Читать онлайн Когда в июне замёрзла Влтава бесплатно

Глава 1. 31 мая

День выдался пасмурным, и когда время перевалило за полдень, солнце вконец оставило попытки разогнать тучи. В почти вечерних сумерках медленно кружились одиночные снежинки – крупные, пушистые – которые таяли, едва коснувшись земли. Но час проходил за часом, и на черепичных крышах Кампы, на перилах и заборах, на укреплениях Карлова моста и неподвижных элементах мельничных колёс, начали нарастать белые снежные корочки.

Пан Кабурек, весь день трудившийся с зятем в гостиной, хмурился, и то и дело с недовольным видом косился на окно. Макс перехватывал эти взгляды, но делал вид, что не замечает их. За минувшие три года он успел достаточно хорошо узнать тестя, чтобы понять: под ворчливым недовольством тот чаще всего скрывает глубокую обеспокоенность происходящим. И если Кабурек посчитает нужным, то сам заговорит с ним о том, что растревожило душу почтенного водяного.

Впрочем, догадаться было несложно. Католическая Пасха, пришедшаяся в этот год на 17 апреля, выдалась на удивление тёплой и солнечной. Сады зацвели на пару недель раньше положенного срока, прошли обильные дожди, обещавшие после снежной зимы хороший урожай.

И вдруг всё переменилось. Случилось это не разом, не в одночасье, а как-то исподволь, но довольно быстро и ощутимо. В каких-то пару недель зашли холода, сначала в виде ночных заморозков, хоть и неприятных, но всё же вполне себе не редких в здешних местах в это время года. Затем холод начал проявляться и днём, всё сильнее и сильнее. Максим с тоской вспоминал бытовые термометры своего мира, доступные в любом хозяйственном магазине: в здешней Золотой Праге подобного прибора не было даже у императорских алхимиков.

Впрочем, надобность в точных измерениях отпала, когда в один из дней в конце мая, около полудня, бывший младший страж, а теперь капрал ночной вахты, обнаружил корку льда на бочке в саду, стоявшей под водостоком. Макс накануне провёл весьма неприятную ночь на дежурстве у летенской переправы, отбивая атаки целой армии утопцев. Собственно, адъютант командора привёл туда десятку резерва, в помощь выставленному посту, но в итоге до самого рассвета стражники, взяв в кольцо домик паромщика, отгоняли будто обезумевшую нежить.

Небритый, всё ещё сонный и поминутно шипящий, будто рассерженный кот – тело отзывалось болью в тех местах, куда пришлись удары крепких кулаков, способных вмять сталь кирасы – Максим направился к бочке умываться, и был неприятно удивлён. Более того, пушистая изморозь покрывала все деревья и кусты в саду на берегу Чертовки, а когда парень, подтянувшись, выглянул за стену, отделявшую сад от протоки, то увидел, что несколько хохликов пана Кабурека дежурят у мельничного колеса, время от времени скалывая с него намерзающий лёд.

– У вас явно талант, пан Максимилиан, – голос тестя оторвал стражника от размышлений. Макс критическим взглядом окинул их совместное творение: посреди гостиной, в окружении стружек, щепок и опилок, стояла колыбелька.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Я как-то всегда больше любил дерево, а не металл.

– У вас в роду плотников, часом, не было?

– Были, – парень невольно улыбнулся. – Дедушка по папиной линии.

– Заметно, – кивнул водяной, будто убеждаясь в собственных выводах. Потом вздохнул, и в который раз мельком взглянул на окно.

– Мельница ещё не встала? – осторожно поинтересовался зять.

– При таком раскладе – встанет, – скривился водяной. – Не сегодня, так завтра. Чертовка промерзает быстрее, потому что у неё меньше ширина. Но если погода не переменится, то и сама Влтава покроется льдом.

– Июнь же завтра, – с тревогой посмотрел на окно парень.

– А то я не знаю, – безнадёжно махнул рукой водяной.

– Вы уверены, что… – Макс едва заметно кивнул головой влево, туда, где на правобережье помещался иезуитский Клементинум. – Ну, что господа в чёрном не приложили тут руку.

– Сложно сказать, – задумался Кабурек. – По крайней мере, солнце на небосводе, а не в Чертовке, и в Чертовке у нас вообще ничего подозрительного нет. Я бы даже назвал нынешнюю погоду образцовой. Для поздней осени.

– Но не для лета.

– Не для лета.

Послышались тихие шаги, и мужчины умолкли. В комнату заглянула Эвка, неся миску с клёцками и кувшин с простоквашей. Макс тут же кинулся к жене, перехватил у неё посуду и потащил к столу, не заметив, как губы тестя скривились на миг в одобрительной усмешке.

– Ну я же просил! – наполовину сердито, наполовину с мольбой начал парень. – Ты скажи, что нужно, я сам всё сделаю.

– Вот ещё! – фыркнула девушка и, пыхтя, осторожно опустилась в кресло у потрескивающего камина. Руки её легонько поглаживали заметно округлившийся живот. – Мне что же, прикажешь целый день без дела слоняться?

– Тебе беречь себя надо.

– Клёцки меня не покусают.

– Я не о том. Не перетруждаться, не волноваться.

– Макс… – она посмотрела на Максима со смесью жалости и насмешки. – Ты сам-то веришь в это? Не волноваться, когда ты по ночам на дежурствах?

– Сама знаешь, я же не могу уйти, – покраснел парень, вертя поставленную на стол миску за край, и глядя в пол. – Закон есть закон, и…

– …и я горжусь своим мужем. А за переживания ты не переживай, – улыбнулась Эвка. – И кормить вас с батюшкой – невеликий труд.

– Ну да! – вскинулся Максим. – А то я не знаю, сколько после готовки или обеда приходится посуду драить!

– Ой, да что там той посуды!

– Пан Резанов прав, – неожиданно вмешался в их спор Кабурек. – Я тоже об этом давно уже раздумываю. Надо нанять девушку, в помощницы. Будет по дому прибираться, на кухне, ну и тебе помогать.

– Зачем? – нахмурилась Эвка. – Я и сама могу.

– Пан Резанов прав, – ещё раз отчеканил водяной. – А жене надлежит быть в послушании и мужу не перечить. Нехорошо, дочка, – закончил он мягко, и Эвка, собиравшаяся было заспорить теперь с отцом, смущённо смолкла.

– Вот только вопрос, потянем ли мы помощницу, – задумчиво пробормотал Макс, пытаясь прикинуть, какое жалованье положено назначать домашней прислуге. С этой стороной здешней жизни ему ещё сталкиваться не доводилось.

– Это уж предоставьте мне, – категорически заявил тесть, и Максим, в точности как только что супруга, замялся, не решившись спорить с Кабуреком. – Я подыщу кого-нибудь.

* * *

Максим вышел из дома ближе часам к шести, замотав шею тёплым вязаным шарфом и закутавшись в толстый шерстяной плащ. Свой самый первый костюм, полученный в кабинете господина Майера, парень давным-давно хранил в шкафу в спальне, скорее как напоминание о первых днях в Золотой Праге. Теперь капрал ночной вахты носил синий дублет и бриджи в тон ему, расшитые золотыми лентами, а в холодное время года добавлял к ним длинный чёрный плащ.

Чулки тоже были чёрными – из соображений практичности, поскольку на них не так была заметна грязь, а пачкаться на службе приходилось едва ли не каждую ночь. Зато перчатки, шляпа и перевязь остались прежними, хотя и несколько потёрлись. Макс тщательно ухаживал за ними, и на шляпе, за бронзовой брошью в виде головы рыси, у него по-прежнему были приколоты перья чёрного коршуна.

Парень шагал по улице, погружённый в тревожные мысли, время от времени рассеянно кивая на приветствия встречных знакомых. Беспокоила его не только перемена погоды. Беременность Эвки, сама по себе ставшая для Максима радостной неожиданностью, одновременно поселила в душе сомнения. И Отто, на правах крёстного отца явившийся первым поздравить пани, и Хеленка, неожиданно заглянувшая в домик на Кампе однажды вечером, заверяли его, что у иноземцев и здешних уроженцев рождаются вполне здоровые дети. Однако червячок сомнений не переставал грызть Макса, и к лету так извёл парня, что он начал понимать нежелание командования ночной вахты давать своим подчинённым разрешения на брак.

Нет, капрал-адъютант по-прежнему исправно выполнял свои обязанности, по-прежнему был готов плечом к плечу с товарищами встретить любое порождение ночных кошмаров – но в то же время он стал замечать за собой до того не проявлявшийся страх. Время от времени приходили мысли о том, что будет с Эвкой и ребёнком, если он сам вдруг погибнет на одном из дежурств, и тогда в душу закрадывался леденящий ужас. Максим боялся не за себя – за близких, и страх только усиливался, когда находил в потаённых уголках памяти подпитку в виде воспоминаний об уже однажды пережитой потере.

– Не спи, деревня! – в затылок ударил холодный снежок, и за край шарфа потекли струйки талой воды. Взбешённый Макс резко развернулся, но вспышка ярости тут же угасла: его нагонял Иржи Шустал. Парень принялся счищать снег с шеи и одновременно растерянно заозирался. Оказалось, что за раздумьями он успел дойти почти до самого Карлова моста, а приятель, видимо, проводил время в трактире «У золотого гуся», наслаждаясь прекрасной кухней пани Вейхеровой и, возможно, обществом красавицы Жужанки.

– Обязательно было за шиворот кидать? – ворчливо поинтересовался Максим, вытирая о плащ мокрую руку.

– Зато взбодрился, – невозмутимо заметил Шустал, который теперь шагал рядом. – Чего такой смурной?

– Да всё то же.

– Ну, братец, отцовство – дело такое. Как пани Эвка поживает?

– Хорошо. Вроде. Я же не специалист, – в глазах Макса вдруг мелькнула тревога. – Иржи, а если вдруг что – за кем бежать? Есть у нас в Праге хороший доктор?

– У нас в Праге всё есть, – усмехнулся капрал, но, заметив укор во взгляде приятеля, добавил уже мягче, будто уговаривая ребенка:

– Да не трясись ты так. Не она первая рожает. Всё будет хорошо! Кабурек всех окрестных повитух знает, а будет надобность – притащим медикуса хоть из самого Града. А вот тебе в твоём самоедстве помочь будет куда труднее. Может, поумеришь терзания? Побережёшь нервы?

– Если б я мог.

– Можешь, – Иржи категорично махнул рукой, рассекая ладонью воздух. – Иначе какой с тебя будет прок, если в самом деле что-то потребуется? Ты же «ах!» – и растаешь, как сахарный.

– Не растаю, – пробурчал Максим, поправляя шарф и морщась от прикосновения мокрой шерсти. – А почему предшественник командора – ну тот, что тоже был иноземец – не женился?

– Ты опять за своё? Как пьяный до дерева, – вздохнул Шустал. – Не знаю я. Но не потому, что боялся каких-то последствий. Не веришь – спроси у пана Бочака.

– А он тут при каких делах?

– При таких, что он в своё время был адъютантом предыдущего командора, и его закадычным приятелем. Я слышал, по молодости они любили захаживать в весёлые дома, и в Старом Месте, и в Малой Стране, и даже на Градчанах, и в Вышеграде. Все обошли, какие тогда были.

– Даже так? – удивился Максим.

– Ага. Это у Брунцвика рыцарские обеты, устав Ордена. А прежний командор был человек вполне себе светский, и плотских удовольствий не чуждый. Так что, – подвёл итог капрал, – заканчивай маяться глупостью, а то говорили мне уже, как тебя утопцы чуть во Влтаву не уволокли.

– Брехня, – нахмурился Макс. – Ну, прилетело несколько раз, так он, гад, со спины подкрался. Я-то думал, меня Гинек прикрывает, а он, баран, со своей алебардой в самую гущу полез.

– С Гинека командор спросит, когда у того поломанные ноги заживут. Хотя как по мне – выбитый глаз ему уже сам по себе наука, чтобы не воображать себя героем. Но ты-то куда смотрел? Будто новичок, право слово.

– Никуда я не смотрел, – обиделся Максим. Ему было стыдно признаться приятелю, что, внезапно обнаружив за спиной отсутствие прикрытия, он на какое-то мгновение ощутил приступ прямо-таки животного ужаса, едва не заставивший его бежать, сломя голову. Именно в эту минуту навалившийся сзади толстяк-утопец крепко приложил его по голове, а подоспевшие приятели нежити принялись охаживать упавшего стража повсюду, куда только могли дотянуться. Спасло его только вмешательство пана Соботки: капрал резервной десятки с двумя бойцами пробился к упавшему адъютанту командора, и буквально вырвал его из лап утопцев, уже собравшихся утащить парня во Влтаву.

– Оно и видно, что не смотрел, – едко заметил Иржи, но тут же примирительно улыбнулся. – Сделай одолжение – посматривай, а? Ну хоть, как Гинек, одним глазом?

В офицерском зале Староместской кордегардии полыхал жаром большой камин. В ожидании построения и распределения постов капралы, ротмистры и адъютанты коротали время за игрой в карты и кости, кто-то читал, кто-то приводил в порядок амуницию, начищал пистоли и клинки.

– Мне вот всё думается, что нынешняя погода – по нашей части, – сказал приятелю Максим, когда, поприветствовав собравшихся, они устроились за столом в углу.

– Всё может быть, – пожал плечами Иржи. – Хотя не думаю, что это дело рук панов иезуитов, – добавил он едва слышно.

– Почему?

– Потому что им не выгодно.

– В каком смысле?

– В таком, что урожай нынешнего года мы уже потеряли. Цены на продукты взлетят, хотя власти, конечно, постараются сдержать этот рост, и предпримут какие-то меры для поддержки бедняков. Но голодать, так или иначе, будут все – и протестанты, и католики.

– С солнцем они ведь не церемонились, – задумчиво заметил Макс.

– Ты не прав, – замотал головой Шустал. – Как ни крути, жить и при том освещении было можно, и урожаи мы собирали. Может, не такие обильные, как могли бы, но вполне приличные. А этот холод убил посевы и, если у нас будет год без лета, может убить даже сады.

– «Год без лета», – будто сам себе повторил парень. – Знаешь, я про такое читал. У нас это случилось в девятнадцатом веке.

– В летописях упоминаются годы, когда были бури, град, необычный холод, – кивнул Иржи. – Это время от времени случается.

– Тот случай, о котором я говорю, особый – лета не было во всём мире.

– Ого, – присвистнул капрал. – Ну, нам-то, конечно, повезло. День пути от Праги – и с погодой всё в порядке.

– Значит, причина, скорее всего, где-то здесь, в городе?

– Причина всегда в городе, – Иржи пошарил в поясной сумке, достал горсть грецких орехов, отсыпал половину Максу, и приятели принялись с хрустом давить в ладонях скорлупу.

– Почему в городе? – поинтересовался Максим, жуя горьковатое ядрышко.

– Потому что здесь много людей, выше концентрация тех же кошмаров, а, значит, и любых других магических эманаций. Что приводит к закономерным последствиям: в Праге гораздо проще совершить что-нибудь эдакое, выходящее за грань, потому что сам город в определённом смысле подпитывает чародея, – Шустал подкинул ядрышко, поймал ртом и, заметив удивлённый взгляд приятеля, хитро подмигнул. – Это мне однажды пан Кеплер рассказывал. Он, правда, сильно упирает на то, что в основе всего этого, даже любых чудес, лежат законы математики, но мне как-то слабо верится.

– Иоганн Кеплер?

– Ну да.

– Он разве тут?

– Конечно. А где ему быть?

Макс недоверчиво прищурился:

– И сколько ему лет? Семнадцать? Двадцать?

– Почему двадцать? – в свою очередь удивился Иржи. – Ему уже под пятьдесят. Они с паном Браге уже пять лет в Праге, прибыли в свите императора, по его приглашению. Кстати, забавно, – хмыкнул капрал, – пан Кеплер ведь протестант, он и с родины-то уехал из-за гонений. Да и пан Браге тоже, а император у нас строгий католик. Но вот поди ж ты – ценит и уважает этих учёных мужей.

Макс поразмыслил, потом поморщился:

– Вечно забываю, что у вас не совсем как у нас.

– Ты о чём?

– Ну, у меня на родине пан Кеплер должен был приехать в Прагу только в 1600-м году. И ему тогда ещё не было даже тридцати. А через год умер пригласивший его в Прагу Браге.

– Чур меня, – перекрестился Шустал. – Долгих им лет и доброго здоровья!

– Конечно, – торопливо согласился Максим. Приятель покосился на него и вполголоса заметил:

– Ты с такими «предсказаниями» поосторожнее. Мало ли, вдруг и у нас что-то из того, что было у вас, всё-таки случится.

Глава 2. Старые легенды на новый лад

– Стой, кто идёт? – окрик одного из людей Шустала, охранявших в эту ночь кордегардию и въезд на Карлов мост со стороны Старого Места, заставил беседовавших Иржи и Макса обернуться. На углу улицы Крестоносцев смутно маячил светлый силуэт, вроде бы женский. Максим уже решил было, что возле кордегардии появился какой-то новый, ещё незнакомый, призрак, когда «привидение» вдруг заговорило очень даже знакомым, чуть насмешливым голосом:

– Панове стражники, я с миром. По делу.

Двое мушкетёров, успевших уже упереть сошки и прицелиться в незваную гостью, покосились на командира, ожидая приказаний, но вместо Иржи поспешил скомандовать Макс:

– Не стрелять. Это свои.

Стражники сняли мушкеты с подставок. Фигура подошла к ним, и в свете двух свечных фонарей, подвешенных у входа в кордегардию, стали видны выпущенные из-под капюшона огненно-рыжие косы и усыпанный веснушками курносый нос. Зелёные глаза с каким-то нахальным озорством оглядели опешившего Шустала и нахмурившегося Максима.

– Ты зачем здесь? – без церемоний поинтересовался последний, беря девушку под локоть и отводя чуть в сторону, ближе к мосту, чтобы разговор не слышали мушкетёры у дверей. Иржи, будто заворожённый, пошёл следом.

– Во-первых, вечер добрый.

– Добрый. Хеленка, я серьёзно – ты чего по ночам шастаешь?

– А когда мне ещё шастать? Здесь ведь спокойнее времени нет, чем ночь.

– Господа иезуиты, между прочим, практически за углом.

– Именно что. И сладенько спят, полагаясь на вашу верность присяге и свои умения. Но я сегодня не по их поводу.

– Что-то случилось? – брови Макса – в отличие от волос, навсегда побелевших на Карловом мосту, они так и остались тёмными – озабоченно вскинулись. Ведьма вздохнула и открыла было рот, но тут вмешался Иржи.

– Не представишь нас? – поинтересовался приятель с хрипотцой в голосе, и Максим, удивлённо оглянувшись на него, кивнул:

– Пани Хелена. Она…

– Ведьма, – с улыбкой отрекомендовалась девушка, протягивая Шусталу тонкую руку. Иржи подхватил её, с неожиданной галантностью наклонился и легонько коснулся тыльной стороны кисти губами.

– Очень приятно. Капрал Иржи Шустал.

– Знаю, – только и сказала Хеленка, но секунду-две зелёные глаза внимательно изучали лицо стражника, прежде чем снова обратиться к Максу.

– Случилось, – она кивнула в сторону малостранского берега. – На Петршине сегодня умер в богадельне нищий.

– Эм… – капрал-адъютант замялся, не понимая, какое отношение смерть нищего имеет к ночной вахте.

– На нищем был старый латаный дублет.

– Эм…

– А в дублете оказались зашиты золотые монеты.

– Интересно, – задумчиво пробормотал Максим.

– Ещё интереснее, чем ты думаешь. Перед смертью нищий исповедовался и рассказал, откуда у него это золото.

– Он кого-то убил?

– Не настолько банально. Мы же в Золотой Праге! Он нашёл клад.

– Повезло, – пожал плечами парень. – Хотя, видимо, не очень, раз умер, не успев воспользоваться.

– Верно, – кивнула Хеленка. – Золото он выкопал в Вальпургиеву ночь. Там же, на Петршине, у источника.

– Какого источника?

– Того, что потом даст начало прудикам в садах Кинских.

– Чьих садах? – подал недоумённый голос Иржи. Максим только мотнул головой, давая понять, что объяснит всё позже.

– Это которые почти прямо вверх по склону от моста Легионов?

– Они самые. Только здесь и сейчас там просто несколько крестьянских домиков с садиками и виноградниками, а в основном – лес.

– Сдаётся мне, что вряд ли нищий, гуляя по лесной чаще, случайно наткнулся на клад.

– Я не нарадуюсь твоей сообразительности, – широко улыбнулась ведьма. – Конечно же, нет. Многие городские бродяги перед самой Пасхой уходят за стены – когда кончается пост, в деревнях охотнее подают, можно подкормиться, а кто не ленится – и работу найдёт, весной в селе без дела не сидят. Так что наш нищий…

– Он уже «наш»?

– Не перебивай. Наш нищий возвращался после своего «турне», и решил заночевать в дупле старого дуба, который растёт на склоне выше от родника. Вообще он рассчитывал к вечеру быть уже на Малой Стране, потому что сам понимаешь – Вальпургиева ночь не лучшее время, чтобы шастать по чащам.

– Не понимаю, – пожал плечами Максим. Зато Иржи, напротив, энергично закивал, соглашаясь с девушкой.

– Ближе к полуночи нищий услышал, что кто-то пробирается по лесу. Несколько человек остановились у источника, и походило, что один из них – пленник, потому что его грубо, с тычками и пинками, расспрашивали, дескать, какое именно дерево он во сне видел, и с какой стороны копать…

– Погоди-погоди! Это же старая легенда, про крестьянина и солдата. Крестьянин три раза видел во сне караульную будку на Карловом мосту, а когда пришёл туда, то солдат, стоявший в карауле, сказал, что три ночи подряд видел во сне сельский дом и яблоню, под которой зарыт клад. Это был дом крестьянина, они откопали клад и честно поделили его пополам.

– Думаю, мы можем записать это в альтернативные концовки, – с серьёзным видом заявила Хеленка, и глаза её на мгновение погрустнели. – Как видишь, в нашем случае не было ни яблони, ни солдата, ни честного дележа.

– А что было? – спросил Макс, не уверенный, что хочет узнать продолжение.

– Кто-то из «конвойных» перестарался: пленник неудачно упал и ударился головой о камень у ручья. В тот же миг в лесу заухало и захохотало, а вся компания бросилась прочь с Петршина. Нищий чуть не умер со страху в своём дупле, потому что за неудачливыми кладоискателями погналась, кажется, вся Дикая Охота. Но когда лес затих, он выбрался из укрытия и подошёл к телу. Пленник был ещё жив, и успел перед смертью указать место, где зарыт клад. Бродяга выкопал золото, а в благодарность похоронил своего благодетеля там, где оно прежде лежало.

– Какое отношение это всё имеет ко мне? – растерянно спросил Максим. – И откуда ты-то так хорошо осведомлена о случившемся?

– Что касается моей осведомлённости, то это к делу не относится. Просто примем как факт, что сведения надёжные и точные.

– Допустим.

– А относительно второго, – Хеленка как будто замялась, потом встретилась взглядом с Шусталом, всё ещё зачарованно разглядывавшим её, и, легонько улыбнувшись, продолжила:

– Думаю – но это только моё предположение, заметь – что таинственные кладоискатели, не погнушавшиеся в погоне за золотом запачкать в крови руки, имеют какое-то отношение к неожиданно наступившей зиме.

– С чего бы?

– Ты не читал «Тёплый хлеб» Паустовского? – вместо ответа поинтересовалась девушка. – Жаль. Ну, пересказывать не буду, но суть в том, что у него в основе повести довольно старый сюжет: за равнодушие и жестокость наступает расплата в виде холода, и спастись можно только искренним дельным раскаянием.

– Всё равно не понимаю, с чего бы поиски клада, даже с убийством, привели к этому, – Макс махнул рукой, будто обводя застывший в холодной ночи пейзаж, где даже редкие огоньки факелов и фонарей, казалось, съёжились под ледяным дыханием ветра.

– С того, что случай на Петршине – далеко не первый. Я лично знаю о трёх, но, возможно, их куда больше. И все три произошли за последние пару месяцев. Ты слышал о доме «У красного колеса»?

– Это там, где в Страстную пятницу погибла в колодце служанка? – неожиданно продемонстрировал осведомлённость Иржи.

– Именно, – девушка быстро взглянула на капрала. – Несчастный случай, тело достали, но пришлось вычёрпывать весь колодец до дна, потому что оно зацепилось за какой-то камень в самом низу кладки.

– Ну да, и хозяин, мясник, после этого продал дом – не захотел жить там, где произошло несчастье, – подхватил Шустал, в то время как Максим, смутно что-то припоминая, хмурился и рассеянно оглядывал безлюдную площадь, тёмную громаду мостовой башни, фигуры тихонько переговаривавшихся часовых. Внезапная догадка заставила парня вздрогнуть:

– Только не говори, что это легенда о золотом колодце! – воскликнул он, ошарашено глядя на Хеленку. Та, криво усмехнувшись, кивнула.

– Она самая.

– То есть…

– То есть через некоторое время, – девушка теперь попеременно обращалась то к одному, то к другому собеседнику, – на улице возле дома «У красного колеса» появится привидение служанки, в мокром платье и с мокрыми волосами. А появится оно потому, что мясник, такой душевно чуткий, что даже съехал из связанного с трагедией дома, не потрудился заказать в церкви заупокойную службу по погибшей. Хотя когда её тело доставали, то выворотили из стенки колодца тот самый камень, за который оно зацепилось. И обнаружили за камнем клад. Позже слухи об этом распространятся, и когда-нибудь тот дом назовут «У золотого колодца».

– Когда-нибудь, – Иржи удивлённо посмотрел на ведьму. – То есть вы…

– Да, – кивнула та. – Мы с паном Резановым в определённом смысле земляки.

Макс нетерпеливо спросил:

– А третий случай?

– Вы в курсе про убийство костёльного сторожа на Поржичах?

– Нет, – синхронно ответили приятели. Девушка хмыкнула:

– А я думала, ночная вахта очень внимательно относится к любым происшествиям на кладбищах. Особенно после случая с ламией. В общем, – деловито продолжила ведьма, – недели две тому назад на кладбище у костёла Святого Петра – того, где сейчас строят новую колокольню – нашли тело костёльного сторожа. Возле разрытой могилы одного местного лавочника, который ещё при жизни прослыл страшным скрягой, и одновременно – по слухам – обладал несметными богатствами.

– Стоп! – Максим даже зажмурился и затряс головой, стараясь сосредоточиться. – Клад скупого в подушке гроба? Что-то там про могильный огонёк…

– Молодец! – теперь уже искренне похвалила его Хеленка. – Именно так. Бросить освящённые чётки на огонёк, теплящийся над могилой – и так, чтобы он оказался в круге чёток – а потом копать. Иначе клад уйдёт глубоко в землю и его уже не получится достать.

– У сторожа получилось?

– Видимо, получилось, раз кто-то проломил ему голову его же собственной лопатой.

– А ведь у этой легенды тоже был счастливый конец, – с каким-то отчаянием пробормотал капрал-адъютант. – Если не ошибаюсь, что сторож и его сын выкопали клад, раздали половину бедным, и жили долго и счастливо.

– Семьи у сторожа не было, – уточнила Хеленка. – А вот чётки рядом с телом действительно нашлись. Либо кто-то помогал этому кладоискателю, либо просто воспользовался плодами его трудов. Лично я склоняюсь ко второму варианту, особенно после истории с нищим.

– К слову, о птичках. Я так понимаю, золото нищего перешло церкви? А что это вообще за богадельня?

– Да там всего один монастырь, и единственная богадельня при нём. Страгов, – снова вмешался в разговор Шустал. – Здание богадельни, как мне помнится, немного южнее монастыря, за садиком, у самой Голодной стены.

– Золото должно бы было перейти богадельне, – подхватила девушка, – но у нас сегодня ночь плохих концовок. Исповедник, прихватив дублет нищего, скрылся в неизвестном направлении.

– Ну так пускай монахи его сами и разыскивают, – пожал плечами Максим. – В конце концов, он-то никого из-за клада не убивал, так что…

– Ты, как всегда, торопишься с выводами. Это же заговорённое золото, раз его пришли откапывать именно в Вальпургиеву ночь. Стало быть, оно ещё даст о себе знать, и мне кажется, что вряд ли те, кто потратил усилия на поиски этого клада, так легко от него откажутся. Собственно, именно поэтому я и решила предупредить тебя, а ты уж сам решай – что предпринять, и предпринимать ли вообще.

– Ну, спасибо, – нахмурился Максим.

– Всегда пожалуйста.

– И где, по-твоему, искать этого беглого монаха? Ни примет, ни хоть каких-то улик. И потом, что если его первыми найдут те, кто шёл за кладом?

– Если они его найдут первыми, то вам останется только труп. Хотя даже при таком раскладе можно много чего узнать, – Шустал от изумления широко раскрыл рот, но Хеленка проигнорировала Иржи, и продолжила, обращаясь к его приятелю:

– Что касается примет – это запросто: очень высокий, худой человек, с большими, навыкате, бледно-голубыми глазами, под глазами мешки. Волосы седые, курчавые, но осталось их всего ничего, тонзура давно превратилась в огромную лысину. Нос горбатый, широкий, губы тонкие, выражение лица – прямо как у болотцев: скорбное и страдальческое. Из особых примет – нет левого уха.

– Что за фетиш такой с ушами? – поинтересовался Макс, припомнив, как в первое время некоторые его собеседники тоже уделяли самое пристальное внимание этой части тела парня.

– Здесь верят, – любезно пояснила девушка, – что колдовская сила помещена у человека в левом ухе. И если кого-то обвиняют в порче, сглазе и тому подобном – а, как ты понимаешь, в этом мире обвинения такого рода вполне могут иметь под собой основание – то в качестве превентивной меры палач отсекает левое ухо.

– И помогает? – с сарказмом поинтересовался парень.

– Надеюсь, ни мне, ни тебе не придётся это проверять на личном опыте.

– Едва ли такая рассудительная и почтенная пани рискует расстаться со своими очаровательными ушками, – Шустал чуть поклонился Хеленке. Ведьма легонько улыбнулась, показывая, что оценила комплимент. Макс только удивлённо вскинул брови: на его памяти приятель ещё никогда не показывал себя настолько галантным кавалером.

– Описание у вас есть, – снова деловито заговорила девушка. – Если мне удастся узнать, куда подался наш беглец…

– «Наш», – с видом обречённого вздохнул капрал-адъютант.

– …то я сразу же дам вам знать. Но лучше бы не ждать, и утром начать поиски.

– У нас, вообще-то, ещё и свои обязанности есть, – неуверенно попытался напомнить Максим.

– Ваша главная обязанность – защищать Золотую Прагу от кошмаров. Разница лишь в том, что сейчас мы имеем дело не с порождениями мглы, а с самой мглой, поселяющейся в человеческом сердце. Ты хоть представляешь, насколько сильной должна быть жажда наживы, чтобы убивать налево и направо, не заботясь о последствиях?

– Мы? – иронически уточнил парень. Ведьма вздохнула и сказала, обращаясь к Иржи:

– И как только вы с ним ладите? Он же вечно игнорирует самое главное.

* * *

Резанов не стал дожидаться утра. Когда Хеленка, категорически отказавшись от сопровождения, снова скрылась за углом улицы Крестоносцев, капрал-адъютант тут же отправился в кабинет командора, и в подробностях пересказал ему всё услышанное от ведьмы. Правда, саму её парень называл безликим «информатор», рассудив, что и для девушки, и для его начальства, так будет лучше всего.

Брунцвик, вопреки ожиданиям Макса, воспринял историю о трёх кладах и беглом монахе более чем серьёзно. Достав из шкатулки на столе три больших иголки с красными головками, и подойдя к плану пражских городов, вычерченному на стене кабинета, рыцарь тщательно отметил перечисленные места, а потом две-три минуты задумчиво созерцал их, будто мысленно прикидывая что-то.

– Мало сведений, – наконец констатировал он, возвращаясь за свой стол.

– Это всё, что мне известно, пан командор, – растерянно отозвался Максим.

– Я не о том, – махнул рукой Брунцвик. – Наверняка имели место и другие подобные случаи, о которых мы не знаем. Если это нечто планомерное, можно было бы попытаться выстроить схему, и предсказать, где эти кладоискатели появятся в следующий раз.

– Но мы ведь всё равно не знаем, когда это будет, пан командор, – осторожно заметил парень.

– Ну, с этим-то проще. Вычисление ближайших знаковых дат – задача, которая по силам многим. К примеру, нашему уважаемому пану Фаусту.

– Может быть, стоит привлечь его к поискам, пан командор? – предложил капрал.

– Пока не нужно, – покачал головой рыцарь. – К тому же в Страговском монастыре таких, как пан Фауст, не жалуют. И вы произведёте куда более благоприятное впечатление, если появитесь там без него, да и без любого другого алхимика, чернокнижника или чародея.

– А как мне вообще объяснить своё появление? Я ведь не могу назвать свой источник монахам, да и если бы мог – я всё равно не знаю, откуда у моего информатора эти сведения.

– Вы уверены в надёжности вашего источника? – вдруг спросил Брунцвик, сверля подчинённого проницательным взглядом.

– Уверен, пан командор.

– Что ж, мне этого достаточно. И настоятелю Страговского монастыря тоже будет достаточно. Можете пересказать ему всё услышанное, как пересказали мне – и тогда ваши поиски будут идти уже с его благословения и, может быть, при его поддержке.

– «Может быть», пан командор?

– Я не могу решать за настоятеля, – пожал плечами рыцарь.

– Но вы уверены, что ему можно рассказать всё как есть?

– Уверен. Возьмите с собой пана Шустала, раз уж он оказался замешан в этой истории. И, пожалуй, – Брунцвик ненадолго задумался, потом кивнул, – пана Чеха. Он человек надёжный, молчаливый, к тому же католик. Ну а чтобы вас с должным вниманием приняли, и сразу проводили к настоятелю, я вам дам рекомендательное письмо.

– Не думал, что ночная вахта имеет какую-то власть над Страговским монастырём… – растерянно пробормотал Максим. Командор усмехнулся:

– Никакой. Просто мой старший брат – настоятель этой обители.

Глава 3. Страговский монастырь

Утро рождалось хмурое, пасмурное, и в его свете воды Влтавы, закручивавшиеся маленькими водоворотами у мостовых опор, выглядели свинцово-серыми. Правда, за ночь немного потеплело, и даже срывавшийся с неба снег оставил после себя только слякоть. Три фигуры, кутаясь в плащи, пересекли Карлов мост и, поприветствовав караул у Малостранских башен, зашагали дальше на запад по ещё спящей Малой Стране.

Чуть раньше, в казармах, Шустал предложил было взять лошадей, но Максим на правах ответственного за всё предприятие категорически отказался. Ездить верхом он толком так и не научился, и предпочитал перемещаться пешком – на тесных городских улицах это было и удобнее, и, зачастую, быстрее. К тому же до Страговского монастыря было всего с полчаса неспешной прогулки, пусть и преимущественно в гору.

Стражники обогнули мрачноватую громаду костёла Святого Николая, так разительно отличающуюся от лёгкого, будто парящего в воздухе, силуэта будущего барочного храма, какой Макс помнил по фотографиям. Отсюда они свернули на улочку, в другом мире и в другое время названную Нерудова, и прославившуюся своими живописными фасадами.

Правда, здесь и сейчас не было даже следа роскошного декора, как и красных, и синих табличек с двойной нумерацией домов. Зато многие домовые знаки узнавались сразу, хоть порой и отличались от привычных Максиму: «У зелёного флажка», «У красного ворона», «У серебряной подковы». Резанов усмехнулся, проходя мимо дома «У золотой скрипки» – здесь, как он знал, жил скрипичный мастер Лоренцо Висконти, ученик великого Бертолотти. Итальянец приехал в Прагу вскоре после переезда сюда императора, и был радушно принят при дворе. Максу невольно подумалось, станет ли когда-нибудь этот дом тем самым домом «У трёх скрипок»: пока что мастер Висконти оставался холостяком, и прославился больше невероятно вспыльчивым характером, чем звучанием своих инструментов.

– Чему умхыляешься? – поинтересовался Иржи, потирая кончик носа.

– Да так, – капрал-адъютант пожал плечами. – Ты знал, что у пана командора брат – страговский настоятель?

– Понятия не имел.

– А вы, пан Чех?

Одноглазый стражник только мотнул головой. Войтех Чех – как хорошо знали сослуживцы – вообще говорил редко, предпочитая обходиться жестами, а к словам прибегая только тогда, когда считал их совершенно необходимыми. По случаю холодов седоусый ординарец завёл привычку носить под шляпой вязаную шапочку с наушниками, что, может быть, и смотрелось бы несколько комично, если б не эта его молчаливость, не кривой шрам, пересекающий неулыбчивое лицо, и не пронизывающий взгляд уцелевшего глаза.

Они свернули вправо и начали подниматься по широкой Ратушной лестнице, на половине пути столкнувшись с десяткой капрала Марека Цвака, устало спускавшейся вниз. Болотец с печальным видом приветствовал знакомых, но останавливаться поболтать не стал: холодная ночь на посту у Старых Страговских ворот явно вымотала беднягу, сероватая кожа стала совсем светлой, а кончик длинного носа так и вовсе побелел.

Возле самих ворот хлопотала дневная стража, готовясь отпереть массивные створки, обитые железными полосами. Глубоко утопленная в стене боковая калитка уже была распахнута настежь, возле неё капрал давал указания двум своим бойцам. Трое из ночной вахты, поприветствовав коллег, прошли под каменными сводами и оказались снаружи.

С этой стороны ворота были оштукатурены, поверх штукатурки слева был нарисован стоящий на задних лапах лохматый пёс, держащий в зубах золотой ключ; справа – дракон, тоже стоящий на задних лапах, со свечным фонарём в передней правой. Максим мельком оглянулся на эти аллегорические фигуры, потом снова посмотрел вперёд и едва заметно вздрогнул. Он уже видел эту картину раньше, но всякий раз неприятный холодок пробегал по позвоночнику, и в воздухе вдруг начинал мерещиться запах крови.

Чуть дальше по улице, справа, там, где, возможно, когда-нибудь предстояло появиться комплексу Лореты, на вытоптанном, будто плешивом, пятачке земли, возвышался на каменных столбах помост. В самом центре его стояла широченная колода, стянутая железными обручами, с полукруглой выемкой спереди, почерневшая от времени и впитавшейся в дерево крови. Позади лобного места, метрах в ста от него, сгорбился под пасмурным небом маленький костёл Святого Матфея, от которого протянулось к дороге запущенное и сильно заросшее деревьями кладбище, с одного угла подпёртое небольшим домиком. В одном из подслеповатых окошек, приходившихся почти вровень с землёй, теплился огонёк, но Макс при виде этой умиротворяющей и спокойной картины лишь снова вздрогнул: в домике жил градчанский палач.

– Зябко сегодня, – заметил Шустал, по-своему истолковав поведение приятеля.

– У вас рассказывают легенду о Драгомире? – поинтересовался Резанов, стараясь не смотреть больше ни на помост, ни на жилище палача, но всё равно не сумев отделаться от ощущения, что в сыром утреннем воздухе витает узнаваемый запах крови.

– Конечно. Вот тут вот, – Иржи кивнул на вход в костёл, – она и провалилась в преисподнюю.

Пан Чех, глядя на храм, торжественно перекрестился.

– А вот про колокольчики Лореты у вас точно не знают, – слегка улыбнулся Макс.

– Лорета – это же в Италии? – недоумённо посмотрел на приятеля капрал. – Там стоит хижина Девы Марии.

– Может быть, она и у вас будет стоять когда-нибудь. Ну то есть, конечно, её точная копия, а не сама святыня. К слову, если в этом здешняя история пойдёт так же, как и наша – то довольно-таки скоро. Мы с тобой, пожалуй, ещё можем застать её закладку, – Максим на секунду замялся, вспомнив, что появлению Лоретанского монастыря предшествовала роковая для чехов битва при Белой горе.

– Так что за легенда? – оторвал его от тревожных мыслей Шустал.

– Здесь, – Резанов обвёл рукой пространство луга с эшафотом, костёл, кладбище и подступающие к ним домики пригорода, – будет монастырь, а в одном из его зданий, там, чуть севернее, установят на башне часы и карильон.

– Что такое карильон?

– Это такой инструмент, из набора колоколов. Сейчас карильоны, насколько я знаю, в основном встречаются в Нидерландах.

– Не там ли уже который год тянется неслабая заварушка с испанцами?

– Именно. Так вот, говорят, что поначалу карильон на Лорете просто отбивал время – большие колокола звонили каждый час, а маленькие отсчитывали четверти. В те годы, лет сто спустя от наших дней, в Новом Свете жила бедная вдова со своими детьми, и детей у неё было ровно столько же, сколько колокольчиков на часовой башне.

– Да уж, это точно про Новый Свет, – хмыкнул Иржи. – Мы же об одном и том же месте говорим? – он чуть повернулся махнул рукой вправо. – Домишки у Оленьей канавы, над ручьём Бруснице? У нас про них шутят, что это самая богатая улица Праги, – Шустал улыбнулся, но улыбка вышла грустной. – Каждый дом там – «золотой». «У золотого колеса», «У золотого аиста», «У золотых яблок», ну и тому подобные. Только их обитателям эти названия богатства так и не принесли.

– Как и у нас, – кивнул Макс. – В общем, вдова была бедной, но у неё была нитка серебряных монет – подарок крёстной. Женщина хранила их, чтобы отдать детям, когда те подрастут. По монетке каждому. Но вот в Прагу пришла болезнь, и стала выкашивать всех без разбору – богатых, бедных. Вскоре заболел старший сын вдовы, она сняла с нитки монетку и пошла за доктором, но когда привела его – мальчик уже умер. Врач был человек честный и отказался от платы, ведь он, по сути, ничего не успел сделать. Тогда несчастная мать пошла в Лорету и заплатила этой монетой за отпевание сына, и большой колокол стал печально звонить по мальчику.

Пан Чех, оглянувшись на костёл Святого Матфея, снова торжественно перекрестился и Иржи, к удивлению Максима, присоединился к товарищу. На вопросительный взгляд приятеля Шустал пояснил:

– Упаси нас боже от всяких хворей. Я так подозреваю, что старшим сыном всё не кончилось?

– Едва вдова вернулась домой, как обнаружила старшую дочку в бреду и горячке. Снова сняла она с нитки монету, снова побежала за доктором, и снова не успели они ничего предпринять, как девочка скончалась. На следующий день умер третий ребёнок, потом ещё, и ещё. И каждый раз по ним звонил один из колоколов – всё меньший и меньший. Однажды ночью женщина проснулась от звона самого маленького колокольчика Лореты, и заплакала. Потом подошла к кроватке своего младшего и последнего сынишки – и действительно, тот уже не дышал. Колокол сам отзвонил по малышу, но мать всё же пришла утром в храм, и отдала последнюю остававшуюся у неё монетку, чтобы по ребёнку положенное время служили панихиду.

Оба стражника шагали теперь медленнее, хмуря брови и внимательно слушая рассказ.

– К вечеру вдова почувствовала жар и поняла, что болезнь добралась до неё самой. Но некому было пойти за доктором, да и не было денег ему заплатить. Бедная женщина радовалась, что вскоре снова увидит своих детишек, но печалилась, что доведётся умереть без покаяния, и никто не помолится за неё. Смеркалось, над городом раскинула свой полог ночь, и вдруг разом зазвонили все колокольчики на Лорете. Только это не был их обычный перезвон, когда они отсчитывали часы, а прекрасная и очень печальная музыка, какой никогда и никто не слышал от старого карильона. Говорят, что ошарашенные люди выбегали из своих домов, и как зачарованные вслушивались в эту мелодию, разливавшуюся над градчанскими улочками. Слышала лоретанские колокола и умирающая женщина, и поняла, что это её дети благодарят свою мать. А когда замер последний отзвук самого маленького колокольчика, она в последний раз вздохнула и со счастливой улыбкой закрыла глаза. С тех пор карильон на Лорете не звонит, а поёт.

Иржи как-то сердито заморгал, будто в глаз ему попала соринка. Пан Чех несколько секунд задумчиво шагал, потом посмотрел на Максима и сказал:

– Всё правильно. Никто не должен умирать в одиночестве.

* * *

Страговский монастырь представлял собой настоящую крепость, расположенную почти вплотную к Голодной стене Карла IV, которая здесь существовала ещё во всей своей мощи и великолепии. Собственные монастырские стены были немногим ниже наружных укреплений Золотой Праги, а ворота не уступали по надёжности городским – причём никаких боковых калиток здесь предусмотрено не было. В усеянные шляпками гвоздей створки пришлось колотить не меньше пяти минут, пока, наконец, хмурый и неприветливый монах-привратник не приоткрыл в одной из створок крохотное окошечко.

Впрочем, письмо командора моментально изменило ситуацию. Идя вслед за ещё одним монахом, которого привратник послал проводить гостей к настоятелю, Макс с удивлением озирался по сторонам. Известный ему Страгов был в большей степени туристической локацией, в которой толпы посетителей перемещались между музеями, пивоварней и знаменитой на весь мир библиотекой. Здешняя же обитель была именно монастырём, где между аркадами были разбиты сады и огороды, и где навстречу трём стражникам попадались только фигуры в белых рясах, похожие на молчаливые привидения.

К ещё большему удивлению Резанова, провожатый направился не к одному из зданий, а, миновав целую анфиладу дворов и двориков, вывел их на восточную сторону монастыря, к спускающимся по склону Петршина виноградникам. Здесь в воздухе висел отчётливый запах костра, и сразу было ясно, почему: над виноградниками плыли пряди дыма, бледно-серого и довольно густого, который стелился низко, то и дело полностью скрывая какой-нибудь кусочек пейзажа.

Монах уверенно зашагал по одной из тропок, и вскоре остановился у костра, куда двое других братьев-премонстрантов подбрасывали сыроватую солому. Костёр нещадно дымил, время от времени кто-нибудь из монахов покашливал, но работу свою они не прекращали.

– Отец настоятель, к вам гости. С письмом от пана командора Брунцвика.

Один из работников повернулся на голос. У него были те же резко очерченные скулы, горбатый нос и массивная челюсть, что и у рыцаря, возглавлявшего ночную вахту – но на этом сходство братьев заканчивалось. Этот Брунцвик был, во-первых, заметно старше; работая, он откинул капюшон рясы, открыв белоснежный венчик волос вокруг тонзуры. Впрочем, стариком настоятель не выглядел, и Максим задумался, не поседел ли старший брат командора, как и сам капрал-адъютант, в силу каких-то обстоятельств. Поскольку – и это во-вторых – внешность страговского Брунцвика скорее подходила опытному рубаке, чем смиренному монаху.

Немного выше брата и заметно шире в плечах, настоятель явно был не обделён физической силой, а внимательные карие глаза, с лёгким прищуром оглядывавшие троих посетителей, выдавали и острый ум. Из рукавов рясы торчали жилистые руки, заросшие седым волосом – на левой не хватало среднего и безымянного пальцев. Правую щёку пересекал глубокий старый шрам, будто от сабельного удара, а когда монах раскрыл рот и заговорил, стало заметно, что у него недостаёт нескольких передних зубов. Из-за этого речь звучала с лёгким присвистом, что вкупе с внешностью создавало несколько зловещий ореол.

– Чем могу быть полезен, панове? – поинтересовался он, опираясь о вилы, которыми до того подкидывал в костёр солому. Максу на мгновение померещилось, что затёртая до блеска рукоять инструмента вдруг превратилась в древко алебарды, но это ощущение тут же исчезло.

– Мы можем побеседовать наедине, пан Варфоломей?

Густые брови удивлённо поползли вверх, а на губах мелькнуло подобие насмешливой улыбки.

– Вы не католик, пан? Зовите меня отец Варфоломей. Или просто отче.

– Как пожелаете, отче. Да, я не католик. Меня крестили в православной традиции.

– Русин? – в голосе настоятеля послышались нотки любопытства.

– Нет, – Максим позволил себе лёгкую улыбку.

– Оставьте нас, – распорядился настоятель, и оба монаха удалились. Отец Варфоломей повёл рукой вокруг и извиняющимся тоном заметил:

– Простите, что не зову под крышу – некогда.

– Спасаете виноградники? – поинтересовался Шустал, с интересом оглядываясь. Лозы на склонах были тщательно обёрнуты в солому, и всюду выше и ниже на холме теплились костры. Серая дымная завеса, расстилаясь внутри монастырских стен над посадками, была призвана уберечь виноградники от подступающих морозов.

– Пытаемся, – кивнул Брунцвик. – По крайней мере, пока погода не определится, ждать нам зимы или лета. Но я так понимаю, вы ко мне пришли не ради беседы о виноградарстве?

Максим протянул ему письмо командора, а когда настоятель внимательно прочёл послание, кратко пересказал полученные от Хелены сведения. Брови Варфоломея сошлись на переносице:

– Откуда вы узнали о побеге?

– Я бы предпочёл не называть свои источники.

– А я бы предпочёл, – шипение в произносимых словах вдруг стало угрожающим, словно поднималась, раскрывая капюшон, разъярённая кобра, – не мучиться недоверием к братии. Хотя мне не верится, чтобы ночная вахта подослала в монастырь соглядатая.

– Ночная вахта тут совершенно ни при чём, – подтвердил Макс.

– Так кто? – требовательно посмотрел на него настоятель.

– Простите, не могу сказать. Но мой источник не имеет отношения к монастырю.

– Как интересно, – монах проводил взглядом большого полосатого кота, который, крадучись, вдруг появился из серой пелены, пересёк тропинку и, сверкнув на людей зелёными глазами, скрылся в клочьях стелющегося по земле дыма.

– Но при этом источник абсолютно надёжен, так что мы действительно имеем дело как минимум с тремя похожими случаями за короткое время.

– Как минимум? – рассеянно переспросил отец Варфоломей, явно думая о чём-то своем.

– Пан командор полагает, что подобных происшествий могло быть больше, и какие-то нам просто неизвестны.

– Правильно полагает, – губы настоятеля скривились в усмешке. – Знаете сад на Крепостном валу?

Все трое молча кивнули.

– Там есть улочка, которая подходит с самому подножию холма, чуть ниже сада. На улочке дом, – настоятель переложил рукоять вил из руки в руку. – Ещё во времена гуситов тогдашний его владелец, говорят, спрятал свои богатства где-то в доме. Владелец погиб, а его призрак многие видели бродящим по комнатам и печально вздыхающим.

– Ну, мало ли у нас привидений, кто только бродит да вздыхает без толку, – осторожно заметил Иржи. Усмешка монаха стала ещё шире:

– Неделю тому назад дом начали сносить, но новый хозяин захотел сохранить кирпичи и черепицу, чтобы потом использовать их снова, и нанял ночного сторожа.

– Кажется, я знаю, о чём пойдёт речь, – вздохнул Макс, у которого рассказ настоятеля вызвал смутные воспоминания. – На первую и вторую ночь всё было спокойно, а на третью появился призрак, и указал стену, в которой замуровал свой клад. Сторож разломал стену, нашёл сундучок с золотом, и утром вывез его со стройки на тачке под грудой битого кирпича. Прямо под носом у нанимателя.

– В таком случае этот сторож – отчаянный малый, – хмыкнул Шустал. – Призрак призраку рознь.

– Не знаю, призрак ли показал место, где спрятан клад, или сам сторож что-то такое прознал. Но ваша правда: после того, как миновала третья ночь, хозяин и каменщики обнаружили взломанную стену.

– Ага, – кивнул Максим.

– А рядом с ней сторожа. С перерезанным горлом.

– Ого… – удивлённо заморгал капрал-адъютант.

Глава 4. Потерянный след

– Странная штука, – в который раз повторил Иржи, когда трое стражников уже шагали обратно в кордегардию, осмотрев келью беглого монаха и расспросив настоятеля. Отец Варфоломей охотно рассказал о предпринятых мерах: сразу же, как было обнаружено бегство, ко всем городским воротам на обоих берегах Влтавы были посланы братья, но ни через одни из них человек, подходящий под описание, Прагу не покидал.

Зато у Малостранских мостовых башен припомнили, что какой-то монах уже под вечер торопился попасть на правый берег, но в сумерках лицо прохожего рассмотреть как следует не удалось.

– Что ему понадобилось в Старом Месте? – бормотал Шустал, ни к кому из напарников, в сущности, не обращаясь, и будто размышляя вслух. – Ведь от Страгова до Новых ворот рукой подать, вышел за стены – и поминай, как звали.

– Впервые жалею, что у вас ходят по мосту бесплатно, – рассеянно заметил Макс.

– Ты это о чём?

– В моих краях, – парень покосился на пана Чеха, но ординарец спокойно шагал вперёд, с отрешённым видом глядя перед собой, – с прохожих и повозок на Карловом мосту брали установленную плату.

– Хорошо, что эта благодатная идея не пришла в голову нашим чиновникам. Хотя… На паромных переправах ведь задарма тебя не повезут.

– От платы на мосту освобождались солдаты и государственные служащие.

– И на том спасибо, – усмехнулся капрал. – Но как по мне, свободный проход лучше. Иначе каждый из пражских городов сильнее замкнулся бы в себе.

– Зато мы бы наверняка сейчас знали, наш ли монах прошёл на староместскую сторону прошлым вечером, – вздохнул Максим.

– Наш, – с уверенностью кивнул одноглазый Войтех. Оба молодых человека с удивлением посмотрели на ветерана.

– Почему? – поинтересовался Иржи.

– Помимо Страговского монастыря на этой стороне Влтавы только одна мужская обитель, но бенедиктинцы из Бржевнова носят чёрные рясы. К тому же их монастырь за городскими стенами. Белые рясы есть у доминиканцев в Анежском монастыре, но это на правобережье.

– Может быть, кто-то из доминиканцев был на Малой Стране или на Градчанах, а вечером возвращался обратно? – предположил Резанов. Чех пожал плечами:

– Если так, то наш пост у кордегардии должен был видеть, как такой монах шёл на левый берег. Вернёмся и спросим.

– Допустим, он всё ещё где-то в городе, – задумчиво проговорил Макс, рассматривая низкорослого и плечистого лавочника, остроухого и зеленокожего, будто сплющенного ударом гигантского молота. Поминутно чихая и время от времени заходясь надсадным кашлем, тот сиплым голосом подгонял двух мальчишек-подмастерьев, которые снимали тяжёлый ставень с окна лавки. – Беглецу необходимо какое-то укрытие на ночь, на улице его, скорее всего, доконали бы холод и кошмары. Плюс он, конечно, постарался бы сменить рясу на что-то менее приметное. Значит, должен был обратиться к старьёвщикам.

– Ноги собьёшь, пока обойдёшь всех, кто торгует подержанным платьем, – скривился Шустал. – На любом рынке старьёвщиков полным-полно.

– Нужен не рынок, – снова подал голос Чех. – Монах не мог переодеться тут же, у лотка. Нужна лавка. И такая, где не зададут лишних вопросов.

Трое из ночной вахты остановились и мрачно переглянулись. Мысль, пришедшая им одновременно, не обрадовала никого.

– Йозефов, – кивнул, подытоживая, Максим.

* * *

Погода напоминала конец марта: по улицам расползлась холодная слякоть, а ветер с реки был промозглым и, казалось, забирался под любое количество одежды, ледяными пальцами касаясь кожи. Усталая троица плелась по кривым тесным улочкам Еврейского города, хмуро разглядывая попадавшиеся навстречу вывески, и сворачивая в каждую лавчонку, где предлагали на продажу поношенную одежду.

Беда была в том, что таких лавчонок в Йозефове имелось великое множество, не говоря уже о продавцах, которые предлагали товар с рук, и походили на увешанные кучами тряпья рождественские ёлки. Результат, однако, был не утешительный: ничего не помню, ничего не знаю, никого не видел.

– Они не скажут, – тихонько ворчал себе под нос Шустал. Стражники шли посередине дороги, а местные жители машинально расступались перед ними, так что метра на три впереди и на три позади оставалось пустое пространство. – Тут принято хранить молчание.

– Может, денег дать? – неуверенно предложил Максим.

– Дай, если девать некуда. Всё равно ничего не узнаешь.

– Почему?

– Потому что их горький опыт гласит: так ли, иначе ли, а быть битым. Поэтому и молчат – чем меньше привлекаешь к себе внимание, тем отдалённее эта неприятная перспектива.

– Идём, – капрал-адъютант стряхнул с себя оцепенение и, стиснув зубы, ускорил шаг.

– Куда?

– К пану Бецалелю. Я не собираюсь тратить весь день на блуждания по Йозефову. Может, он урезонит своих соотечественников, и быстрее добьётся от них результатов.

Старый раввин был дома, он сидел в своём кабинете и грел руки над маленькой жаровней с тлеющими в ней углями. Миловидная девушка – одна из внучек каббалиста – проводив гостей, тут же исчезла за дверью. Рабби Лёв с удивлением окинул взглядом посетителей.

– Доброго вам утра, паны стражники. Случилось что-то?

– Доброго утра, пан Бецалель, – Резанов почтительно поклонился и отрицательно качнул головой, когда старик вознамерился подняться и предложить гостям свои раскладные стульчики. – Простите нас за беспокойство, но не окажете ли вы нам небольшую услугу?

– Какого рода? – в глазах раввина блеснул огонёк интереса.

– Есть подозрение, что вчера в Йозефов мог забрести один монах, и сменить здесь свою рясу на гражданское платье. Если это так, нам крайне необходимо знать, во что он переоделся и куда потом направился.

– Какого цвета была ряса у этого монаха?

– Белого, – ответил Иржи.

Каббалист задумчиво кивнул, о чём-то размышляя.

– Это опасный человек?

– Нет. Но по его следу могут идти опасные люди, – Максим помедлил немного, потом встретился глазами с глазами старика, и тут же ощутил, как внимательный взгляд рабби Лёва будто открытую книгу читает его самые потаённые мысли.

– Я спрошу, – склонил голову раввин.

Только когда они, покинув дом каббалиста, зашагали к Бенедиктинским воротам, Шустал вдруг с усмешкой сказал:

– Спросить-то он спросит. Только ведь рабби Лёв не обещал рассказать нам о том, что узнает.

* * *

Командор, выслушав доклад Резанова, с хмурым видом воткнул в план Праги четвёртую булавку, и официально освободил всех троих от прочих обязанностей, поручив продолжать расследование. Расспросы же капралов результатов не принесли: пан Бубл, чья десятка накануне вечером дежурила у входа в башню, вообще никаких монахов на мосту не помнил. Пан Соботка, стоявший со своими людьми в карауле днём, уверенно заявил, что ни белых, ни каких-либо других ряс по Карлову мосту в его дежурство не проходило, ни со стороны Малой Страны, ни со стороны Старого Места.

Пан Дворский, на чью долю выпала вчерашняя утренняя вахта, отсыпался после ночной стражи у Летненской переправы. Разбуженный приятелями, он сначала ошалело крутил взъерошенной со сна головой, а потом вполголоса выдал целый набор забористых ругательств. Дисциплина, впрочем, взяла своё: капрал сел на кровати, внимательно выслушал вопрос, поразмыслил с полминуты, и выдав: «Нет» завалился обратно, заснув ещё до того, как его голова опустилась на подушку. После этого пан Чех, убедившись, что расследование пока что не будет продолжено, тоже отправился отсыпаться.

– Я домой, – Максим потёр слезящиеся глаза.

– Может, в казарме вздремнёшь? Охота тебе сейчас тащиться на Кампу, – предложил Иржи.

– Просто тебе неохота потом тащиться за мной, – усмехнулся Резанов.

– Не спорю.

– Эвка будет ждать, – при мысли о жене губы парня тронула улыбка. Шустал понимающе хмыкнул:

– Ну-ну.

– К тому же сегодня – день защиты детей.

– Чего-чего? – непонимающе вскинул брови капрал.

– Первое июня. Международный день защиты детей. По-нашему.

– От кого? – всё ещё недоумевал Иржи.

– Да кто его знает. От всех и разом, – Макс хлопнул приятеля по плечу. – К двум часам вернусь.

– Слушай… – Шустал, успевший стянуть с правой руки перчатку, задумчиво поигрывал ею. – А как думаешь, мог бы ты применить свои способности, чтобы отыскать этого монаха?

Капрал-адъютант удивлённо посмотрел на друга:

– Не знаю, – честно признался он. – Как-то даже не думал об этом. По-твоему, стоит попробовать?

– Чем чёрт не шутит.

– Тьфу на тебя.

Иржи перекрестился, потом трижды сплюнул через левое плечо.

– Прости. Так что?

– Можем попробовать. Хотя я плохо представляю, как это должно выглядеть.

– Как гончие по следу, – капрал с шумом раздул ноздри, изображая принюхивающегося пса и, стянув с руки вторую перчатку, принялся расстёгивать пояс.

– Там, откуда я родом, – заявил Максим, уже направляясь к двери, – такими делами занимается дневная стража. Вот будто у нас других забот нет – делать за них их работу.

– Это ещё бабушка надвое сказала, где чья работа, – резонно возразил Шустал, усаживаясь на край койки и стягивая с ноги сапог.

* * *

В камине гостиной горел огонь, а в кресле дремала с вязанием в руках Эвка. Девушка сидела, подложив слева и справа от себя подушки, и чуть откинув голову назад. Рот её приоткрылся, время от времени веки слегка вздрагивали, будто отмечая особенно яркие картинки привидевшегося сна. Один раз Эвка едва слышно простонала и лицо девушки на мгновение отразило тоскливую муку, но тут же это выражение исчезло, уступив прежней безмятежности.

Максим, прислонившись к дверной притолоке, с нежностью рассматривал спящую. Он давным-давно позабыл, как в первые дни в этом новом мире размышлял о том, что вряд ли сможет полюбить чужую и незнакомую девушку – позабыл, потому что медленно, постепенно, сам того не осознавая, влюбился в Эвку без памяти. Время будто заново начало для парня отсчёт с того дня, когда дочь водяного, разбивая босые ноги о камни мостовой, бежала к нему по Карлову мосту, силясь спасти не солнце и не Золотую Прагу, а этого немного странного, но почему-то ставшего дорогим ей, чужеземца.

Правда, пану Максимилиану потребовалось ещё с полгода, чтобы действительно привыкнуть к статусу мужа, у которого вместо доброй, но непривлекательной старухи, вдруг оказалась молодая и красивая супруга. Эвка же, избавленная от проклятья, вернула и прежний свой характер – бойкий, весёлый, жизнерадостный. Её забавляло смущение Макса, который не знал, как ему следует поступать: сразу воспользоваться ли законным правом мужа, или всё-таки начать с ухаживаний и настоящего знакомства.

В конце концов, молодой капрал-адъютант выбрал второе, так что впервые в супружеской постели они оказались лишь в апреле, когда Золотая Прага утопала в белой пене цветущих садов. И прошло ещё два долгих года, прежде чем однажды в октябре жена сообщила ему, что их семью ждёт прибавление. Впервые с тех пор, как развеялось превратившее её в старуху проклятие, в глазах Эвки появились страх и неуверенность – она явно несколько дней собиралась с духом, чтобы поделиться этой новостью с Максом. К счастью, у ошеломлённого парня хватило сообразительности затолкать как можно дальше тут же накрывшие его сомнения и тревоги, и радостно расцеловать жену, которая от смущения стала пунцовой.

Впрочем, пан Резанов действительно был рад, хотя и промучился следующие месяцы терзаниями на тему того, каким родится их ребёнок, сможет ли сам Макс обеспечить семье достойную жизнь, да и вообще – сумеет ли стать хорошим отцом. Эвка же светилась от счастья и принимала все трудности беременности со своим обычным жизнелюбием, ни разу ни словом, ни жестом не дав понять о том, насколько тяжело ей приходится. Лицо дочери водяного чуть осунулось от усталости, тем более что она упорно продолжала дожидаться мужа с ночных дежурств. Фигура же осталась почти такой же хрупкой, хотя и заметно округлилась, потеряв свою прежнюю неловкую угловатость: молодая девушка превратилась в молодую женщину.

Эвка снова что-то простонала, жалобно, как готовый расплакаться ребёнок. Пушистые ресницы дрогнули, но девушка всё-таки не проснулась, только руки её судорожно сжались, сминая незаконченное вязание. Максим тихонько прошёл к креслу, опустился возле него на колени и осторожно коснулся губами тыльной стороны ладони жены. На натруженных руках виднелись свежие и уже заживающие царапинки и порезы, но ногти, как и всегда, были чистыми и аккуратно подстриженными – Эвка, в принципе очень требовательная к чистоте, следила за ними особенно тщательно.

Поцелуй был лёгким, однако пушистые ресницы тут же распахнулись, и прозрачно-зелёные глаза, ещё затуманенные сном, посмотрели на парня. Через мгновение в них мелькнуло узнавание, губы тронула улыбка:

– Макс…

– Как ты?

– Всё хорошо, – она провела ладонью по щеке мужа, и Максим, поймав руку Эвки, снова поцеловал её. Девушка взяла его руку, положила себе на живот:

– Пихается, – усмехнулся парень. – У нас всегда говорили, что раз так сильно пихается – мальчишка будет.

– У нас тоже в это верят, – она чуть повернулась в кресле: тело от долгого сидения в одной позе затекло и стало непослушным. – А ты кого больше хочешь?

– Кого Бог даст, – дипломатично ответил Максим. Эвка насмешливо сморщилась:

– Хитрый какой.

– Честное слово. Главное, чтобы здоровенький был. Ну, чтобы… – он замялся.

– Боишься? – тихо спросила девушка.

– Боюсь, – не стал отрицать Макс.

– А ты не бойся, – она чуть потянула его к себе. Парень подался вперёд, и ощутил на своих губах прикосновение тёплых губ девушки. От Эвки пахло полевыми цветами и той свежестью, которая заполняет лес после прошедшего дождя. – Я же не боюсь, – добавила она, прерывая поцелуй. – Ты ведь будешь рядом – чего мне бояться?

Хлопнула входная дверь и позади них раздался голос водяного:

– А, пан Резанов, вы уже дома! Замечательно!

Макс и Эвка обернулись. У порога стоял Кабурек, довольно улыбаясь, а рядом с ним – высокая девушка. Сначала капралу-адъютанту показалось, что это человек: смуглая, темноволосая и черноглазая, она походила на цыганку, а в том мире, откуда прибыл Резанов, вполне могла бы сойти и за латиноамериканку. Потом Максим пригляделся внимательнее, и заметил, что кожа незнакомки имеет явный красноватый оттенок, и что на голове из-под стянутых пёстрой расшитой лентой непослушных кудрей выглядывает пара небольших рожек. Девушка улыбнулась, продемонстрировав мелкие острые зубки.

– Знакомьтесь: Иренка, – представил гостью Кабурек. – Будет у нас жить и помогать по хозяйству. Эвка, покажи ей, пожалуйста, комнату, и помоги устроиться.

– Рада знакомству, пан, пани, – девушка легонько поклонилась обоим супругам. Дочь водяного приветливо улыбнулась. Муж помог ей подняться из кресла, и обе женщины вышли из комнаты. В отдалении хлопнула дверь кухни: комнатка для прислуги располагалась на противоположном конце дома.

– Пан Кабурек, – вполголоса поинтересовался Макс, – она кто? Суккуб? Чертовка?

– Почему? – искренне удивился водяной. – Иренка – вила. Хотя, кажется, прадед у неё был хохлик. По отцовской линии вроде бы.

Заметив ошарашенный взгляд зятя, Кабурек усмехнулся:

– Иренку мне порекомендовал пан Равик, со Шварценбергского острова.

– Где это? – растерянно спросил Максим.

– Вверх по Влатве, в излучине перед Вышеградом. Она из тамошнего посёлка плотогонов, сирота. Прежде тоже работала на сплавах, но однажды неудачно попала между плотами, повредила спину и чуть не утонула. Пан Равик её вытащил, вылечил. Иренка как раз собиралась вернуться на плоты, но он посоветовал ей повременить и пока устроиться на работу полегче – а тут как раз нам понадобилась помощница.

– Пан Равик – водяной? – уточнил Макс. Тесть деловито кивнул:

– Конечно.

– Я думал, что на одном водоёме должен быть только один хозяин…

– Один? – Кабурек коротко хохотнул. – Да на Влтаве только в окрестностях Праги несколько водяных. По одному на каждом здешнем острове, ещё на Подскали и на Стромовке, где речная старица.

Максим несколько секунд осмысливал новую для него информацию. Потом с тревогой заметил:

– С травмами спины шутки плохи. Ей же, пожалуй, как и Эвке, нельзя нагружаться и перетруждаться?

– Пан Резанов, вы, похоже, считаете здешних женщин очень уж изнеженными. У вас дома что, все пани именно такие?

– Да нет, у нас они разные.

– Вот и здесь тоже. Если Иренка уверена, что готова работать – я её отговаривать не стану. Как и Эвку, – водяной посмотрел в глаза зятя. – Нельзя же, в конце концов, думать и жить за других. Да и кто сказал, что если вы попробуете решать за кого-то, то ваши решения непременно будут правильными?

Глава 5. «Прага – деревня маленькая»

– Где же кинологическая служба, когда она так нужна, – вздохнул Максим.

– Ты иной раз бормочешь не хуже чернокнижников – вроде и по-чешски, а ни слова не понять, – проворчал Иржи.

Они втроём стояли посреди Карлова моста, у того места, где три года назад пан Резанов силой могущества тащил из Чертовки утонувшее солнце. Как и тогда, Макс встал на два больших медных гвоздя, вбитые между булыжниками мостовой, и положил ладони на медную пластину с изображением креста и пяти звёздочек.

Капрал-адъютант попытался было представить себе, как задерживает беглого монаха и обнаруживает у него дублет с золотыми монетами внутри – но мироздание почему-то наотрез отказалось отзываться на эти мечтания. Катила свои свинцовые воды сумрачная Влтава, ветер перемешивал в небе белые и серые клочья облаков, время от времени давая выглянуть бледному и совсем не жаркому солнцу.

– У нас есть специально обученные собаки, которые могут взять след подозреваемого и идти по нему, – пояснил Максим. Шустал махнул рукой:

– У нас тоже. Называются гончие, их используют для охоты. Только охотничьи своры держат обычно при поместьях, в городе-то они ни к чему. Есть, правда, императорские псарни, он ведь охотится севернее, за Градом, но вряд ли кто-то даст нам собаку оттуда. Некоторые из тамошних псов стоят больше, чем наше жалованье за десять лет.

– Я хотел взять у соседа его Ватрушку, но потом передумал, – отозвался Макс. – Это ведь сторожевая собака, никто не учил её брать след и идти по нему. Как втолковать собаке, что именно требуется – понятия не имею, я не собачник.

Резанов оттолкнулся ладонями от медной пластины и обернулся к напарникам:

– Ничего. Похоже, на поиски беглых монахов мои умения не распространяются.

– Скорее всего, ты неверно подходишь к решению задачи, – возразил Иржи. Чех согласно кивнул.

– Я не буду представлять себя на четвереньках, вынюхивающим следы, как пёс, – нахмурился Максим.

– Я это и не предлагаю. Но, определённо, ты что-то делаешь не так, раз нет совсем никакой реакции.

– Если у тебя есть точная инструкция, как надо – я весь внимание, – недовольно пробурчал капрал-адъютант.

– Мы не там начали, – подал голос Войтех и пояснил посмотревшим на него приятелям:

– Зачем нам место казни Святого Яна?

– Ну… – растерялся Резанов. – Это место силы. И в прошлый раз…

– Вся Золотая Прага – так или иначе место силы. Но наш монах не обязательно касался парапета или проходил по этой стороне моста. Думаю, стоит попробовать под воротами на Малой Стране. Он ведь точно прошёл под аркой.

– Давайте попробуем, – пожал плечами Макс. – Хуже ведь не будет.

Они пересекли мост и остановились под громадой мостовой башни. Пост ночной вахты из Малостранской кордегардии с любопытством поглядывал на коллег, но с расспросами не лез.

– Удачи! – подбодрил друга Иржи.

Максим прикрыл глаза и сосредоточился на своей задаче. Нужно найти беглого монаха… Ничего. Высокий, худой человек, с лысиной и остатками седых курчавых волос, горбоносый, тонкогубый, мешки под бледно-голубыми выпученными глазами…

– Добрый вечер, – раздался голос совсем рядом, и Резанов, открыв глаза, чуть не попятился назад, потому что в первую секунду решил, что искомый монах явился к нему лично. Но затем большие, навыкате, глаза взглянули поочерёдно на Чеха и Иржи, и капрал-адъютант узнал вечно скорбную физиономию болотца Марека Цвака.

– Второй раз сегодня встречаемся, – заметил тот таким тоном, будто эти встречи не сулили ничего хорошего.

– Как самочувствие, Марек? – участливо спросил Иржи. Малостранский капрал вынул из кармана большой платок, поднёс его к обозначавшим нос двум дырочкам, и протяжно высморкался.

– Отвратительное, – отозвался он. – Меня эта зима точно доконает.

– Брось, старина. Ещё не вечер. Может, завтра-таки вернётся лето.

– Я видел кладбищенского пса, – с печалью в голосе отозвался Марек. Резанов только непонимающе посмотрел на болотца, но на Чеха и Шустала известие произвело куда более сильно впечатление. Ординарец перекрестился, а Иржи, чуть понизив голос, спросил:

– Когда?

– Этой ночью, у Старых Страговских ворот. И он шёл в обратную сторону! – многозначительно добавил Цвак, поджав тонкие губы.

– Что значит – в обратную? – не понял Шустал, но вместо Марека ответил Максим:

– Чёрный пес ходит от Градчанской ратуши до… – он хотел сказать «Лореты», но, памятуя, что Лореты здесь ещё попросту нет, закончил, – до эшафота за Старыми Страговскими воротами.

– Именно, – с достоинством кивнул Цвак. – А прошлой ночью он шёл от ворот к ратуше.

Иржи недоверчиво покосился на приятеля, потом снова посмотрел на малостранского капрала.

– Может, это была обычная бродячая собака?

– Чёрный кладбищенский пес с огненными глазами, – твёрдо заявил Марек. – По мою душу, – закончил он с душераздирающим вздохом.

– Пан Цвак, – заговорил Макс, – а пёс как-то проявлял к вам интерес?

– О чём вы?

– Ну, он вас обнюхал, облаял, посмотрел на вас, шёл за вами?

Болотец задумался, потом растерянно покачал головой:

– Если так поразмыслить – нет… Но, кроме меня, его не видел никто из моей десятки!

– Это ещё ни о чём не говорит. То есть он просто прошёл от ворот к ратуше?

– Да, будто бежал по следу.

– Пан Цвак, – капрал выглядел настолько расстроенным, что Резанову захотелось его ободрить, – я слышал от одного учёного и весьма уважаемого человека, что градчанский чёрный пёс не опасен. В отличие от своих собратьев, он не предвещает смерти, а только лишь сопровождает припозднившихся путников, которые проходят за ворота.

Болотец удивлённо заморгал:

– Тогда почему он бежал в обратную сторону? И я не видел никого, кого бы пёс мог сопровождать.

– Но ведь и ваши солдаты не видели пса, – заметил Максим и многозначительно посмотрел на собеседника. – А вы не видели, за кем он следовал.

Уголки тонких губ ещё сильнее выгнулись книзу, выражая озадаченность.

– Ваша правда, пан Резанов. Как-то я об этом не подумал. А вы что же? – он оглядел троих напарников, – всё ещё ищете своего монаха?

– Кто вам сказал? – сухо осведомился Войтех Чех.

– Слухи, – развёл руками болотец. – Человек из десятки пана Скрабала сказал одному из моих бойцов, а тот мне. Нашли?

Седой ординарец отрицательно мотнул головой. Иржи проворчал себе под нос:

– Человек пана Скрабала лучше бы так тщательно вглядывался в прохожих, как распускает сплетни.

– Не было такого приказа, – спокойно заметил Цвак и, поклонившись на прощание, отошёл.

– Попробуй ещё раз, – вполголоса предложил Максиму Иржи, но то только мотнул головой:

– Не выходит. То ли на подобные вещи могущество не распространяется, то ли тут действует кто-то более могущественный, и попросту не даёт мне ничего сделать.

– Всё может быть, – задумчиво потёр подбородок Шустал. – Хотя это маловероятно. Ведь нужно было сперва проследить, что клад выкопал нищий, а потом, что дублет нищего унёс беглый монах, да ещё не упустить след самого монаха…

– Хеленка же смогла. По крайней мере, пройти от начала этой цепочки до богадельни.

– Интересно, как. Но тем более: если она смогла – сможешь и ты, версия с каким-то могущественным кукловодом, дёргающим за ниточки из-за кулис, отпадает. Иначе твоя очаровательная знакомая не пришла бы к нам со своим рассказом, потому как ничего бы не узнала. Кстати, а не подскажет ли она что-нибудь ещё? Может, навестим пани Хелену?

– Это не так-то просто сделать, – усмехнулся Макс и покосился на приятеля. Вспыхнувший было в глазах Иржи энтузиазм тут же погас.

– Ну, тогда другое предложение. Допустим, наш монах решил скрыться, затерявшись в городе, и только после того, как прекратятся его поиски, без шума и хлопот покинуть Прагу.

– Поэтому он не ушёл сразу за стены, – согласился Чех, внимательно прислушивавшийся к разговору. – На большой дороге погоня настигла бы его в течение суток, да и в деревнях чужак всегда на виду. А в лесах – зверьё, или того хуже – шайки.

– Слушайте, паны стражники… – Резанов рассеянно смотрел, как в стороне от них капрал Цвак что-то говорит одному из своих людей. Вот болотец наклонился, чтобы поближе рассмотреть какую-то пряжку на снаряжении солдата. Длинные волосы упали ему на лицо, и Марек рукой убрал пряди за маленькое округлое ухо, похожее на ухо бегемота.

– Ухо, – сказал Максим.

– Что ухо?

– У монаха же нет левого уха. Значит, его осудили за колдовство?

– Вполне возможно.

– А можем мы узнать наверняка?

– Не можем, – заявил Чех. – Настоятель ни за что не скажет. Тайна исповеди.

– Ладно, пусть, – Макс напряжённо размышлял, покусывая нижнюю губу. – В сущности, не важно, что там было прежде, но, так или иначе, этот человек соприкасался с тюрьмой и её постоянными обитателями. Мог же он и в Праге решить укрыться среди подобных людей?

Двое собеседников капрала-адъютанта задумались.

– Логично. Но и таких мест тут не одно и не два, – заметил Шустал.

– А где здесь Двор Чудес? – спросил Максим.

– Чего-чего?

– Ну, самое злачное заведение, где собирается самое отпетое жульё, убийцы и висельники.

– Эммаусский монастырь, – с мрачным видом ответил Чех. Иржи фыркнул, но под недовольным взглядом ординарца попытался – впрочем, безуспешно – выдать насмешливое фырканье за кашель. – Да, Эмаузы! – чуть повысил голос ветеран. – Где это видано, чтобы в святой обители аббат был женат, да ещё и открыл трактир прямо в монастыре! И принимал там кого ни попадя! Гуситская ересь, – процедил Войтех напоследок и зло сплюнул на камни мостовой.

Шустал хмыкнул и пояснил ошарашенному такой многословной вспышкой Максу:

– Пан Филономус – утраквист. Ему жениться позволительно, а в супруги он взял дочку трактирщика – вот и открыл трактир.

– В Страгове ведь тоже своя пивоварня и пивная.

– Страговская пивная снаружи, и доступа из неё в обитель для мирян нет, – отрезал ординарец. – А в Эмаузах пьют прямо в старой трапезной и в прилегающих помещениях. Внутри монастырских стен и все, кому не лень.

– Пан Чех, – с любезной улыбкой обратился к ординарцу Иржи. – Может, вам лучше туда не ходить?

– У меня приказ, – хмуро отозвался ветеран.

– Там вниз по улочке, помнится, был винный погребок. Чтобы вам не мёрзнуть – и, что, конечно, важнее, не соприкасаться с этим гнездом разврата, – Шустал говорил с совершенно серьёзным видом, хотя, как подозревал Максим, искренне забавлялся ситуацией, – давайте вы останетесь в погребке, а мы заглянем в Эмаузы. Попробуем вызнать, не слышно ли чего, и потом встретимся с вами. К тому же, – поспешил добавить капрал, видя, что Войтех хочет что-то возразить, – нам будет спокойнее иметь прикрытие за стенами монастыря. В случае опасности мы будем отходить к погребку, и ждать от вас помощи.

Чех помолчал, прикидывая что-то, потом нехотя кивнул.

– Хорошо. Но я не советую вам появляться там в своём обычном платье.

– Это верно, – согласился Иржи. – С представителями закона в таких местах не слишком-то откровенны. Нужно будет раздобыть что-нибудь на смену, а ещё – наведаться к нашему квартирмейстеру. Есть один состав, который помогает преобразиться.

– Зелье? – удивлённо вскинул брови Резанов.

– Называй как хочешь. Только если ты подумал про то, чтобы, скажем, стать внезапно прекрасной девушкой, или древним старцем – забудь. Это питьё может добавить тебе весу, либо, наоборот, помочь малость схуднуть. Заметно изменит детали лица. К примеру, очень часто после приёма отрастают борода и усы.

– А последствия у него есть? – с опаской поинтересовался капрал-адъютант.

– Конечно. При частом употреблении можно навсегда остаться с кривой рожей. При разовом, в маленьких дозах, оно вроде бы безопасно. Правда, эффект продержится всего часа два.

– Такое ощущение, что ты сам в точности не знаешь, как оно сработает?

– Ага. Даже мастера со Златой улички тебе не смогут сказать, что получится в каждом конкретном случае.

– Но я точно стану потом самим собой? Не хочется, знаешь ли, остаток жизни провести с чужим лицом.

– Да точно, точно. Лишь бы квартирмейстер нам его выдал. Я, наверное, попрошу у командора специальное разрешение, иначе это может затянуться надолго.

– А я пока что добуду вам, во что переодеться, – вызвался Чех.

– А я…

– А ты, – закончил за приятеля Иржи, – Загляни-ка лучше ещё раз к рабби Лёву. Может быть, у него найдутся для нас хоть какие-то новости. В конце концов, если даже беглый монах не покупал одежду у кого-то из еврейских старьёвщиков, те могли что-то слышать или видеть. Меня всегда поражало, как быстро в Йозефове узнают новости со всех концов Праги.

* * *

– Пан Резанов, – старый каббалист, не обращая внимания на протесты гостя, всё-таки выставил для него раскладной стульчик, а потом сел обратно в своё кресло, снова протянув руки к жаровне. – У меня есть для вас вести хорошие и вести безрадостные. С каких желаете начать?

– С безрадостных.

– Монах в белой рясе не появлялся ни в Йозефове, ни у его стен, и не покупал ни у кого из здешних никакой одежды.

Капрал-адъютант с досады стукнул себя по колену кулаком.

– Да что он, во Влтаву канул, что ли!

– Отнюдь, – легонько улыбнулся раввин. – И это как раз вести хорошие. Человека, которого вы ищете, видели в Новом Месте. Сейчас он уже не в рясе, а одет скорее как небогатый торговец.

– Вы уверены, что это он?

– Высокий худой мужчина, с лысиной и седыми курчавыми волосами вокруг неё, с мешками под глазами, горбоносый и тонкогубый, лишённый левого уха, – спокойно перечислил рабби Лёв, с улыбкой наблюдая, как всё шире раскрываются от изумления глаза Максима.

– Я же не описывал его вам, когда заходил утром. То есть вы… – он замялся, не зная, что предположить.

– Это никак не связано с могуществом – усы старого каббалиста шевельнулись, скрывая широкую улыбку. – Просто я, как и обещал, поспрашивал, и мне рассказали, что ваш монах сменил своё платье у одного старьёвщика недалеко от костёла Святого Мартина в Стене. Вы знаете, где это, пан Резанов?

– Конечно. Это костёл у староместских укреплений, рядом с Мартиновскими воротами, ведущими в Новое Место.

– Верно. Но ещё до того, как император Карл приказал построить Новое Место, вокруг этого маленького костёла существовал Уезд. И там, даже прежде, чем был заложен Йозефов, жили люди моего народа.

Старик перевёл взгляд на огонь, глаза его затуманила дымка задумчивости. Когда рабби Лёв снова заговорил, голос его звучал отрешённо, будто он не рассказывал то, что знал, а пересказывал то, что видел сейчас в пламени.

– На юг от Уезда, там, где теперь дома и дворики между Спаленой и Звонарской улицами, когда-то был наш сад. Кладбище. Это оттуда принесены камни, вмурованные в нынешнюю кладбищенскую стену здесь, в Йозефове. Но там, под ногами пражан, занятых своими делами, всё ещё лежат во множестве кости наших праотцев. Есть среди этих двориков один пятачок с древним дубом. Горожане знают, что дерево росло там задолго до строительства Нового Места, но никто уже не помнит, что этот дуб – единственное дерево, которое император велел сохранить, когда срывали наш сад. Дворик вымощен булыжником, однако вокруг дерева в земле утоплены несколько больших каменных плит. Водовоз ставит на них свою тележку, торговки – корзины. Но с обратной стороны этих камней записаны имена тех, кто лежал под ними. Те из нас, кто помнят о еврейском саде исчезнувшего Уезда, иногда приходят в Новое Место, чтобы прикоснуться к этим камням.

Раввин стряхнул оцепенение и глаза его снова загорелись бодрым блеском:

– Один еврей был по делам на Спаленой, и не только узнал о том, что монах переоделся у Святого Мартина, но и о том, куда он направился. Последний раз этого человека видели выходящим на Скотный рынок.

– Чудны дела твои, Господи… Вот уж действительно: Прага – деревня маленькая, – пробормотал Максим. Рабби Лёв с удивлением посмотрел на собеседника:

– Я думал, пан Резанов, вы из тех, кто мало задумывается о вере.

– Просто с час тому назад мы как раз решили отправиться на розыски в те края.

– Ооо… – понимающе протянул каббалист.

Глава 6. Mea culpa

Около восьми часов вечера – то есть за два часа до официального времени закрытия всех пражских трактиров, харчевен и погребков – двое работяг-подёнщиков миновали угол Скотного рынка у дома Фауста и зашагали вниз по Шпитальской улочке, которая когда-нибудь, возможно, будет и в этом мире называться Вышеградской.

Мужчины были одеты в суконные штаны с кожаными заплатами на коленях и суконные же куртки, изрядно поношенные и засаленные. Поверх, для тепла, оба нацепили траченные молью овчинные жилеты, на головы нахлобучили войлочные шляпы с мягкими обвислыми полями. У одного – видимо, он был побогаче – имелся потёршийся кожаный пояс, другой ограничился расшитым кушаком, на котором цветные нити вышивки от времени и грязи почти слились с чёрным фоном. Оба носили простые кожаные поршни поверх шерстяных носков, у обоих за правым голенищем торчала роговая рукоятка ножа.

Хозяин пояса, безусый и безбородый, с припухлым, будто от вечных запоев, лицом, с кустистыми бровями и длинными белыми патлами, время от времени совал руку под шляпу и начинал яростно чесаться. Его спутник, наконец, не выдержал и прошипел:

– Хватит!

– Похоже, что в этой рванине жили блохи.

– И что?

– По-твоему, откуда приходит «чёрная смерть»?

Владелец кушака – пониже ростом, чем приятель, но зато обладатель великолепной окладистой бороды, длиннющих усов и крохотных поросячьих глазок – истово перекрестился:

– Тьфу на тебя! От миазмов, известно. А те – Божья кара.

– От блох она приходит, – проворчал первый, снова запуская пятерню под шляпу. – Блоха кусает заразного человека и переносит заразу на здорового.

– У нас, по счастью, заразных нет.

– Ты не представляешь, сколько всякой дряни есть помимо чумы, – вздохнул первый.

– Хватит жаловаться. Придёшь домой – попросишь своих женщин нагреть воду, Эвка тебе накидает в бочку всяких нужных травок, попаришься – и дело с концом. Ты же вроде ни разу за три года и не болел?

– Не болел, – согласился Максим. – И не хочу начинать.

– Ну и не начинай. У меня вот поршни на честном слове держатся, подошва такая тонкая, что я каждый камушек ощущаю во всём многообразии его граней. Но я же не жалуюсь! Кстати, нам бы хорошо и имена сменить. Твоё уж больно звучное.

– А твоё?

– И моё тоже. Есть предложения?

– Болек и Лёлек, – проворчал Макс, срывая с головы шляпу и принимаясь ловить в волосах настырную блоху. Иржи, с недовольством поглядывая на эту охоту, заметил:

– Ты всё равно запросто можешь подцепить ещё десяток в Эмаузах.

– Там правда всё так скверно, как считает пан Чех?

– Ну, пан Чех – строгий католик, для него утраквисты немногим лучше чертей. Но в Эмаузском трактире в самом деле собирается очень разношёрстная публика.

– А кто этот Филономус?

Иржи с удивлением воззрился на друга:

– Пан Резанов чего-то да не знает про Золотую Прагу?! Вот те на… Не думал и не гадал такое услышать.

– Хватит издеваться.

– Ладно, не держи обиду, – Иржи деловито разгладил пальцем усы, но старания были тщетны: вместо грозно закрученных «бараньих рогов» всё равно опять получилась скорбная вислая поросль, которой мог бы позавидовать пан Чех. – Вообще зовут его Матоуш Бенешовски, он не только аббат, но и ректор университета. Один из самых учёных мужей Праги, водит дружбу с паном Браге и паном Кеплером – с первым больше потому, что сам задира, каких поискать, и выпить не дурак. Со вторым – потому что сведущ в математике, хотя, конечно, уступает пану Кеплеру. Но, к слову, вовсе не считает зазорным признавать его превосходство. Кстати, с паном Фаустом они тоже приятели, но тут оба сошлись уже по части алхимии. Случается, на два-три дня запираются у одного из них дома над своими колбами и ретортами. Между прочим, нынешние Эмаузы – это в каком-то смысле продолжение университета. Там останавливается много бродячих философов, астрономов, поэтов, живут некоторые из студентов, и в пивной не только пьют и поют похабные песенки, но и проводят научные и богословские диспуты. Тогда там собирается совсем иная публика, чем в обычные вечера.

– А в обычные?

– В обычные не забывай, что нож у тебя – в носке справа. И всеми святыми заклинаю, не ляпни чего-нибудь в своём духе. С такой рожей ты и считать до пяти должен с трудом, а из знаний об окружающем мире усвоить только «Отче наш» и то, что правителя нашего королевства зовут Рудольф. И уж тем более простому подёнщику неоткуда знать, что там ещё только будет.

Резанов с силой сжал пальцы, потом поднёс их ближе к глазам, с отвращением разглядывая пятнышко крови от раздавленной блохи.

– Вернусь – спалю эти тряпки, – угрюмо пообещал он.

* * *

В бывшей трапезной, а ныне кабачке «На Слованах», было людно и шумно. В спёртом воздухе пахло мокрыми кожухами, потом, пивом, кислой капустой и подгоревшими шпикачками. В углу трое солидного вида господ – то ли купцы, то ли чиновники из ратуши – дымили трубками. На них со смесью зависти и недовольства поглядывали сидевшие за соседним столом школяры.

Подавальщик – долговязый прыщавый парень в когда-то белом, но теперь заляпанном и мятом фартуке – приветственно взмахнул рукой и пристукнул костяшками пальцев о ближайший стол, за которым имелась пара свободных мест. Соседом Иржи слева оказался сухонький старичок, который, казалось, заснул над своей кружкой пива. Соседом Максима справа был широкоплечий верзила-тролль, о чём-то быстро говоривший с сидевшим напротив него гномом. Время от времени собеседники покатывались со смеху. Макс прислушался, но речь соседей показалась ему тарабарщиной: те беседовали на каком-то жаргоне, в котором привычные чешские слова были исковерканы практически до неузнаваемости, а те, что всё-таки узнавались, явно имели совершенно иное значение.

На столе появились две глиняные кружки с пивом и тарелка, на которой с одной стороны лежали ломти чёрного хлеба, а с другой – шпикачки и маринованные целиком луковички.

– Два крейцера. Деньги вперёд, – равнодушным тоном потребовал прыщавый и, получив плату, удалился.

– Надо было торговаться, – вполголоса буркнул Иржи. – Хватило бы с него и крейцера!

– В следующий раз платишь ты.

– Как скажешь.

Прихлёбывая пиво, оказавшееся вполне приличным на вкус, Макс осторожно оглядывал зал. Пан Бецалель дал достаточно подробное описание того, как теперь одет беглый монах. Пока Шустал и Резанов переодевались и мазались средством со Златой улички, пан Чех, взяв в конюшнях кордегардии пегую лошадку, объехал все пражские ворота и убедился, что человек с соответствующими приметами город не покидал.

Круг поисков, таким образом, сужался уже до Нового Места, и Максим интуитивно ощущал, что идея отправиться в Эмаузы была правильной. Правда, среди посетителей кабачка не обнаружилось никого, хотя бы отдалённо похожего на беглого монаха – но ведь и до конца вечера ещё было порядочно времени. Несмотря на действующие строгие запреты, это заведение, по словам Иржи, никогда не закрывалось раньше полуночи.

– Доброго вечера, достопочтенные паны.

Шустал, делавший глоток из кружки, закашлялся, и часть пива осталась на его длинных усах. Макс ошарашенно наблюдал, как взамен куда-то подевавшихся гнома и тролля на лавку – на оставленное гномом место – садится худой длинноносый человек с козлиной бородкой и завитыми усиками. Резанов сразу узнал и зелёный дублет, и тирольскую шапочку с алым петушиным пером. Тёмные глаза под острыми бровями смотрели чуть насмешливо.

– А вам, почтеннейший пан, разве полагается… – капрал-адъютант многозначительно смолк.

– Полагается, полагается, пан Болек, – старый знакомый приветственно отсалютовал ему глиняным стаканом, от которого шёл терпкий аромат глинтвейна. – Можно, пожалуй, даже сказать, что я – в своём законном праве.

– А пан Чех, выходит, не так уж неправ, – вполголоса заметил Иржи, вытирая пиво с усов. Петушиное перо на тирольской шапочке качнулось в его сторону и подсевший, перегнувшись через продолжавшего спать старичка, заговорщически подмигнул Шусталу:

– Не люблю радикалов, но иногда и они выдают дельную мысль.

– Надеюсь, почтеннейший пан… – снова вмешался Максим.

– Помню, помню: вы не любитель договоров и сделок. Но я сегодня с совсем другим предложением. Это скорее рекомендация.

– Нам?

– Вам или пану Томашу, – собеседник с безразличным видом пожал плечами. – Вам, если вы намерены продолжать выполнение порученного вам дела. Ему – если он решит перепоручить это дело кому-то ещё. Не надо.

– Что – не надо?

– Это и есть рекомендация. Не надо лезть в то, что вас не касается. Оставьте пана Ареция его судьбе.

– Кого-кого?

Тонкие губы под длинным носом изогнулись в насмешливой гримасе.

– Простите. Вы же даже не знаете его имени. Ах, эти женщины! Что им до несущественных деталей!

– Вы про монаха?

– Про него самого.

Приятели переглянулись с некоторым смущением. Хеленка в самом деле забыла назвать им имя беглеца, а настоятель Страговского монастыря, похоже, был уверен, что имя ночной вахте прекрасно известно, и не посчитал нужным его уточнять.

– Пан Ареций, – задумчиво повторил Макс, словно проверяя, как теперь будет восприниматься образ беглого монаха, когда к описанию внешности добавилось и имя.

– Не ваша забота, – закончил сидящий напротив и сделал ещё глоток из своего стакана.

– Наша, – возразил Иржи. Капрал смотрел на обладателя зелёного дублета с опаской, но всё-таки говорил твёрдо. – Если из-за него творится это непотребство с погодой.

Худое лицо недовольно сморщилось:

– Если я скажу, что не из-за него – вы мне поверите?

Ответом ему было молчание. Собеседник хмыкнул и демонстративно закатил тёмные глаза, будто говоря: «И вот так всегда!» Неспешно сделал пару глотков, медленно опустил стакан на столешницу и чуть пристукнул им об отполированные сотнями рукавов доски.

– Или это из-за тех, кто идёт по следам пана Ареция? – тихо спросил Макс, всматриваясь в собеседника. Острые брови удивлённо вскинулись. Потом обладатель тирольской шапочки прищурился, разглядывая Резанова и будто прикидывая что-то.

– А я ведь был прав. С вами приятно беседовать – как и со всяким умным человеком.

– Это значит «да»?

– Это значит, что дальше мы вступаем в область так не любимых вами договоров и сделок, и я вперёд должен спросить: что мне с того будет?

– Благодарю, но мы, пожалуй, воздержимся, – заметил Иржи.

– Говорить вы можете только за себя, пан Лёлек, – петушиное перо качнулось назад, руки скрестились на груди. – Пан Болек?

– Я тоже пас.

– Как пожелаете. Прошу только уточнить для ясности: вы мою рекомендацию приняли к сведению?

– Приняли.

Петушиное перо снова качнулось: склонив голову набок, обладатель зелёного дублета с интересом рассматривал обоих приятелей. Потом по тонким губам проскользнула усмешка:

– Но проигнорировали. Ну что ж, упрямство – это тоже по-своему хорошо. Однако, в таком случае не взыщите: всяк защищает свои интересы, как может.

Максим не успел заметить, когда и куда исчез их сосед по столу, потому что прежде, чем тот успел закончить свою фразу, об стену над головой Резанова разбилась глиняная кружка, и мощный, но совершенно пьяный голос, проревел на весь зал кабачка:

– Лойза, сучий потрох! Вот ты где!

* * *

Драка вышла жаркой. Дремавший над кружкой старичок, пискнув, исчез под их общим столом, когда в него боком влетел какой-то зеленокожий субъект, получивший крепкий правый хук от мрачного вида болотца в рваном чёрном плаще. Макс видел, как компания школяров навалилась на любителей табака, а тролль, прежде сидевший рядом с Резановым, орудует кулаками у стойки, прикрываемый со спины своим приятелем-гномом.

Подавальщики тоже не остались в стороне: обслуживавший «Болека и Лёлека» прыщавый парень, выхватив из-под стойки короткую дубинку, щедро охаживал ею всех, кто только подворачивался под руку. Его коллеги, кто с такой же дубинкой, кто с голыми руками, даже не пытались прекратить мордобой – напротив, каждый будто стремился внести свою лепту в нараставший конфликт. Из кухни выскочили двое поварят и сплошь заросший шерстью повар, вооружённый здоровенной сковородой.

– К двери! К двери давай! – Иржи, раздавая удары, рвался к выходу. Максим, захвативший со стола кружку, опустил её на голову какого-то почтенного вида пана в расшитом серебром дублете, собиравшегося ткнуть Шустала со спины в шею выхваченным из камина поленом. Пан рухнул на пол, полено покатилось в сторону, рассыпая искры. Чьё-то тело упало сверху на тлеющие угольки, и почти тут же с визгом вновь вскочило, почуяв жар.

Будь это возможно, Резанов сейчас от души высказал бы забористым матом всё, что он думал об их давешнем собеседнике. Но, во-первых, не у каждого нужного слова были в чешском языке подходящие эквиваленты. А, во-вторых, капрал-адъютант прекрасно понимал, что во власти обладателя петушиного пера было бы устроить им куда более серьёзные неприятности, чем потасовка в кабаке. Тем более что, несмотря на доносившиеся со всех сторон звуки оплеух и затрещин, до сих пор не было слышно ни звона стали, ни вскриков тех, кого успели полоснуть ножом. Кабачок сражался в «честной» рукопашной.

Приятели были уже почти у самых дверей, когда те распахнулись, и на пороге замерла изумлённая открывшейся картиной фигура. Макс успел заметить лысину, блеснувшую в неверном свете свечей – колёсные обода под низкими сводами трапезной раскачивались теперь как безумные – и глаза навыкате, с набрякшими под ними мешками.

– Болек! – Иржи, только что пинком в живот отшвырнувший от себя какого-то кряжистого, но невысокого, посетителя, указал на дверь. Беглый монах Ареций то ли заметил это движение, то ли просто счёл за лучшее убраться подобру-поздорову, но дверь тут же захлопнулась. Ворча себе под нос проклятия, приятели потеряли ещё несколько драгоценных секунд, но всё-таки прорвались к выходу и выскочили в холодный безлунный вечер.

– Туда! – Шустал махнул вправо, и они помчались вдоль стены костёла Девы Марии, резко свернули ещё раз направо, под низкую сводчатую арку, соединявшую дворик с площадкой перед костёлом. Слева, вдоль старой, покосившейся каменной стены, были свалены груды какого-то мусора и строительных материалов, местами прикрытые полуистлевшими полотнищами. Впереди, за маленькой церковью Святых Космы и Дамиана, заскрежетал по камню металл.

– Лестница! – выдохнул сквозь зубы Иржи, устремляясь на звук. По спине Максима проскользнул неприятный холодок.

Они пробежали между углами соседствующих храмов, свернули налево, и Шустал нырнул в полуоткрытую низенькую калитку, набранную из изрядно заржавевших железных прутьев. Как и описывали путеводители, лестница в эту эпоху была крытой, хотя гонт от времени и непогоды почернел, как и сами стропила деревянных скатов, а местами конструкции прогнили настолько, что от крыши успели отвалиться целые куски. Сейчас через образовавшиеся дыры внутрь заглядывали звёзды, но их свет был не в состоянии рассеять тьму спуска. Дробные шаги убегающего человека меж тем звучали всё ниже и ниже.

– Чтоб тебя! – Иржи, насколько мог быстро, заторопился следом. Макс не отставал от приятеля, и оба были у западной стены церкви Святых Космы и Дамиана, когда внизу раздался вскрик, несколько глухих ударов – и следом что-то тяжёлое рухнуло на каменные ступени.

– Стоять! Именем императора! – взревел Резанов, забыв, что сейчас они с капралом меньше всего похожи на стражников ночной вахты. Однако в темноте кто-то завозился, и торопливый топот убегающих ног снова принялся удаляться вниз по лестнице.

Иржи, шедший впереди, первым споткнулся о тело, и почти тотчас через лежащего человека едва не перелетел Максим. Оба склонились, силясь разглядеть, кто это. Макс, нащупав в темноте голову, ощутил под пальцами кожу лысины. Иржи уже спешил вниз по ступеням, надеясь настичь убийцу. Резанов дёрнулся было вслед за приятелем, но тут придушенный, запинающийся голос забормотал в темноте:

– Mea culpa… Mea culpa… Mea maxima culpa…

– Брат Ареций? – позвал капрал-адъютант, и ему показалось, что лысина под его ладонью слабо вздрогнула. – Брат Ареций, кто на вас напал?

– Тут, на Подскали, – монах, похоже, даже не слышал вопроса. – У старой Магеровой. Доченька, – он зашёлся тихим плачем, потом вдруг задышал быстрее, как-то надсадно, и забормотал торопливо, будто совсем перестав понимать, кто перед ним:

– Отец Варфоломей, отпусти грехи, не дай умереть без покаяния! Виноват, во всём виноват, каюсь, каюсь! Златка… Элишка… Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa…

Максим посмотрел вниз по лестнице, по шаги Шустала уже стихли в отдалении. Не зная, как вообще должна проходить исповедь у католиков, парень секунду-другую растерянно искал выход, и потом тихо произнёс:

– Бог простит, ступай с миром.

Умирающий ещё что-то бормотал, но слова уже было толком не разобрать. Потом послышался протяжный вздох – и брат Ареций затих. Вверх по лестнице, шаркая, поднимался человек.

– Ушёл, сволочь, – запыхавшийся Иржи судорожно сглотнул. – Дублета, как я понимаю, нет?

Макс ощупал грудь и живот убитого, но нашарил только тонкую ткань рубашки на худощавом теле, мокрую и липкую на правом боку.

– Нет. Он что-то говорил про дочь, просил отпущения грехов у отца Варфоломея. Я не знаю, как у вас это положено.

– Ты не священник, тебе вообще не положено, – заметил Иржи и, нагнувшись, тоже принялся ощупывать тело. Внезапно капрал коротко то ли хрюкнул, то ли крякнул, и голос его, зазвучавший вслед за этим, выговаривал слова как-то очень медленно и тщательно:

– Он говорил?

– Ну да. Наверное, пытался исповедоваться, – Максим растерянно поднял лицо, глядя в темноте туда, где, судя по звуку, должно было быть лицо друга.

– Макс… У него же голова отрезана.

* * *

Дорогой читатель!

Большое спасибо за внимание к моей книге! Надеюсь, история пришлась по вкусу, и её будет интересно прочесть целиком.

Позволь также предложить твоему вниманию другой мой цикл – «Агентство «Зелёная лампа». Фантастический детектив с элементами стимпанка, авторским миром и авторскими расами. Каждая книга в этом цикле представляет собой отдельное расследование, поэтому читать их можно в любом порядке.

Первая лежит тут: https://www.litres.ru/71539501/

Глава 7. Одна блестящая идея

Тело убитого монаха, отыскав изрядно пьяного возчика, отправили под присмотром пана Чеха в Страговский монастырь. Резанов и Шустал, всё ещё в образе подёнщиков, представили командору полный доклад о своём долгом и – как оба втайне полагали – совершенно бесполезно потраченном дне. Теперь приятели стояли посреди кабинета Брунцвика, а сам рыцарь, сосредоточенно нахмурившись, расхаживал взад-вперёд перед стеной с картой пражских городов.

– Это провал, паны капралы, – резюмировал он, на мгновение прервав своё блуждание и, отвернувшись от стражников, принялся изучать схему, в которой теперь зловеще отблёскивали в пламени свечей уже пять иголок с красными головками.

– Пан командор, разрешите вопрос, – подал голос Максим.

– Разрешаю.

– Тот господин с петушиным пером – это ведь…

– Да, – не дал ему договорить Томаш. – Собственной персоной.

– В таком случае нам стоит со всей серьёзностью отнестись к его предупреждению?

– Мы и отнеслись, – задумчиво ответил рыцарь, снова скользя взглядом от иголки к иголке. – Вы ведь на себе прочувствовали сегодня эту серьёзность.

– Значит, продолжая наше расследование, мы неминуемо столкнёмся с более ощутимыми последствиями, пан командор?