Читать онлайн Шёлковые оковы бесплатно

Пролог

Пыль, взметённая колёсами чёрного Мерседеса G‑класса, неспешно оседала на глянцевых листьях оливковых деревьев, словно присыпая их тонким слоем сепии. Воздух – густой, сладостно‑чужой – был пропитан многоголосием запахов: солёный дух моря, терпкий аромат жареного кофе, пряные волны восточных специй и что‑то ещё, древнее, острое, как запах самой истории. Винченцо Манфреди не стремился разгадать его, как не желал вникать в хитросплетения прошлого.

Он опустил стекло. Из кондиционированной прохлады салона его окатила волна турецкой жары, плотная, как шёлк. Дон Манфреди – для немногих, кто мог позволить себе фамильярность и остаться в живых, просто Винс – снял тёмные очки. Взгляд его, холодный и выцветший, словно зимнее небо над Калабрией, скользнул по пейзажу: ветхие дома, кричащие чайки, суетливый порт на горизонте.

Он оказался здесь по необходимости. Порты Турции были открытыми воротами, а алчность местных кланов превращала их в идеальных партнёров. Сталь и порох не знают границ.

Машина замедлила ход у входа в ресторан. Его люди – тени в безупречно сидящих костюмах – уже оцепили периметр. Всё под контролем. Как всегда.

И именно в этот миг, в узкой щели между фигурами охранников, он увидел её.

Она сидела на низкой каменной стене напротив набережной, с блокнотом на коленях. Простая белая блузка, джинсы. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, открывали изящную линию шеи. Она рисовала, сосредоточенно всматриваясь в старое рыбацкое судно, покидающее порт.

Винченцо замер.

Это не была красота, которую можно купить за деньги. Это было нечто иное: тишина, спокойствие, свет, исходивший изнутри. Он, чья жизнь состояла из теневых сделок и вечного притворства, внезапно ощутил острую, почти физическую потребность в этом свете.

Он наблюдал, как ветер играет с непослушной прядью её волос, как она откинула голову, подставляя лицо солнцу, и улыбнулась чему‑то невидимому ему. Эта улыбка пронзила его острее, чем лезвие ножа в былые времена.

Желание возникло мгновенно – животное, неоспоримое. Не желание познакомиться, ухаживать, добиваться. Нет. Его мир знал лишь право сильного – право брать то, что хочется.

«Моя», – пронеслось в его сознании с пугающей ясностью.

А следом, как ледяной душ, прозвучал голос разума: «Слабость. Опасно. Устрани».

Он с силой сжал ручку двери. Ему предстояло идти на встречу, обсуждать миллионы. Но всё это вдруг стало лишь фоном.

А на набережной Айлин Яшар наносила последний штрих в свой скетчбук. Девушка, сотканная из красок, мечтаний и тихой веры в добро. Она верила, что мир можно исправить, подобрав верный оттенок, что в каждом человеке есть свет.

Она была художницей. Её мир состоял из аромата масляных красок, шероховатой фактуры холста и мягкого шепота угольного карандаша в руке. Жизнь её была расписана простыми и ясными красками: учёба на реставратора, работа в семейной лавке антиквариата, вечерний чай с родителями под шум волн.

Она замечала, как солнце ложится на старую древесину рыбацкой лодки, и пыталась уловить этот мимолетный миг совершенства. Нежная и ранимая, она носила душу нараспашку, не подозревая, что кто‑то может взглянуть на неё как на трофей.

Вдруг она ощутила на себе тяжёлый, изучающий взгляд и подняла глаза. На мгновение её взгляд встретился с парой ледяных, нечеловечески спокойных глаз за стеклом дорогой иномарки. В их глубине не было ничего человеческого – лишь холодная расчётливость и бездонная пустота. Её охватила странная жуть, и она поежилась, вновь уткнувшись в рисунок.

Она не знала, что её мир, такой простой и понятный, только что перестал существовать. Что её краски вот‑вот смешаются в один сплошной, пронзительный чёрный цвет. Что тишину её души скоро разорвут отточенные, как бритва, слова и эмоциональные качели, раскачивающие между призрачной надеждой и леденящим душу отчаянием.

Она ещё не знала имени Винченцо Манфреди. Но её судьба была уже предрешена.

Он смотрел на неё, уже выстраивая архитектуру её подчинения. Она, ощущая смутную тревогу, дорисовывала чайку в небе – свой последний рисунок на свободе.

Дверь иномарки захлопнулась, отсекая жаркий турецкий воздух.

Игра началась.

Глава 1. Начало

Италия, Калабрия

Тишина в кабинете Винченцо Манфреди была особенным сортом – густой, дорогой и натянутой, как струна. Она вибрировала от невысказанных угроз и неразрешенных вопросов. Он восседал в своем кресле, словно на троне, скелет из мрамора и льда, облаченный в безупречно сидящий костюм от Brioni. Его пальцы, лишенные украшений, кроме тяжелого перстня с печаткой, ритмично барабанили по полированной поверхности стола.

Власть. Контроль. Это были не абстрактные понятия, а воздух, которым он дышал, и кровь, что текла в его жилах. Эмоции же он давно классифицировал как статистическую погрешность, слабость, которую выжег в себе каленым железом воли. Его главным оружием был не пистолет, а пауза, растянутая до предела, в которой утопали чужие нервы и рассудок. Он был интеллектуалом со вкусом к кровавому ремеслу, эстетом, находившим извращенную красоту в идеально выстроенной схеме чужого падения.

– Я не понимаю, почему Яманы упрямятся, – голос его помощника Алессандро вскрыл тишину, как нож. – Без их портов мы можем забыть о канале из Африки.

Винченцо медленно перевел на него взгляд. Его глаза, цвета кофе, не выражали ничего, кроме легкой скуки.

– Всему свое время, Алессандро, – его голос был тихим шелком, обернутым вокруг стального клинка. Он выпустил струйку дыма дорогой сигары, наблюдая, как кольца табачного облака растворяются в полумраке. – Паук не бегает за мухой. Он плетет паутину и ждет.

Алессандро заерзал, его нервозность была тактильным оскорблением для выверенной атмосферы кабинета.

– Расслабься, – Винченцо отрезал, и в его интонации прозвучала окончательность приговора. – Пригласи Сисиль.

Минуту спустя дверь бесшумно отворилась. В проеме возникла она – Сисиль. Живое воплощение чужой роскоши, шикарная и безвольная. Ее платье, словно вторая кожа, подчеркивало формы, а взгляд, полный подобострастия, искал одобрения хозяина. Она была его вещью, развлечением для снятия напряжения.

Ни слова не говоря, она скользнула к его креслу и опустилась на колени, ее взгляд сразу же остановился на пряжке его ремня.

– Дон, вы хотели меня видеть? – ее голос был сладким шепотом, дрожащим от страсти и страха.

Винченцо медленно провел пальцем по ее щеке, жест был почти ласковым, если бы не лед в его прикосновении.

– Меньше слов, – он откинулся в кресле, прикрыв веки. – Поработай ртом.

Ее пальцы потянулись к пряжке, но его рука молнией сомкнулась на ее запястье. Хватка была железной, оставляя на нежной коже багровые метки.

– Я сказал, ртом, – прошипел он, и в его тихом голосе впервые прозвучала сталь, готовая к удару. – Руки оставь для молитвы. Или для того, чтобы цепляться за жизнь. Пока она у тебя еще есть.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием женщины, Винченцо вновь ощутил вкус контроля. Он был богом в этом маленьком мире, и каждое чужое унижение, каждая сломленная воля были лишь подтверждением его власти. А на горизонте уже маячила новая цель – турецкий клан, чье падение он выстроит с изяществом истинного мастера.

Сисиль замерла на мгновение, ощущая ледяной ужас. Его хватка была не просто болью – она была напоминанием. Напоминанием о том, что она вещь. Инструмент. Ее дыхание стало частым и поверхностным, но она заставила себя успокоиться. Паника была роскошью, которую она не могла себе позволить.

Она медленно, почти ритуально, наклонилась вперед, ее черные волны скрыли ее лицо и его пах. Ее губы, накрашенные кроваво-красной помадой, нашли холодную металлическую пряжку. Она работала ртом с отточенной практикой, но без страсти – только с холодной, отточенной эффективностью. Звук расстегивающегося ремня был громким в тишине.

Алессандро стоял неподвижно, прислонившись к книжному шкафу из темного дерева. Он не сводил глаз с происходящего, его пальцы сжимали стакан виски, который он так и не поднес к губам. В его взгляде не было вожделения. Был холодный, аналитический интерес, смешанный с глубоко спрятанной дрожью. Он наблюдал не за женщиной, а за ритуалом власти. За тем, как его босс, не шелохнувшись, позволял ей обслуживать себя, его лицо оставалось каменной маской, отражающей лишь отсветы пламени от камина. Единственным признаком жизни была медленная, ритмичная затяжка сигарой, которую он поднес к губам левой рукой.

Винченцо не смотрел ни на одного из них. Его взгляд был устремлен в окно, в ночь за стеклом, где огни города мерцали, как далекие звезды. Казалось, он был погружен в какие-то далекие расчеты, его разум был отделен от того, что происходило с его телом. Он доминировал даже в этот момент интимной близости, оставаясь абсолютно недосягаемым.

– Не торопись, – его голос прозвучал тихо, заставляя Сисиль вздрогнуть. Он говорил с ней так же, как говорил с Алессандро о поставках оружия – ровно, без эмоций, словно отдавая деловой распоряжение. – Ты знаешь, я не люблю спешку.

Ее движения стали еще более медленными, почти гипнотическими. Она полностью сосредоточилась на своей задаче, став лишь продолжением его воли, ртом и руками, лишенными собственного желания.

Алессандро наблюдал, как пальцы Винченцо врезаются в кожаную обивку кресла. Единственный признак того, что он вообще что-то чувствует. И в этот момент Алессандро понял самую суть Дона Манфреди. Это был не просто секс. Это была демонстрация абсолютного владения. Власти над телом, над волей, над вниманием. Сисиль была просто холстом, на котором Винченцо рисовал картину своего контроля. А он, Алессандро, был зрителем, приглашенным на этот спектакль, чтобы усвоить урок: в этом мире есть только одна воля – воля Дона.

Винченцо, наконец, перевел взгляд с окна на темную голову у своих колен. В его глазах не было ни удовольствия, ни благодарности. Был лишь безразличный аппетит, удовлетворенный с той же простотой, с какой он выпил бы стакан воды.

– Достаточно, – произнес он, и Сисиль немедленно отстранилась, ее дыхание сбилось, а губы были лишены помады. – Выйди.

Она поднялась на дрожащих ногах, не поднимая глаз, и бесшумно выскользнула из кабинета, оставив в воздухе лишь сладковатый запах ее духов и тяжелое ощущение унижения.

Винченцо медленно застегнул брюки, его движения были точными и лишенными суеты. Затем он посмотрел на Алессандро, все еще стоявшего со своим стаканом виски.

– Теперь, – сказал Дон, и в его голосе вновь зазвучала деловая сталь, – о портах Яманов. У меня появилась идея. Яманы думают, что ведут переговоры с джентльменами. Они ошибаются, – его голос был тихим, но каждое слово падало с весом свинца. – Мы не будем больше просить их порты. Мы возьмем их. Не силой, а через слабость.

Он подошел к окну, глядя на ночной город.

– У каждого клана есть гнилое яблоко. Младший сын Ямана, Кемаль. Он увлекается азартными играми и кокаином. Его долги перед нашими кредиторами уже превысили все разумные пределы.

Винченцо повернулся к Алессандро, и в его глазах вспыхнул ледяной огонь.

– Мы предоставим ему выбор. Не между жизнью и смертью – это слишком просто. Между позорной смертью всего его клана… или несколькими его подписями на документах о передаче управления портами нейтральному трастовому фонду. Фонду, который будет контролироваться нами.

– Они будут благодарны, – Алессандро усмехнулся. – Благодарны, что мы «избавили» их от позора и дали возможность сохранить видимость чести. А настоящая власть достанется нам без единого выстрела. Браво, Дон.

Глава 2. Турецкий мёд

Самолет коснулся взлетной полосы аэропорта Анталии с едва слышным шипением тормозов. За иллюминатором плыл ослепительный, почти враждебный мир – бирюзовое море, белоснежные здания, пальмы, гнущиеся под напором солнца. Жара, ворвавшаяся в салон, пахла солью, специями и чужим благополучием.

Винченцо Манфреди, облаченный в легкий бежевый костюм из льна, не моргнув глазом, принял этот удар по чувствам. Его взгляд, скрытый за затемненными очками, скользнул по перрону с холодной оценкой. Он ненавидел эту показную яркость. Она была обманчива, как улыбка ядовитой змеи.

– Benvenuti in Turchia, босс, – пробормотал Алессандро, поправляя галстук. Его лицо блестело от влажности.

Винс не ответил. Он уже мысленно находился на несколько шагов впереди, в лабиринте своего плана. Их «официальный» визит для «укрепления партнерства» был лишь ширмой, тонким фасадом для истинной цели.

Винс со своими людьми разместились в вилле на скалистом берегу, купленная накануне поездки. Белые стены, аскетичная роскошь, панорамные окна, открывающие вид на бескрайнюю лазурь. Идеальная тюрьма для переговоров.

Вечером, когда солнце растеклось по горизонту кроваво-золотым сиропом, Винченцо приступил к первому этапу.

В подвале виллы, превращенном в импровизированный казино-зал с зеленым сукном и мониторами с котировками, царила напряженная атмосфера. Воздух был густ от запаха дорогого табака и пота, маскируемого парфюмом.

Кемаль Яман, младший отпрыск клана, сидел за столом для покера. Молодой, с красивым, но уже обрюзгшим лицом, испорченным ночами без сна и химическими удовольствиями. Его пальцы с маникюром нервно постукивали по фишкам. Перед ним сидел Алессандро, его улыбка была дружелюбной и обволакивающей, как теплая вода.

– Твоя ставка, Кемаль-бей, – мягко произнес Алессандро, подталкивая к игре.

Винченцо наблюдал издалека, с балкона, с бокалом сангрии в руке. Он не играл. Он был режиссером этого спектакля. Игра шла «в одни ворота» – дилер, два других игрока были людьми Манфреди. Кемаль был талантливым игроком, но против тотального сговора и холодной математики его азарт был беспомощен.

Сначала он выиграл крупную сумму. Его глаза загорелись лихорадочным блеском, кокаиновый кайф смешивался с адреналином. Затем удача, как и было запланировано, отвернулась от него. Медленно, неотвратимо. Ставки росли, кредиты от «дружелюбного» Алессандро текли рекой. Кемаль то бледнел, то краснел, его смех становился истеричным.

– Похоже, удача сегодня капризничает, – голос Винченцо, прозвучавший прямо за его плечом, заставил Кемаля вздрогнуть. – Но для настоящих мужчин есть нечто важнее удачи. Честь. И умение отвечать по своим долгам.

Винченцо положил руку ему на плечо. Хватка была стальной.

– Я верю, ты не подведешь свою семью. Не так ли? – его голос был ядовито-сладким. – Мы оформим это как частный заем. Под твое… молчание. И под твою долю в семейном бизнесе. В качестве жеста доброй воли.

Кемаль, с потными ладонями и пустым кошельком, смотрел на него с животным страхом. Он был в ловушке. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

На следующее утро Винченцо, желая прощупать почву, отправился в старый порт. Он шел по набережной, его мозг анализировал детали операции, когда внезапно его взгляд упал на открытую веранду кафе.

Там сидела она.

Та самая девушка с блокнотом, которую он видел в первый день, когда только прибыл в Турцию и отправился в один из ресторанов, чтобы пообедать. Сегодня девушка была в легком платье цвета лаванды, а ее пальцы быстро перемещались по странице, зарисовывая старый ялик. Солнце играло в ее темных волосах, а на губах играла легкая, беззаботная улыбка. Она была воплощением всего, чего был лишен его мир – легкости, света, искренности.

Винченцо замер, наблюдая за ней. Его планы на мгновение отошли на второй план. Желание обладать ею вспыхнуло с новой силой, иррациональное и всепоглощающее. Он еще не знал, что эта девушка – Айлин Яман, младшая дочь главы клана и сестра того самого Кемаля, чье падение он только что организовал. Для него она была просто жемчужиной, которую он должен был достать со дна.

Он не заметил, как сжал кулаки. Судьба преподносила ему неожиданный подарок, сплетая его деловые интересы и личную одержимость в один тугой узел.

Следующие сорок восемь часов стали для Кемаля адом. Пока он пытался отыграться, команда Винченцо работала без сна. Скрытые камеры в его номере запечатлели его за употреблением кокаина. Микрофоны уловили его пьяные откровения о «старом маразматике-отце» и «дураке-брате». Были подняты банковские выписки, свидетельствующие о многомиллионных тратах из семейного бюджета на его пороки.

Винченцо лично отобрал самые компрометирующие материалы. Он не был грубым шантажистом. Он был куратором позора.

– Отправь этот ролик старшему Яману, – приказал он Алессандро, указывая на видео, где Кемаль, под кайфом, насмехался над традициями клана. – Анонимно. Пусть почувствует гниль в собственном гнезде.

Удар был нанесен точечно и безжалостно. Старый Яман, человек старой закалки, для которого честь семьи была выше всего, получил удар в самое сердце.

На третью ночь в виллу Яманов прибыл гонец. Лицо старого Ямана было пепельно-серым. Его династия, выстроенная десятилетиями, трещала по швам из-за его же крови.

Именно в этот момент, когда старик метался между яростью и отчаянием, раздался звонок. Звонил Винченцо Манфреди. Его голос был шелковым, полным подобострастного участия.

– Господин Яман, до меня дошли тревожные слухи… Про вашего сына. Я хочу помочь. Как друг. Как партнер.

Он предложил элегантный, почти благородный выход. Создание нейтрального трастового фонда для управления «спорными» портами, которые дискредитированы связью с аморальным поведением Кемаля. Фонд, который «очистит» репутацию Яманов, взяв на себя груз проблем, а Винченцо… Винченцо предоставит своих «независимых» управляющих.

– Это позволит вам сохранить лицо, – сказал Винс, и в его голосе звенела сталь. – И избежать публичного скандала, который уничтожит все, что вы строите.

На другом конце провода повисла тяжелая пауза. Винченцо знал – он победил. Старый Яман был загнан в угол. Принять помощь «друга» или быть уничтоженным позором собственного сына. Выбора не было.

Положив трубку, Винченцо вышел на террасу. Ночь была теплой и звездной. Внизу билось море, такое же темное и бездонное, как его замыслы. Он не чувствовал триумфа. Лишь холодное удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Глава 3. Игра в кошки-мышки

Старый Яман выбрал для встречи порт Аланья. Это был не просто бизнес-жест – это был акт демонстрации силы. Его территория. Его правила. Глухой гул кранов, запах рыбы и мазута, крики чаек – всё здесь дышало его властью.

Винченцо ступил на бетонный пирс в идеально сидящем костюме, который казался инородным телом среди рабочей спецовки докеров. Алессандро и двое охранников следовали за ним на почтительной дистанции. Их встретил сам Эргин Яман, стоя под стрелой портового крана. Он был грузным, с лицом, испещренным морщинами, как старые морские карты. Его глаза, похожие на черные изюминки, прищурены против солнца.

– Синьор Манфреди, – его голос был низким, с густым акцентом. – Вы хотели поговорить.

– Господин Яман, – Винченцо кивнул, его улыбка была холодной и вежливой. – Благодарю, что нашли время. Я считаю, наше предложение более чем щедрое. Оно спасает репутацию вашей семьи.

– Репутацию? – Яман фыркнул, плюнув в воду. – Вы предлагаете мне отдать мои порты, как мальчишка отдает карманные деньги, испугавшись отцовского ремня. Моя семья справлялась с проблемами и без посторонней «помощи».

– Некоторые проблемы, – Винченцо сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, – имеют свойство становиться публичными. Один неосторожный звонок в газету… Одно видео в интернете… И ваша репутация будет не единственной потерей. Ваши деловые партнеры очень щепетильны.

Глаза Эргина Ямана метнули молнию. Он шагнул ближе, и его массивная тень накрыла Винченцо.

– Вы угрожаете мне в моем доме?

– Я описываю реальность, – Винченцо не отступил ни на миллиметр. Его спокойствие было ледяной стеной против ярости старика. – Без нашего вмешательства скандал с вашим сыном уничтожит вас. Мы предлагаем цивилизованный выход.

– Цивилизованный? – Яман горько рассмеялся. – Воровство, прикрытое красивыми словами. Нет, синьор. Мой ответ – нет. Мой сын – моя проблема. Мои порты – мои. Мы закончили.

Он развернулся и ушел, его спина была прямой, но в походке читалось напряжение загнанного зверя.

На следующее утро Винченцо, не теряя времени, предложил новую встречу. На нейтральной территории – в дорогом ресторане с видом на гавань. Яман, после ночи раздумий, согласился.

Именно там Винченцо увидел ее снова.

Айлин. Она сидела за столиком у окна, освещенная утренним солнцем, с чашкой кофе и книгой. Она была одна. Легкое платье подчеркивало ее хрупкость, а полные сосредоточения глаза были прикованы к страницам. Она была оазисом спокойствия в эпицентре его войны.

Винченцо на мгновение забыл о Ямане. Его пальцы непроизвольно сжали столовый прибор. Желание, острое и всепоглощающее, пронзило его. Эта девушка стала его навязчивой идеей, единственной вещью, которую он не мог контролировать, и потому хотел еще сильнее.

Яман, заметив направление его взгляда, резко побледнел. Его уверенность вдруг исчезла, сменившись животным страхом.

– Вы… вы знаете мою дочь? – его голос дрогнул.

Дочь. Слово повисло в воздухе, ударив Винченцо с силой физического воздействия. Так вот чья кровь текла в ее жилах. Судьба поистине иронична. Его главный враг был отцом женщины, которую он желал.

Винченцо медленно перевел взгляд на Ямана. В его глазах вспыхнуло новое, хищное понимание. Он только что нашел не просто слабость старика. Он нашел его ахиллесову пяту.

– Нет, – мягко сказал Винченцо, и его губы тронула едва заметная улыбка. – Но теперь, думаю, нам есть о чем поговорить. Ваша дочь… очень красива. Хрупка. Мир так опасен для таких хрупких созданий, не правда ли?

Он не стал угрожать прямо. Он просто констатировал факт, глядя в глаза отца, полные ужаса.

Битва была выиграна в тот же миг. Рука Ямана дрожала, когда он брал ручку. Он подписал документы, передавая контроль над портами, его взгляд был пустым и разбитым. Он продал душу, чтобы защитить свою дочь от дьявола в костюме от Brioni.

Как только бумаги были подписаны, Винченцо вышел в холл отеля, достал телефон. Его лицо было бесстрастным.

– План «Ангел» в действие, – произнес он в трубку. – Возьмите ее. Сегодня. Я хочу видеть ее в моей вилле до заката.

Он положил трубку и посмотрел на море. Порты были его. И скоро его будет и она. Дочь его врага. Его самый желанный трофей.

Ближе к вечеру Айлин шла по старому кварталу, наслаждаясь последними лучами солнца. В руках она несла только что купленные краски и новый блокнот для эскизов. В кармане лежала брошь – подарок отца, который он вручил ей утром со странной, тревожной нежностью в глазах. Она не понимала причин его беспокойства, списав всё на усталость от переговоров с надменным итальянцем.

Поворот к их дому был тихим и безлюдным. Она уже доставала ключ, когда из ниши между домами вышли двое мужчин в темных костюмах. Они двигались слишком плавно и целенаправленно.

–Простите, signorina, – прозвучало у нее за спиной.

Прежде чем она успела обернуться, на ее лицо накинули плотную ткань, пахнущую химической свежестью. Мир погрузился во тьму. Краски с грохотом разбились о брусчатку, тюбики раздавились под чьими-то подошвами, выплескивая яркие пятна на серый камень. Она пыталась кричать, но звук задохнулся в ткани. Ее тело, легкое и хрупкое, было легко подхвачено и понесено к черному фургону с затемненными стеклами, который возник из ниоткуда.

Фургон резко затормозил. Двери распахнулись. Ее вынесли на руках, и даже сквозь ткань она почувствовала смену воздуха – теперь он был свежим, соленым, пахло морем. Послышались шаги по гравию, скрип тяжелой двери.

Ее опустили на что-то мягкое – ковер. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Тишина. Давящая, абсолютная.

Дрожащими руками она сорвала с головы мешок, жадно глотая воздух. Она сидела на полу в центре огромной, роскошно обставленной гостиной с панорамными окнами, за которыми открывался вид на безбрежное, равнодушное море. Закат окрашивал воду в багровые тона.

Осознание пришло к Айлин не сразу. Она медленно поднялась на ноги, подошла к окну и уперлась ладонями в бронированное стекло. Где-то там осталась ее жизнь. Ее семья. Ее краски. Ее будущее.

А здесь, в этой немой, безупречной роскоши, не было ничего. Только она. И тишина, которая звенела в ушах громче любого крика. Ее пальцы сжались в кулаки, оставляя на идеально чистом стекле влажные следы. Она не плакала. Пока нет. Слезы придут позже, вместе с пониманием полного одиночества. А в эту минуту ее душа была пуста, как этот безупречный, стерильный закат за стеклом. Она медленно опустилась на колени, и ее сознание погрузилось в гнетущую тьму, наполненную только тишиной.

Глава 4. Золотая клетка

Сознание возвращалось к Айлин обрывками. Сначала она почувствовала мягкий ворс ковра под щекой. Пахло кожей, воском для полировки дерева и слабым, чужим ароматом, который позже она узнает как любимые духи Винченцо. Тишина. Не та, благословенная тишина дома перед сном, а гнетущая, густая, словно вакуум, высасывающий звуки и надежду.

Она резко поднялась, сердце колотилось где-то в горле. Комната. Огромная, с высоким потолком, залитая последними лучами заходящего солнца. Дорогая мебель, абстрактные картины на стенах, ни одной личной вещи. И эти окна – от пола до потолка, открывающие ослепительный вид на море, уходящее за горизонт. Красота, которая резала глаза, как осколки стекла.

«Папа…» – вырвался у нее сдавленный шепот.

И тогда инстинкт самосохранения, затмевая парализующий ужас, заставил ее двигаться. Она метнулась к ближайшей двери – массивной, темного дерева. Ручка не поддавалась.

– Откройте! – ее голос прозвучал хрипло и непривычно громко в этой немой роскоши. – Выведите меня! Пожалуйста!

Ответом была лишь тишина.

Она побежала вдоль стены, нащупывая другую дверь, потайной ход, любое отверстие. Вторая дверь, ведущая, как она предположила, в спальню, тоже была заперта. Она начала стучать – сначала ладонями, потом сжатыми кулаками. Удары глухо поглощались толстым деревом.

– Я здесь! Услышьте кто-нибудь! Вы не можете меня здесь держать!

Ее крики становились все отчаяннее, слезы подступили к глазам, застилая картину роскошного заката мутной пеленой. Она обошла всю комнату, дергая все ручки, стуча по стенам в поисках слабого места, скрытой панели. Ничего.

Отчаявшись, она подбежала к окнам. Они были огромными, с не открывающимися панорамными стеклами. Она ударила по ним кулаком – стекло даже не дрогнуло, отозвавшись лишь глухим, дорогим звуком. Бронированное. Она была не просто пленницей. Она была ценной пленницей, за которой готовы были ухаживать, но не выпускать.

Истерика подкатила к горлу комом. Она опустилась на колени перед этим великолепным, бесстрастным видом, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Она кричала в пустоту, в эту идеальную, стерильную тюрьму, где даже ее отчаяние, казалось, не имело веса. Ее крики поглощались звукоизоляцией, ее следы на стекле должны были стереть позже горничные.

Никто не пришел. Никто не ответил. Осознание этого было холоднее любого страха. Ее похитили не случайные бандиты. Ее похитили профессионалы, которые не совершают ошибок. И тот, кто стоял за этим, хотел ее здесь. Намеренно. Надолго.

Она осталась сидеть на полу, прижавшись лбом к холодному, непробиваемому стеклу, и смотрела, как солнце окончательно тонет в море, погружая ее новый мир во тьму. Внешнюю. И внутреннюю.

Внезапно за ее спиной раздался щелчок замка. Едва слышный, но в гробовой тишине комнаты он прозвучал громче выстрела.

Айлин резко обернулась. Дверь была распахнута, но в проеме – лишь чернота неосвещенного коридора. И в этой тьме, нарушая ее границы, стоял высокий, темный силуэт. Он был безликим и абсолютно неподвижным, лишь сама его тень, падавшая в комнату, казалась живой и угрожающей.

Инстинкт самосохранения заставил ее вскочить на ноги. Она отпрянула к окну, сердце заколотилось в висках, сжимая горло.

И в этот момент силуэт шагнул вперед. Мягкий свет от напольных ламп упал на него, и Айлин замерла, охваченная странным, леденящим душу очарованием.

Перед ней был мужчина, чья внешность дышала властью и благородной суровостью. Высокий, с широкими плечами, он казался воплощением незыблемой силы. Его темные волосы, с проседью на висках, были безупречно уложены назад, открывая высокий лоб и решительные черты лица. Ухоженная борода с усами обрамляла твердый подбородок, придавая его облику мужественную завершенность.

Но больше всего ее поразили его глаза. Пронзительные, темные, они смотрели на нее с такой интенсивностью, будто видели не ее испуганное лицо и растрепанные волосы, а саму ее душу, со всеми ее страхами и тайнами. В них читалась не просто решимость, а нечто более глубокое – холодная мудрость и скрытая печаль, которая лишь подчеркивала его опасность.

Он был одет в идеально сидящий темный костюм, белую рубашку и галстук. Безупречный джентльмен, вышедший со страниц дорогого глянца. Но в его прямой осанке, в том, как он заполнял собой пространство, чувствовалась не элегантность, а абсолютный, неоспоримый контроль. Он был хозяином здесь. И она понимала это каждой клеткой своего тела.

Он не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел. И этот молчаливый взгляд был страшнее любых криков и угроз. Он давил на нее невидимой тяжестью, парализуя волю, заставляя чувствовать себя не просто пленницей, но и объектом, вещью, которую изучают перед тем, как присвоить.

– Кто вы? – выдохнула она, и ее собственный голос показался ей слабым и жалким. – Почему я здесь?

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, но до глаз она не дошла. Они оставались все теми же – пронизывающими и бездонными.

Тишина затянулась, становясь невыносимой. Казалось, он изучал каждую ее дрожь, каждый предательский вздох, запоминая картину ее страха.

– Подойди, – прозвучал его голос. Он был тихим, без повышения тона, но в нем вибрировала сталь, не терпящая возражений. Это не была просьба. Это был приказ, отточенный годами беспрекословного повиновения.

Айлин инстинктивно отшатнулась, прижимаясь спиной к холодному стеклу. Каждая клетка ее тела кричала об опасности.

– Нет, – прошептала она.

Он не повторил. Он просто медленно поднял руку, повернул ладонь к себе и снова сделал тот же властный, подзывающий жест указательным пальцем. Его взгляд стал тяжелее.

Сердце Айлин бешено колотилось, в висках стучала кровь. Страх сжимал горло, парализуя разум. Но глубоко внутри, под грудой ужаса, тлела искра ее гордости – той самой, что заставляла ее спорить с отцом и отстаивать право на свою жизнь. Она заставила себя выпрямиться. Вскинула подбородок, стараясь смотреть на него как на равного, хотя все ее существо трепетало перед этой нечеловеческой самоуверенностью.

– Я сказала «нет», – ее голос дрожал, но звучал громче, чем прежде. – Я не подойду. Вы не имеете права меня здесь держать. Отведите меня домой.

Он медленно, почти лениво, опустил руку. В его глазах промелькнула тень какого-то странного интереса, будто он наблюдал за редким, упрямым животным. Он сделал шаг вперед. Она – шаг назад, вновь упираясь в стекло. Бежать было некуда.

– Ты ошибаешься, Айлин, – произнес он, и от того, как он произнес ее имя – мягко, почти ласково, но с бездонной холодностью, – по ее коже побежали мурашки. – Я имею все права. В этом доме. И на тебя. А твой старый дом… – он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до опасной, – его больше нет. Есть только я.

Глава 5. Первое наказание

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как свинцовые пары. «Твой старый дом… его больше нет. Есть только я». Они прозвучали как приговор, как акт абсолютного уничтожения всего, что она знала.

И что-то в Айлин надломилось. Страх, сковывавший ее до этого момента, внезапно переродился в яростное, отчаянное бесстрашие. Глаза, полные слез, высохли в одно мгновение, наполнившись сухим, жгучим гневом.

– Вы… вы монстр! – выкрикнула она, и голос ее окреп, звонко ударившись о стены роскошной клетки. – Жалкий, ничтожный человек, который может чувствовать себя сильным, только запирая беззащитных! Мой отец найдет меня! Он сожжет ваш жалкий мирок дотла!

Винченцо замер. Его безупречная маска на мгновение дрогнула. Не от гнева, нет. В его глазах вспыхнул тот самый холодный, аналитический интерес, который он испытывал к чему-то новому и непокорному. Он наблюдал, как вспыхивает пламя в ее душе, и, казалось, решал, как лучше его погасить.

– Твой отец, – произнес он тихо, подходя так близко, что она почувствовала запах его дорогого парфюма и холодное излучение его тела, – уже все подписал. Он продал тебя, Айлин. В обмен на призрачное спокойствие для своей репутации. Ты – цена, которую он с готовностью заплатил.

– Вы лжете! – она бросилась на него, забыв обо всем, кроме желания ударить, оскорбить, причинить боль. Но он с легкостью перехватил ее запястья, его пальцы сомкнулись стальным обручем.

– Лгу? – он наклонился к ее лицу так близко, что она видела темные зрачки, в которых не было ничего, кроме ледяной пустоты. – Он знал. Он видел тебя в ресторане. Он видел мой взгляд на тебе. И все равно подписал бумаги. Он отдал тебя мне, моя девочка. Добровольно.

Он отпустил ее руки, и она отпрянула, как ошпаренная. Его слова били больнее любого удара. Они несли в себе ужасающую, обжигающую правду. Она видела лицо отца в то утро. Видела его странную, прощальную нежность. И эта деталь, как ядовитый шип, вонзилась в ее сознание.

– Нет… – прошептала она, отступая, но ее спина снова уперлась в стену. Бежать было некуда. От правды – тоже.

Винченцо наблюдал, как рушится ее последний оплот – вера в отца. Он видел, как боль и предательство гасят гнев в ее глазах, сменяясь пустотой и отчаянием. Урок усваивался.

– Но за твои слова, – его голос вновь обрел привычную, безразличную твердость, – за «монстра» и «ничтожество»… за это следует наказание. Каждое непослушание будет иметь последствия, Айлин. Запомни это.

Он повернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась, щелчок замка прозвучал как приговор.

Айлин в изнеможении сползла по стене на пол. Она не кричала. Не рыдала. Она просто сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Он отнял у нее не только свободу. Он отнял у нее прошлое, растоптав веру в самого близкого человека. И она с ужасом понимала, что это только начало.

Щелчок замка за спиной отсек Айлин и ее раздавленное отчаяние от остального мира. Она сидела на холодном полу, прислонившись к стене, и не могла сдержать дрожь. Слова Винса раскаленным железом жгли изнутри: «Он отдал тебя мне… Добровольно».

Сначала ее охватило оцепенение. Мысли вязли в густой, черной пустоте, сквозь которую не мог пробиться ни один луч. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, опустошенной до самого дна. Не было даже сил на слезы. Только ледяное, всепоглощающее неприятие. Нет. Этого не могло быть. Она отказывалась в это верить. Отказывалась принимать этот новый мир, где отец мог предать, а незнакомец в костюме имел право распоряжаться ее жизнью.

Ее взгляд, остекленевший и неподвижный, был прикован к массивной двери. К этому символу ее заточения. За этой дверью был он. Тот, кто сломал ее за несколько минут. Тот, чье спокойствие было страшнее любой ярости.

И тогда пустота внутри внезапно сменилась новой волной – уже не страха, а яростного, неконтролируемого протеста. Молчаливого, но отчаянного. Она не могла смириться. Не могла просто сидеть и ждать, что будет дальше.

Резко, почти машинально, Айлин поднялась на ноги. Ноги дрожали, но она заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Она подошла к двери и, прежде чем страх успел снова парализовать ее, ударила по темному дереву раскрытой ладонью.

Удар получился глухим, почти бесшумным в этой звуконепроницаемой клетке. Но для нее он прозвучал как выстрел. Она ударила снова. И еще. Не кричала, не звала на помощь. Она просто стучала, снова и снова, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, все свое отчаяние, все свое неприятие. Это был ее безмолвный вызов ему. Ее отказ исчезнуть, сломаться и молча принять свою участь.

Она била в дверь, пока ладони не заныли, а в груди не осталось воздуха. Потом прислонилась лбом к прохладной поверхности, тяжело дыша. Она знала – он, вероятно, не услышит. Или услышит и не придет. Но это было неважно. Важно было то, что она не сдалась. Не полностью. Где-то в глубине, под грудой страха и боли, все еще тлел огонек. Маленький и слабый, но он был. И она только что раздула его в первое пламя сопротивления.

Винченцо медленно прошел по холодному мраморному коридору виллы, его шаги были бесшумны на роскошном персидском ковре. На его лице не было ни гнева, ни удовлетворения – лишь легкая задумчивость, будто он решал сложную, но интересную шахматную задачу. Ее вспышка ярости, ее боль от предательства – все это были ожидаемые переменные в уравнении, которое он решал.

Едва он переступил порог своего кабинета, отгороженного от остального мира тяжелой дубовой дверью, в кармане завибрировал телефон. На экране горело имя: «Отец».

Винченцо принял вызов, поднеся аппарат к уху. Он молчал, давая говорить старому Дону.

– Винченцо, – голос дона Марио Манфреди был ровным, без эмоций, словно он диктовал бухгалтерский отчет. – Мне доложили. Турецкие порты под нашим контролем. Хорошая работа. Ты действовал эффективно.

Винс медленно прошелся к массивному дубовому столу, проводя пальцами по полированной поверхности. Он смотрел в панорамное окно на ночное море, такое же темное и неспокойное, как и его мысли.

– Спасибо, отец, – его ответ был лаконичным и почтительным.

– Яманы не создадут проблем? – спросил дон Марио, опускаясь, как всегда, до сути.

– Нет, – ответил Винченцо, его взгляд стал тяжелее. – Они полностью понимают новую расстановку сил. Все вопросы урегулированы. На их территории.

Он не стал вдаваться в детали. Не рассказал о Кемале, о шантаже, о дрожащей руке старого Ямана, подписывающего документы. И уж тем более не упомянул о девушке, которая сейчас трясется от страха и горя в комнате наверху. Некоторые инструменты не требуют обсуждения.

– Хорошо, – в голосе дона Марио прозвучало редкое, скупое одобрение. – Канал будет приносить стабильный доход. Это укрепляет наши позиции. Не подведи нас.

Связь прервалась. Винченцо медленно опустил телефон. Он стоял, глядя на свое отражение в темном стекле – высокий, властный силуэт на фоне бездны. Сделка была одобрена. Клан был доволен. Порты принадлежали им.

Но его мысли уже были далеко от контейнеров, оружия и денежных потоков. Он повернулся и бросил взгляд в сторону, где находились личные апартаменты. Туда, где была она. Его новая, самая сложная и увлекательная операция только начиналась. И на этот раз на кону стояло нечто большее, чем власть над портами. Речь шла о власти над душой. И Винченцо Манфреди никогда не проигрывал.

Телефон в его руке внезапно показался непозволительно тяжелым. Одобрение отца, холодное и деловое, должно было бы наполнить его удовлетворением. Вместо этого оно оставило за собой странную пустоту, которую не могли заполнить ни порты, ни власть. В горле стоял ком от невысказанного, от той части правды, которую он никогда и никому не откроет.

Ему нужно было стряхнуть это напряжение. Очистить разум от навязчивого образа – ее испуганных, полных ненависти глаз, в которых он с таким удовольствием наблюдал рождение отчаяния.

Он нажал кнопку домофона.

– Эльза. В кабинет. Сейчас.

Минуту спустя дверь бесшумно открылась. В проеме стояла служанка, немолодая женщина с сединой в волосах и потухшим взглядом. Она не смотрела на него, ее взгляд был устремлен куда-то в район его подбородка.

– Дон, – ее голос был безжизненным шепотом.

Винченцо не повернулся, продолжая смотреть в ночное окно.

– Ты знаешь, что нужно делать.

Он услышал, как ее платье зашуршало, опускаясь на дорогой ковер. Потом – тихие шаги. Она приблизилась и, не говоря ни слова, опустилась перед ним на колени. Ее пальцы, привычные и безразличные, потянулись к его ремню.

Винченцо закрыл глаза, откинув голову назад. Он искал в этом знакомом ритуале отвлечение, физическую разрядку, которая должна была стереть остатки странного беспокойства. Но сегодня даже это не работало. Прикосновения Эльзы были механическими, пустыми. В них не было ни страха, который он видел в Айлин, ни ненависти, ни даже страсти. Только пустота. Пустота, которая вдруг стала зеркалом его собственного внутреннего состояния.

Он резко отстранился.

– Достаточно. Выйди.

Эльза поднялась с колен с той же безжизненной покорностью и вышла, не задавая вопросов. Дверь закрылась.

Винченцо остался один в гробовой тишине кабинета. Напряжение не ушло. Оно сменилось на что-то иное – на холодное, неумолимое осознание. Осознание того, что привычные механизмы контроля больше не работают. Что золотая клетка, которую он построил для Айлин, возможно, имеет вторую дверь. И эта дверь вела прямиком в него самого. А это была территория, которую он не мог позволить себе сдать. Никогда.

Глава 6. Нерациональный актив

В кабинете Винченцо царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Он стоял у окна, наблюдая, как лунная дорожка дробится о гребни ночных волн. Внутреннее напряжение, не снятое эпизодом со служанкой, все еще вибрировало в нем низкочастотным гулом. Образ Айлин, ее глаза, полые от горя и злые от ненависти, не отпускал.

В дверь постучали. Три отрывистых, четких удара. Стиль Алессандро.

– Войди, – не оборачиваясь, бросил Винс.

Дверь открылась, и в кабинет вошел его правый человек. На лице Алессандро играла самодовольная ухмылка. Он нес в себе энергию только что одержанной победы, словно разгоряченный игрок, удачно поставивший на кон.

– Босс, – начал он, подходя к бару и наливая себе виски без разрешения, – до сих пор не могу прийти в себя. Это было… изящно. Старый Яман повелся, как мальчишка. Думал, мы будем давить на него силой, а мы взяли его на слабость. Его же собственный сын стал нашим лучшим козырем. Чистое искусство.

Винченцо медленно повернулся. Он видел восхищение в глазах Алессандро, но видел и вопрос, который висел в воздухе с самого момента похищения.

– Дело сделано, – констатировал Винс, его голос не выражал ни энтузиазма, ни удовлетворения. – Порты наши. Доходы будут расти. Клан доволен.

– Да, конечно, доволен! – Алессандро сделал большой глоток, закинув голову. – Но, Винс… – он замялся, выбирая слова. – Эта девушка. Дочь Ямана. Зачем? Мы же добились своего. Мы могли просто… я не знаю… припугнуть его ей, но оставить там. Она же лишний свидетель. Нерациональный риск.

Винченцо подошел к своему столу и взял тяжелую хрустальную пепельницу, перекладывая ее с места на место. Хрусталь отозвался тихим, чистым звоном.

– Ты думаешь, это был лишь тактический ход? Чтобы сильнее надавить на старика? – спросил Винс, глядя на свое отражение в отполированной поверхности.

– А разве нет? – искренне удивился Алессандро. – Мы ее похитили, Яман сломался. Логичный ход. Но теперь-то зачем она здесь? Она – живое напоминание о нем. Обиженная дочь. Это как держать в доме змею. Понимаешь о чем я?

Винченцо наконец поднял на него взгляд. Его глаза были темными и абсолютно непроницаемыми.

– Ты ошибаешься, Алессандро. Это не был лишь тактический ход. Или не только он, – он произнес это тихо, но с такой неоспоримой решительностью, что у Алессандро вытянулось лицо. – Она не «змея». Она… трофей. Напоминание не о Ямане, а о нашей власти. Полной и абсолютной.

Алессандро смотрел на него, пытаясь понять. Он видел логику в деньгах, в территориях, в демонстрации силы. Но эта… одержимость? Он видел, как Винс смотрел на нее в ресторане. Это был не взгляд стратега. Это был взгляд голодного хищника.

– Трофей, – медленно повторил Алессандро, все еще не понимая до конца. – И что ты собираешься с этим трофеем делать?

Винченцо снова повернулся к окну, к темноте.

– Что захочу, – прозвучал его безразличный, ледяной ответ. – Ломать. Переделывать. Воспитывать. Она будет тем, чем я решу. Это и есть настоящая власть, Алессандро. Не просто отнять бизнес. Отнять волю. И я научу ее принадлежать мне. Добровольно.

Алессандро молча допил свой виски. В голове, привыкшей к четким схемам и рациональным поступкам, не укладывалась эта новая переменная. Он видел в девушке проблему. Винс видел в ней… проект. Самый амбициозный и опасный из всех.

Алессандро покачал головой, все еще не в силах принять эту идею.

– Но, босс, это… иррационально. Она – живой человек, а не вещь. Такие вещи имеют обыкновение взрываться в руках. Месть, ненависть…

– Ненависть? – Винченцо наконец обернулся, и в его глазах вспыхнул холодный, почти безумный огонек. – Ты ничего не понял. Я не хочу просто сломать ее сопротивление. Я хочу сломать ее саму. Ее личность. Ее волю. Я сотру ту девушку, что была, и отстрою на ее месте новую. Ту, что будет видеть смысл своего существования только в моем присутствии. Ту, что будет молиться на меня и ненавидеть тот день, когда отец предал ее.

Он сделал паузу, подходя ближе, и его голос снизился до опасного шепота.

– И когда этот процесс будет завершен… когда она будет полностью, безраздельно моей, когда ее душа будет отражать только мое лицо… вот тогда я отвезу ее к порогу ее дорогого папочки. Я вышвырну ее из машины, как выкидывают обертку от съеденной конфеты. И ты знаешь, что она сделает?

Алессандро молчал, завороженный и шокированный масштабом этой жестокости.

– Она не бросится к нему в объятия, – продолжил Винс, и на его губах играла ледяная улыбка. – Она будет цепляться за мой автомобиль. Она будет умолять меня не оставлять ее. Она будет плакать и умолять вернуть ее обратно, в свою клетку. Потому что это будет единственный дом, который она будет знать. А он… – Винченцо кивнул в сторону невидимого Ямана, – он увидит, во что превратилась его дочь. Он увидит, что от его гордой, прекрасной Айлин не осталось ничего. Только рабская преданность человеку, который уничтожил его семью. Вот что такое настоящая власть, Алессандро. Не просто убить. А забрать все, что делает человека человеком, и вернуть ему пустую оболочку. Это последнее, финальное доказательство. Доказательство того, что он проиграл навсегда.

Алессандро отхлебнул виски, но напиток внезапно показался ему горьким. Он всегда считал Винса холодным и расчетливым, но это… это было уже за гранью. Это была не стратегия. Это было безумие, одетое в одежды абсолютного контроля.

– И… и что потом? – тихо спросил он. – После этого… доказательства?

Винченцо пожал плечами, его интерес к теме, казалось, мгновенно угас.

– Потом? Потом она мне станет неинтересна. Ее судьба не будет иметь значения. Может, я оставлю ее ползать у своих ног. Может, выброшу на улицу. А может, просто закажу новую, более интересную игрушку. Результат будет достигнут. Игра будет окончена.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Алессандро стоял, держа в руках пустой стакан, и чувствовал ледяную дрожь, сползающую по спине. Он смотрел на спину своего босса и впервые подумал, что тот строит не империю, а свой собственный ад. И, похоже, был намерен забрать туда всех, кто оказался рядом.

Алессандро вышел из кабинета, и тяжелая дверь бесшумно закрылась за ним, отсекая давящую атмосферу, царившую вокруг Винса. Он сделал несколько шагов по прохладному мраморному коридору, пытаясь привести в порядок мысли. План Винса казался ему чудовищным даже по их меркам. Была разница между жестокостью как инструментом и жестокостью как самоцелью.

И тут он услышал это. Тихий, приглушенный звук, едва различимый за массивной дверью в одну из комнат. Плач. Не истеричный, а глухой, безнадежный. Словно кто-то рыдал, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить собственную боль.

Алессандро замедлил шаг. Его взгляд упал на щель под дверью, откуда пробивалась узкая полоска света. Он знал, кто там. Дочь Ямана. Та самая «игрушка», которую Винс решил сломать. Образ гордой девушки, вскинувшей подбородок, странным образом врезался ему в память.

– Эй… Ты там?Не осознавая до конца, что он делает, Алессандро остановился и, понизив голос до шепота, произнес в дерево:

– Кто… кто это? Выведите меня отсюда! Пожалуйста!Плач за дверью мгновенно прекратился. Воцарилась звенящая тишина. Потом раздался тихий, сдавленный голос, полный надежды и страха:

– Помогите мне, – голос за дверью дрожал, переходя на шепот. – Он сумасшедший… Я умоляю вас. Просто откройте дверь…– Тихо, – резко прошептал Алессандро, озираясь. – Не кричи.

В этот момент щелчок открывающейся двери кабинета прозвучал как выстрел. Алессандро резко выпрямился и отпрыгнул от двери, как ошпаренный.

На пороге кабинета стоял Винченцо. Он не выглядел ни удивленным, ни разгневанным. Его лицо было абсолютно бесстрастным, а взгляд скользнул с бледного лица Алессандро на дверь комнаты Айлин и обратно. В коридоре повисла тишина, более громкая, чем любой крик.

– Разве у тебя нет дел поважнее, Алессандро, – голос Винса был тихим и ровным, но каждый звук в нем был отточен, как лезвие, – чем подслушивать у дверей?

Алессандро замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он видел, как дверь в комнату Айлин чуть дрогнула – она, должно быть, прильнула к ней, затаив дыхание, и все слышала.

– Я… я просто шел, босс, – пробормотал Алессандро.

Винченцо не удостоил это ответом. Он медленно прошел мимо него, остановился перед дверью и положил ладонь на дерево, словно чувствуя присутствие за ней.

– Надеюсь, ты все слышала, моя девочка, – произнес он громко и четко, обращаясь уже к Айлин. – Запомни этот урок. Никто здесь не поможет тебе. Никто не осмелится. Эта дверь откроется только когда я этого захочу. И ни минутой раньше.

– Иди. И займись настоящей работой.Он повернулся и холодным взглядом окинул Алессандро.

Алессандро, не говоря ни слова, быстро зашагал прочь по коридору, по спине которого струился холодный пот. За его спиной в комнате снова раздался приглушенный всхлип, на этот раз полный окончательного, беспросветного отчаяния. Винченцо остался стоять у двери, слушая этот звук, словно наслаждаясь музыкой.

Щелчок ключа в замке прозвучал для Айлин как спусковой крючок. Все ее отчаяние, вся накопившаяся ярость и унижение слились в единый, слепой порыв. Она отскочила от двери, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Дверь открылась. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Винченцо. Его фигура, как всегда, была воплощением бесстрастного контроля. Он ожидал увидеть сломленную, рыдающую в углу девушку. Он был готов к ненависти, к мольбам, к ледяному молчанию.

Но он не ожидал урагана.

С тихим, звериным рычанием Айлин бросилась на него. Ее кулаки, маленькие и сжатые, с силой, рожденной чистым адреналином, обрушились на его грудь, плечи. Один удар даже пришелся по его щеке, заставив голову чуть откинуться назад. Это не было больно. Но это было… немыслимо.

Винченцо, человек, чье тело всегда было подчинено железной воле, на миг потерял равновесие и отшатнулся. Его спина ударилась о косяк двери. В его глазах, впервые за долгие годы, мелькнуло нечто большее, чем холодный расчет – шок. Мгновенная, животная растерянность перед этой вспышкой дикого, неподконтрольного гнева.

Этого мгновения ей хватило. Проскочив под его рукой, Айлин вырвалась в коридор. Ее босые ноги едва касались холодного мрамора. Она не думала, не видела ничего вокруг. Ее вела лишь одна мысль – бежать!

Она кинулась к лестнице, слетая вниз по широким мраморным ступеням, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Сердце колотилось в висках, в ушах стоял оглушительный звон. Она достигла первого этажа, ее взгляд метнулся по огромному холлу в поисках выхода.

И тут она увидела его. Алессандро. Он стоял у массивной входной двери, только что вернувшись или собиравшийся выйти. Его глаза расширились от изумления при виде ее – дикой, растрепанной, с глазами полными ужаса и решимости.

Они замерли, смотря друг на друга. В ее взгляде – мольба, отчаянная надежда. В его – шок и мгновенная внутренняя борьба. Он видел ее несколько часов назад гордой, потом сломленной, а теперь – вновь яростной, бегущей. Он слышал слова Винса. «Никто не осмелится».

И в этот миг с верхнего этажа донесся ледяной, исполненный абсолютной власти голос, не оставляющий места для сомнений:

– Алессандро. Останови ее.

Приказ прозвучал как удар хлыста. Напряжение в позе Алессандро разрешилось. Его лицо снова стало маской солдата. Он сделал шаг вперед, перекрывая ей путь к свободе.

Надежда в глазах Айлин погасла, сменившись горьким осознанием предательства. Он был одним из них. Все они были одним целым.

Она отпрянула назад, озираясь в поисках другого выхода, другого шанса, но понимая, что это конец. Ее короткий, отчаянный бунт был подавлен, даже не успев начаться.

Винченцо спускался по лестнице не спеша. Каждый его шаг отдавался в полной тишине холла гулким эхом. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала настоящая буря. Шок от ее нападения сменился леденящей яростью. Никто, никто не смел поднимать на него руку. Никто не смел бросать ему вызов в его же доме.

Он подошел к Айлин, которая стояла, прижавшись к стене, как загнанный зверь. Ее грудь вздымалась от частого дыхания, в глазах читался и страх, и ожесточение. Он вознамерился преподать ей урок, который она запомнит навсегда.

Его рука резко взметнулась вверх для удара. Воздух свистнул. Айлин инстинктивно зажмурилась, втянув голову в плечи.

– Винс!

Голос Алессандро прозвучал резко, почти приказно. Он сделал шаг вперед, его собственное лицо было напряжено.

Винченцо замер, его рука все еще была занесена. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону своего подчиненного. В его взгляде читалось неподдельное изумление и нарастающая опасность.

–Ты переходишь черту, Алессандро.

– Не надо, – тише, но все так же твердо произнес Алессандро. Он видел, к чему это может привести. Один удар – и хрупкая грань, отделяющая «перевоспитание» от откровенного варварства, будет уничтожена. Он видел безумие в глазах Винса и понимал – тот не рассчитает силу. – Она… она не стоит того. Это уже не наказание. Это… – он не нашел нужного слова.

Глаза Винченцо сузились. Он смотрел то на Алессандро, то на Айлин, которая, дрожа, наблюдала за этой немой сценой, понимая, что решается что-то важное. В воздухе висело напряженное молчание.

Наконец, Винс медленно опустил руку. Он не отступил из-за жалости. Он отступил, потому что внезапный вызов Алессандро был для него в данный момент важнее, чем наказание девушки. Это был вопрос власти и субординации.

Он наклонился к Айлин так близко, что она почувствовала его дыхание.

– Ты считаешь это победой? – прошипел он так тихо, что услышала только она. – Это была отсрочка. Ничего более.

Выпрямившись, он холодно кивнул Алессандро.

– Отведи ее назад. И чтобы это больше не повторялось.

Повернувшись, он снова поднялся по лестнице, демонстрируя, что инцидент исчерпан. Но Айлин, глядя ему вслед, понимала – ничего не закончилось. Она увидела в его глазах нечто новое. Не просто холодный интерес, а личную, почти одержимую заинтересованность. Ее бунт не сломал его. Он сделал игру для него только интереснее. И цена ее следующего проступка будет неизмеримо выше.

Глава 7. Цена бунта

Алессандро молча жестом указал на лестницу. Айлин, все еще дрожа от пережитого шока и ярости, послушно, как автомат, пошла вверх. Она чувствовала его взгляд у себя в спине, и каждый шаг давался ей с невероятным усилием. Она не оборачивалась, боясь увидеть в его глазах насмешку или, что хуже, безразличие.

Они снова оказались у той самой двери. Комната-клетка. Место, где ее надежда только что родилась и была так же быстро растоптана.

Алессандро открыл дверь и посторонился, чтобы впустить ее. В этот момент Айлин заставила себя поднять на него взгляд. Ее глаза, еще полные влаги от невыплаканных слез, были полны отчаянной мольбы.

– Почему? – прошептала она, и голос ее сорвался. – Вы же видели… вы слышали… Вы могли бы просто… отпустить меня. Сейчас. Я никому не скажу, я… – она безнадежно замолчала, понимая, как детски наивно звучат ее слова.

Алессандро смотрел на нее. Усмешка, кривая и безрадостная, тронула его губы. Он медленно, почти с сожалением, покачал головой.

– И куда ты побежишь, маленькая птичка? – его голос был тихим, но в нем не было ни капли тепла. – За воротами – его территория. Его люди. Ты не пробежишь и ста метров. А потом он найдет тебя. И тогда… – он сделал многозначительную паузу, – тогда то, что было сегодня, покажется тебе ласковым предупреждением. Ты не представляешь, на что он способен.

– Но вы могли бы помочь! – вырвалось у нее, последняя попытка ухватиться за соломинку. – Вы могли бы…

– Я не могу, – резко оборвал он. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то сложное – усталость, может быть, даже тень сожаления, но оно тут же угасло. – Я солдат. А он – мой дон. Я не предаю своих. Ради кого бы то ни было.

Он отступил на шаг, и дверь начала закрываться.

– Запомни сегодняшний урок, – его голос прозвучал уже из-за дерева. – Не борись с ним. Ты не сможешь победить. Ты только сделаешь себе больнее.

Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Айлин снова осталась одна. Но на этот раз в ней не было ярости, не было энергии для нового бунта. Было только леденящее душу понимание.

Она была абсолютно одна. Запертая не только в этой комнате, но и в системе, где каждый винтик, будь то Алессандро или кто-то еще, был верен не человечности, а железной иерархии. Ее похититель был не просто монстром. Он был королем в своем королевстве. И все вокруг были его верными подданными.

Она медленно подошла к окну и уронила лоб на холодное стекло. На этот раз слез не было. Только пустота и рождающееся в глубине этой пустоты холодное, безрадостное знание. Чтобы выжить, ей придется играть по его правилам. Какими бы чудовищными они ни были. Потому что другого выхода не было.

Глухие, ритмичные удары разрывали гнетущую тишину подвала. Винченцо Манфреди, сбросивший пиджак и расстегнувший воротник рубашки, в ярости обрушивал всю свою мощь на тяжелую кожаную грушу. Мускулы на его спине и плечах играли под тонкой тканью, каждое движение было отточенным и смертоносным.

Он не понимал. Это было самое отвратительное чувство – непонимание самого себя. Почему он опустил руку? Почему он, Дон Винченцо Манфреди, позволил какому-то Алессандро, своему же солдату, диктовать ему, как поступать с его собственностью? С его… пленницей.

«Не надо, Винс».

Эти слова звенели в его ушах громче, чем удары по груше. Он чувствовал унижение. Не от нападения Айлин – этот жалкий порыв ярости лишь разжег в нем азарт. Нет. Он чувствовал унижение от того, что послушался. От того, что в решающий момент его воля дала трещину.

И снова перед ним всплыл ее образ. Не та дикая фурия, что набросилась на него с кулаками. А та, что была секундой позже. Замершая, прижавшаяся к стене. Ее глаза. Огромные, по-детски широкие, наполненные не просто страхом, а настоящей, животной болью и ужасом перед ожидаемым ударом.

Ударь! – приказывал он себе тогда, занося руку. – Сломай! Покажи ей, кто здесь хозяин!

Но он не смог. Не потому, что пожалел. Он не знал, что такое жалость. А потому, что в этих глазах он увидел что-то… знакомое. Что-то, что он давно и тщательно похоронил в себе самом.

Удар! Груша отлетела и с силой вернулась, едва не задев его лицо. Почему? – бил он снова, и пот с висков стекал на пол. – Она всего лишь девчонка! Тварь! Почему ее взгляд… мешает?

Он представлял, как его кулак врезается в ее хрупкое лицо, как гаснет в ее глазах последний огонек. И от этой мысли его ярость лишь распалялась, потому что вместе с ней приходило странное, щемящее чувство, похожее на… потерю.

Он бил по груше, пока мышцы не загорелись огнем, а дыхание не стало хриплым и прерывистым. Но ни физическая усталость, ни выплеснутый адреналин не могли заглушить хаос в его голове.

Айлин должна была быть простой задачей. Проектом. Игрушкой. Но она с первой же минуты бросила ему вызов. Своим страхом, своей ненавистью, а теперь – этой своей… хрупкостью, которая почему-то оказалась сильнее его железа.

С последним, сокрушительным ударом он остановился, опершись руками о дрожащую грушу, низко склонив голову. Его тело было истощено, но разум продолжал лихорадочно работать.

Он ошибся. Он думал, что имеет дело с испуганной птичкой, которую можно сломать в клетке. Но нет. Она была диким, ранимым зверьком, который кусался, царапался и… заставлял его сомневаться в собственной незыблемости.

И это было недопустимо. Это было опаснее любого пистолета, приставленного к виску.

Выпрямившись, Винченцо медленно вытер лицо полотенцем. Его дыхание выровнялось. В глазах снова появился привычный холодный огонь, но теперь в нем горела новая решимость.

Он не просто сломает ее. Он заставит ее добровольно отдать ему ту часть своей души, что посмела бросить ему вызов. Он заставит ее просить его о ласке, целовать руку, что должна была ударить. Он докажет ей и, в первую очередь, самому себе, что его воля – абсолютна. И что даже ее боль принадлежит только ему.

Поднявшись из подвала, он уже знал: игра изменилась. И ставки стали неизмеримо выше.

Он не отдавал себе отчета, куда и зачем идет, пока его пальцы уже не сжимали ручку двери в ее комнату. Механический щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине.

Дверь отворилась, и Винс замер на пороге. Он ожидал увидеть ее рыдающей в углу, или спящей в изнеможении, или снова яростно бьющейся о стекло. Но нет.

Айлин сидела на полу, прислонившись к панорамному окну. Поза ее была неестественно прямой, а взгляд, устремленный в ночную тьму за стеклом, казался пустым и бездонным. Она не шевельнулась, не испугалась, лишь медленно перевела на него усталые, потухшие глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Лишь ледяное, безразличное отрешение.

– Почему на полу? – его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко.

Ответа не последовало. Она просто смотрела сквозь него, словно он был призраком, не стоящим ее внимания. Затем, словно автомат, она поднялась на ноги. Ее тело дрогнуло, она едва удержала равновесие, схватившись за подоконник.

И тут в его сознании, ясное и неоспоримое, всплыл вопрос, который он никогда бы не задал никому, о ком не считал бы своей собственностью.

– Ты сегодня ела?

Тишина в ответ. Густая, давящая. Эта молчаливая стена начала разъедать его изнутри. Он был Винченцо Манфреди. Его слова были законом. Его вопросы требовали ответов. Игнорирование было вызовом, более дерзким, чем любая попытка побега.

Ярость, горячая и знакомая, закипела в его жилах. В два шага он настиг ее, вторгаясь в ее личное пространство, ожидая, что она отпрянет, испугается.

Но Айлин не отступила. Она вскинула голову, и ее взгляд, все такой же темный и глубокий, как бездна, встретился с его взором. В нем не было покорности. Был вызов.

Двумя пальцами он грубо подхватил ее за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Отвечай, когда я с тобой разговариваю, – прорычал он, чувствуя, как ее хрупкая кость подается под его давлением.

И тогда ее лицо исказилось. Не от боли. От ухмылки. Кривой, горькой, полной презрения. Это был не страх, не мольба. Это было насмешливое, почти торжествующее отрицание его власти.

И это… возбудило его. Смутная, неконтролируемая волна жара прокатилась по его телу. Его взгляд непроизвольно соскользнул с ее глаз на губы. Полные, бледные, приоткрытые в этом вызывающем оскале. Он сглотнул, чувствуя внезапную сухость во рту, и провел языком по своим собственным губам.

Большим пальцем он надавил на ее нижнюю губу, грубо оттягивая ее вниз, обнажая влажную теплоту ее рта. Ему нравилось это. Нравилось видеть, как его воля деформирует ее, как он может делать с ней все, что захочет. Он смотрел в ее глаза, ища в них хоть каплю страха, но находил лишь ту же вызывающую тьму.

И тогда прилив крови ударил в пах, напрягая ткань брюк. Это было животно, примитивно и невероятно мощно. Ее сопротивление, ее ненависть, ее абсолютное, бесстрашное неповиновение стали для него сильнейшим афродизиаком. Она была не просто добычей. Она была дичью, которую нужно было завалить не силой, а сломив ее дух. И он уже не мог, да и не хотел, отступать.

Винс все еще держал ее за подбородок, его пальцы впивались в ее кожу. Ярость от ее неповиновения кипела в нем, но он заставлял себя говорить холодно и расчетливо, словно вбивая гвозди в крышку ее гроба.

– Ты вообще понимаешь, в каком мире ты существовала? – его голос был низким и ядовитым. – Твой отец, его «дело»… это грязь, кровь и предательство. Ты была его слабым местом. Его ахиллесовой пятой. Рано или поздно кто-то нашел бы на тебя управу. Кто-то похуже меня. Твоя судьба была бы куда страшнее, поверь.

Он наклонился ближе, его дыхание обжигало ее кожу.

– Ты должна благодарить меня на коленях, Айлин. Я забрал тебя из того болота. Я дал тебе чистоту, роскошь, безопасность. Все, что у тебя есть теперь, – это я. И ты должна быть благодарна. Благодарна за каждый вздох, который ты делаешь в этих стенах.

Айлин слушала, и поначалу ее взгляд был пустым. Но по мере его речи в ее глазах загорался холодный, острый огонек. Ее губы дрогнули, исказившись в усмешке, полной такой горькой ненависти, что ее почти можно было потрогать.

Ее слова, острые и отравленные, прошипели в тишине комнаты, словно удар кинжалом.

– О, а вы мой спаситель? Ждете от меня благодарности, но вы ее не получите. Я лучше умру, чем проявлю к вам благодарность.

Это была последняя капля. Та самая грань, за которой холодный расчет тонет в пучине слепого инстинкта. В его глазах погасла всякая мысль, осталась лишь одна, простая и яростная потребность – сломить. Заткнуть этот рот, что плевал ему в душу таким сладким ядом.

Он не целовал ее. Он набросился. Его губы впились в ее губы с такой силой, что их зубы стукнулись. Это был акт агрессии, доминирования, поглощения. Его руки вцепились в ее плечи, прижимая к себе так, что она едва могла дышать. Он ждал борьбы, ожидал, что она будет царапаться, кусаться.

И сначала так и было. Айлин застыла в шоке, ее тело окаменело от неожиданности и отвращения. Потом она попыталась вырваться, слабые толчки ее рук в его грудь были бесполезны.

Но затем… случилось нечто странное. Ее тело, напряженное в сопротивлении, на мгновение дрогнуло. Не от страха. От чего-то иного. От первобытной силы этого захвата, от животной интенсивности, которая пугала и… притягивала. На долю секунды ее губы сами собой ответили на это безумное давление. Это был инстинкт, глубоко запрятанный и вырвавшийся на свободу помимо ее воли.

И этот миг слабости, эта крошечная, предательская уступка, которую она почувствовала в себе самой, привела ее в ярость. Ярость на него, на себя, на этот мир, где даже ее собственное тело могло ее предать.

Она с силой оттолкнула его, высвободив свою руку. Глаза ее горели чистым, ничем не разбавленным гневом. И прежде чем он успел опомниться, прежде чем его разум осознал, что происходит, ее ладонь с резким, хлестким звуком обожгла его щеку.

Звук был негромким, но в гробовой тишине комнаты он прозвучал громче любого выстрела.

Винс замер. Он не почувствовал боли. Он почувствовал… ничего. Пустоту. Его разум, обычно такой быстрый и острый, на мгновение полностью отключился. Он, Винченцо Манфреди, дон одной из самых могущественных семей, только что получил пощечину. От девчонки. От своей пленницы.

Он медленно повернул к ней лицо, на скуле проступал красный след от ее пальцев. В его глазах не было ярости. Пока еще нет. Было лишь ледяное, абсолютное, бездонное изумление. Игра только что перешла на совершенно новый, неизведанный уровень. И он даже не представлял, к чему это теперь приведет.

Его ярость, горячая и слепая, не оставляла места ни для чего другого. Рациональность, расчет – все было сметено этим унизительным ударом и ее пожирающей ненавистью. Он не просто схватил ее – он обрушился на нее, как ураган, его руки с такой силой вцепились в ее хрупкие плечи, что она вскрикнула от боли.

– Будешь помнить, кому ты принадлежишь! – его голос был хриплым рыком, чужим даже для него самого.

Она отчаянно сопротивлялась, царапая ему руки, пытаясь вывернуться, но ее сила была ничтожна против его слепой ярости. Тогда он схватил ее за длинные волосы, сжав их в кулаке у самого затылка, и поволок за собой, не обращая внимания на ее крики и спотыкающиеся шаги.

Он тащил ее по коридору, мимо испуганно отскакивающей прислуги, невидящим взором глядя перед собой. Единственной целью был подвал. Холод, сырость и тьма. Туда, где нет окон, куда не доходит свет, где можно сломить любое сопротивление.

Спустившись по лестнице, он одним движением распахнул первую попавшуюся тяжелую дверь и, не целясь, швырнул ее внутрь. Айлин, невесомая, как котенок, перелетела порог и упала на бетонный пол, больно ударившись о него локтем и коленом.

– Оставайся здесь и подумай о своем поведении! – прорычал он, и дверь с грохотом захлопнулась. Щелчок замка прозвучал окончательно и бесповоротно.

Тишина. Абсолютная, оглушительная. Свет из щели под дверью был таким тусклым, что лишь подчеркивал непроглядную тьму вокруг. Воздух был спертым и холодным, пахнущим пылью и плесенью.

Айлин лежала на холодном бетоне, не в силах пошевелиться. Шок, боль и унижение парализовали ее. Она слышала его удаляющиеся шаги, и с каждым шагом в ней угасала последняя искра надежды. Она осталась одна. В полной темноте. Совершенно одна.

Глава 8. Новый рассвет, старые тени

Первые лучи утреннего солнца, отражаясь от полированного стола в столовой, заливали комнату слепящим золотым светом. Винченцо Манфреди, безупречный в темном костюме, неторопливо допивал эспрессо. Внешне – картина абсолютного спокойствия и контроля. Но если бы кто-то осмелился заглянуть в его глаза, он бы увидел в них остатки ночной бури, тлеющие под слоем льда. Вкус ее страха и соли ее слез все еще стоял на его губах, навязчивый и горький.

Дверь открылась, и в комнату вошел Алессандро. Его походка была энергичной, на лице играла деловая ухмылка, за которой, однако, угадывалась тень беспокойства после вчерашнего инцидента.

– Босс, – начал он, опускаясь на стул напротив. – Ночью пришло подтверждение от «Багровых копей».

Винченцо медленно поставил чашку. «Багровые копья» – могущественный и безжалостный картель, контролирующий нелегальные рудники и потоки оружия в Центральной Африке. Их имя всегда произносилось с особым уважением и опаской.

– Они дали добро на первую партию, – продолжил Алессандро, его глаза блестели. – Транзит через порт Хайдарпаша. Но есть нюанс. Они настаивают, чтобы мы лично проконтролировали всю цепочку на месте. Первый блин, знаешь ли, комом. Им нужны гарантии.

Винченцо молча взял сигару, поднося к ней длинную спичку. Пламя осветило его невозмутимое лицо.

– Это значит, – Алессандро сделал паузу, – нам придется задержаться здесь. В Турции. На неопределенный срок. Возможно, на несколько недель.

Дым сигары медленно пополз к потолку. Несколько недель. Мысль об этом не вызвала в Винченцо ни раздражения, ни беспокойства. Напротив. Где-то в глубине его сознания, в той самой части, что отвечала за темные и хаотичные желания, что-то шевельнулось.

Несколько недель в этом доме. Всего в нескольких метрах от нее. От той, что сейчас сидела в холодной темноте подвала. У него появилось время. Время, чтобы превратить ее наказание в нечто большее. В тщательно продуманный, медленный ритуал слома и перерождения.

– Хорошо, – наконец проговорил Винс, его голос был ровным и лишенным эмоций. – Скажи им, что все будет под контролем. Начинай подготовку.

Алессандро кивнул и вышел, оставив Винченцо наедине с его завтраком и мыслями. Он отодвинул тарелку. Аппетит пропал. Его разум был уже там, в подвале, в темноте, где его ждал самый ценный и самый непокорный его актив. Задержка в Турции из необходимости превращалась в нечто иное. В возможность. И Винченцо Манфреди никогда не упускал своих возможностей.

Алессандро задержался в дверном проеме, его пальцы сжали косяк. Он знал, что следующий вопрос может быть воспринят как вторжение на запретную территорию, но любопытство и смутная тревога грызли его изнутри.

– Винс… а что с девчонкой? – он произнес это как можно более нейтрально, глядя куда-то в пространство над плечом дона. – После вчерашнего…

Винченцо медленно перевел на него взгляд. Сигара замерла в его пальцах.

– Она наказана, – прозвучало коротко и безапелляционно, словно он отдавал приговор. – Она провела ночь в подвале. Условия должны помочь ей пересмотреть свое… поведение.

Алессандро кивнул, делая вид, что удовлетворен ответом. Он уже собирался развернуться и уйти, но Винс неожиданно продолжил. Его голос потерял металлическую твердость, в нем появились странные, несвойственные ему нотки задумчивости, почти раздражения.

– Почему ты спросил о ней…? – Винченцо замолчал, его взгляд уставился в стену, но не видел ее.

Он резко встал и отошел к окну, повернувшись к Алессандро спиной, словно не желая, чтобы тот видел его лицо.

– Как будто ее страдания… волнует тебя. И вопрос о ней – это вторжение. Как если бы ты спросил о содержимом моего сейфа.

Он обернулся, и в его глазах Алессандро увидел не привычную холодную ярость, а нечто более сложное и опасное – одержимость.

– Ее боль – моя. Ее страх – мой. Ее слом… будет моим величайшим творением. И это не твоя забота, Алессандро. Запомни. Она больше не часть наших дел с Яманами. Она… мое личное дело.

Алессандро молчал, понимая, что проваливается в какую-то новую, пугающую реальность. Его босс говорил о пленнице не как о разменной монете или проблеме, а как о произведении искусства, которое он создает в своем личном аду.

– Понятно, босс, – тихо произнес он и быстро ретировался, оставив Винченцо наедине с его «личным делом» и новым, всепоглощающим чувством собственности, которое было страшнее простой жестокости.

Алессандро скрылся за дверью, а Винченцо еще несколько минут стоял у окна, ощущая странное послевкусие от собственных слов. Эта девчонка выбила его из колеи не только своим дерзким поведением, но и теми тёмными, незнакомыми чувствами, которые она в нём пробудила. Ему нужно было вернуть контроль. Над ситуацией, над ней, над самим собой.

Он резко развернулся и вышел в холл, где у стены бесшумно дежурила одна из служанок.

– Эльза.

Женщина тут же подошла, опустив голову.

– Да, дон Манфреди?

– Ту, что в подвале, – его голос был холоден и ровен, – не кормить. И не поить. Пока я не скажу.

На лице Эльзы не дрогнул ни один мускул. Она лишь молча кивнула:

– Слушаюсь.

Винченцо наблюдал, как она удаляется, чтобы передать распоряжение остальной прислуге. Внутри него что-то ёкнуло – короткий, резкий спазм, похожий на укол совести, которую он давно в себе похоронил. Он тут же подавил это чувство, заглушив его ледяной логикой.

Голод. Жажда. Они сломят любого. Они приведут её к покорности быстрее, чем любые угрозы и изощрённые наказания. Это был проверенный, эффективный метод. Он не видел в этом особой жестокости – лишь прагматичный расчет.

Он снова представил её, сидящую в темноте на холодном бетоне. Ослабевшую. Без её дерзкого блеска в глазах. Без сил для новых попыток побега. Ту, что будет ждать любого его слова, любого жеста, как манны небесной.

И это представление вызвало у него прилив тёплого, почти сладострастного удовлетворения. Да, это был верный путь. Путь к полному и безраздельному владению. Не только телом, но и духом.

День тянулся медленно и однообразно, как и положено дню, заполненному бумажной работой и звонками. Винс и Алессандро провели его, склонившись над документами по поставкам и схемами откатов турецким чиновникам. Воздух в кабинете был густым от запаха дорогой сигары Винса и кофе.

Алессандро старался сохранять деловой настрой, но мысль о девушке в подвале сидела в его сознании занозой. Он видел холодную одержимость в глазах Винса утром и слышал его слова: «Ее боль – моя». Это не укладывалось в привычную схему. Жестокость как инструмент – да. Но это… это было сродни какой-то болезненной алхимии.

Когда они наконец закончили, Алессандро, ссылаясь на голод, вышел из кабинета. Но его ноги понесли его не в столовую, а на кухню, где он знал, что застанет Эльзу.

Пожилая женщина начищала медный таз. Увидев его, она выпрямилась, вытирая руки о фартук.

– Синьор Алессандро? Вам что-то нужно?

Алессандро оглянулся, убедившись, что они одни.

– Девушка… – начал он, понизив голос. – Та, что внизу. Ей отнесли еду?

Лицо Эльзы стало совершенно непроницаемым, каменным.

– По приказу дона, синьор, – ответила она ровно. – Ее не кормить и не поить. Пока он не скажет.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и безжизненные. Алессандро почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он ожидал чего угодно – строгого режима, скудной пайки, но не этого. Это был не просто акт наказания. Это был метод медленного, методичного уничтожения. Пытка голодом и жаждой.

– Понятно, – выдавил он, чувствуя, как у него пересыхает во рту. – Спасибо, Эльза.

Он развернулся и вышел из кухни, ошеломленный. Его собственный желудок сжался в комок. Он представил себе Айлин – не дерзкую пленницу, а просто молодую девушку, одинокую, испуганную и измученную жаждой в холодной темноте. И приказ исходил от человека, который всего несколько часов назад говорил о ее «страданиях» с почти религиозным фанатизмом.

Это потрясло Алессандро до глубины души. Он видел много жестокости в своей жизни, но такая… такая холодная, расчетливая дегуманизация была чем-то новым и отвратительным. И он, сам того не желая, стал соучастником этого, просто находясь здесь и подчиняясь приказам. Впервые за долгие годы верной службы семье Манфреди, в его душе зародилась крошечная, но отчетливая трещина.

Ближе к полуночи, когда вилла погрузилась в сонную тишину, Алессандро снова оказался на кухне. Его движения были быстрыми и точными. Он достал из холодильника сыр, хлеб, несколько кусков холодной жареной курицы и спелый персик. Аккуратно сложив все на большую тарелку, он взял бутылку прохладного яблочного сока и, озираясь, бесшумно направился в подвал.

Айлин сидела на холодном бетонном полу, обхватив колени руками. Голод и жажда были уже не просто физическими ощущениями, а тупой, ноющей болью, заполнившей все ее существо. В полной темноте время потеряло смысл, и единственным якорем реальности был ледяной холод, проникающий сквозь тонкую ткань платья.

Внезапно дверь скрипнула и открылась, слепящий свет из коридора ворвался в комнату. Айлин зажмурилась, болезненно щурясь. Когда ее глаза немного привыкли, она разглядела в дверном проеме знакомый силуэт. Это был не Винс. Это был Алессандро.

Он молча вошел и, не говоря ни слова, поставил на пол перед ней тарелку с едой и бутылку сока. Запах пищи ударил в ноздри, и ее желудок предательски и громко заурчал, вопреки ее воле.

– Я принес тебе поесть, – тихо сказал Алессандро. Его голос в гулкой тишине подвала звучал непривычно громко.

– Я не голодна, – тут же буркнула Айлин, отводя взгляд. Гордость, последнее, что у нее оставалось, требовала сопротивляться.

Алессандро усмехнулся, но беззлобно.

– Не обманывай ни себя, ни меня. Голод – плохой союзник.

Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

– Слушай, девочка, – его тон стал серьезнее. – Не пытайся бороться с доном. Ты не представляешь, с кем связываешься. Твое сопротивление… оно не ослабляет его. Оно, наоборот, раскаляет. Он видит в этом вызов, а вызовы он любит. Чем сильнее ты бьешься, тем сильнее он будет давить. Ты только сделаешь себе больнее.

В глазах Айлин, несмотря на усталость и отчаяние, вспыхнула искра. Она ухватилась за его слова, за крошечный проблеск человечности в этом аду.

– Тогда помогите мне, – прошептала она, и в ее голосе впервые зазвучала не злоба, а мольба. – Вы же видите… это неправильно. Отпустите меня. Или… или хоть скажите ему, чтобы он остановился.

Надежда, хрупкая и наивная, светилась в ее взгляде, обращенном к Алессандро.

Она ждала ответа, ждала какого-то знака, что не все здесь – монстры.

Но ответа не последовало.

Внезапно свет из коридора, падавший на Алессандро и тарелку с едой, словно исчез, поглощенный большой и плотной тенью, накрывшей их обоих. Воздух в подвале стал тяжелым и ледяным.

Алессандро замер. Он не видел, кто стоит за его спиной, но ему не нужно было оборачиваться. Каждый нерв, каждая клетка его тела кричали об одном – он знал. Холодный ужас сковал его, заставив замереть в нелепой позе на корточках.

Айлин, сидевшая напротив, увидела, как лицо Алессандро исказилось маской чистого, животного страха. Ее собственное сердце упало, предчувствуя неотвратимое. Она медленно подняла взгляд выше, поверх его плеча.

В дверном проеме, заполняя его собой, стоял Винченцо Манфреди. Он был без пиджака, рукава белой рубашки закатаны до локтей. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но глаза… его глаза горели холодным, мертвенным огнем, в котором читалось обещание немедленной и жестокой расплаты. Он смотрел на Алессандро, и этого взгляда было достаточно, чтобы понять – игра окончена.

– Алессандро, – голос Вина был тихим, почти ласковым, и от этого становилось только страшнее. – Кажется, ты заблудился. Или забыл, чьи здесь приказы являются законом.

Алессандро резко выпрямился, отшатнувшись от тарелки с едой, словно от раскаленного железа. Он не нашел в себе сил что-либо сказать.

Винс медленно перевел свой взгляд на Айлин, на нетронутую еду, на бутылку сока. Его взгляд скользнул по ее бледному, испуганному лицу, и на его губах на мгновение дрогнула тень чего-то, что нельзя было назвать улыбкой.

– Убирайся, – снова прозвучал тот же тихий, стальной голос, обращенный к Алессандро. – Мы поговорим позже.

Алессандро, не говоря ни слова, боком, не поворачиваясь к дону спиной, проскользнул мимо него в коридор и исчез.

Винченцо шагнул в комнату. Дверь осталась открытой, но для Айлин она теперь не означала свободу. Она означала присутствие ее личного дьявола. Он наклонился, взял с пола бутылку сока, открутил крышку и с наслаждением, не спеша, сделал большой глоток, глядя на нее поверх горлышка.

– Жажда – ужасное чувство, не так ли? – произнес он, и в его глазах плясали черные огоньки. – Но, как я вижу, твоя гордость все еще сильнее. Это похвально. Интересно, надолго ли ее хватит.

Он поставил бутылку обратно на пол, в дюйме от ее протянутой руки, развернулся и вышел. Замок снова щелкнул.

Айлин осталась сидеть в темноте, глядя на силуэт бутылки, отчетливо видимый в полосе света из-под двери. Она вся дрожала – от голода, от жажды, от страха и от осознания полной, абсолютной беспомощности. Он не просто мучил ее. Он играл с ней. И Алессандро, ее последняя призрачная надежда, оказался всего лишь пешкой в этой игре. Пешкой, которую только что безжалостно убрали с доски.

Глава 9. Цена милосердия

Утренний свет, льющийся в кабинет, казался обманчиво безмятежным. Винченцо сидел в своем кресле за массивным столом, затягиваясь ароматной сигарой. Клубы дыма медленно поднимались к потолку, но не могли скрыть ледяную напряженность в воздухе.

Алессандро вошел, дверь бесшумно закрылась за ним. Он стоял по стойке смирно, взгляд устремлен в пространство где-то над плечом дона. Сердце его отчаянно колотилось, но годы тренировок позволили сохранить внешнее спокойствие.

Винс не спешил. Он сделал еще одну медленную затяжку, изучая своего подчиненного, словно хищник, оценивающий добычу.

– Почему тебе интересна эта девчонка, Алессандро? – наконец прозвучал его голос. Он был спокойным, ровным, но каждый слог в нем был отточен, как лезвие бритвы. – Ты не только проявил непозволительный интерес. Ты осмелился меня ослушаться. Прямо. В моем доме.

Он отложил сигару, и его пальцы сомкнулись на ручке тяжелого хрустального пепельницы.

– Знаешь, – продолжил Винс, и в его тоне появилась опасная, шелковистая нота, – если бы на твоем месте был кто-то другой, его уже бы не было в живых. Его тело кормило бы рыб на дне Босфора.

Алессандро не дрогнул, но по его спине пробежал ледяной пот.

– Но твоя семья, – Винс медленно встал и начал обходить стол, – не одно поколение служит нашему клану. Верой и правдой. Я уважаю эту преданность. Я уважаю память твоего отца.

Он остановился прямо перед Алессандро, его высокий рост и широкая плечевая кость заслоняли свет.

– И только поэтому, – Винс произнес эти слова тихо, в упор, глядя ему в глаза, – я в последний раз прощаю тебе эту ошибку. Запомни, Алессандро. В последний. Есть грань, которую переходить нельзя. И эта грань – между долгом и… сантиментами. Девушка – мое личное дело. Мое. Если я еще раз замечу твой взгляд, направленный в ее сторону, или услышу шепот о ней… наша многолетняя дружба и заслуги твоей семьи не будут иметь никакого значения. Я сотру тебя. Понял?

Его вопрос не требовал ответа. Он был риторическим и окончательным. Алессандро молча кивнул, сжимая кулаки за спиной. Он понимал. Это было не прощение. Это было отсрочка. И предупреждение, высеченное в граните.

– Хорошо, – Винс развернулся и снова сел в кресло, словно отбросив незначительную помеху. – Теперь иди. И займись портом Хайдарпаша. Убедись, что все готово к прибытию «Багровых копий». У нас нет времени на отвлечения.

Алессандро молча поклонился и вышел, оставив Винченцо наедине с его сигарой и абсолютной, ничем не омраченной властью. Урок был усвоен. Цена милосердия оказалась неподъемной.

Щелчок замка прозвучал для Айлин как приговор. Она не пошевелилась, продолжая сидеть на холодном бетоне, уткнувшись лбом в колени. Ее тело дрожало от холода и слабости, а в горле першило от жажды.

Винс вошел и окинул комнату оценивающим взглядом. Его глаза сразу же нашли тарелку с едой и бутылку сока, стоявшие там же, где их оставил Алессандро. Все оставалось нетронутым. На его губах появилась холодная усмешка. Гордость. Все еще гордость.

Затем его взгляд упал на Айлин. Она вжалась в стену, пытаясь стать как можно меньше, ее глаза, полные страха и ненависти, следили за каждым его движением.

– Встань, – раздался его властный голос, не терпящий возражений.

У Айлин не было сил сопротивляться. Ее ноги подкосились, когда она попыталась подняться, и ей пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Она стояла, пошатываясь, готовая в любой момент рухнуть.

Винс медленно подошел к ней. Он был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и запах дорогого парфюма, смешанный с дымом сигары.

– Хм, похвально, – произнес он, кивая в сторону нетронутой еды. – Твоя воля крепче, чем я думал.

Его пальцы медленно поднялись и коснулись ее щеки. Айлин вздрогнула, как от удара током, но не смогла отстраниться. Его прикосновение было легким, почти ласковым, но от этого становилось только страшнее. Пальцы скользнули по ее шее, к вырезу платья, вызывая мурашки на коже.

Девушка резко дернулась назад, пытаясь избежать его прикосновений, но ее ослабленное тело не выдержало. Она потеряла равновесие и с тихим стоном рухнула на колени перед ним. Ее лицо оказалось на уровне его паха.

И тут ее глаза, полные ужаса, заметили явную выпуклость на его брюках. Он был возбужден. Осознание этого ударило ее с новой силой, вызвав волну тошноты и паники. Она попыталась отползти, но ее тело не слушалось.

Винс смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах читалось удовлетворение и ожидание. Он положил руку на ее голову, нежно проводя пальцами по ее волосам.

– Видишь, какая ты слабая, – прошептал он. – И какая сильная бывает гордость. Но всему есть предел. Однажды он наступит и для тебя.

Винс внезапно схватил её за волосы и резко оттянул её голову назад, заставляя смотреть на него. Его глаза пылали мрачным огнем, в них смешались жажда власти и темное возбуждение.

– Ты думаешь, это конец? – его голос был низким и проникающим в самую душу. – Это только начало, Айлин. Скоро твое тело будет принадлежать мне не по принуждению, а по твоей собственной воле. Ты будешь засыпать с мыслями обо мне, а просыпаться от одного желания – чувствовать меня внутри себя.

Она пыталась вырваться, но его хватка была железной. Слезы катились по её щекам, но в её глазах всё ещё тлела искра сопротивления.

– Я… я никогда… – начала она, но Винс прервал её, притягивая ещё ближе.

– Никогда? – он усмехнулся, и его дыхание обжигало её кожу. – Ты даже не представляешь, на что способно твое тело. Я научу тебя желать того, что ты сейчас ненавидишь. Ты сама будешь просить меня прикоснуться к тебе, и твои стоны будет музыкой для моих ушей.

Айлин сжала губы, пытаясь не выдавать свой страх, но её дрожь выдавала её полностью.

– Ты сломаешься, моя девочка, – прошептал он, почти ласково. – И когда это случится, ты поймешь, что нет ничего слаще, чем отдаться тому, кто сильнее тебя.

Винс отпустил ее волосы, и она рухнула на холодный бетон, беззвучно рыдая. Он смотрел на нее сверху, и в его глазах не было ни жалости, ни торжества. Лишь холодное, безразличное ожидание.

– Ты продержалась дольше, чем я ожидал, – произнес он, и его голос эхом отозвался в пустом подвале. – Но у всего есть предел. Даже у твоей гордости.

Он повернулся и направился к выходу, но на пороге остановился, бросив через плечо последние слова, которые прозвучали тише шепота, но были страшнее любого крика:

– Завтра я вернусь. И мы посмотрим, что для тебя окажется сильнее – твоя воля или инстинкт выживания.

Дверь захлопнулась, оставив Айлин в полной темноте. Она лежала на полу, не в силах пошевелиться, и смотрела в черноту над головой. Его слова висели в воздухе, словно ядовитый туман. Она чувствовала, как последние силы покидают ее, а граница между сопротивлением и отчаянием становится все тоньше.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь удержаться за боль – последнее, что напоминало ей, что она еще жива. Но даже эта боль начинала казаться далекой и чужой.

Где-то в глубине души, за гранью страха и ненависти, рождалось леденящее душу осознание: завтрашний день станет для нее последней чертой. И она боялась не того, что не выдержит. Она боялась того, что – выдержит.

Винс медленно поднимался по лестнице из подвала, его лицо было бесстрастным, но внутри все кипело. Сцена с Айлин оставила странный привкус – смесь злорадства и какого-то непонятного раздражения. Ее сопротивление, ее ненависть… в них была какая-то дьявольская энергия, которая одновременно и бесила, и притягивала.

Он вышел в холл, и тут же с другой стороны к нему почти бегом устремился Алессандро. Лицо его было бледным, взволнованным, все прежние конфликты забыты перед лицом новой угрозы.

– Босс! – его голос сорвался, он пытался перевести дух. – Яман… Старый Яман здесь. Он за воротами. С людьми. Много людей.

Винс остановился, медленно поворачиваясь к нему. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– И? – произнес он спокойно.

– Он требует… – Алессандро сглотнул, – он требует вернуть ему дочь. Грозит устроить бойню, если с ней что-то случилось. Он в ярости, Винс. Кажется, он узнал, что мы ее не отпустили.

Винченцо замер на секунду, его мозг молниеносно обрабатывал информацию. Порт был у него в кармане, сделка с «Багровыми копьями» была на волоске от успеха. Открытый конфликт с Яманами сейчас, на их территории, был чреват не просто срывом поставок, а полномасштабной войной, которая могла разрушить все его планы.

Но отступать – значило показать слабость. А слабость в его мире была смертным приговором.

Он медленно вынул из кармана платок, развернул его и тщательно протер пальцы, как будто стирая с них прикосновение к Айлин.

– Хорошо, – сказал он, и его голос обрел привычную стальную твердость. – Пригласим господина Ямана в гости. Одного. Его люди останутся за воротами.

Он посмотрел на Алессандро, и в его глазах вспыхнул холодный, опасный огонь.

– И приготовь нашу… гостью к встрече с отцом. Приведи ее в порядок. Я хочу, чтобы он увидел, что с его дочерью обращаются… должным образом.

Алессандро кивнул и бросился выполнять приказ. Винс же остался стоять в центре холла, глядя на парадную дверь. Угроза войны висела в воздухе, но вместо тревоги он чувствовал лишь прилив адреналина. Игра становилась все сложнее и опаснее. И Винченцо Манфреди обожал сложные игры. Особенно когда все козыри были в его руках. А у него их было два: порт Хайдарпаша и сама Айлин. И он был готов разыграть их обоих.

Алессандро быстро спустился в подвал. Увидев Айлин, все так же сидящую на полу в полной апатии, он на мгновение замедлил шаг, но тут же собрался.

– Слушай внимательно, – его голос был срочным, но без прежней угрозы. – Твой отец здесь. Он за воротами.

Глаза Айлин расширились, в них вспыхнула искра надежды. Она попыталась встать.

– Подожди, – Алессандро остановил ее жестом. – Винс не отпустит тебя. Если твой отец попытается силой забрать тебя, начнется резня. Его убьют. Тебя, возможно, тоже.

Он присел перед ней, глядя прямо в глаза.

– Есть один шанс. Единственный. Ты должна убедить отца, что осталась здесь по своей воле.

Айлин смотрела на него с недоверием, ее истощенный разум отказывался верить.

– Он никогда не поверит, – прошептала она.

– Поверит, – настаивал Алессандро. – Если ты сыграешь свою роль хорошо. Винс… он предоставит тебе комфортные условия. Ты будешь жить в хороших комнатах, у тебя будет все, что нужно. А тем временем… – он сделал паузу, – тем временем я попытаюсь найти способ тебя вывезти. Но для этого нужно время. И нужно, чтобы твой отец ушел отсюда живым и… успокоенным. Он не должен лезть на рожон.

Он видел, как в ее глазах борются страх и надежда. Она хотела верить. Ей отчаянно нужно было во что-то верить.

– Что я должна делать? – тихо спросила она, ее голос дрожал.

– Ты выйдешь к нему. Ты скажешь, что осталась здесь добровольно. Скажешь, что устала от его мира, от его дел. Что Винс… предлагает тебе другую жизнь. Безопасную. Спокойную. Ты должна выглядеть убедительной. Равнодушной. Если ты дрогнешь, если заплачешь или бросишься к нему… его убьют у тебя на глазах. Поняла?

Айлин закрыла глаза, сжимая виски пальцами. Это была невыносимая ноша. Лгать отцу. Убеждать его, что она счастлива в руках похитителя. Но альтернатива была страшнее.

– Я… я попробую, – выдохнула она, открывая глаза. В них был уже не страх, а решимость, купленная ценой невероятных усилий.

– Хорошая девочка, – Алессандро помог ей подняться. – Сейчас тебя отведут в комнату, приведут в порядок. Запомни – от твоей игры зависит его жизнь.

Он вышел, оставив ее одну с этой чудовищной правдой. Ей предстояло стать актрисой в спектакле, режиссером которого был ее тюремщик. И цена провала была неизмерима.

Массивные дубовые двери особняка распахнулись, и в холл вошел Яман-старший. Его лицо было искажено гримасой ярости и беспокойства, пальцы сжимались в кулаки. За ним, как тень, следовали двое его охранников, но на пороге их вежливо, но твердо остановили люди Винченцо.

– Господин Яман, – Винс встретил его в центре холла, невозмутимый и холодный. – Какой неожиданный визит.

– Где моя дочь, Манфреди?! – прошипел старик, не в силах сдержаться. – Если с неё хоть волос упал…

– Успокойтесь, – Винс мягко поднял руку. – С Айлин все в полном порядке. Более того, она здесь по собственному желанию.

Яман грубо рассмеялся.

– Вы хотите сказать, что моя дочь добровольно осталась в доме человека, который похитил ее?!

В этот момент с верхнего этажа на лестнице появилась Айлин. Ее вели под руки две служанки. Она была одета в чистое, дорогое платье, ее волосы были аккуратно уложены, а на лице лежала маска безразличия, сквозь которую, однако, проступала смертельная бледность.

– Отец, – ее голос прозвучал тихо, но четко. Она заставила себя смотреть на него, не отводя глаз.

– Айлин! Дочка! – Яман сделал шаг вперед, но его снова мягко блокировали. – Что они с тобой сделали?

– Со мной все хорошо, – она произнесла заученную фразу, глядя куда-то в пространство за его плечом. – Я… я сама попросила синьора Манфреди оставить меня здесь.

В глазах отца читалось смятение и неверие.

– Что?.. Но почему?

– Я устала, отец, – голос Айлин дрогнул, но она с силой выровняла его. – Устала от твоих бесконечных «дел», от этой жизни в страхе. Здесь… спокойно. Меня никто не тронет. Синьор Манфреди гарантировал мне безопасность.

Винс, стоявший чуть поодаль, с легкой улыбкой наблюдал за спектаклем.

– Но это же ненормально! – взорвался Яман. – Ты – моя дочь! Ты должна быть дома!

– Дом? – Айлин горько усмехнулась, и это прозвучало на удивление искренне. – Какой дом? Тот, где меня могут в любой момент похитить твои враги? Нет, отец. Пока твои дела не станут… безопаснее, мне лучше здесь. Я остаюсь здесь добровольно. В качестве гарантии, что наши семьи будут соблюдать достигнутые договоренности. В том числе и о портах.

Она произнесла это с таким ледяным спокойствием, что у Ямана-старшего отвисла челюсть. Он смотрел на дочь, не узнавая ее. Эта отрешенная, холодная женщина была не похожа на его живую, эмоциональную Айлин.

– Ты… ты в этом уверена? – тихо спросил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

– Абсолютно, – она медленно отвела взгляд от него, давая понять, что разговор окончен. – Теперь, пожалуйста, уходи. И не беспокойся обо мне.

Она развернулась и, не оглядываясь, медленно пошла наверх, поддерживаемая служанками. Ее спина была прямой, но каждый шаг давался ей невероятным усилием воли.

Яман смотрел ей вслед, его плечи поникли. Гнев сменился растерянностью и горечью. Он снова повернулся к Винченцо.

– Если с ней что-то случится, Манфреди…

– С ней все будет прекрасно, вы же видели, – парировал Винс. – Она под моей защитой. А теперь, простите, у меня много дел.

Ямана проводили наружу. Дверь закрылась.

Айлин, поднявшись наверх и дождавшись, пока служанки уйдут, подбежала к окну, выходившему на парадный подъезд. Она увидела, как фигура ее отца, ссутулившись, садится в машину. Машина тронулась и скрылась за воротами.

Она отшатнулась от окна и прислонилась к стене, дрожа всем телом. Глухие, надрывные рыдания вырвались наружу. Она скользнула на пол, обхватив голову руками.

Он ушел. Он действительно ушел. Поверил ей. Оставил ее здесь.

В этот момент она осознала всю глубину своего одиночества и всю чудовищность ловушки, в которую попала. Ее отец, ее единственная надежда, уехал, обманутый ее же спектаклем. А ее тюремщик получил все, что хотел: порты, сделку и ее саму – сломленную и окончательно отрезанную от прошлого.

Глава 10. Кисти для птицы в клетке

Примерно через час, когда Айлин все еще сидела на полу, уставившись в одну точку и ощущая ледяную пустоту внутри, дверь в ее комнату открылась. На пороге стоял Винченцо. Он выглядел довольным, как кот, проглотивший канарейку.

– Твое выступление было безупречно, – произнес он, не скрывая одобрения в голосе. – Я впечатлен. Ты заставила его поверить. Это требовало… силы.

Айлин не отреагировала, продолжая смотреть сквозь него. Ее молчание, однако… казалось, его не задело. Напротив, он продолжил, и в его тоне появилась легкая, почти неощутимая досада.

– Хотя, должен признаться, этот визит нарушил мои планы. Я собирался держать тебя в строгости дольше. Но твое сотрудничество… оно меняет правила игры.

Он сделал паузу, изучая ее лицо, выискивая в нем хоть какую-то реакцию. Не найдя ее, он подошел к кровати и поставил на шелковое покрывало небольшой крафтовый пакет с шуршащими ручками.

– Награда за послушание, – сказал он просто. – Продолжай в том же духе.

Развернувшись, он вышел из комнаты. Замок, как всегда, щелкнул.

Айлин еще несколько минут сидела неподвижно, прежде чем любопытство пересилило апатию. Она медленно поднялась и подошла к кровати. Заглянув внутрь пакета, она замерла.

Внутри лежал скетчбук в плотном переплете с текстурной обложкой, набор качественных карандашей разной твердости и небольшая деревянная коробка с акварельными красками. Простые, но прекрасные инструменты ее прежней жизни.

Она не решающе потянулась и провела пальцами по шершавой бумаге обложки. В горле встал ком. Это была не награда. Это была более изощренная пытка. Он давал ей кисти, но отнимал свободу. Разрешил рисовать, но запирал в четырех стенах. Он превращал ее искусство – акт самовыражения и свободы – в еще одно украшение ее золотой клетки.

Она сжала скетчбук в руках, испытывая странную смесь благодарности и жгучей ненависти. Он знал, куда ударить, чтобы было больнее всего. Он не просто ломал ее тело. Он растлевал ее душу, покупая ее смирение за горсть карандашей. И самое ужасное было в том, что она чувствовала – несмотря на всю ненависть, ее пальцы уже скучали по ощущению карандаша в руке, а ум – по возможности перенести свое отчаяние на белые, безмятежные листы.

Затем дверь снова открылась, и в комнату бесшумно вошла Эльза. В ее руках был поднос, на котором стояла глубокая тарелка с дымящимся ароматным супом, лепешки, сыр, фрукты и графин с водой.

Не говоря ни слова, служанка поставила поднос на прикроватный столик. Ее глаза на мгновение встретились с взглядом Айлин, в них мелькнуло нечто неуловимое – не то жалость, не то предупреждение.

– Вы должны все съесть, – произнесла Эльза ровным, лишенным эмоций голосом. – Таков приказ дона.

Айлин молча смотрела на пищу. Запах бульона щекотал ноздри, вызывая предательское слюноотделение. Ее тело, измученное голодом, умоляло о еде, но разум сопротивлялся. Принять эту пищу значило сделать еще один шаг к покорности, признать его власть над самыми базовыми своими потребностями.

– Я не голодна, – прошептала она, отводя взгляд.

Эльза не ушла. Она стояла неподвижно, словно каменное изваяние.

– Он сказал, что если вы не съедите добровольно, – голос служанки оставался ровным, но слова были обжигающими, – он лично придется и накормит вас. И вам это не понравится.

В ее словах не было угрозы, лишь констатация факта. Холодный ужас сковал Айлин. Она представила себе его руки, сжимающие ее челюсти, его пальцы, засовывающие пищу в ее горло… Унижение было бы полным и окончательным.

Дрожащей рукой Айлин взяла ложку. Первый глоток супа обжег губы и язык, но тепло, разлившееся по желудку, было почти болезненно приятным. Она ела медленно, механически, чувствуя, как с каждым куском внутри нее умирает еще одна крупица сопротивления. Она подчинялась. Сначала в мелочах. А потом… потом, возможно, и в большем.

Эльза, дождавшись, пока она закончит, молча забрала поднос и вышла. Айлин осталась одна с полным желудком, красками и гнетущим осознанием того, что ее воля медленно, но верно начинает сдаваться.

***

Айлин, стоя у окна, машинально наблюдала за закатом, окрашивавшим небо в багровые тона. Ее взгляд скользнул вниз, во внутренний двор, где два силуэта медленно прогуливались по вымощенной камнем дорожке. Винс и Алессандро.

Они шли неспешно, и даже на расстоянии в позе Алессандро читалась скованность. Винс, как всегда, был воплощением невозмутимости. Ветер донес обрывки фраз.

«…неожиданный визит, но все обернулось к лучшему», – говорил Винс. Потом его голос стал тише, и Айлин прильнула к стеклу, стараясь расслышать.

«…интересно, что именно ты пообещал ей в подвале, чтобы она так убедительно сыграла свою роль?» – спросил Винс, и его вопрос повис в воздухе, острый как лезвие.

Айлин замерла, затаив дыхание. Она видела, как Алессандро замедлил шаг, его плечи напряглись. Он что-то ответил, но слов не было слышно. Тогда Винс остановился и повернулся к нему лицом.

– Говори громче, Алессандро. Я хочу все услышать.

На этот раз голос Алессандро донесся четче, пробиваясь сквозь стекло:

– Я сказал ей, что найду способ ее вывезти. Если она уговорит отца уйти.

Сердце Айлин упало. Он сказал правду. Самую горькую, самую беспощадную правду.

Винс несколько секунд молча смотрел на Алессандро, а затем тихо, но отчетливо рассмеялся. Этот смех был лишен веселья, он был звуком чистой, неподдельной власти.

– Найдешь способ? – переспросил Винс, и в его голосе звенела сталь. – Мило с твоей стороны давать надежду. Напрасную надежду.

Он медленно повернул голову и его взгляд, тяжелый и пронзительный, устремился прямо на окно, за которым стояла Айлин. Казалось, он знал, что она там, слышит каждое слово. Их взгляды встретились сквозь стекло – ее, полный ужаса и предательства, и его – холодный, всевидящий и торжествующий.

Он не стал ничего кричать, не сделал никакого жеста. Он просто смотрел, давая ей понять, что знает. Знает об их маленьком сговоре. Знает о ее наивной надежде. И знает, что теперь эта надежда мертва.

Повернувшись к Алессандро, Винс что-то сказал, и они продолжили прогулку, оставив Айлин за стеклом с разбитым сердцем и леденящей душу уверенностью: в этом доме не было и не будет никого, кто мог бы ей помочь. Она была абсолютно одна.

К вечеру напряжение последних дней, предательство Алессандро и леденящий взгляд Винса сделали свое дело. Айлин почувствовала, как по телу разливается тяжелая, сковывающая слабость. Голова гудела, в висках стучало. Каждое движение требовало невероятных усилий.

Она с трудом поднялась с пола у окна и, шатаясь, дошла до кровати. Платье, дорогое и безразличное, в котором она разыгрывала спектакль для отца, вдруг стало невыносимым. Оно казалось ей частью этой роли, частью лжи, которая душила ее. Дрожащими пальцами она расстегнула застежки и сбросила его на пол, словно сбрасывая с себя всю тяжесть прошедшего дня.

Оставшись в одном нижнем белье, она почувствовала себя уязвимой, но в то же время странно… чистой. Это был ее маленький, никем не санкционированный бунт. Она свернулась калачиком на холодной шелковой простыне, приняв позу эмбриона, пытаясь найти хоть каплю утешения в собственном тепле. Глаза ее были сухими – слез больше не оставалось.

Она уже начинала проваливаться в тяжелую, беспокойную дрему, когда снова послышался щелчок замка. В комнату вошла Эльза с очередным подносом. Запах еды на этот раз вызвал у Айлин лишь приступ тошноты.

Служанка молча поставила поднос на стол. Ее взгляд скользнул по скомканному платью на полу, по хрупкой, свернувшейся на кровати фигуре, но ее лицо оставалось непроницаемым.

– Вам нужно поесть, – прозвучало ее безразличное, заученное предложение.

– Уйдите, – прошептала Айлин, не поворачиваясь. – Я не буду.

– Приказ дона, – Эльза не двинулась с места. – Вы должны все съесть.

Тишина повисла в комнате, густая и напряженная. Айлин чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Она сжалась еще сильнее, пытаясь стать меньше, незаметнее, надеясь раствориться.

– Он сказал, – голос Эльзы оставался ровным, но в нем появилась неуловимая стальная нотка, – что если вы откажетесь, он придет сам. И на этот раз он не будет уговаривать.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как гири. Айлин зажмурилась, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Она понимала, что это не пустая угроза. Ее маленький, тихий бунт был замечен. И за него придется платить. Цену, которую она, возможно, была не готова заплатить.

Слова Эльзы повисли в воздухе, превратившись в невидимые оковы. Айлин понимала, что у нее нет выбора. Ее тихий протест, ее попытка отгородиться от этого мира хоть каплей неповиновения, была обречена на провал.

Медленно, словно каждое движение причиняло боль, она поднялась с кровати и подошла к столу. Еда на подносе казалась ей безвкусной массой, но она заставила себя взять ложку. Она ела механически, почти не пережевывая, лишь бы наполнить желудок и выполнить приказ. Каждый кусок вставал в горле комом, вызывая тошноту.

Последний глоток воды стал последней каплей. Ее тело, истощенное голодом, стрессом и отчаянием, наконец сдалось. Резкая слабость накатила волной. Комната поплыла перед глазами, краски слились в размытое пятно, а звук упавшей на пол чашки донесся до нее как будто из глубокого колодца.

Она попыталась ухватиться за край стола, но ее пальцы скользнули по полированной поверхности. Перед глазами все потемнело, и земля ушла из-под ног. Айлин беззвучно рухнула на пол, ее хрупкое тело стало бесформенной куклой на роскошном ковре.

Эльза, наблюдая за этим, на мгновение застыла, ее каменная маска дрогнула. Но годы тренировок взяли верх. Не теряя ни секунды, она развернулась и почти выбежала из комнаты, ее быстрые шаги эхом отдавались в коридоре.

Она подошла к кабинету дона и постучала. Из-за двери донеслось спокойное: «Войди».

Винченцо сидел за столом, изучая документы. Он поднял взгляд на взволнованную служанку.

– Дон, – выдохнула Эльза, слегка кланяясь, – простите за вторжение… Госпожа Айлин… она потеряла сознание.

Винс медленно отложил ручку. На его лице не было ни удивления, ни беспокойства. Лишь легкая, холодная заинтересованность, будто он наблюдал за развитием предсказуемого эксперимента.

– Так, – протянул он. – И что же с ней случилось?

– Она… она все съела, как вы приказали, дон. И после этого ей стало плохо. Она просто упала.

Винченцо кивнул, словно получил ожидаемые данные. Он поднялся из-за стола, его движения были плавными и уверенными.

– Хорошо, Эльза. Ты можешь идти. И ни слова об этом никому, – его голос был тихим, но в нем звучал недвусмысленный приказ.

Когда дверь за служанкой закрылась, Винс остался стоять посреди кабинета. Его взгляд был устремлен в пространство, но он видел не книги в резном шкафу, а образ Айлин, лежащей без сознания на полу. Уголок его губ дрогнул. Ее тело, наконец, начало сдаваться. И это было только начало.

Винс вошел в комнату, и его взгляд сразу упал на хрупкую фигуру, лежащую на полу. Тонкое шелковое белье, словно вторая кожа, обтягивало ее изгибы, подчеркивая каждую линию ее истощенного, но от этого не менее притягательного тела. На мгновение в его глазах вспыхнул чисто животный интерес, но тут же погас, сменившись холодной концентрацией.

Он медленно опустился на колени рядом с ней. Его пальцы, обычно такие твердые и властные, с неожиданной нежностью провели по ее волосам, убирая непослушные пряди с бледного, как мрамор, лица. В этот миг он чувствовал не просто обладание, а нечто большее – хрупкий объект его власти требовал защиты, чтобы не сломаться окончательно, лишив его удовольствия от процесса.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался запыхавшийся Алессандро. Его лицо было искажено тревогой.

– Винс! Эльза сказала… – он замолк, увидев развернувшуюся перед ним сцену: дон на коленях перед бесчувственной Айлин, его рука на ее волосах.

И в этот миг внутри Винса что-то щелкнуло. Он увидел, как взгляд Алессандро на долю секунды задержался на полуобнаженном теле девушки, и в его груди вспыхнуло ослепляющее, яростное чувство собственничества. Это была его вещь. Его трофей. Его проект. Никто не смел смотреть на нее с таким смешанным выражением тревоги и… чего-то еще.

Не говоря ни слова, Винс легко поднял Айлин на руки. Она была пугающе легкой. Он отнес ее к кровати и уложил на шелковые простыни, накрыв одеялом, скрывающим ее тело от посторонних глаз. Его движения были бережными, но мотивом была не забота, а желание спрятать свое сокровище.

Повернувшись к Алессандро, он поймал его взгляд и заставил опустить глаза.

– Вызови врача, – его голос был тихим, но в нем слышался стальной лязг. – Проверенного. И чтобы ни слова лишнего.

Это был не просьба, а приказ, и способ избавиться от свидетеля. От того, кто посмел посмотреть на его собственность. Алессандро, почувствовав ледяную волю в голосе дона, молча кивнул и быстро ретировался.

Винс остался один с бесчувственной Айлин. Он смотрел на ее бледное лицо, и его пальцы снова сжались. Она была его. Только его. И он был намерен доказать это всем. И в первую очередь – ей самой.

Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами и чемоданчиком из потертой кожи, приехал быстро. Он осмотрел Айлин, пока Винс стоял у окна, наблюдая за процедурой с видом полного равнодушия.

– Ну что, доктор? – спросил он, когда тот закончил.

Врач закрыл свой чемоданчик.

– Ничего критичного, синьор Манфреди. Сильное физическое и нервное истощение. А обморок… – он слегка пожал плечами, – вызван тем, что организм, долгое время лишенный нормального питания, не справился с внезапным объемом пищи. Если проще – она просто переела. Ей нужен покой, легкая диета и, желательно, поменьше стресса.

Уголок губ Винса дрогнул в подобии улыбки. Ирония ситуации была ему очевидна. Ее тело, заставившее ее голодать в знак протеста, предало ее, не справившись с едой, которую она съела под давлением.

– Благодарю вас, доктор, – кивнул Винс. – Эльза, проводите.

Когда они вышли, Винс подошел к кровати. Айлин пришла в себя, ее глаза были мутными и полными стыда. Она слышала диагноз. «Переела». Это звучало так жалко и унизительно.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни насмешки, ни гнева. Лишь холодное удовлетворение.

– Видишь, к чему приводит непослушание? – тихо произнес он. – Даже твое собственное тело восстает против тебя. Теперь ты поняла? Сопротивление бесполезно. Оно причиняет тебе только боль.

Он повернулся и ушел, оставив ее наедине с унизительной правдой и горьким осознанием: ее бунт, ее попытка голодовки привели лишь к новому, еще более жалкому падению. И ее тюремщик снова оказался прав.

Глава 11. Грани дозволенного

Винс вернулся в кабинет, дверь бесшумно закрылась за ним, отсекая тихие звуки, доносившиеся из комнаты Айлин. Воздух в кабинете все еще был густым от запаха его сигары и тревожного напряжения после ухода врача.

Алессандро стоял у стола, явно ожидая его. Его поза была напряженной, пальцы нервно перебирали край столешницы. Он поднял взгляд на вошедшего дона, и в его глазах читалась готовность к худшему.

Винс медленно прошел к своему креслу, но не сел. Он остановился напротив Алессандро, его взгляд, тяжелый и неспешный, скользнул по лицу подчиненного.

– Ну что, Алессандро, – голос Винса был тихим, почти задумчивым, но каждый слог врезался в тишину, – удалось рассмотреть? Оценил фигурку нашей… гостьи?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Алессандро застыл, его рот чуть приоткрылся от изумления. Он не знал, что ответить. Любой ответ был ловушкой. Признаться – значило подтвердить свою непозволительную заинтересованность. Отрицать – значило показаться лжецом, ведь Винс, несомненно, видел его взгляд.

– Я… – начал он и замолчал, чувствуя, как предательский пот проступает на спине. – Я был обеспокоен ее состоянием, босс.

Винс усмехнулся, коротко и беззвучно. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

– Обеспокоен, – повторил он, вкладывая в слово ядовитый скепсис. – Конечно. Ее «состоянием». А не тем, как шелк обтягивает ее бедра. Не тем, как выглядит ее голая кожа на фоне простыней.

Алессандро почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он опустил взгляд, не в силах выдержать пронзительный, видящий насквозь взгляд дона.

– Она не часть твоих забот, Алессандро, – голос Винса внезапно стал твердым и холодным, как сталь. – Она не часть наших дел. Она – мое. Ты понял меня в прошлый раз, но, видимо, не до конца. Так вот, посмотришь на нее снова с таким взглядом, и я вырву тебе глаза и отправлю их твоему отцу в качестве напоминания о верности. Ты мне нужен целым. Но не настолько.

Он, наконец, сел в кресло, откинувшись на спинку, и взял в руки отчет, демонстративно заканчивая разговор.

– Теперь иди. И займись портом. У нас есть работа.

Алессандро, бледный и молчаливый, кивнул и почти бегом вышел из кабинета. Урок был усвоен. На сей раз – окончательно.

Позже Винс вошел в свою спальню, щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине. Он медленно снял пиджак, расстегнул манжеты рубашки. Все его движения были размеренными, отточенными, но внутри бушевала буря.

Он вошел в просторную душевую, и струи горячей воды обрушились на него, смывая дневной стресс и запах сигарного дыма. Но они не могли смыть образ, запечатлевшийся в его сознании.

Перед ним, словно наяву, стояла она. Айлин. Лежащая на полу в своем тонком кружевном белье. Хрупкие бретели на загорелых плечах. Изгиб талии. Бледная кожа, контрастирующая с темным шелком… Ее беспомощность, ее уязвимость – все это вызывало в нем не просто желание. Это было нечто более темное, более всепоглощающее. Чувство абсолютной власти над чем-то прекрасным и хрупким.

Он почувствовал, как кровь приливает к паху, напряжение становилось все сильнее. Его рука сама потянулась вниз, сжимаясь в кулак от нахлынувшего возбуждения. Он прислонился лбом к прохладной кафельной стене, пытаясь взять себя в руки. Но образ был сильнее.

Он представлял ее не сопротивляющейся, а покорной. Ее глаза, полные не страха, а… чего-то еще. Желания? Нет, пока нет. Но он заставит ее захотеть. Он заставит ее просить.

С резким, сдавленным стоном Винс опустился на колени прямо под ледяными струями душа, позволив волне наслаждения накрыть его. В эти мгновения он видел только ее. Его трофей. Его собственность.

Когда эйфория утихла, его охватила внезапная, леденящая ярость. На себя. На свою слабость. На эту девчонку, которая смогла вывести его из равновесия. Он с силой выключил воду и вышел из душа, его тело напряжено, а в глазах – решимость.

Она станет его. Не только телом. Но и душой. И это будет не проявлением слабости, а его величайшей победой.

Ночь опустилась на виллу, но для Винса покой оказался недостижим. Сон, когда наконец настиг его, был беспокойным и насыщенным.

Ему снилась Айлин. Но не та испуганная, сопротивляющаяся пленница, а совсем другая. Ее образ был окутан мягким, золотистым светом. Она приближалась к нему, и в ее глазах не было ни страха, ни ненависти – лишь темная, бездонная жажда. Ее пальцы, легкие как перо, скользили по его груди, обжигая кожу сквозь ткань рубашки.

– Винченцо… – ее голос во сне был шепотом, полным сладкой муки, от которого сжималось все внутри. – Пожалуйста…

Она прижималась к нему, ее тонкое тело изгибалось в мольбе. Ее губы, мягкие и влажные, касались его шеи, его губ, шепча слова, которые он жаждал услышать наяву.

– Я хочу тебя… Прошу, возьми меня…

Ее руки опускались ниже, разжигая в нем всепоглощающий огонь. Во сне он не сопротивлялся, позволяя ей вести, позволяя этому наваждению поглотить себя целиком. Это была не просто фантазия – это было воплощение его самой главной, самой темной цели. Видеть ее не рабыней, но одержимой им. Жаждущей его так сильно, что всякая воля, всякое сопротивление растворялись в этом желании.

Он проснулся с резким вздохом, вскочив с постели. Грудь тяжело вздымалась, а простыни были скомканы. Лунный свет, проникающий в комнату, освещал его напряженную фигуру. Он провел рукой по лицу, смахивая воображаемое прикосновение ее губ.

В нем бушевало противоречие. Ярость от того, что она, даже будучи беспомощной, имела такую власть над его подсознанием. И жгучее, неконтролируемое желание превратить этот сон в явь.

Он подошел к бару, налил виски и одним глотком опорожнил бокал. Огонь алкоголя не смог прогнать ее образ.

«Хорошо, – прошептал он в тишину комнаты. – Хочешь играть в желание? Мы сыграем. Но по моим правилам».

Он знал, что с этой ночи его стратегия изменится. Ломать ее волю грубой силой было слишком просто. Гораздо интереснее было заставить ее саму жаждать того, чего она так боится. Заставить ее молить о его прикосновениях, как во сне. И когда это случится, это будет его величайшей победой. Победой, которая стоила того, чтобы ждать.

Айлин проснулась от мягкого, но настойчивого прикосновения к плечу. Ее сознание медленно возвращалось из объятий тяжелого, бессознательного сна. Перед ней стояла Эльза, ее лицо, как всегда, было бесстрастным.

– Вам нужно вставать, – ровным тоном произнесла служанка. – Дон ждет вас к завтраку.

Айлин с трудом села на кровати, все еще чувствуя слабость после вчерашнего обморока. И тут ее взгляд упал на предмет, который Эльза держала в руках. Это было платье. Но совсем не то, скромное и дорогое, в котором она предстала перед отцом.

Платье было темно-синего шелка, настолько тонкого, что он казался почти жидкостью. Оно было безупречно скроено, чтобы облегать каждую линию тела, с глубоким вырезом на спине и разрезом на бедре, который откровенно обнажал бы ногу при ходьбе. Это была не одежда. Это было заявление.

– Это… – начала Айлин, но голос ее предательски дрогнул.

– Новое платье, – бесстрастно констатировала Эльза, положив его на кровать рядом с ней. – Дон лично его выбрал. Вам следует надеть его. Он не любит ждать.

С этими словами служанка вышла, оставив Айлин наедине с шелковым вызовом.

Она смотрела на платье, и по ее телу пробежала дрожь. Это был не просто подарок или новая одежда. Это был следующий шаг в его игре. Вчера он показал ей ее уязвимость, ее физическую слабость. Сегодня он намеренно подчеркивал ее женственность, ее сексуальность, заставляя ее примерить на себя роль, которую он для нее предназначил – роль украшения, объекта желания.