными пальцами лысеющий затылок, еще раз с надеждой огляделся по сторонам. Отошел, зачем-то потрогав пучки трав. И только потом, наконец, заговорил.

– Я это…

Начал он так нерешительно, что я уже примерно поняла место дислокации проблемы. Ниже пояса, как пить дать.

– Меня друг прислал. У него это…

Не поднимая глаз, слушала его, мысленно начиная делать ставки.

«ЭТО спереди или сзади?»

– Ну ЭТО. Слышь, Аска?

Вопросительно посмотрела на гостя, изо всех сил сохраняя каменное лицо. Кузнец кривился, подмигивал и усиленно указывал голубыми глазами вниз. Ужасно хотелось расхохотаться.

А ставки на то, что проблема – спереди, росли.

– По нужде больно ходить… другу? – предположила.

– Не, – Строн недовольно скривился, и оперся огромными волосатыми ручищами о прилавок, нетерпеливо заглядывая мне в глаза. – Это… Того… Палочка у моего братана на землю глядит. Понимаешь, Аска? Душа у него болит. Молодой совсем. Плохо без палочки-то. Ты ж замужем была, должна понять. Жалко мужика. Рано ему еще…

«И что они все мое замужество поминают?» Внутренне я скрипнула зубами, внешне не повела и бровью.

– Жалко, – безжалостно согласилась и не отказала себе в удовольствии уточнить. – А лет-то другу сколько?

Строн на несколько секунд задумался, еще раз почесал затылок.

– Да, наверное, как я. Вместе росли. Так есть какое средство, знаешь?

– Все время на землю смотрит или иногда и на небо озирается? – продолжила допрос.

– Ненадолго может, – по виду кузнец все знал о друге. – Одним глазком поглядывает.

С трудом удержала серьезную мину.

– Давно?

– Пару лун…

Наше село славилось самыми верными друзьями. Все они как один шли ради друга за лекарством от боли в заду. Причем они всегда знали, снаружи болит или внутри, симптомы, точное расположение, время появления. И про палочки друг у друга тоже все знали. Золото, а не друзья.

Кивнула.

– Но к земле больше тянет? Поняла. Есть кое-что, – я не спеша направилась к прилавку. – Я тебе настойку приготовлю стимулирующую. Точнее другу твоему. А ты переставай брагу пить. Точнее друг твой пусть перестанет. И завтра за настойкой свеженькой заходи. Точнее он.

Кузнец нахмурился.

– Как же без браги-то? У меня работа нервная. То есть у друга.

– Воду пей, молоко! Пусть друг пьет. Нервничать тоже надо заканчивать.

– Аска! А можно так, чтобы с брагой?

– От браги, Строн, палочки как раз глазки и закрывают. Ты бы выбрал, что тебе дороже. Точнее, друг твой. А то все хотите и сразу. Так не бывает! С тебя одно серебро. Вечером приходи, будет готово.

С глухим ворчанием Строн подчинился, кинул мне монету, но как-то нехотя.

– А вечером-то Агла будет? – спросил, не теряя надежды.

– Возможно, – утешила его.

Поспешно ушёл, опять задев головой пучок.

Чувствуя, что визитом остались недовольны мы оба, я фыркнула, продолжая усиленно тереть цветки.

Чтобы односельчане меня приняли, оставалось как можно скорее дожить до морщин. Этим я и занималась день за днем: старела, собирала цветы, корни, ветки, засушивала, делала настойки, мази, отвары. Будущее виделось простым и понятным: мне предстояло стать хотя бы наполовину такой хорошей травницей, как мама. Создать семью все равно уже не светило.

«Должна быть пожившей», – вспомнив слова соседки, я с интересом задумалась об искусственном старении. В принципе, если немного пройтись золой под глазами, да по щекам, да волосы присыпать…

– Все правильно, Аса. Только серьезнее, серьезнее… – мама подала голос из кухни. Лавка у нас встроена в дом, звук из смежной комнаты разносился уверенно и звонко.

– Так я же не насмехалась, – возразила. – Просто пыталась расслабить его. Он же стеснялся.

– Ты лучше сочувствуй. Люди же к тебе с бедами своими приходят, кто с какими. Какие тут шутки, – Агла говорила неторопливо. – Представь, что они – твои дети… Каждый, кто входит – ребеночек. Вот ему, ребеночку, помогай.

Следы улыбки мгновенно слетели с моего лица. Детей иметь я не могла, три года в браке ясно показали: пустоцвет я. Потому муж отверг, потому и с семьей уже вряд ли сложится. Кому я такая нужна? Голос мамы из кухни не умолк.

– Не хмурься, Аса, – даже не видя, она угадала мое выражение лица. – Своих может и не быть, так ты чужих за своих прими, вот и появятся. Дети неразумные, разве годится шутить над их бедами? Как детей, доча. Может Порядок так и рассудил, что теперь твои дети – все они.

Я молчала, понимая и не понимая одновременно. Одно дело соображать роль мамы у себя в голове, другое – когда перед тобой стоит огромный лысеющий кузнец с палочкой глазиком вниз. Или сварливую соседку, которая тебе с порога претензиями прижимает. Принять их за своих детей у меня не получалось, хотя я действительно старалась помочь. Вот как? С ними даже на равных говорить не получалось, а мой «материнский тон» звучал настолько искусственно, что даже пытаться было неприятно.

Все они это чувствовали.

Я – тоже. Собирать травы было проще.

Матушка Агла – другое дело. Не одна я ее «матушкой» называла, все. Она действительно была матерью всем входящим, а я смотрела на нее, пытаясь подражать, но выходило жалко. То ли характер не тот, то ли возраст. А может все сразу.

«Получится ли у меня когда-нибудь так же? Может хотя бы лет через десять?» – я невесело терзала давно превращенные в пыль цветки. Но так и лучше: чем мельче порошок, тем больше вода сможет из него забрать. Целебнее так.

Агла вышла в лавку, оглядела солидную кучку толченых цветков и одобрительно хмыкнула.

– Да, вот еще, доча… Заканчивай разговор на хорошем. Можно здоровья пожелать, пошутить, как ты любишь… Только осторожно, чтобы человек улыбнулся, не нужно пытаться рассмешить его до колик. От тебя кузнец с какой фразой ушел, помнишь?

– Э-э-э… – вспоминая, нахмурилась. – С прощальной.

– «Вечером Агла будет»? – «Возможно»! – передразнила мама меня. – Это не хорошо. Что надо было сказать, Аса?

Как так получается, что в своем возрасте рядом с мамой, я веду себя как девчонка? Вот и сейчас язва внутри меня выпалила слова раньше, чем я успела ее придержать:

– Надо было сказать: пусть ваша палочка подни…

– Аса!

– Да шучу я, мам… – уже серьезно выдохнула. – Все понимаю. Надо было сказать, что все будет хорошо с вашим другом.

– Уже лучше, – оценила, забирая смолотое. – Люди, Аса, могут забыть, что ты скажешь. Могут забыть даже, что ты сделала. Но они запомнят, что ты их заставила почувствовать. Что почувствовал Строн, как думаешь, а?

Теперь я посмотрела на кончики ботинок.

– Неловкость, – ответила за меня мама, возвращаясь на кухню.

Я осталась за прилавком, ощущая вину перед Строном, его другом, мамой и собой. Старалась же сделать все хорошо, а получилась какая-то ерунда на ровном месте!

Когда дверь лавки опять со скрипом открылась, я еще купалась в неприятном чувстве. Поспешно подняла глаза, но внутрь просунулась рыжая голова. Я сразу расслабилась.

Олов – мой друг с детства. Повзрослев, рыжий мальчишка вытянулся в мужчину выше меня на полголовы, не потерял ни одной конопушки, но внутри остался все тем же безобидным, вихрастым и смешным мальчишкой, который не выговаривает «р».

– Мату… – начал и замолчал, увидев меня. – Аска?! Ты чего тут?

Почтительный тон тут же сменился на небрежный.

– Матушка занята, – проворчала.

– Дай мне что-нибудь от спины, – требовательно заявил, шагнув внутрь.

– Плетей? – хохотнула. Никакой материнской заботы изображать я не собиралась.

– Аса. О чем мы с тобой только что говорили? – Агла проговорила с кухни строго мне и тут же мягко добавила Олову. – Рада тебе, рыжая голова.

– Здгавствуйте, матушка, – зычно крикнул он. Голос у него тут же присмирел.

Я поджала губы. Ну Олову-то как я буду мамой, если мы друзья? Агла порой совершенно невыполнимые задачи задает.

Еще раз глянув на него, я принудительно представила его своим сыном.

– А что со спиной-то? – подражая певуче-сочувственному тону Аглы, я пыталась сдержать разъезжающиеся в улыбке губы.

– Ой, болии-ит, – он насмешливо передразнил меня. Больным не выглядел.

И тоже материнский тон не принял.

Это стерпеть я не могла, и бросила в него тряпкой, которой протирала стол. Пригнуться друг не успел.

– Не у меня болит, мать жалуется, – уже серьезнее добавил, возвращая назад тряпку.

Сколько мы с Оловом вместе проводили время? Бегали наперегонки, сигали в речку, лазили на деревья, шли по следу медведя… Дрались даже несколько раз, еще до того, как у него волосы на ногах начали расти. Он мне как брат.

– На, это поможет, – поставила перед рыжим разогревающий бальзам с живицей. Бальзамы мы варили сами. – Передай матери: наносить надо на чистую кожу. Как натрет, пусть руки вымоет. Если потом глаза потереть – можно без глаз остаться.

Олов испуганно сдвинул рыжие брови к переносице.

– Без глаз?

– Аса! – воскликнула матушка.

Я закатила глаза.

– Мам, это же Олов! Я просто не так выразилась! Жечь будет больно. Руки после бальзама мыть, запомнил? И… – я вспомнила, что надо прощаться на хорошей ноте. – Здоровья матушке тво… ей.

Последние два слога я проговорила медленно-медленно, потому что в лавку, тяжело переваливаясь, вступил мой кошмар.

У кошмара были грузные очертания, пушистые белые кудри, маленькие глазки и озабоченное доброе лицо. Бабушка Инга. Мнительная и тревожная, она считала, что болеет всем и желала лечиться от всего. Переубедить ее было совершенно невозможно. При этом Инга боялась самостоятельно даже заварить травы, утверждала, что не может сама мазать бальзамы и отказывалась без травницы пить настойки, уверяя, что обязательно что-нибудь перепутает. Не далее как вчера, она попросила слабительное… Я дала его с подозрением, что все сделанное мне же и вернется.

Не ошиблась.

Надвигаясь прямо на меня, бабушка протянула мне прикрытый крышкой ночной горшок и просительно простонала:

– Асочка, деточка, глянь родненькая. Сходила, но, чую, что-то не то из меня вышло. Ой, боюсь, скоро помру, точно тебе говорю, заберет меня землица, – она вытерла показавшуюся из уголка глаза слезинку. – Это нормально?

Она открыла крышку горшка.

Олов выпрыгнул за дверь.

Глава 3. Два нехороших события

«Кажется, мне не очень нравится работа с людьми».

На следующее утро, я встала на рассвете, перекусила парой яиц с хлебом, накинула на плечи легкий плащ и продолжила искать неуловимый эускариот. Миновав поле, я шагала по лесу с довольно мрачными мыслями. Работать в лавке оказалось сложнее, чем я представляла. Другое дело по лесу ходить – это дело я всегда любила.

Наши опасались леса, предпочитая поля. Открытое поле – это урожай, скот, хорошая видимость. Лес – это опасность заблудиться, бесконечные деревья, ямы, звери… Волки, опять же. Но мне в лесу отчего-то спокойно, хорошо. В лесу можно побыть собой, не притворяться. Он принимает как есть, со всеми потрохами, чудачествами, болями, страхами. Даже глупый смех в лесу звучит естественно. А что будет, если глупо рассмеяться на людях? Так посмотрят, что мигом рот закроешь.

Лес только улыбнется. Ты для него – как одна из птиц, чирикающих на свой лад. Или просто забавный зверек.

Люди же воспринимают тебя на свой лад – каждый со своей мерой. То и дело пытаются подогнать под свои убеждения.

Вот меня сравнивали с Инесс. Мы с ней одного возраста, а она уже стала степенной матреной с двумя детьми, тогда как я – бесконечно далека от степенности, материнства…

Нет, дело не в детях.

Инесс стала матреной еще до них. В пору, когда она только стала девушкой, я улавливала ее оценивающий взгляд на мальчишках. Взгляд этот как бы мерил: достаточно ли силен, достаточно ли умел, достаточно ли быстр. Очень рассудочный расчет, везде и во всем.

Я так мерить никогда не умела. Для меня мальчики делились на «нравится» и «не нравится». А почему так – и не задумывалась. Нравится, потому что смеется заливисто и задорно. Нравится, потому что из реки вытащил. Не нравится, потому что увидел медведя, забыл обо мне и убежал. Не нравится, потому что сопли ест. Просто же!

Пятнадцать лет спустя между мной и Инесс – пропасть, хотя возраст один и тот же. Как нас можно сравнивать, если мы – разные изначально?

Матушка порой ворчала, что мне пора бы остепениться. Я думала об этом… Имелась у меня та взрослая часть, которую они все бы приняли. Сидела внутри та Аса, которая вышла замуж, выплакала себе все слезы из-за своей несостоятельности, возвращена матери и теперь обреченно ни на что не надеется. Взрослая, грустная Аса, достаточной степенности. Я часто имела дело с ней.

Да, наверное, такая бы хорошо смотрелась в лавке со своим потухшим взглядом, не отпускала бы глупых шуточек, дружила бы с Инесс и не казалась бы великовозрастным дитем всем остальным.

Но мне эта взрослая Аса совсем не нравилась. От нее веяло запахом увядающих цветов. Или так пахнет безнадежная тоска? Может такая Аса им всем нужна, но я не хотела себя такой видеть. Это… страшно.

Я пока не готова.

И будет ли такая Аса ходить по лесу до изнеможения, любить его, читать следы? Вряд ли.

Утро выдалось не солнечным, серое небо мрачно взирало на землю, и от такого взгляда в лесу потемнело. Хорошая погода для поисков. На пути я уже обнаружила втоптанные в землю следы оленя. Потрогала – подсохшие. Значит несколько часов назад прошел. Я не охотилась, но кое-что понимать могла. Когда долго ходишь по лесу, начинаешь замечать мелочи – лес учит.

Шел уже второй час поисков, а в сумке было все еще пусто. Я тщательно ерошила палкой сосновые иголки, внутренне недоумевая.

Эускариота всегда было много, но в это лето что-то явно произошло. Неурожай? Я не нашла ни одного корня. К волчьему месту я, разумеется, не пошла, направилась в другую сторону. Может я не степенная, но и с ума еще не сошла. Волки имели полное право сурово наказать любого нарушителя границы. А за добычу на их территории… Страшно представить, что могли бы сделать. Я поежилась.

Все обдумав, поняла: повезло, что отпустили без наказания. А еще повезло, что увидела настоящего Волка… Даже двух.

Тут же смущенно вспомнила даже не их лица – ощущение Силы. Свой страх, смешанный с восхищением. И трепет внутри…

«Люди никогда не забудут то, что почувствовали», – вспомнила слова мамы, но тут же отвлеклась. – «А это еще кто?»

Под одной сосной земля была разрыта, будто тут кто-то уже копал. То же самое я нашла под соседней елью.

Кто-то добывает наши корни!

Насторожившись, продолжила поиски и скоро обнаружила на земле свежие следы ботинок. Судя по размеру, мужские.

Без сомнений я направилась по следам и уже скоро около одной из сосен увидела фигуру в темно-зеленом плаще. Складки свободной ткани скрывали очертания, но я точно поняла – это чужак.

– Эй! – я окликнула издалека.

Метнувшись от моего голоса вперед, человек тут же дернулся, спешно скрываясь за деревьями.

– Стой! – я кинулась за плащом. – Ты кто? Ты откуда? Не бойся!

Он не останавливался. Кого боится? Меня?

– Давай поговорим! Я тоже ищу корень, а ты? – я кричала ему вслед.

Без толку, только птиц напугала.

Что я бы не выкрикивала, незнакомец довольно прытко бежал в густую чащу, а затем и вовсе будто испарился. Потоптавшись по его следам, ведущим в «никуда», вынужденно развернулась, продолжив свой путь.

– Кто-то собирает эускариот в нашем лесу! – заявила я, когда вернулась домой, с негодованием бухая на стол мешок с несколькими корнями. – Это из-за чужаков мало корней!

Матушка только пожала плечами. Она заливала мелко нашинкованный корень кипятком, косясь одним глазом на дверь в лавку. Важно не проворонить ни отвар, ни людей.

– Может у них тоже болеют.

– Может! Но говорить он не захотел. Он чужой, мама! Не наш. Я наших почти всех знаю, по силуэту могу определить. Но я видела… непонятно кого!

– Чужой… Ну что ж, может и так… – добро проговорила она, и махнула мне на дверь. – Иди за прилавок, доча.

Ей было как будто не до того, я же кипела от злости как отвар. Мы с ним вместе бурлили, нагретые до предела.

«Наш лес! Наши корни! Не позволю!»

С настойчивой мыслью о капкане-ловушке, я вышла в лавку.

Строго говоря, она больше напоминала чулан для хранения. То тут, то там сушились пучки трав, подвешенные вниз головами, стояли темные бутылки с подписанными настойками, холщовые мешочки с травами, самые ходовые сборы. Обезболивающие, мочегонные, успокаивающие, укрепляющие… В маленькой коробочке стен даже не было окон, чтобы солнце не обжигало своей пылающей рукой нежные травы, да настои. Для света мы просто зажигали свечу перед отполированным латунным диском: он и рассеивал свет.

Все шло своим чередом. Заглянувшая в лавку вертлявая Трина, скривилась, узрев меня, задала дежурный вопрос «где Агла?», получила дежурный ответ и недоверчиво попросила растирку для груди.

Пока я доставала растирку, вошла соседка Трины – Корна. Слегка затормозив при виде меня, Трины, она чуть не развернулась к выходу, но осталась. Ощущая воцарившееся странное напряжение, я вопросительно обвела глазами обеих женщин. Как огромные серые летучие мыши, они мрачно закутались в платки, стараясь держаться подальше друг от друга.

– Ещё что надобно? – осторожно спросила я Трину.

– Нет, пусть Корна берет, я подожду, – великодушно согласилась она, на что та окатила ее ядовитым взглядом, и тут же вздернула подбородок.

– Мне усиляющее, приготовь, Аса, – гордо молвила соседка. – Мужское. Два, нет, лучше три.

Понимая, что у кого-то намечается интересный вечер, кивнула.

Глянув на соседку ненавидящим взглядом Трина демонстративно фыркнула, забрала свою растирку и удалилась, громко хлопнув дверью.

– Уф, гадюка! – прошипела вслед Корна и остановила меня, когда я уже потянулась к полке. – Нет, усиляющего не надо, не понимаешь, что ли? Это я для нее сказала. Пусть помучается, посоображает кто. Кстати, где Агла? Мне зуб надо заговорить. Агла нужна!

В общем, день тянулся как обычно.

Уже близился вечер, когда в лавку бесцеремонно забежал худой шустрик лет десяти.

– Аска! – высоко крикнул шустрик. – Тебя в управе ждут. Говорят, чтобы немедленно шла. Рысью!

– Не шутишь? – усомнилась я, рассматривая чумазого босоногого мальчишку. Он застал меня за протиранием пыли. – Прямо-таки в управе? Точно меня? Может Аглу? Перепутал чего?

– Тебя! Пусть меня Порядок на месте растарабанит, если вру! – мгновенно побожился посетитель.

Такой клятвой не шутят.

Пришлось идти.

***

В управу меня вызвали… никогда. На своей памяти, я ходила туда два раза: в первый раз, чтобы выйти замуж, во-второй – чтобы развестись. У людей в деле брака все заведено проще, не как у великородных. Те-то руки режут, их кровь сильна настолько, что о смешении в магической книге сразу записывается. А у нас, у людей, кровь слабая, Силы нет, поэтому резать руки или нет, нам не важно. Важнее в управе записаться, да Порядку поклониться в храме. Не так волшебно может, зато и брак расторгнуть легче, хоть это и не приветствуется.

Пока шагала, нервничала, думала.

Зачем меня могут вызывать в управу? Небось не для того, чтобы наградить. Награждать у нас не предпочитали, про то больше забывали. А вот наказывать… О проступках помнили прекрасно.

Управа возвышалась над селом как аист, задравший длинную шею вверх. Алый острый шпиль торчал вверх, а белое длинное тело здания было заметно издалека. Здесь принимал глава села, размещался следящий за порядком, зал заседаний, архивы, тюрьма, казна. В последней обычно хранилось зерно.

Главой нашего поселения значился Митрин – здоровенный мужик, который в управе обычно и не заседал. При большом хозяйстве своих дел немало: и семья, и стада, и земля… Но сейчас Митрин сидел за широким столом, недовольно дергая пыльным сапогом, щедро испачканном в навозе. Рядом с ним стоял Дарун, наш смотритель за порядком.

Оба ждали как будто бы меня.

– Сядь миса, – холодно произнес Дарун. Значок власти на полурасстегнутом мундире груди блеснул сталью.

Нехорошее предчувствие, подползшее к ногам еще на подходе к управе, теперь крепко обняло меня за пояс. Я нервно вытерла повлажневшие ладони о подол.

– В чем дело? – бодрясь, спросила я, усаживаясь на побитый деревянный стул. Перекрещенные рамы на оконце, вдруг показались мне тюремной клеткой.

Не глядя на меня, Митрин, с трудом зацепил толстыми пальцами тонкий серый листок и зачитал, наполняя небольшую каменную комнату густым басом:

– Мы, совет семи старейшин великого рода Волка, сообщаем о нарушении со стороны рода людей. В третью луну этого месяца на нашей территории была обнаружена человеческая женщина, добывающая корни эускариота. Женщину заметили свидетели. Она оставила собственный нож и запах, который также засвидетельствовали. Определено, что всего женщина унесла девять корней с нашей территории. От имени рода Волков напоминаем, что добыча, охота и просто нарушение наших границ неприемлемы. Требуем разыскать и добровольно выдать совершившую деяние женщину для наказания по закону Порядка. В случае неподчинения или молчания, больше, чем на два дня, оставляем за собой право выслать охотников.

– Подписано семью старейшинами, – медленно договорил Митрин и обратил пристальный взгляд на меня. – Что скажешь, Аса?

Я смотрела на черный герб волка, оттиснутый на бумаге, и ошеломленно молчала.

«Что скажу?! Что скажу?!»

Лицо точно пошло пятнами.

– Да врут они, бэр! – выпалила я. – Врут как дышат! Это неправда все! Точнее… я была там, да. Случайно перешла границу, не специально, не поглядела! Но корни с их территории я не забирала! Ни одного!

– А нож? – молвил Дарун, который все это время истуканом стоял рядом с главой.

Заколебалась.

– Нож оставила, – признала я после паузы. – Но корни не брала, нет! Я же не спятила, чтобы у Волков красть! Я туда только пришла, как они меня прогнали. Больше не возвращалась! Могу кровью поклясться!

Смотритель презрительно хмыкнул, явно не веря моим словам. Митрин тяжело вздохнул и, наконец, посмотрел мне в глаза из-под грузно нависших век.

– Аса. Я тебя понимаю, ты ж не деньги крала, а корни добывала для лечения… Лично я все понимаю, не осуждаю, но сделать ничего не могу. Тебе придется отправиться к ним. Там можешь клясться, как угодно. Официальный вызов имеется! – он потряс в воздухе листом. – Теперь Волкам надо доказывать, не мне.

Холодея, я вскочила.

– Не пойду я к ним, бэр! – от несправедливости я пнула стул, и он со скрипом отодвинулся на шаг.

– Ты мне тут не скалься! Не пойдешь сама, поведем силой! – повысил голос Дарун, делая шаг ко мне. – Границу же ты нарушила?

– Случайно!

– Этого достаточно! Мы не можем тебя не отдать! Свидетели, запах, улика… пропажа! Нечего тут рассусоливать, все решено! – безжалостно вывел он.

– Да как же…

– Они правы, – хмурясь молвил Митрин, разом легко перебивая и мой голос, и голос Даруна. – Закон на их стороне, тебе придется ответить! Не отдам – уже мне голову вон, Аса! – он растопырил два пальца около толстой шеи и все его крупное лицо побагровело. – Не могу я великородным сопротивляться.

Я тяжело опустилась назад на стул. Ноги не держали.

– Что они со мной сделают? – прошептала я. Голос резко сменился на сипящий. Митрин глянул на Даруна. Тот прижал подбородок к груди и долго подумал.

В управе наступила тишина, в которой что-то звенело. Кажется, это звенело внутри меня.

То дрожь.

– От тебя зависит, – заключил смотритель. – Ты повинись, по-женски разжалоби их, не серди… Тогда малой кровью отделаешься.

«Малой кровью?!»

– На рассвете отведу тебя к границе, – добавил он, как будто мне этого всего было мало. – Бежать не вздумай.

***

Камешек в окошко звонко звякнул об стекло, отвлекая меня от грустных мыслей.

Я уже и посердилась, и поплакала, и обсудила все с матушкой. Как ни крутили, выходило, что идти мне к Волкам за несправедливым наказанием. Не убежать от Волков, выследят. Да и куда? В лес? Эти найдут, где угодно…

Непонятно было только, кто на меня донес. Те двое, наверное, и донесли…

Тогда зачем отпустили?

И кто выкопал корни? Сами Волки или кто другой?

Непонятным было многое.

Я думала, что эускариот раздобыл тот чужак, а то и сами Волки, и все на меня свалили. Матушка горестно вздыхала и говорила, что такова воля Порядка.

– Аска! Аска! – тихий голос Олова за окном вызывал меня на улицу, как в детские годы.

Закутавшись в платок, вышла к нему. На небе уже зажглись звезды, дул прохладный ветер. Село погрузилось в уютную дрему. Олов ждал меня, сидя на крыльце.

– Чего ты? – вполголоса спросила вместо приветствия, присаживаясь рядом. – Бальзама надо матушке? Как она?

– Кряхтит… Я не за тем, – отмахнулся. – Слышал, тебя Волки для наказания потгебовали… Судачат все.

В ответ я только шмыгнула носом. Судачат… Еще этого не хватало. Все село будет болтать об этом не то, что дни – недели. А может и всегда. Я еще не успела подумать о перспективе такой огласки, но, как представила, тотчас ощутила тошноту в горле.

«Не быть мне травницей…»

– Боишься? – спросил он.

Кивнула, ничего не говоря. В горле все еще стоял ком. И опять страх, только теперь он стал больше.

Олов сочувственно приобнял меня за плечи, я всхлипнула, прижимаясь к его боку. Он хороший, этот рыжий мальчишка, он как я – неостепенившийся, хотя и рукастый, хозяйственный… У меня с подругами как-то не заладилось, ни одной настоящей, а с мальчишками дружила. Жаль, сейчас все женаты. Нормальные жены с незамужней подругой запрещают общаться, один Олов в друзьях и остался…

Он потянулся ко мне шершавой рукой, и только тут я обнаружила, что мужские губы уже совсем близко, явно намереваясь меня поцеловать.

– Ты что делаешь? – отпрянула, мигом отсаживаясь так, чтобы создать между нами воздушный коридор.

Друг смущенно кашлянул.

– Слыш, я тут… подумал, – он начал запинаться, картавя еще сильнее. – Волки ведь право собственности пгизнают, метки чуют. А ты ничья… Если я тебя… А ты к ним… То они не тгонут, понимаешь?

Меня всегда смешила его «р», но сейчас не до смеха. Прижалась спиной к шершавым прохладным доскам.

– Что? Ол, ты…

– Сегьезно. Ты погаскинь мозгами…

Его голос оставался смущенным, но серьезным.

Я же судорожно соображала.

Еще и ЭТО?!

Может Олов и прав, но… С ним? Может и не все так плохо!

Он придвинулся ко мне, и теперь я вскочила.

– Нет, – однозначно отказалась я без долгих размышлений. – Нет, нет, никак! Я не могу. Мы же друзья. Я не хочу… Я, ты… Это невозможно!

Я толком не видела его лица, но услышала, как он усмехнулся в темноте.

– Н-да… Ну, как хочешь.

Больше нам не говорилось. Несколько минут в неловком молчании и Олов соскользнул с крыльца, не прощаясь. Оглушенная, я вернулась в дом, назначила самой себе тройную дозу успокаивающей настойки, которая должна была успокоить быка, и, стараясь не думать, упала спать.

Если думать – еще страшнее.

Глава 4. На чужой земле

На рассвете следующего дня солнце взирало, как смотритель сопровождает преступницу через поле. Казалось, вся трава сочувственно притихла, и даже пение птиц звучало для меня как поминальное.

Впервые на своей памяти я шла в лес нехотя, принудительно переставляя ноги. Влажный туман почтительно отступал, стелясь ниже колен. Роса падала на кончики ботинок, словно слезы роняла. Мокрая трава упруго проминалась под ногами поскрипывая тонко, жалобно. Сзади тяжело ступал Дарун. Я шагала как на казнь, думала. Обо всем думала: о маме, о Волках, но больше – о себе. Что теперь будет? Чего ждать?

А может и казнят?

Нет, они не должны…

Или могут?

Я не представляла.

Мы почти не контактировали с Волками, незачем. Они не стремились к нам, мы боялись их. Всем известно, что Волчий род не отличается мягкосердечием. У них свой Порядок, у нас – свой.

– Дарун, люди ведь нарушали границу, не первая же я. Что с ними было? – я нарушила молчание, когда мы уже подходили к лесу.

Смотритель в ответ только что-то буркнул. Не хотел говорить.

Матушка тоже не хотела, как я не спрашивала, прятала глаза, все меня успокаивала.

Это убедило меня в том, что кара легкой не была.

– Не любят они нарушителей… – через несколько минут молчания Дарун внезапно заговорил. – До старейшин, правда, обычно дело не доводили, на месте разбирались. Ты одна такая получилась с официальным-то предупреждением. С мужиками всякое делали… Надо сказать, не церемонились. Уж десятый год даже самые буйные к ним не лезут, границу обходят насколько глаз видит. А вот что с вашим бабским родом – не отвечу. На своем веку не припомню, чтобы кто в управу обращался. Предположить можно… Если и случилось чего, смолчали, небось, постыдились оглашать. Думаю, могло и так. Чем оно обернется, скоро сама узнаешь. Главное, не зли их.

Это единственное, что он сказал, пока шли.

Я сжимала в руке мешочек с вещами и свою единственную защиту – запечатанное письмо от Митрина, в котором говорилось, что нарушительница направляется к семи старейшинам для наказания.

Около последней предупреждающей зарубки, Дарун кивнул на чащу.

– Всё, дальше не пойду. Ступай.

– Одна? – с первобытным ужасом посмотрела вперед.

Я думала, что меня встретит и проводит какой-нибудь волчий смотритель, но на границе было пусто. Никто меня не ждал.

– Иди. Остановят, письмо покажешь, – повторил Дарун, подтолкнув меня за границу.

На негнущихся ногах я вступила в волчий лес, под взглядом Даруна поплелась в чащу. Пройдя с сотню шагов оглянулась. Он стоял.

«Караулит, чтобы не сбежала», – поняла.

Чего караулит? Бежать-то некуда…

Отвернувшись, пошла дальше.

Лес просто продолжался, но территория великородных казалась мне запретной, страшной. Виделось, что каждый шаг по чужой земле – это шаг по земле, в которой где-то спрятан капкан. Вот-вот он выпрыгнет из-под травы и с лязгом сомкнутся на ноге острые зубья.

Фигура смотрителя уже пропала из виду, а я все шла, прихватив длинную юбку. Неудобно. Обычно лес я посещала в штанах, но, памятуя, что предстоит перед волчьими старейшинами показаться, облачилась в платье. Авось в платье больше женщина, больше шансов, что пожалеют? Конечно, пугала перспектива оказаться в платье среди Волков, которые могут сделать со мной что угодно. Но старейшины были важнее.

Деревья тихо перешептывались друг с другом, настороженно осматривая меня. Я чувствовала их недоверие и на ровной поляне остановилась. Присев около толстой многолетней сосны, молча разгребла ладонями черную землю до ближайшего корня. Этим утром я испекла хлеб с каплей своей крови. Щедрый его ломоть, бережно положила в получившуюся ямку.

Присыпая хлеб землей, тихо зашептала заговор:

– Отец-лес, прими меня, Асу, свое дите неразумное. Не дай врагу подойти, дай подойти другу. Мне путь покажи, отец-лес, убереги от зверя лютого, от места коварного. Позволь по земле твоей ходить без боязни, позволь срывать твою траву без страха. Добро тебе принесла, отец, прими.

Мы пользовались заговорами при сборе трав, при варке отваров, настоек, сборе листьев, ягод, заговаривая боль. Слова – это растворимое в воздухе вещество, то каждая травница знает. Слова проникают в пространство, пропитывают его собой, и создают то, что несут.

А лес втягивает любые слова, поэтому важно говорить правильные.

Земля под ладонью стала теплой. Улыбнувшись, я поднялась, ощущая умиротворение, и тут же улетела.

Что-то сбило меня с ног, подбросило в воздух и снесло на траву.

Лежа спиной на зарослях дикой черемши, я успела только одно – вскрикнуть, в мгновение придавленная тяжелой тушей. Воздух разом выбило из груди.

Беспомощно глотая воздух ртом, как рыба, в панике открыла глаза.

Мужчина. На мне. Лежит. Тот, первый Волк. Злой!

Это все, что я успела уловить.

– Ты?! – в подтверждение мыслей мужчина зарычал, обнажая острые зубы, быстро оглянулся назад и хорошенько тряхнул меня за шею. – Ори!

– А? – я пыталась спихнуть его с себя.

– Кричи, говорю! – рявкнул, яростно зыркнул на меня и резким рывком прихватил подол платья, задирая его наверх. Вот этот жест был понятен. Осознав, что меня собираются насиловать, я автоматически завизжала.

Мужчина тут же вскочил и… тоже закричал, даже заорал. Смотрел он куда-то в чащу, не на меня. Крупный нож серой сталью блеснул в его руке.

«Сумасшедший?!»

Ничего не понимая, я осеклась, одновременно отползая и шаря глазами по кустам.

А из леса…

Из леса несся огромный бурый медведь. Бежал он быстро. На нас. Казалось, земля гулко вздрагивает под тяжестью толстых лап. Я чувствовала череду маленьких землетрясений. Или это сердце?

«МАТУШКА!»

Я набрала воздуха в грудь и мой визг перекрыл мужской крик. Перекрыл птиц, стук сердца, сопение медведя, его топот, оглушительной плотной вуалью покрыл лес, деревья, каждую травинку…

Медведь резко свернул, будто наткнувшись на невидимую стену. Волк зажал ухо свободной ладонью.

Прервавшись на несколько секунд, я набрала в легкие еще воздуха, когда меня бесцеремонно заткнули.

– Хватит! – ругнулся мужчина, который уже оказался сзади. Подкрепляя слова, грубо зажал мне рот шершавой ладонью.

Несколько минут он вслушивался в лес. Затем, прихватив за ворот платья, поднял так легко словно, меня в платье не было и зло гаркнул в лицо:

– Зачем прыгаешь под ноги, дурная?

Искаженное гневом лицо мужчины было совсем рядом. Я зажмурилась.

– Ничего я не прыгаю… Я шла… У меня наказание… – пролепетала, пытаясь прийти в себя. – А ты, что… Зачем платье задирал?

– Затем, что так девки громче визжат! – огрызнулся, отодвигая меня. – Дрей, ты не всеми лапами пользовался в этот раз? Ещё медленнее не мог бежать?

Последние слова он адресовал куда-то поверх моей головы.

Оглянулась.

Из леса выпрыгнул огромный серый волк. Черный нос – с мой кулак, лапы – как две моих ноги.

Огромный! Голову откусит и не подавится!

Волк спружинил на земле, прыгнул куда-то вверх, словно бы собрался кувыркнуться на месте, и тут же превратился в знакомого уже мне мужчину с серыми глазами и шрамами. Я взвизгнула еще раз, но коротко.

– Тихо, девка! – ругнулся черноволосый. – И так уже уши от визгов заложило. Дрей, пустая башка…

– Сам виноват! – с вызовом хрипло ответил сероглазый. «Дрей», как я поняла. – Куда смотрел, когда несся? Не почуял медвежат? Или нос отшибло?

– Я с подветренной стороны бежал, тупица!

– Как твою башку отгрызу, загляну, посмотрю, что у тебя там… Мне, кажется, дерьмо. Тебе уши на что? А эта что здесь?

Обратившийся из волка, кивнул на меня. Я неслышно стояла, наблюдая за огрызающимися Волками, как деревце – ни живая, ни мертвая, тихая-тихая.

– За наказанием пришла, хапунья, – презрительно объяснил за меня черноволосый. – Сидела мышью в траве. И поднялась перед носом, аж запнулся об нее.

Он посмотрел на меня неодобрительно, совершенно без жалости. На губах же сероглазого мужчины расцвела многообещающая улыбка.

– А, за наказанием? Отлично. Накажем? – он заинтересованно наклонил голову, показывая подбритый висок, и, широко расставив ноги, потянулся к поясу серых штанов.

Я взвизгнула еще раз, отступая.

– Мне к старейшинам надо! – выпалила, поспешно роясь в мешке. – У меня письмо! Я с ними буду говорить.

Оба Волка хохотнули, даже не пытаясь взять письмо.

– Больно нужна… Мараться только, – небрежно проговорил черноволосый, сбрасывая улыбку. Нож он опустил точно в ножны на поясе. – За нами топай, хлебушек. В город доведем. И не отставай, ждать не будем и не посмотрим, если кто надкусает.

«Хлебушек?!»

Ощущая смешанную с облегчением обиду за «хапунью» и «мараться», молча пошла за двумя мужскими спинами. Шли они быстро, даже стремительно, мне приходилось почти бежать, перепрыгивая через корни, ямы, уворачиваясь от бьющих в лицо веток. Хорошо, что по лесу мне бегать было не привыкать.

Держа дистанцию с великородными шагов в пятнадцать, я старалась подмечать дорогу.

«Ветка в лицо. Ручей бежит по ходу движения. Солнце за спиной. Мох мокрый – север…»

Мужчины со мной не говорили, не оборачивались, общались только друг с другом.

– Что было с людьми, которые нарушали границу, а Таор? Помнишь? – донесся до меня голос.

«Таор». Значит так звали злого черноволосого. Второго – «Дрей», я помнила еще с первой встречи.

– Хм, – Таор на секунду задумался. – Да ничего особенного. Помню, одному сломали по ребру с каждой стороны, всего-то. Пообещали в следующий раз сломать ноги. Жаль, больше не приходил. Видно, хватило.

Говорили они подчеркнуто громко. Я поежилась, невольно прижимая руку к боку. Ребра мне были дороги.

– …интереснее было с теми, кто охотился на нашей территории. Помню, нашу белку добыл. Так скормили ему ее вместе с шерстью. Надо сказать, жрал медленно. Я устал ждать.

– Этот, видать, уже сытый был.

Прислушиваясь к смеху, угрюмо брела сзади.

– А блевать отправили на землю людей, – Таор продолжил. Ухитрялся говорить он негромко, но звучный голос его легко разносился по воздуху. – Как он бежал… Люди, оказалось, могут неплохо бегать.

– То не он бежал, а белка в его животе.

– А если б он, не белку добыл, а корни выкопал… – черноволосый сделал длинную паузу.

Понимая, что они меня специально пугают, я все равно навострила уши. Таор легко договорил:

– …вкрутили бы эти корни во все доступные отверстия.

Щеки запылали от гнева и грубой мужской пошлости. Стерпеть это я не могла.

– Никакая я не хапунья, не брала я ваши корни! – выпалила. – Даже не возвращалась на то место! Это правда! Не брала! Не возвращалась!

Мужчина не обернулись, будто меня тут нет, продолжая разговор. Даже лица показать не соизволили, и мне оставалось только лицезреть, как покачивается длинный хвост собранных на макушке пепельных волос у одного, да арбалет на спине другого.

– С теми, кто врет, я бы меньше нежничал, – неторопливо заметил Дрей. – Язык подрезать можно на первый раз…

– Я б ее язык иначе использовал.

Прислушиваясь к ответу, невольно напряглась.

– И как же?

– Подошвы ботинок можно было бы вылизать. А ты о чем подумал?

Мужчины снова разгоготались. Я прикусила язык, понимая, что доказывать что-то Волкам невозможно. Они же как наши сельские: или насмехаются или сердятся. Не верят ни слову!

Опасаясь пререкаться, решила больше ничего не говорить, но внутренне обеспокоилась.

«Неужели и со старейшинами так же будет?»

***

В волчий город мы вошли неожиданно. Первые дома будто вынырнули из-за деревьев, без всякого промежутка в виде поля. Такое для меня было в новинку.

Как так, без поля?

Но у Волков имелся только лес. И город – в нем же, в лесу. Тропинка под ногами постепенно сменилась на булыжную дорогу. Я молча восхитилась: у нас в селе дороги были обычными, земляными. А дома, что возвышались между деревьями, аккуратные, основательные. Первые этажи – из серого камня, а вторые – из темного дерева. И крыши темные. Я слышала течение реки все время, пока мы шли.

Постепенно на пути начали встречаться другие великородные. По большей части суровые мужчины с тушками пойманной дичи, пристегнутыми на поясе. Некоторых сопровождали огромные волки, из-за которых я предпочла сократить расстояние между своими провожатыми до пяти шагов.

Диалог со встречными повторялся до мелочей. После обмена рукопожатиями, подошедший немедленно косился на меня и уточнял:

– Это кто?

На вопрос грубый Таор каждый раз давал разный ответ, и каждый был оскорбительным. Он называл меня визжащим недоразумением, охотницей за чужим, помехой под ногами.

В очередной раз он ответил ещё более изощрённо:

– Человеческая самка крота, – лениво ответствовал, за что удостоился очередного моего ненавидящего взгляда. Взглядов этих было уже по меньшей мере с десяток, но Волка они не трогали. Если сероглазый Дрей больше помалкивал, то Таору как будто доставляло удовольствие посильнее меня задеть.

– Я не выкапывала корни! – ещё раз гневно ответила, идентифицируя происхождение озвученного прозвища. – И меня зовут Аса!

– Никого не интересует имя воровки, – констатировал Таор, не оборачиваясь, он вообще на меня не смотрел. Дрей глянул со снисходительным недоверием.

Мне же доказать свою правоту было нечем, кроме слов. Приходилось сжимать кулаки и терпеть.

Они все еще шли быстрым шагом. Домов становилось все больше, прохожих тоже, оценивающие взгляды уже исчислялись десятками. Равнодушных среди них не было. Все они смотрели на меня как на презренную преступницу и от этого было обиднее всего. Увязавшиеся следом дети, бросили в меня еловыми шишками.

– Ай!

Волки не оглянулись, хотя точно знали, что происходит, уверена.

Дети кидали точно, попадали метко – в голову. Никто их не останавливал. Я молча шла, закрываясь рукой. Больно, неприятно… Как же хотелось надавать им подзатыльников, да оттаскать за уши, кто бы знал!

На очередную шишку, попавшую мне точно по макушке, я не выдержала, развернулась:

– Я думала, что вы Волки, а не белки, – сдерживая себя, презрительно выпалила им. – Так белки? А нет, даже меньше – бельчата, которые только и знают, что шишками кидаться? И зубы у вас не волчьи, а беличьи? Ну, кто еще будет белкой?

Детство с мальчишками не пропало зря, я знала, как их задеть. Оскорбившись на сравнение с белками, волчата раздраженно поплевали на землю, адресовав мне несколько неприличных жестов и оскалов, совсем непохожих на беличьи, зато кидаться перестали. Потеряв интерес, постепенно отстали.

Через несколько улиц мы вошли на большую квадратную площадь, которую обнимало огромное здание. Множество острых шпилей его будто клыками протыкали небо. На черепице был выложен огромный черный волк. Стены украшали скульптурные морды волков.

«Управа», – поняла.

– Аса. Старейшины там, – обратился ко мне сероглазый Дрей, указывая на огромные двери, украшенные оскаленными волчьими мордами. – Иди.

Голос мужчины был ровен как поле. Черноволосый Таор стоял поодаль.

– Бэр, – я впервые обратилась к Дрею, чувствуя некоторую надежду от того, что меня назвали по имени. – Я невиновна в хищении. Как думаете, они… послушают, если я попрошу повторного расследования?

Волк приподнял шрамированную пепельную бровь, задумчиво посмотрев на меня сверху вниз. Почти прозрачные глаза его напоминали разбитые серые льдинки. По виду он был примерно одного со мной возраста, но множество шрамов добавляли лет. Я отвела глаза от длинного светлого рубца, делившего мужскую щеку на две части. Волк думал недолго:

– Мой брат охраняет эту часть леса, – он кивнул на Таора. – У него хороший нос, ему незачем лгать, и так отпустил тебя в первый раз. Ты была там за день до того, а на следующее утро корней уже не было. На том месте нет иных следов, кроме твоих, нет иного запаха, кроме твоего. Хочешь перепроверить слова великородного?

Шрам на загорелой мужской щеке изогнулся в презрительно-насмешливой гримасе. Отвечать «да» стало страшновато, но я крепилась.

– Да. Хочу перепроверить, – совершенно точно произнесла я, не отводя взгляда. – Я видела чужака в нашем лесу. Это мог быть он или кто угодно! Не я.

Шрамированная бровь опять слегка приподнялась. Чуть удивленно. Только на секунду, потому что в следующую он хмыкнул:

– Ясно.

Не прощаясь, развернулся. Они оба ушли, оставляя меня одну.

А я, постояла немного и, собравшись с силами, вошла в здание.

Через полчаса

Опять эта сложная смесь чувств. Не собирали ради меня никакого торжественного совета старейшин, ничего. Какой-то седой сосредоточенный Волк в маленькой комнате с одним столом и стулом, принял сопроводительное письмо, махом распечатал и ни разу на меня не посмотрел. Я робко стояла перед столом, рассматривая черную вышивку рубахи на худощавых плечах и гадала.

«Это старейшина или кто?»

– За проступок отработаешь на нас одну луну, – безразлично сказал, не пытаясь ни рычать, ни строжиться. – Будешь делать, что велят.

Я даже ощутила разочарование.

«И все?»

Стоя перед ним, я не решилась присесть, да он и не предлагал. Робко кашлянула.

– Бэр, а вы… старейшина?

– Один из семи. Индир, – он говорил неэмоционально, все еще водя пальцем по строкам письма.

Я слегка приободрилась, ощущая, что все не так страшно.

– Не брала я те корни, бэр. Это…

– Корней нет, тебя видели перед ними, на месте твой запах и нож, – он сразу заговорил жестко. – Один шанс тебе уже давали, когда отпускали, второго не будет, спуску не дадим. Если отправлю охотника повторно, и он ничего не найдет, получишь наказание еще и за ложь. Отрежем кончик языка. Мы не любим нарушителей, не любим воров и не любим лжецов. Уверена, что хочешь рискнуть, женщина?

Он говорил то же, что и Дрей. Они полностью уверены, а я… Я – уже нет. Взвесив все, и одновременно прижав драгоценный кончик языка к зубам, я вынужденно отказалась.

– Нет… Рисковать не хочу…

– Ирис проводит, покажет, где будешь жить, скажет, что делать. Как зовут? – без паузы обронил, все ещё вчитываясь в бумагу.

– Аса… Я – тр…

– Кто ты – меня не интересует, – быстро оборвал и впервые посмотрел на меня странно яркими синими глазами. – Твое дело – отработать провинность. Либо труд, либо кровь – для нас это принципиально. Надеюсь, ты понимаешь, что благоразумно остановиться на первом. Трудись добросовестно и через луну вернёшься к своим невредимой. Будешь лениться, отлынивать, вести себя неподобающе – высечем, и придется вести себя как надо. Не поймешь с первого раза, поймешь со второго, третьего, четвертого. Советую пропустить этап неподчинения, миса. Все ясно?

– Не совсем, – честно ответила. В голове все давно скомкалось.

– Неважно, скоро поймешь. Не сегодня, так завтра, не завтра, так… и так далее. Вопросы, жалобы, предложения – сначала к Ирис. Отходить от управы тебе запрещаю. Что будет при неповиновении, я уже сказал. Не искушай, – он махнул рукой. – Теперь ступай.

Выйдя от него и оглянувшись, я однозначно поняла две вещи. Первое: все не так страшно. А второе…

«Только зря платье надевала».

Глава 5. Немного оленьего помета в носу

– …этот помет шакалов утверждает, что утраченный титул быстро не вернуть. Им плевать на то, что я высокороден по рождению. Говорит, сделанного не воротишь, теперь как все. Нужно двадцать лет выслуги, – Таор привычно пружинисто шагал по лесу, но говорил устало. – Или реальные заслуги.

Шагая сзади, Дрей громко хмыкнул. Сам он по рождению принадлежал к простым волкам, не к знати. Но с тех пор, как стал высшим Волком – то есть способным к обороту – княжеский титул ему присвоили стремительно. Таор же с рождения был князем, но титул потерял за недавний серьезный проступок. Сейчас он значился простым Волком и состоял на службе: охранял границу. Дрей же периодически проводил время с другом по старой привычке.

– Что значит «реальные заслуги»? – спросил вслух. В утреннем воздухе прохладного леса пахло скорым дождем, пометом оленя и птицей. В желудке заурчало. Дрей повел носом по сторонам. Хотелось сожрать кого-то мясного. Желательно, без помета.

– Что-то вроде спасения семьи старейшины от пожара, – мрачно ответил бывший князь.

– Значит, надо поджечь дом. Какого из семи?

– Голову проверь.

– Ну и сиди без титула. А как нос воротил, выделывался! «Не нужны мне ни титул, ни жизнь, ни земля». Быстро ты по-другому заговорил. Сначала жизнь стала мила, теперь и земля и титул. Переобуваешься на ходу.

Они были достаточно близки, чтобы откровенно подшучивать друг над другом. Дрей знал, что Таор не хочет возврата к былому, что принял решение осесть, остепениться, завести семью. Проблема была в прошлом.

Тут друг был сам виноват, конечно. Прошлое ему еще припоминали, долго будут припоминать, может и всегда. Неверное решение, женщина, затуманенная Хаосом голова, собственная самонадеянность – и все пошло под откос за какой-то день. Дрей мысленно поблагодарил Порядок, что не оказался на месте Таора. Сам он предполагал, что в тех обстоятельствах поступил бы так же. Вслух предпочитал этого не говорить.

– Если обувь неудобна, можно и переобуться, – Таор подал голос.

Дрей мысленно усмехнулся: «Немудрено». Титул – это не только почет и уважение, а еще и безусловный доход. С ним проще – с обретением положения в том числе. По крайней мере Таор так решил. Дрей не мог отрицать, что с тех пор, как он стал князем, к его мнению стали прислушиваться с почтением, которого раньше не было. Да и женского внимания неизмеримо больше.

– Охрана границы слабо похожа на заслугу, – заметил очевидное.

– Похожа, но через двадцать лет, – вздохнул Таор. – Старейшины говорят, что титул можно вернуть, если я построю значимый объект. К примеру.

Дрей хохотнул.

– …дорогу, говорят, построй, тогда вернем за заслуги на благо рода. А какую я дорогу могу построить?

– Дерьмовую, – легко заключил Дрей.

Таор был не строителем, а воином. Хорошим воином, которому можно отдать на защиту жизнь. Но строительство… Дрей усомнился бы в том, что он может построить и скворечник.

– Да… – друг согласился, тут же заговорив с раздражением. – И какого, кстати спросить, оленьего дерьма ты желаешь вернуться на это место? Олень направился в другую сторону.

«Тоже чует оленя».

– Очень уж уверенно она говорила, – принюхиваясь, Дрей осматривался по сторонам.

– Нет там чужих следов, – уже зло заметил Таор. – Или веришь человечке больше, чем мне?

– Слишком уверенно говорила… – медленно повторил Дрей, не обращая внимания на друга.

Когда они подошли к границе, на которой впервые нашли нарушительницу, Таор скучающе присел на корточки.

– Я осмотрел место. Есть только ее запах и только ее следы.

– Хочу убедиться, – коротко ответил Дрей.

Он сам не знал, почему вдруг решил проверить слова какой-то человеческой женщины. Сам для себя решил, что просто захотел. Такая причина. И все.

Нюх высшего Волка, которым являлся Дрей, превосходил нюх любого другого, в том числе и Таора. Сейчас Дрей молча втянул воздух, осторожно ступая по земле.

Следы Асы ещё оставались, Дрей проводил их до разрытых ямок. Остался и запах, уже почти незаметный. Иного запаха, кроме сладкого женского, на земле действительно не было.

– Да… – разочарованно заключил. – Похоже врет…

Таор сорвал и пожевал травинку, думая о своем.

– Естественно, врет. Может нанять строителей? Для дороги.

Он чертил пальцем по земле, пока думал.

– На какие шиши? Или у тебя спрятан мешок золота в болоте?

– Займу у богача.

Высший Волк выпрямился, с исследовательским интересом глядя на землю.

– Я б не стал, – откровенно ответил. – Какие-то змеиные выкрутасы. Со змеенышем переобщался? Схемы, займы, махинации… А если не выйдет, чем будешь платить? С твоего голого зада много не взять. Только шкуру спускать.

– Да мне тоже не по нутру, – голос Таора звучал мрачнее обычного.

– А если Лиса*?

Упоминая Лису, Дрей говорил о том, что уровень Силы можно было бы повысить искусственно. Став высшим Волком, можно было бы рассчитывать на титул. Но Таор относился к такому способу отрицательно и Дрей это прекрасно знал. Конечно, признать собственную слабость в решении проблемы и внезапно ехать к Лисе на поклон, виделось унизительным.

– Я не мальчик, чтобы по малейшему поводу бежать к юбке и клянчить сиську, – тот подтвердил его предположения. – Вернуть титул – в моих силах.

– Кобенишься, – Дрей бросил это чисто из вредности, хотя сам друга понимал.

– Может и так. Всегда есть несколько способов достижения цели. Я больше не желаю использовать сомнительные, – последнее Таор произнес серьезно. – Совсем.

Это понять было можно. Раз споткнувшись, тщательнее смотришь под ноги. Бывшему преступнику Таору приходилось быть непогрешимым. Дрей понимающе кивнул.

– Знаю. Тогда жди пожара. Или служи двадцать лет. А волчицу возьми из простых, и не крути мозги. Или брезгуешь низкородными?

На это Таор промолчал.

Дрей не стал развивать тему, не собираясь лезть другу в душу.

«Его дело».

– Что-то смущает? – Таор ждал.

Дрей все еще стоял под сосной.

В ответ он только недовольно поскреб шею. Ничего не смущало, но что-то останавливало. Дрей смахнул с плеча слетевшие сверху зеленые иглы и вдруг насторожился.

Задрав голову, оглядел сосну. Ближайшая ветка возвышалась за пару метров от земли.

«А ну-ка…»

Кряхтя, Волк подпрыгнул, тяжело подтягиваясь на дерево. По деревьям Волки лазили хуже среднего.

Таор пронаблюдал за его потугами, едко щуря янтарные глаза.

– С каких пор тебя перестала привлекать земля? – уточнил он, щедро вмешивая в тон насмешку. – Решил воспарить все-таки?

Дрей некоторое время не отвечал, тяжело возившись на ветке. Сосна ныла, постанывая от натуги.

– С тех пор, как по деревьям стали ползать змеи, – послышался откуда голос. Дрей возился в ветвях, от чего дерево мелко подрагивало, осыпая землю свежей порцией тонких зелёных иголок. – Девка не соврала. Это не она. Тут был кто-то из рода Змей. Он забрал наше, не ступая на землю. С дерева. Вижу волокна веревки. Ловко… Запаха-то с полногтя.

– Змеи? На кой им…

Таор не закончил, медленно поднимаясь. Лицо его опять стало серьезным.

– Ей корнеплоды на что? – Дрей тяжело спрыгнул на землю.

Таор порылся в памяти, с досадой припомнив только, что не стал слушать «воровку».

– Спрошу. Пока лезь на то, – Таор показал пальцем и сам полез на ближайший ствол. – Проверим ближайшие деревья. Надо понять, откуда он приполз.

*** История Таора неоднозначна: начинается в первой книге «Дочь Скорпиона», где он совершает тот самый проступок; продолжается в «Загадках» и «Сказках Лисы». Дрей впервые появляется в «Загадках Лисы» еще до того, как стал высшим Волком. История о Лисе, про которую говорит Дрей, подробно освещена в «Загадках Лисы» и «Сказках Лисы».

***

Бледные чувствительные пальцы Змея коснулись тяжелой глади огромного цветка, похожего на разверзнутый зев льва. Второй рукой Аскорус аккуратно зажал собственный нос: цветок ярко пах несвежим трупом.

– Знаешь, каких трудов мне стоило вырастить это растение в собственной оранжерее? – негромко спросил вслух. Из-за зажатого носа голос звучал гнусаво.

Жилистый невысокий Верис, державшийся на почтительном расстоянии от своего нанимателя и его отвратительного цветка, не ответил, да и вообще никак не среагировал, прекрасно осознавая, что Аскорус ответит на свой вопрос сам. Господин вообще не интересовался ничего незначащими ответами подчиненных. Хотя какой он «господин»? Такой же низкородный, как и Верис, просто богатый.

Сейчас Верис занимался тем, что старался дышать ртом. Чувствительный нос его страдал как никогда.

– Сначала мы с трудом нашли его, – как и предполагалось, Аскорус с удовольствием заговорил. – Раффлезия даже не растет в нашей местности. А в естественной среде она три года таится, прежде чем пустить росток. Затем нужно ждать, когда скромная красавица раскроет объятия. Она не торопится, ей требуется несколько лет, чтобы начать цвести. Нам повезло, мы ждали всего шесть месяцев. Но и это не конец. Когда раффлезия цветет, то это происходит всего четыре дня. Вдумайся! Несколько лет – и всего четыре дня. Только в эти, считанные по пальцам дни, мы можем заглянуть в ее сердце. Наше терпение, наконец, вознаграждается, и мы получаем чудодейственное средство, равных которому…

Нежно погладив ало-красные лепестки, похожие на куски мяса с белыми прожилками, худощавый небольшой Аскорус обернулся на Вериса. Они стояли в кустах многочисленных белых цветов с крошечными листочками, которые – это Верис знал – использовали как универсальное противоядие. Вокруг шелестели листья, все наливалось самым разнообразным цветом: пурпурно-лиловым, горчично-оранжевым, темно-синим. В этом меркантильно-аптечном саду было бы даже неплохо, если бы не запах всего одного цветка.

– Итак, какие же вести ты принес, мой ловкий друг?

Тон Змея резко стал деловым. Он потер ладони о белый рабочий сюртук, слегка припорошенный желтой пыльцой.

Верис выпрямился.

– Я обработал половину человеческой территории. На этот раз вышло около двух сотен. Пришлось как следует потрудиться, чтобы…

Он хотел намекнуть, что задание было непростым, что ему пришлось побегать, и неплохо бы увеличить оплату, но Аскорус быстро оборвал его:

– Прекрасно! Знаешь, чем удивителен корень эускариота? Его невозможно культивировать. Точнее, незачем: домашний корень становится абсолютно бесполезен при культивации, а вот дикорастущий… Именно дикорастущий эускариот способен побороть нынешнюю эпидемию. Такой свободолюбивый вид…

Вдохновленно подняв светло-зеленые глаза с узкими зрачками к небу, Аскорус продолжил. Верис молча прикрыл глаза, привычно ожидая лекцию. Лекарствовед Аскорус любил говорить. С тем же воодушевлением он выступал на совещаниях в совете.

– Я вижу в нем порядочное количество аналогий с нами. В растении, которое находится в более суровых условиях, намного больше действующих веществ, чем в том, которое растёт в условиях идеальных. Мы даже проводили собственные исследования. Высадили два семени: за одним мы ухаживали, удобряли, прикрывали от солнца, града… Ухаживали, как за малым дитем! А на второе – не обращали внимания. Так, в том саженце, который мы подкармливали, оказалось в десять раз меньше лекарственных веществ. Ты только представь эту цифру, друг мой! Согласись, в этом что-то есть: чем лучше созданы условия, тем слабее образец.

Выговорившись, Аскорус щелкнул пальцами. По щелчку пальцев его тон опять сменился.

– Можешь получить оплату у моего казначея. И продолжай, мой друг, продолжай. Мне нужно еще корня. Целого, не обломанного. Болезнь распространяется, скоро многим понадобится мое ценное лекарство.

– В связи с этим, прошу увеличить оплату! – использовав оплошность своего нанимателя, Верис успел вставить в разговор давно созревшую на языке фразу. – Приходится немало выкручиваться.

Ответом ему был недовольный взгляд резко спустившегося с небес на землю нанимателя.

– На десять процентов и ни медяком больше, – холодно уступил Змей и тут же сменил тон на требовательный. – Действуй тщательно, не медли, период сбора заканчивается. Нужно, чтобы как можно меньше эускариота осталось доступным на всех территориях. И следи, чтобы твои агенты на территориях великородных тщательно придерживались легенды: эускариот нужен лишь как стойкий дешевый краситель. Не более.

Верис поклонился.

«Крыса ты, а не Змей», – подумал он, выходя из оранжереи, из которой оглушительно вонял трупом отвратительный редкий цветок. Верис хотел двадцать процентов.

Аскорус остался, с мечтательным удовольствием прикидывая цену лекарственной настойки от заболевания, от которого синеют ногти. Запах раффлезии ему уже даже начал нравиться: Змей слишком долго ждал этих плодов.

«Пожалуй, подниму окончательную цену готовой микстуры на двадцать процентов. Да, думаю, удастся убить сразу двоих мышат: и заработать, и спасти жизни. Все ради блага».

Глава 6. Начало исправительного труда

Меня загрузили работой по последнюю волосинку макушки.

В ближайшую луну предстояло регулярно подметать площадь, поливать газоны, стирать, выбивать ковры и, разумеется, мыть полы, стены, и вообще все поверхности в управе. В общем, делать, что велят, как и сказал старейшина.

Наказание выходило исправительно-трудовым.

Ирис, к которой меня прикрепили, оказалась пожилой молчаливой Волчицей, местной хозяйственницей, что следила в управе за чистотой и порядком. Худая и прямая как палка, она по-солдатски сухо, без неприязни проинструктировала меня, где и что находится. Жить мне предстояло в комнатке, которая оказалась тут же, в здании управы. В ней была кровать, стол, крошечное высокое окно и замок на двери. Ирис обронила, что вечером после работы меня будут закрывать на ключ до утра. После отдала первое распоряжение:

– Поди, подмети площадь. Как закончишь, возвращайся.

Полдень ещё не наступил, когда я взялась за работу. Орудовать метлой само по себе дело несложное, но под взглядами оказалось непростым. Ладно бы случайные прохожие рассматривали чужачку, проходя мимо – хотя такое тоже имелось в изобилии. Но я заметила мужскую фигуру, наблюдающую за мной издалека, а затем и вторую. Я напряглась, конечно. К счастью, Ирис поспешно вышла и отправила меня мыть окна, не дав домести площадь.

Радовалась я недолго – окна в управе оказались настолько высокие, будто Волки отмеряли их по ближайшей сосне. Зачем такие делать? Неудобно же мыть! К третьему окну, я поняла, что люблю наши маленькие милые оконца. Протер тряпочкой за минуту – и радуешься.

В первый день я подмела половину площади, вымыла часть окон огромной управы и настолько вымоталась, что упала, забыв про ужин. Даже щелчка ключа в замочной скважине не услышала.

Во второй день меня заставили стирать шторы на заднем дворе. Там располагался технический двор, у которого бежала холодная полноводная речка.

Огромные плотные полотна были под стать ненавистным уже окнам. Намокнув, стали еще и неимоверно тяжелы. Пока прополоскала, пока дотащила до корыта – обессилела. Через полчаса я выжимала ткань постанывая, часто останавливаясь. Руки ныли, пальцы уже не слушались. Приходилось напрягать все силы, чтобы выжать воду из этих махин, а шторы все не кончались.

Больно и трудно.

Окончательно вымотавшись, я вытащила из корыта очередную проклятую штору, еще тяжеленную от воды, и на руках потащила ее к веревкам для сушки. Платье спереди все промокло и неприятно липло к коже. Еще и ткань никак не желала повиснуть на веревке, я тянула ее край вверх, а она тут же падала от тяжести назад. Руки ослабели до предела.

– Ну давай же! – от бессилия я почти плакала.

Чья-то рука придержала край моей ноши.

– Надо прежде выжимать, не слышала о таком этапе, миса? – весело прозвучал мужской голос.

Поспешно стряхнув слезы, оглянулась.

Около меня стоял коренастый русоволосый парень с широкой улыбкой. Незнакомый. Угрожающим он не выглядел, наоборот, смотрел открыто и дружелюбно, в уголках светлых глаз лучились смешинки. Штаны, светлая рубашка, ножны на поясе – всё как у большинства местных. Недоверчиво глядя на мужчину, я замерла, почему-то прижимая мокрую ткань к груди.

– Выжимай же скорее, – кивнул на мою ношу.

Тон молодого Волка звучал с доброй насмешкой.

Решив не перечить, я потянула штору, скручивая, опять пытаясь выжать. Но обхватить вконец ослабевшими пальцами получившийся толстый жгут не могла. Только какие-то жалкие несколько капель упали на землю. Руки опять нестерпимо заныли, я скривилась от боли.

– Да-а… Тяжело тебе, – с некоторым удивлением заключил Волк, забирая у меня из рук полотно. Несколькими резкими движениями легко отжал ткань. Ладони у него были широкие, захватывали все легко. Сильный… Толстая штора была отжата буквально в несколько секунд, будто какой-то платочек. Как так-то?

На меня он смотрел лукаво.

«В чем сложность?» – читалось в светлых глазах.

– Я не прачка… А травница, – тихо проговорила в свое оправдание и благодарно добавила. – Спасибо…

– Не стоит благодарности. Меня Тиром звать.

– Аса.

– Не знал, что люди понимают в травах. Как ты их различаешь? У вас же носы слабые!

– Так-то у нас есть глаза…

– Глаза вижу. Красивые.

Разговаривал Тиром легко, так что через десять минут я уже вовсю улыбалась. Первый дружелюбный Волк! Даже не подозревала, что такие бывают. Он чем-то даже напоминал Олова, смешил меня, пока болтал.

– …если хочешь, могу тебе город показать, хочешь?

– Мне нельзя покидать управу, – слегка насторожилась.

Он усмехнулся.

– Это они только пугают. Если недолго, никто не заметит. Я не обижу, ничего такого! – поспешно добавил Тиром, заметив мое растерянное замешательство. – Ознакомительная прогулка. Ты ведь и не ходила толком по городу? У нас есть, что посмотреть. Покажу тебе нашу лекарскую лавку. Не думаю, что у людей есть подобная. Она, кстати, всего в паре домов от управы! Рядом.

Посещение лекарской лавки меня заинтересовало, но я и о словах старейшины помнила. Поэтому соглашаться на прогулку я не планировала, хотя немного хотелось. Так что я просто отрицательно помотала головой.

Тиром ни капли не расстроился.

– Боишься? Выходи на площадь к зениту, если надоест здесь возиться. Просто прогуляем около управы. В это время старики едят, а затем ложатся спать, – со смешком проговорил.

– Не знаю, как сложится, – уклончиво произнесла. – Посмотрим.

Хотел еще что-то сказать, но оглянулся. Я увидела за его спиной недовольное лицо Ирис.

– Ну, я пошел. До встречи, миса Аса.

Волк шутливо поклонился.

С удовольствием проводив его глазами, я со вздохом потянулась к следующей пыточной шторе, когда заметила надвигающуюся на меня знакомую крепкую мужскую фигуру. Хорошее настроение как ветром сдуло. Я машинально расширила глаза и попятилась.

«Таор».

***

После встречи с Тиромом настроение было так себе.

Таор свысока смотрел в напуганные светло-серые глаза Асы, молчал и недовольно валял в голове мысль, что надо бы извиниться.

Вроде как было за что.

С этим имелась проблема: извиняться словами Волк толком не умел. Он осознавал, что обычно бросал нечто похожее на огрызок извинения, от которого собеседнику становилось только неприятно. Для себя он считал надежнее действия. Они и получались лучше.

Поэтому, вместо «извини, я был не прав», Таор шаркнул об траву подошвой сапога и хмуро бросил:

– С Тиромом не ходи. Никогда.

Аса посмотрела на него исподлобья. Держалась она настороже. Таор внезапно обнаружил, что пялится на мокрую рубашку, прилипшую к женским ключицам и груди. Грудь что надо, сразу заметил.

«Этого ещё не хватало…»

Еще больше мрачнея, отвел глаза. Но терпко-сладкий, похожий на какую-то душистую специю, необычный запах ее волос продолжал своевольно лезть ему в чувствительный нос, дразня ноздри так, что не хватало зла. С носа запах попадал на корень языка, который начинал зудеть. Нестерпимо захотелось сказать ей что-нибудь возмутительное. Опять.

«Какого… она не носит платок?!»

– С кем хочу, с тем и пойду, – неожиданно упрямо буркнула уже Аса, причем в его же тоне. – Когда захочу. Если пожелаю. Не маленькая.

Волк с высоты своего роста азартно глянул на женскую макушку.

– Хочешь – иди, большая девочка, – пожал плечами, внешне держа лицо и ровный голос. – С ним будет весело и интересно. Он будет много говорить, смешить. Скажет, что ты красивая, особенная. Тебе будет приятно. В первый раз.

Аса подняла глаза и нахмурилась.

– А во второй?

– А во второй – не очень.

– Почему?

«Почему».

В памяти Таора всплыл Тиром, делящийся с ним секретами «мастерства». Как раз Тиром бывшему князю сочувствовал, ох, как крепко сочувствовал. Однажды ночью у огонька даже решил дать Таору несколько дружеских советов, поделиться личным опытом, так сказать. Запомнилось…

Таор поморщился.

– Это не для женских ушей.

В ответ Аса независимо вздернула подбородок и молча потянула из деревянного корыта темное намокшее полотно. На вкус Волка внешне она была не примечательной: пепельные волосы, серые глаза, небольшая горбинка на носу… Ничего особенного. Но её запах продолжал нахально дергать за нос.

Плохо скрывая раздражение – уже на себя – Таор наблюдал, как она еле отжимает ткань.

«Силы как у мухи. Не послушает же, попадется, дура».

Заговорил.

– Во второй раз он угостит тебя, заведет в глухое местечко, поцелует в щёчку, в шейку, просунет руку под юбку. Потрогает. Может тебе понравится, а может нет, неважно. Он не будет явно пользоваться силой. Просто будет успокаивать, обрабатывать тебя медленнее, аккуратнее. К этому моменту ты будешь думать, что Тиром хороший парень, который должен понимать, что ты приличная миса. Гарантирую, он и будет все понимать, уже понимает, как и я. Ты же знаешь, что мы чуем? Знаешь…

Она изумленно вздернула на него лицо, забыв про работу. Таор не смутился. Он не стеснялся подробностей: всё-таки видел, что не пятнадцатилетняя, должна понимать.

«Пусть пугается. Целее будет».

– Никто не станет разрывать на тебе одежду, но все случится неизбежно. Ты даже не признаешь, что именно происходит, пока не обнаружишь, что стало слишком поздно. В тот момент он немного придержит тебя. Это легко. После ты будешь думать, что виновата сама, что сама завлекла его своими прелестями, что он не устоял. Тиром тебе так скажет. Так все будет выглядеть. А ты не сможешь даже пожаловаться старейшинам, следов сопротивления не будет. Все будут знать, что ты сама пошла с ним.

Глаза Асы округлились, рот изумленно приоткрылся, на щеках проявился четкий алый румянец. Таор говорил откровенно, рассказывая все, что знал про Тирома. Говорил – и сам понимал, что уже перегибает палку.

«Заткни пасть!» – ругнулся на себя, но проклятый язык разойдясь, молотил как заговоренный.

– Как только он поставит на тебе свою метку, то по нашим законам будет иметь на тебя некое право. Он останется милым парнем. В какой-то день он приведет своих приветливых друзей. До конца твоего наказания они…

– Хватит! – Аса, понятно, не выдержала. – Хватит, я поняла. Не пойду. Ни с кем! Да и не собиралась.

Замолчал. За эти ценные советы он тогда размолотил Тирому лицо в кровь. Просто за то, что сученыш посмел думать, что они одного поля ягоды. Может и одного, хрен знает. Таор хотел бы надеяться, что нет.

Сейчас он стоял перед Асой, засунув руки в карманы, осознавая, что с извинениями напортачил.

– Извини.

Как и ожидал, прозвучало как огрызок, изобразить хоть сколько-нибудь мягкий голос не смог. Аса поежилась, будто ей стало холодно посреди теплого летнего дня.

– Зачем ты мне это рассказал? Про Тирома, – спросила все еще настороженно.

– Грехи замаливаю, – ответил снова резковато. С большей резкостью, чем хотел.

«Зачем рассказал» – хороший вопрос. Вообще-то он пришел задать совершенно другой вопрос, но отвлекся.

Аса неловко кивнула, опустила глаза. Она все еще держалась за штору. Таор видел, что она не может ее поднять.

Не выдержав, выдернул из женских рук ткань, крутнул, выжимая воду. Та свободно полилась, орошая зеленую траву.

– Для чего тебе понадобились эти земляные корни? Рассказывай, – он в очередной раз предпочел проглотить её имя, – котлетка.

***

– …корни нужны ей для лечения. Люди используют их для приготовления настойки от какой-то болезни, – Таор вытянулся перед Индиром. Он только что доложил все, что удалось узнать от Асы. Рассказал и о неизвестном Змее.

Индир подвигал губами, как бывало, когда он думал, помедлил. Он отложил бумажную работу и, откинувшись на стуле, сложил руки на груди. Проследив как старший медленно попеременке шевелит пальцами, Таор подвинул стул и без спросу деловито сел. Индир, занятый размышлениями, нарушения субординации не заметил. Он сам периодически забывал, что высокородный Таор уже не князь.

– Змей на нашей территории? Любопытно. И эускариот… Не припомню, чтобы нас он интересовал.

– Я уточнил. Грин сказал, что этот эускариот полезен на уровне моркови. В общем, говорит, ерунда.

Таор был далек от медицины, и не поленился уточнить про корень эускариота у местного лекаря. Ответ его разочаровал. Лекарь Грин практически посмеялся, отозвавшись о свойствах эускариота с крайним пренебрежением.

«Обычный корнеплод со стандартными свойствами. Может людям и помогает. Мы не используем. У нашего рода имеются более эффективные средства», – так он заявил. Не верить мнению лекаря у Таора причин не было.

Индир глянул на подчиненного одобрительно.

«Без указки смекнул разузнать, надо же. Инициатива – хорошо…»

Он тут же вспомнил, что перед ним простой Волк и сурово сдвинул брови, обнаружив его сидящим перед собой.

– Если его собирают Змеи – не такая уж ерунда. По крайней мере, им нужная ерунда… Хотя, к нам мог забрести и какой-то ординарный наглый Змей… – Индир поскреб ногтем по столу, демонстративно поднялся, сделал несколько шагов по комнате, усиленно двигая и губами, и бровями одновременно. – Информации мало, надо сказать, мало…

Таор кивнул, продолжая сидеть.

А вот это старейшину царапнуло. Замашки у Таора оставались княжескими. Мелочь по мелочи, да не в первый раз.

«Сам и не думаешь вставать, стервец зубастый? Будет тебе урок».

– Встань, – уже недовольно указал Индир. Он отвернулся к окну, продолжая думать. Услышал, как Таор отодвинул стул, не спеша поднимаясь.

– Значится так, – Индир начал говорить строже. – Пока некому предъявлять, да и нечего. Дело небольшое. Аспида этого попробуем поймать. Я стае кину клич. Теперь женщина… Нарушение, получается, пустяковое, а значит…

Таор с облегчением подумал, что сейчас старейшина прикажет освободить нарушительницу и согласно кивал, пока Индир говорил.

– … а значит, мне она тут не нужна. Бери ее на поруки и через семь дней спокойно отпускай. Я напишу сопроводительное письмо прямо сейчас. Вручишь ей, когда отпустишь.

«На поруки?!»

Перестав наклонять голову, Волк нахмурился, встав на скрипнувшем полу кабинета устойчивее.

– Бэр?

В одно вопросительное слово он вложил все: и негодование, и удивление, и непонимание, и изрядное возмущение от перспективы. Какого, собственно, неуловимого змеиного зада, он должен брать человечку под опеку?

Индир сел за стол, неторопливо писал с минуту, затем поставил подпись, запечатал бумагу и поднял глаза на Таора, мгновенно определив, что тому требуется внушение. Старейшина умел быть жестким.

– А мне на что? – он повысил голос. – Кто на нее заявил? Ты! Бдительность – да, молодец, нечего у нас воровать. Так получилось, да. А вот теперь, выходит, что получается иное. Получается, не воровка. Так?

– Так.

– Получается, наказывать особо и не за что, так?

– Так, – Таор раздраженно соглашался, прекрасно осознавая, к чему ведет старейшина. – Так отпустить сейчас и всё! Зачем эти сложности?

– Ты хочешь, чтобы род Волка официально покаялся перед людьми, признал пустячную ошибку? Хочешь, чтобы они нам это поминали, смеялись, думали, что мы уже не те, что мы сдали? Чтобы потом ссылались на эту ошибку по поводу и без? Нет, боец, так не делается. Для проформы мы подержим мису неделю, затем погладим по головке и отправим к людям с письмом, в котором уже сказано, как великодушен род Волка, что на первый раз мы нарушительницу решили простить и за примерное поведение отпускаем гораздо раньше срока, помните наше добро и прочее, – Индир потряс уже составленной бумагой. – Отпустим сейчас с тем же письмом – люди не поймут и не поверят. Отпустим через неделю – поймут, поверят, будут благодарны. Ясна тебе тактика?

– Ясна, но причем тут я?

– А я? Грузить ее работой – неправильно, так, боец? Знаешь, что неправильно. Запирать в клетку, получается, не за что. И куда? Мне с ней забот больше, чем проку. Вон вокруг управы охотники уже начали петли наворачивать. Один день – и трое желающих перехватить ее быстрее других! Ирис жалуется, что ее отвлекают, я тоже молодежь гонять не нанимался. Управа общая, зайти среди бела дня может каждый, так? Так. Зажмут, уведут эту мису – которая, оказывается, со всех сторон приличная – и всякое может случиться. А может получиться совсем нехорошо. Мне такое не по душе. А тебе? Молчишь? Вот и тебе.

– Вот и назначьте ей охра… – Таор прикусил язык.

– Вот и назначил. Уже отдал приказ, – Индир пристально глянул на него. – Справишься?

От возмущения Таор аж задохнулся, развел руками.

– Я мужик! Женщине ее поручите!

– А я – старейшина, Волк. И я сказал – женщина на тебе. Бери на поруки. С тобой связываться мало кому хочется, знает род твои возможности. Приглядывай где хочешь, как хочешь, я тебя не ограничиваю. Можешь прямо тут сторожить. Если найдёшь ей на эту неделю безопасный женский присмотр, пристраивай, не возражаю. Но отвечаешь за ее безопасность все равно ты. Что случится, спрос с тебя. Ясно?

– Бэр! Что за…

– Таор! Моё слово сказано. Подчиняйся. Твоя ошибка?

– Моя, – ответил сквозь зубы.

– Значится твое наказание, как и твоя забота. У меня более важные дела имеются. Исполняй приказ. Свободен! И письмо прихвати!

Уже окончательно успокоившись, Индир с удовольствием превосходства посмотрел вслед взбешенному подчиненному. Таор старейшине нравился. Но место своё должен был знать, Порядок прежде всего.

– Пререкаться он мне тут вздумал, – напоследок фыркнул старый Волк, возвращаясь к будничной работе.

Глава 7. Самое безопасное место

Когда я достирала шторы, переоделась в сухое и пошла к Ирис. Морща лоб, та подсчитывала мешки с крупой, и от меня отмахнулась как от назойливой мухи.

– Для тебя пока дел нет, жди, – сказала так, будто мне эти дела нужны.

Ну я и ждала, тихо слоняясь по заднему двору, рассматривала со скуки травинки. Есть у нас поверье, что чем ближе трава к дому, тем она человеку нужнее. Не надо далеко искать. Вот же… Трава сама за нами ходит, и растет рядом не просто так.

Жёлтая головка одуванчика согласно склонилась под рукой, и я погладила ее пушистые лучики. Одуванчик – маленький, но почти все может. Помаленьку, конечно. И желудок лечит, и кашель, и успокоит, и подбодрит – смотря, как и с чем приготовить. Поколения поколений травниц знания об одуванчике передавали друг другу по цепочке. Через века тянется та цепочка слов о солнечной головке, его горьком соке, листьях, корешках.

А потом вернулся Таор, бросил на меня взгляд, которым можно было бы загрызть без зубов, и мотнул головой, показывая, что мне следует направиться за ним. Челюсти у мужчины были стиснуты настолько, что он, кажется, даже не мог разговаривать.

Помедлив, послушно пошла. Старалась не подходить к нему близко, потому что было слишком очевидно одно: Волк злой.

Очень.

Примерно, как в лесу, когда на меня упал, только ещё злее.

Казалось, от него пышет опасным молчаливым рычанием, словно около моего уха скалит клыки огромный зверь, которого не видно, не слышно, но можно почувствовать. Рядом с ним у меня начинали подрагивать руки. Сильно хотелось слиться со стеной, одновременно лепеча «не ешь меня» и «я не виновата».

Я и была ни в чем не виновата, но таковой почему-то себя ощущала.

Даже не спрашивая, где находится комната, которую мне выделили, Таор раздраженно направился точно туда. Вошел. Загородил в ней своими широченными плечами все пространство, померил длину шагами, почему-то толкнул плечом дверь, дернул замок, оглядел окно и стал еще мрачнее. Затем перевел взгляд на меня. Робея, я мялась в коридоре: комната слишком маленькая, чтобы заходить туда вдвоем.

– Платок, – хрипловатый голос прозвучал, низко отражаясь от стен. – Есть?

– Платок? – непонимающе повторила.

– На голову.

– Зачем? – уточнила. Платок у нас носили только замужние. Я пользовалась им разве что на кухне, чтобы волосы не лезли.

Меня ещё раз загрызли взглядом. Опять насмерть. Но только на секунду. Затем Таор закрыл глаза, сделал глубокий вдох, выдох, с усилием разжал челюсти и четко произнес:

– Чтобы солнце голову не напекло. Надевай платок, собери свои вещи и следуй за мной, Аса.

Я отметила, что он впервые назвал меня по имени, а не по пище, которую я ела в последний раз. Это от того, что завтрак был давно или что-то изменилось? И куда теперь?

Решив не прекословить, повязала светлый платок, затянув узлы на затылке, быстро собралась. После всех грубых слов Таору я как раз доверяла. Чувствовалось, что душой не кривит, не притворяется: не хочет он со мной дело иметь.

Это успокаивало.

С тем, кто улыбается, еще разберись. Взять того же Тирома… А с Таором все понятно до прозрачности.

Мы вышли из управы. Точнее, он вышел – а я за ним. Солнце в зените ослепительно сияло над городом, подсвечивая черного волка на крыше управы, от чего он казался менее угрожающим. Дорожные камни на солнце раскалились так, что дышали теплом даже через ботинки.

Только Таор и под солнцем не выглядел ни добрым, ни теплым.

– Старейшина сказал, что мне нельзя отходить от управы, накажут… – робко подала голос, ожидая каждую секунду, что он рявкнет что-то в своем духе.

Ровного шага не сменил, но и не рявкнул.

– По приказу Индира ты теперь под моим началом. Жить будешь в другом месте, – он как обычно говорил, не оглядываясь.

– В каком?

Таор промолчал, а вот его спина, скрытая одной только серой рубахой, так скривилась, что я отчетливо услышала, как она настойчиво советует мне прикусить язык. Немедленно.

Но я никогда не слушалась спин.

– В каком месте я буду жить? – повторила вопрос, обеспокоившись.

Легкий летний ветерок подхватил мои слова, донес до Таора и Волк так резко развернулся, что мне пришлось затормозить.

– В безопасном, – четко артикулируя проговорил он мне в лицо. Этому ответу я сразу поверила. Мгновенно.

Уловив недвусмысленное послание «больше ни о чем не спрашивать», начала думать.

«Безопасное место – это хорошо. А управа не была безопасным место? И почему меня отдали под его начало? Я плохо работала? Или он сам попросил. Нет… Сам вряд ли. Он даже видеть меня не может. Точно назначили. Может Индиру что-то не понравилось? Или Ирис пожаловалась, что я плохо стираю? А то придумали другую работу?»

Информации не было.

Происходило нечто не очень понятное. Мы ходили по городу, как мне казалось, произвольно.

Таор остановился около одного дома, оглядел его так, будто впервые видит, и двинул дальше.

Спина его выразила сомнение.

Я поняла, что спина у Волка – говорящая, и начала присматриваться к ней тщательнее.

Выбрав другой дом, Таор остановился, поговорил с вышедшей оттуда женщиной. Крепкая, и на вид боевая, она беседовала с ним не особенно приветливо, с тем же выражением поглядывая и на меня. Разговор не затянулся, они попрощались уже через несколько фраз.

Теперь спина Волка изображала крайнюю степень досады.

Затем Таор посетил ещё несколько домов, у которых провел еще несколько бесед с женщинами и одну – с мужчиной. Я не слышала, о чем они говорили, но, когда спина Таора начала источать ярость, поняла, что его ожидания от прогулки не оправдались. Совсем.

Солнце уже вышло из зенита, начав клониться в сторону запада, когда я обнаружила, что в этом месте мы уже точно были. Вот же дом, с темными ставнями и пышными клумбами чудесной лиловой обриеты. Точно он! Я уже любовалась этими великолепными зарослями. Маленькие, но дружные цветы так густо облепляли отведенный им клочок земли, что клумба выглядела как одно лиловое пятно.

На этот раз широкая мужская спина казалась странно растерянной. Я окончательно озадачилась.

«Что происходит?»

Пока шла за Таором, все больше осознавала, что мне нравится устройство волчьего города, щедро разбавленного деревьями. У нас село в поле. Глянул в одну, другую сторону – дома с редкими деревцами, открытый простор. Скучно. Летом под солнцем село нагревается как на сковородке, а жители жарятся на этой сковороде как яйца. Единственное спасение – прохладный дом. Когда лето уходит, приходят холод и ветер, которые окружают еще беспощаднее солнца, и ничего не останавливает жестоких захватчиков. У Волков же густой стеной стоит лес, так что солнечные островки перемежаются с блаженной прохладой от высоких деревьев.

Я шагала за Волком, ощущая густой запах нагретой на солнце хвои. Под ухом лениво жужжали обязательные мошки. Совсем мало – крылатые не очень любят запах сосны. Всегда мечтала, чтобы у дома росло несколько этих высоких красавиц. Но наш дом окружали лишь пышные ягодные кусты, которые мошек только привлекали.

– Ай!

Прилетевшая в макушку шишка, мгновенно отвлекла от созерцания окрестностей. Айкнув, я обернулась и сразу получила второй прямо в лоб.

Больно!

Если первый удар смягчили волосы и платок, то второй снаряд ударился прямо в незащищенную кожу, заставив зажмуриться от чувствительной, обидной боли.

Пара подростков лет двенадцати, запустившие в меня шишками, стояли шагов за пятнадцать от меня под сосной, и злорадно скалились. В пятернях у обоих имелось еще с десяток снарядов, которые они красноречиво подбрасывали.

– Эй, вы…

Назвать их трусливыми белками, я не успела, потому что мальчишки тут же получили каждый по лбу. Оглянувшись, я изумленно узрела, как Таор с силой запускает в нападающих прицельный град из шишек, что в изобилии валялись под ногами. На минуту Волка будто сорвало, лицо исступленно исказилось, руки замелькали как крылья ветряной мельницы. Не ожидав, да и не умея противостоять атаке взрослого мужчины, мальчишки возмущенно заверещали, кинулись бежать. Таор еще несколько длинных прыжков преследовал их, с заметным удовольствием крепко вмазывая сосновыми снарядами точно по бегущим загорелым затылкам. Я только остолбенело наблюдала как быстро мелькают коричневые от земли мальчишечьи пятки.

Отряхивая руки вернулся, бросил на меня разгоряченный янтарный взгляд. Мокрые пряди отросших черных волос прилипли к шее и загорелому лбу. Волк смахнул пот, остановился рядом.

– Если умеешь кидать в цель, лучше отвечать, – проговорил он, глядя поверх моей головы.

– Можно? Хорошо… Я умею, – пролепетала, еще не придя в себя от неожиданного заступничества. Даже забыла поблагодарить.

Только что с Таором было все понятно, как стало непонятно. Чего теперь-то ожидать? Я окончательно перестала разбираться.

Он присел на корточки около весело бурлящего ручья, по-мужски размашисто омыл лицо, шею, руки. По лицу нельзя было ничего сказать, и я осторожно сделала шаг назад, косясь на более красноречивую для меня спину. Та сообщила, что мой провожатый утомлен. Таор подозрительно оглянулся.

– Куда глазеешь?

– Я? – растерялась, отвела глаза. – На ручей.

Прилежно уставилась на звонкий ручеек. Спина мужчины выразила мне однозначное недоверие.

«Он думает, я смотрю на его зад?» – я на секунду испугалась. – «Больно нужен!»

Волк вслух фыркнул и еще раз ополоснул лицо, щедро орошая темными каплями воды собственную рубашку.

– Так… Я понял, что ты умеешь копать. Травы, цветочки, корешки, значит… А что с зайцами, куропатками?

– Копать зайцев?

Выпрямившись, Таор скептически оглядел меня фирменным хмурым взглядом.

– Их я сам выкопаю. Разделывать, готовить, шкуру снимать, ощипывать – научена?

Настороженно кивнула.

– Хоть что-то… – он развернулся. – Двигай за мной.

Спина сообщила мне, что ее хозяин далек от хорошего настроения, но временно присмирел.

***

Пройдя через весь город, мы пришли к небольшому скромному дому, стоящему поодаль от основной дороги. Рядом мирно текла река, вокруг стояли сосны. Немолодой дом из темного кругляка выглядел мрачным и неприветливым как Таор. Крышу с подкопчённой трубой покрывал слой из ржаво-рыжих сосновых иголок. Окна не светились. Вдоль одной стены высилась поленница. Рядом стояла чурка, в которую был негостеприимно и как-то намекающе воткнут топор.

«Здесь?»

Неуверенно огляделась.

Чья-то тень мелькнула между деревьев. Большой черный пес выпрыгнул из кустов, понесся прямо на меня и с рычанием прыгнул на грудь, мгновенно повалив. Я взвизгнула.

Уже лежа открыла глаза и увидела над собой оскаленную пасть с острыми зубами, когда чудовище огорченно заскулило: Таор бесцеремонно оттаскивал его от меня за загривок. На меня пахнуло горячим звериным дыханием. На щеку успела капнуть слюна.

Поспешно вытерлась.

– Ша, Бояр! Нельзя! От нее только пахнет котлетами! Не еда! Не игрушка!

Приподнялась на локтях.

Волк! Мокрый алый язык высунулся из пасти, улыбаясь хозяину.

– …это Бояр, – пояснил Таор уже мне. – Не бойся, не съест. Он еще маленький, глупый.

«Маленький?!»

Я опасливо оглядела огромного пса. Выглядел он нестандартно. Голова несоразмерно большая, лапы коротковаты, странно неуклюжие, шерсть пушистая и совершенно наивное выражение морды, совсем детское.

Действительно, щенок. Только огромный.

– А… тогда хорошо, – впечатлившись, пробормотала я, поднимаясь и немного радуясь уже тому, что не интересую волков с пищевой стороны.

– Руку, – приказал.

Осторожно протянула ладонь. Таор схватил своей рукой, подтянул к носу щенка, дал ему понюхать, облизать. И так внушительно на него посмотрел, что Бояр буквально кивнул.

Таор отпустил мою руку.

– Жить будешь здесь. Будешь делать, что скажу, никто тебя не обидит. Поняла?

Я еще раз оглядела дом, похожий на избушку.

– Поняла… – не решаясь возразить, ответила, хотя понятным ничего не было.

Почему меня поселяют в какой-то волчьей избушке? Почему меня выселили из управы? Это тут, в волчьем лесу, безопаснее?! Вопросы множились.

Тем временем Таор поднялся на крыльцо, распахнул дверь и кивнул мне входить. Через дверь после небольших хозяйственных сеней с густым запахом звериных шкур, предо мной предстала скромная комната. Посередине её стояла печь, формально разделяющая комнату надвое. Иной перегородки не было. В первой половине дома значилась кухня – стоял стол, лавка, посуда. По бокам второй половины располагались две узкие лежанки, да два сундука. Все выглядело неприветливым, неприбранным. С неприязнью покосилась на заваленные вещами сундуки, оставленную на столе миску со следами подсохшей еды, мятую постель.

Зрелище понравилось мне гораздо меньше управы.

– Левая твоя, – лаконично произнес Таор из-за моей спины, показывая пальцем на лежанку. – Правая – моя. Можешь устраиваться.

Изумленно обернулась.

«Мне предстоит жить с ним?! Наедине? В одной комнате?!»

…

Вот мы и дошли до самого интересного! Чтобы история продолжалась, нужна ваша небольшая поддержка. Большая часть из этой суммы (70%) пойдёт мне, автору, на чашку кофе и ту самую шоколадку, что помогает писать дальше. А еще я буду знать, что вам – нравится.

Глава 8. Потому что трава такого цвета

Меня бросило в жар, в холод, опять в жар… У нас не принято ночевать с посторонними мужчинами в одной комнате. А у них в порядке вещей? А как же спать при нем? А переодеваться? А если он…

«Ох…»

Под моим вопросительным взглядом Волк эмоций не выразил. Я почувствовала потребность развернуть его, чтобы прочитать хоть что-то по разговорчивой спине. Но передо мной было только лицо. Твердое, суровое, совершенно нечитаемое. И грудь перед носом – такая же, с лицом заодно – чувств не разобрать.

– Да не собираюсь я лезть к тебе под юбку. Так приказал старейшина, – единственное, что он произнес. – Я этого не хотел.

Это я как раз прекрасно понимала. А еще осознала, что Волка наказали мной. Интересно, за что?

– Но это… неправильно! – возмутилась.

– Может быть.

– …даже неприлично!

– Относительно прилично.

Таор стоял серо-черной глыбой.

– А если я против? – окончательно развернулась.

– Я тоже против. И? – ответил и повторил, добавляя в голос железа. – Располагайся.

– Но почему?! Я плохо работала? Почему он так приказал?

Я все ещё стояла у порога, не снимая обувь, надеясь, что все как-то разъяснится и я не буду жить в одной комнате с самым злым Волком леса!

– Потому что трава зелёная, – отрезал самый злой Волк.

– Какая трава?

– Зеленая, – бросил, и заговорил нормально. – Существуют безусловные вещи, женщина. Знаешь, почему приказам подчиняются? Потому что источник приказа – более сильное существо. Думаешь, если задашь побольше вопросов, это что-то изменит? Нет, не изменит.

– Но я имею право на объяснения!

Таор долго посмотрел на меня. Мы все еще стояли.

– Да. Имеешь, – он ответил странно спокойно. – Сядь.

Он кивнул на лавку, и сел напротив. Лавка старчески скрипнула.

– Я планировал убрать как вернусь, – негромко заметил, локтем отодвигая в сторону грязную миску.

«Смущается беспорядка?»

Я не успела удивиться, когда он заговорил уже иначе: хладнокровно, почти бесстрастно.

– Объяснения такие: на месте исчезнувших корней мы с Дреем нашли чужой запах. Он нашел. Теперь мы знаем, что ты нас не обманывала, что не ты выкопала корни. Да, это сделал чужак. Мы попробуем поймать его. Но отпустить тебя сразу не можем. В тактических целях. Семь дней поживешь здесь, под моей охраной, затем я лично отведу тебя к границе и отпущу.

Пока он говорил, я успела обрадоваться, удивиться, возмутиться и огорчиться.

– Почему семь дней?! Почему не сразу меня отпустить, если я не виновата?

– Таков приказ, – коротко ответил. – Так велел старейшина.

– Но почему?!

– Потому что трава зеленая, – повторил он, внушительно глядя на меня.

– Трава бывает и желтой, и красной, Таор! – я впервые назвала его по имени. – У меня там матушка, она волнуется, ждет. Ей помощь нужна. А удерживать невиновную – нечестно!

Волк посмотрел на меня странно понимающе.

– Нечестно… Да, возможно. Обычное дело, Аса. «Нечестно» бывает чаще, чем хотелось бы. Не знаю, чем тебя успокоить, я не особенно красноречив. Подумай о том, что могло быть хуже. И смирись, дни пролетят быстро. Не усложняй их не себе, ни мне.

Он поднялся.

– Я голоден. Лезь в погреб, доставай мясо – на верхней полке. Я затоплю снаружи.

Он показал на крышку погреба с железным кольцом. Я машинально разулась, сделала шаг вперед, но остановилась.

– А от кого меня надо охранять?

Таор закатил глаза и молча вышел. Кажется, он истратил на меня весь резерв слов на сегодня.

Задумчиво шагнула к погребу.

Не без усилий откинув квадратную тяжелую крышу погреба, встала на колени, вглядываясь вниз. В лицо пахнуло холодом, запахом соли и мяса. Нащупав пальцами деревянную миску, потянула ее наверх. В миске лежали крупные сырые куски мяса. Водрузив миску на неубранный стол, поморщилась.

«Некрасиво».

Оглядевшись, не увидела ни одной тряпки. Пришлось на первый раз воспользоваться собственным передником. Отставила грязную тарелку, оглянулась. Дом наблюдал за мной холодно, неприветливо. Я его понимала. Он не знал меня, а я – его, нам только предстояло познакомиться.

Как ни странно, на сердце стало немного спокойнее. Я все еще не понимала причин такого решения старейшины, но кандидатура именно этого Волка как смотрителя странно успокаивала, не смотря на все противоречия. А то, что рявкает все время – не страшно. Он – Волк. Не мурлыкать же ему.

Матушка учила меня воспринимать живое согласно их особенностям. Если крапива жалит, зачем удивляться, гневаться, бить ее палкой? Крапиву кипятком нужно.

Для каждого свой подход.

«Вот Волка чем утихомирить?»

Поразмыслив, решила, что и тут кипяток может сгодиться.

Таор не сказал ни слова за все время, пока в котелке варилось мясо, молчал и позже, когда мы хлебали деревянными ложками густо пахнущую олениной сытную шурпу. Хлеба не было. Я уж проглотила вопрос про овощи, муку, да варенье, решив задать их, когда мой смотритель будет выглядеть хоть немного… безопаснее. Полностью сосредоточенный на долгожданном, уже позднем обеде, он на меня не смотрел, ненасытно уплетая кусок за куском. Ел Волк порядочно. Я съела одну тарелку, а он – три, причем все с той же скоростью, что и я. Ложки мы отложили почти одновременно.

После сходила к реке, помыла за нас обоих посуду.

Место, где стоял дом, было безлюдное, спокойное, река текла мерно. Казалось бы, вот же свобода, иди домой, но нет… Я немного грустно посидела на берегу, и в избушку вернулась с неохотой. Когда пришла, Таор уже полулежал на своей кровати. По виду – ожидал меня.

– Надо договориться о правилах, супчик, – произнес сразу, как вошла.

– Меня зовут Аса, – недовольно поправила, убирая миски и осторожно садясь на свое место напротив. Пальцами потрогала темное кусачее шерстяное одеяло.

Не лоснится – уже хорошо.

– Сейчас ты частично состоишь из мясного супа, – Таор все-таки выглядел добродушнее, чем до обеда. – Не спорь. Делай, что скажу – это первое. Второе. Когда я здесь, ты можешь выходить, недалеко гулять. Когда меня нет, выходить из дома запрещено. В дом никто не войдет по закону собственности, сама знаешь. Уяснила?

– А в отхожее место приспичит?

– Где оно находится? – Таор мгновенно ответил вопросом.

– Там… – показала пальцем на строение за домом.

– Это за дверью?

Он разговаривал со мной как со слабоумной.

– За дверью… – буркнула, понимая.

– Значит, и в отхожее место нельзя. Все, что за дверью – даже крыльцо – это выход из дома.

– А куда мне тогда?! В угол что ли?

– Испортишь угол, сама же его вылижешь, там же и будешь спать. Пока меня нет, к твоим услугам ведро, – Таор кивнул на дверь в сени. – Ничего страшного, присядешь раз-другой.

Представив картину, я возмущенно подпрыгнула.

– Сам туда иди! Что такого может случиться, если я отбегу на двадцать шагов в отхожее место?!

– Тиром, например. Или его друзья, – ответил неторопливо.

– Ты же сам говорил, что они не будут применять силу. А я не буду ни на что соглашаться.

Таор потер бровь и лениво махнул рукой, подзывая меня к себе. Он приподнялся.

– Подойди-ка ближе. Объясню.

Недоверчиво подошла. Мужчина похлопал по лежанке рядом с собой.

– Присядь. Да не бойся, присядь, говорю. Попробуй. Твердо, мягко?

Осторожно присела рядом, не касаясь, и вопросительно воззрилась на мужчину. Находиться так близко около него ощущалось неуютно, будто на муравейник садишься и каждую секунду ждешь, что начнут кусать.

– Попрыгай. Мягко?

Поерзала на лежанке: твердая. Я отрицательно покачала головой, не понимая, чего он хочет добиться.

– А голове на подушке мягко?

– Да о чем ты?

– Ты не сыпь вопросами, а делай, что велю, – тон Волка звучал неласково. – Пробуй.

Подозрительно поглядывая на него, настороженно опустилась головой на его подушку. И в ту же секунду, как я коснулась затылком подушки, руки Таора уже промяли подушку около головы, и он сам весь навис надо мной. Стало темнее – это мужская тень закрыла собой свет из окна. Сердце непроизвольно улетело в пятки.

– Цыц! – строго цыкнул в ответ на мое порывистое движение. – Не вертись, а слушай! Сегодня ты пошла за мной, даже не получив прямого указания Индира, просто поверила на слово. Несколько часов ты шла за мной через весь город как привязанная. Все видели. Я завел тебя в свой дом, предложил лечь на свою кровать, даже не старался. А ты послушалась.

Из глаз мужчины исчезла вся ленивая сытость, и сейчас сквозило острым жестким блеском. Сглотнула, ощущая как низкий тембр вибрирует совсем рядом, волной дотягиваясь до губ и расходясь по лицу. Слишком близко! Я видела, как колюче смотрят на меня черные волоски небрежной щетины, чувствовала запах кожи и опять ощутила подавляющую силу, сквозившую от великородного.

«Не красней, не красней…»

– …и вот ты лежишь на моей кровати уже подо мной. А я могу и продолжить. Говоришь, не будешь ни на что соглашаться? Сколько ты не будешь соглашаться? Часы? Дни? Я подожду. Говоришь, у дружелюбного Тирома нет шансов, большая девочка?

До меня, наконец, дошли его слова и как громом ошарашило страшное подозрение. А ведь он прав. Я ведь действительно не удостоверилась, не спросила ни Ирис, ни Индира, просто пошла за Таором. А вдруг он обманул меня? Теперь меня высекут. Как минимум… Если найдут.

– Так ты меня обманул?

Уже с ужасом я воззрилась на Таора. Он темно посмотрел на меня и сказал только одно:

– Да. Только что.

На первом слове сердце окончательно упало куда-то под кровать, а на втором и третьем – вернулось. Еще не в грудь, но в пятки.

Таор отодвинулся, выпуская меня. На его губах проявилась легкая усмешка.

– Поняла, супчик, как легко тебя уложить в тарелку?

Я вскочила как ужаленная, все еще соображая о старейшине. Отпрыгнула сразу подальше – к кухонной стороне. К чугунку поближе.

– …поэтому без меня из дома даже нос не кажи, – Таор опять говорил серьезно, глянул на меня и хмыкнул. – Да отдал Индир тебя мне, отдал на поруки, я тебя попугал. Не мечись. И не трогай посуду.

– А зачем я этому Тирому? На что? – нервно воскликнула, не зная, верить или нет. – Вам что, своих женщин мало?

Он пожал плечами и сыто откинулся на лежанке, заложил руку за голову.

– Ты не понимаешь. Свои – это не то… – говорил уже с закрытыми глазами. – На Волчиц так не поохотиться. А ты не из нас, ничья, пахнешь как свежий обед. Достаточно, чтобы захотеть порезвиться. Просто спорт. Многим интересно стать первым среди своих. Индир сказал, что тобой заинтересовались трое. На самом деле хватит и одного, чтобы отхватить проблем. Мы живем охотой, привыкли загонять, привыкли сидеть в засаде терпеливо, сколько понадобится дней. И очень не любим промашки. Если кто присмотрелся, уж покараулит, не поленится… Момент всегда есть, надо только выждать…

Он зевнул. Голос звучал рассудительно, почти учительски.

– Скучно брать простую цель каждый день. Хватку теряешь. Иногда нужна сложность, преодоление… Охота – это жизнь. Интересная охота – интересная жизнь…

– Но, если я у тебя, разве это не останавливает других…?

– На тебе нет метки. Значит, пока ничья, кто упустит – сам дурак. По-хорошему тебя надо было без затей запереть в подвале на всю неделю, но Индир пожелал меня прищучить, – Таор зло усмехнулся, не открывая глаз. – Чтобы не расслаблялся. У него тоже свой интерес. У всех свой, супчик…

Он неразборчиво буркнул витиеватое ругательство. Что-то про ввинчивание непредназначенных для этого предметов в непредназначенные для этого места. Уловив, что ругательство адресовано старейшине, а не мне, я немного успокоилась и вернулась на свою лежанку, обдумывая ситуацию.

– А может ты меня незаметно отведешь к границе и все? Давай избавимся друг от друга? Если что, я скажу, что жила у тебя все те семь дней, а? Или скажешь, что убежала… А, нет, тогда тебя накажут… Тогда представим все, будто жила. Скажешь, что привязал к кровати, вот и не выходила. Я даже платье могу тут оставить… с запахом. Обставить все, будто я из дома не выхожу, потом сожжешь его, а я уже буду дома. Или меня будут проверять? Или тебя? А? Подумай.

Таор глубоко дышал, прикрыв глаза рукой.

Уснул?

Замолчала, настороженно присматриваясь к мощной фигуре мужчины. Раскинувшись на лежанке, он вольно откинул колено в сторону. Грудь мерно ходила вверх-вниз, от чего грубое сукно рубахи колыхалось. Рука скрывала лицо, из-под загорелого запястья торчал только упрямый щетинистый подбородок, да черные волосы слабо вились по серой подушке.

…где только что лежала моя голова.

«Дурацкий волк!» – я опять смутилась, обозлившись не на Таора, а сама на себя, понимая, как легко он меня уложил.

«Сама на поводу пошла – даже без повода!»

Настроения дремать после обеда категорически не было. Тихо ступая по доскам пола, я осторожно прокралась к двери и вышла наружу.

Глава 9. Злить не рекомендуется

На самом деле меня распирало негодование, да такое, что хотелось рвать, метать и грызть.

Если до сегодняшнего утра к роду Волка меня терзало что-то среднее между страхом и восхищением, то теперь, благодаря возмутительно-откровенным рассказам Таора, чувства резко сменились. Я рассердилась.

«Волки, волки, проклятые грубые, злые волки! Тактические у них цели! Старейшина этот с интересом! И свора эта, все они… За добычу, за дичь меня принимают, шерстяные тулупы?! Спорт у них… Я им покажу дичь! Первые обделаются. До финиша».

Тихо откровенно поругиваясь, я обошла вокруг дома, примечая и запоминая территорию. Дом Таора стоял на окраине города. Тропка к крыльцу за домом уже не продолжалась, начинался лес. Это мне на руку. Ступая по зеленой мшистой земле по хрустящим веткам, я внимательно смотрела под ноги и по сторонам. Осматривалась.

Я же травница, всякое знаю. Так-то со мной шутки плохи, можно животом заболеть. Как минимум. Злорадно улыбнувшись при виде знакомого кустарника, я остановилась.

Вот, например, крушина. Великолепное слабительное…

Колючки верхних прямых веток настороженно следили за небом, а зеленые глянцевые листья высокого куста смотрели приветливо, как бы здороваясь.

– Здравствуй, крушинка, – ласково сказала, погладила веточки. Ягоды на них висели малиново-зеленые, еще не спелые, а вот кора… Средство эффективное, бережное – если выдержать год. А если полениться, год не выдерживать, отовсюду польется не слабо и не мягко, век поминать будешь.