Читать онлайн Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички бесплатно

Пролог

Я думала, что после медальона предков у нас будет передышка. Хотя бы одна спокойная зима, один ленивый май под яблоней во дворе Настасьи Петровны, чтобы писать заметки, пить чай и обсуждать чужие, а не свои семейные тайны.

Но жизнь в деревне N решила иначе.

Вечером мы сидели на кухне у Настасьи Петровны. На столе стоял самовар, шипел так уверенно, будто это он тут главный участковый. Олеся красила ногти, положив ладони на перевёрнутую миску, чтобы не задеть скатерть. Я сортировала свои записи по делу медальона – собиралась их переписать в толстую тетрадь, «на память и для порядка».

– Ты всё ещё это перебираешь, – заметила Олеся, глянув в мою сторону из-под чёлки. – Дело закрыто, наследники счастливы, духи успокоились.

– Духи успокаиваются ненадолго, – отозвалась Настасья Петровна, вынимая из духовки противень с пирогами. – Особенно если люди про них записывать начинают.

Я хотела возразить, что я всё-таки не хронист духов, а журналист и детектив поневоле, но в этот момент телефон, лежавший на краю стола, дрогнул и коротко звякнул.

Сообщение.

Имя на экране – Анфиса. Иконка серенькая, стандартная. А внутри – человек, которого я ещё толком не знаю, но про которого Настасья говорит просто: «своя».

Я открыла сообщение.

Сначала – текст, короткий и сбивчивый:

«Настасья, Вера, вы ещё помните меня? Я вам писала письмо. У меня тут на печи такое творится, что я сама себе не верю. Я утром проснулась, а там глина лежит. Не моя. Со знаками какими-то. Кошка шипит, печь шумит не как всегда. Если можете – приезжайте.

Не смейтесь. Я сама смеяться перестала».

Под текстом – фото. Я увеличила его пальцами. Печь, обложенная белыми плитками, чугунная дверца, серая кружка на краю. На выступе, как будто кто-то аккуратно положил, лежит глиняная пластина. Неровный край, обожжённая, на поверхности – несколько коротких линий и маленький круг. Линии не похожи ни на буквы, ни на привычные узоры.

Что-то в них было тревожно знакомое.

– От Анфисы? – Настасья Петровна поставила пироги на стол и наклонилась ко мне. – Читай.

Я вслух повторила её текст. Олеся перестала махать руками над ногтями, перестала даже дышать шумно.

– Печь шумит не, как всегда, – повторила она. – Вот это по-нашему.

– Не только печь, – я повернула к ним экран с фотографией. – Вот.

Настасья взяла телефон так осторожно, словно он был тоже из глины. Долго всматривалась.

– Не похоже ни на деревенскую керамику, ни на обычный кирпич, – сказала она наконец. – И не похоже на детские баловства.

– Может, ей кто-то подкинул? – предположила Олеся. – Шутники какие-нибудь.

– Кто у нас в деревне K шутник с глиной? – фыркнула Настасья. – Там каждый кирпич по счёту.

Она задумалась, опёрлась ладонью о стол.

– Вера, увеличь вот этот угол, – попросила она.

Я послушно приблизила. В левом нижнем углу пластинки в глине было вдавлено что-то вроде маленького кружка с риской. Не знак медальона, но родной по духу.

«Память – тоже улика», – вспомнилась мне собственная запись в блокноте.

– Похоже, мы недалеко ушли от нашей прошлой истории, – заметила я.

– Мы от неё никуда и не уходили, – тихо сказала Настасья. – Мы просто думали, что всё. А прошлое, оно как печь: пока угольки живы, тепло держится.

– То есть вы хотите сказать… – начала Олеся.

– Я хочу сказать, что мы поедем к Анфисе, – перебила её Настасья. – Как можно скорее. Завтра-послезавтра.

– А если это просто плитка от старой печки? – спросила я, больше для порядка.

– Значит, выпьем чай, съедим пирог, поможем Анфисе дрова сложить и вернёмся, – спокойно ответила Настасья. – Но, если это не просто плитка, лучше узнать это сейчас, пока печь только шумит, а не кричит.

В этот момент на кухне что-то тихо скрипнуло. Как будто в сенях приоткрылась дверь или потянуло сквозняком. Мы все разом повернули головы.

– Это наш домовой согласен, – сказала Олеся, пытаясь пошутить, но голос у неё прозвучал чуть тише обычного.

– Домовой у нас умный, – кивнула Настасья Петровна. – Знает, что дела сами себя не расследуют.

Я забрала телефон, ещё раз посмотрела на фотографию глиняной пластинки и внезапно почувствовала, как где-то под ложечкой зашевелилось знакомое чувство.

Не страх.

Не азарт.

Что-то среднее, когда понимаешь: твоя спокойная жизнь опять собирается стать приложением к очередной загадке.

– Ну что, детектив поневоле, – Олеся слегка толкнула меня плечом. – Готова стать экспертом по печкам и табличкам?

– Я вообще-то приехала в деревню за тишиной, – напомнила я. – Но кому сейчас легко.

Мы допили чай, пироги внезапно показались не такими сладкими.

Ночью, уже у себя в домике во дворе Настасьи Петровны, я долго не могу уснуть. Лежу, смотрю в потолок, слушаю, как за стеной поскрипывают доски и как вдалеке, на шоссе, редкий автомобиль режет тишину своим рычанием.

На стуле рядом с кроватью лежит мой блокнот. Я тянусь к нему, включая маленький фонарик.

На первой чистой странице пишу:

«Дело №2. Глиняная табличка на печи Анфисы.

Вопросы:

– Откуда она взялась?

– Что означают знаки?

– Почему кошка шипит?»

Я ставлю точку и слышу, как в углу комнаты тихо щёлкает доска.

– Да, да, – говорю я в темноту. – Про домового и про печь тоже не забуду.

Фонарик я гашу, но глаза закрываются не сразу.

Перед тем как провалиться в сон, я на миг вижу ту самую печь из фотографии, только уже не на экране телефона, а будто вживую. Она стоит в незнакомой комнате, рядом окно с зелёной рамой, за окном – яблоня. На выступе печи лежит глиняная табличка. Линии на ней как будто чуть светятся и медленно складываются в слова, которых я пока не понимаю.

Где-то в углу комнаты тихо шуршит кошка.

А в самой глубине, за печью, словно кто-то улыбается. Не страшно, а знакомо.

Я просыпаюсь уже с твёрдым ощущением:

В деревне K нас ждут не только Анфиса и её печь.

Нас там давно поджидают чьи-то старые обещания, забытые слова и очень терпеливые духи.

Глава 1. Деревня за лесом

Солнце уже поднимается над деревней N, когда я в третий раз обхожу свой домик во дворе Настасьи Петровны и проверяю, ничего ли не забыла. На табуретке у кровати аккуратно лежит сумка, в сумке – блокнот, ручка, телефон, запасные носки, маленький фонарик и бумажный пакетик с сушёной мятой, который мне вчера всучила Анфиса по телефону, вернее, по голосовым сообщениям: «Возьми, пригодится, у нас тут воздух особенный».

Я всё равно открываю сумку, пересчитываю вещи глазами и невольно улыбаюсь. Раньше, в городе, я собиралась в дорогу за пять минут – сунула документы в сумочку, кинула ключи и билет, и готово. Теперь у меня перед каждым выездом мини-обряд: проверить, не обиделся ли домовой, не забыты ли записки по прошлому делу и не сидит ли случайный дух в кармане.

На столике у окна лежит фотография медальона предков. Мы уже вернули его законным наследникам, но мне оставили маленькую фотографию с его изображением. Я косо смотрю на карточку: круг, переплетённые линии, знакомый знак, из-за которого недавно вся деревня ходила на ушах.

– Не зазнавайся, – говорю я карточке полушёпотом. – Мы уже справились с тобой, теперь, если что, поможешь с новой головоломкой.

Сказать «новой» я ещё не очень осмеливаюсь. Вдруг окажется, что Анфиса просто перепутала старую плитку от печи с чем-то важным, а мы сорвались в деревню K за ерундой. Но письмо у неё нервное, голос в сообщениях дрожит, а Настасья Петровна сказала чётко: «Тут не до сомнений, собираемся и едем. Если Анфиса просит – значит, правда страшно».

Я приглаживаю покрывало, поправляю подушку так, словно от этого зависит чьё-то настроение, и тихо обращаюсь к пустой комнате:

– Домовой, мы на время, не переживай. Смотри тут за всем, ладно?

Скрип где-то под потолком звучит особенно выразительно. Можно списать его на старые доски, но после истории с медальоном я уже не спешу ничего списывать.

Во дворе глухо хлопает калитка. Это Олеся идёт через улицу к Настасье Петровне – её шаги я узнаю сразу: быстрые, с небольшим притопом, как будто она не просто идёт, а подгоняет время. Я беру сумку, ещё раз оглядываюсь на домик и выхожу на солнце.

Во дворе пахнет свежей травой и чем-то вкусным. Настасьин дом аккуратный, под голубой крышей, окна распахнуты, из кухни тянется пар от самовара. На лавочке у крыльца уже стоит Олеся, в ярком платке, с рюкзаком за спиной.

– Ну ты как невеста перед венцом, – смеётся она. – Пятый круг вокруг домика делаешь. Тебя ещё не унесло в мир духов случайно?

– В мир духов тебя, – бурчу я, но без злости. – Я просто проверяю, всё ли на месте.

– На месте тут, – из кухни выходит Настасья Петровна, вытирая руки о фартук. – А вот вы у меня ненадолго с места сорвётесь. Заходите, чай допьём – и в путь.

Мы садимся на кухне у Настасьи Петровны так, словно не в дорогу собираемся, а на обычный вечерний чай. На столе толстые кружки, хлеб, мёд, тарелка с ещё тёплыми пирожками.

– Это нам в дорогу? – Олеся тянется к пирожку.

– Это вам сейчас, – строго отвечает Настасья Петровна, но губы у неё улыбаются. – В дорогу я уже отдельно сложила. Там всё аккуратно: пирожки, варёные яйца, огурцы, соль, печенье. Не дай бог, где застрянете – будете сытые.

Я смотрю, как она поправляет на столе скатерть, как придвигает к нам сахарницу. Вся её суета – не от волнения, а от привычки: кормить, обихаживать, собирать.

– Настась Петровна, – Олеся запивает пирожок чаем. – Ну вот скажите честно: вы сами верите, что у Анфисы там что-то нечистое завелось? Точно не просто кирпич на печи треснул?

– Если бы у Анфисы кирпич треснул, она бы мне фотографию прислала и сказку про племянников рассказала, – спокойно отвечает Настасья. – А она написала, что утром проснулась, а на печи лежит глина с чужими знаками. И кошка шипит. Тут не до кирпичей.

Я молча киваю. В письме Анфисы я зацепилась именно за это: «кошка шипит». Кошки просто так не шипят. Они, конечно, ещё те актрисы, но не до такой степени.

– И потом, – добавляет Настасья, наливая нам ещё чаю, – Анфиса человек не паникёрский. Столько лет одна в деревне K живёт, никого по пустякам не зовёт. А тут сразу: «Приезжай сама, бери с собой Веру и Олесю, у вас, говорят, нюх на такие дела».

– Это про нас, что ли? – фыркает Олеся. – Нюх у нас развился, потому что духи нам спать не дают.

– Нюх, глаз и голова, – уточняет Настасья Петровна. – И домовой наш, не забудьте.

Мы переглядываемся. После последнего расследования в деревне N домовой из абстрактного «кто-то шуршит» превратился в почти родного соседа. Стоит в доме что-то потеряться – сначала спрашиваем друг у друга, потом смотрим под диван, а потом уже вспоминаем, что могли вслух обидно про печку подумать. На всякий случай.

– Ладно, выдвигаться пора, – Настасья поднимается. – Автобус ждать не будет, а я не хочу среди леса ночевать, даже с домовым за пазухой.

Мы втроём выходим на крыльцо. Солнце горячее, но не злое. Над огородом гудят пчёлы, соседский петух важно шагает вдоль забора, как начальник, который лично контролирует выезд делегации.

Я захожу ещё раз к себе в домик, чтобы еще раз все проверить, не забыла ли чего. У окна на стуле лежит лёгкая кофта, я машинально набрасываю её на плечи. Взгляд цепляется за уголок стола, где под стеклом у меня лежат обрывки записей по делу о медальоне. На одной записке моим почерком выведено: «Память – тоже улика».

– Вот и проверим, – тихо говорю я самой себе.

Запираю дверь, кладу ключ в карман и ощущаю, как внутри щёлкает что-то похожее на переключатель. От спокойной деревенской жизни мы снова переключаемся в режим «следствие ведут духи».

Дорога до остановки проходит через всю деревню N. Мы идём неторопливо: Настасья Петровна впереди, мы с Олесей чуть позади, как два сопровождающих.

У дома Олеси открытая калитка, с крыльца нас провожает её кошка Муська – сидит, поджала лапы, и внимательно смотрит, как мы проходим.

– Смотри, опять кошка, – шепчу я. – Тоже что-то знает.

– Она знает, что я ей новый корм не купила, – вздыхает Олеся. – Вот и смотрит укоризненно.

Но кошка вдруг поворачивает голову и пристально проводит взглядом какую-то точку над нашей тройкой, будто там, над нами, кто-то невидимый идёт вместе с нами. Я чувствую по спине лёгкие мурашки, но делать вид, что ничего не замечаю, уже не получается.

– Настась Петровна, – догоняю я её. – А если наш домовой с нами поедет?

– Ну и прекрасно, – отзывается она, не оборачиваясь. – Пусть вместе посмотрит, как там у Анфисы печка поживает.

До остановки мы доходим вовремя. Деревянный навес, под ним пара лавочек, на одной сидит дед с авоськой, на другой – две бабы, спорят про цену на сахар. Наш автобус – старенький, с облупленной краской. Водитель нас давно знает, кивает Настасье Петровне как старой знакомой.

– Опять в свою деревню K? – спрашивает он. – Всё вам туда надо.

– Не «опять», а по делу, – спокойно отвечает Настасья. – Ты вон на старости лет тоже всё по делу ездишь.

Водитель усмехается и открывает дверь пошире. Мы устраиваемся на сиденьях. Я у окна, Олеся рядом, Настасья чуть впереди, ближе к проходу. Автобус рывком трогается, и деревня N начинает медленно отползать назад: домики, огороды, знакомый магазинчик, журавль колонки.

– Смотри, – Олеся толкает меня локтем. – Вот там, у магазина, помнишь, мы свидетеля по медальону выловили? До сих пор, небось, всем рассказывает, что к нему из города настоящая журналистка приезжала.

Я смотрю, как мимо проносится тот самый магазин. Да, помню. Тогда я ещё думала, что это разовый случай, про деревенский детектив можно будет написать одну статью – и успокоиться. Теперь вот еду в соседнюю деревню «на выезд», как на новую работу.

Автобус выезжает за пределы деревни N, дальше – поле, дорога, лесная полоса впереди. Настасья Петровна, повернувшись к нам, говорит:

– До развилки доедем, там сойдём. Дальше пешком через лес.

– Почему пешком? – мгновенно начинает возмущаться Олеся. – Можно же до самой деревни K доехать.

– Можно, – кивает Настасья. – Но не нам. У Анфисы дорога другая, по старой тропе.

– И что, тропа лучше автобуса?

– Тропа слушает, кто по ней идёт, – спокойно отвечает она. – В лесу своё ухо, своя память. Нам сейчас важно, чтобы нас там узнали.

Олеся закатывает глаза, но спорить не решается. Я молчу. После последнего дела я уже успела понять: у Настасьи Петровны свои методы. Если она говорит, что лес должен нас «узнать», значит, так надо.

Автобус высаживает нас на развилке. Дальше дорога уходит прямо, к другим селам, а в сторону деревни K сворачивает узкая тропка, уходящая в зелёную стену леса.

Водитель машет нам рукой и уезжает, автобус ещё долго слышно за поворотом. Потом тихо.

– Ну, пошли, девки, – Настасья поправляет платок. – Лес не любит, когда под ним топчутся и сомневаются.

Мы сворачиваем с просёлка на тропу. Лес сразу принимает нас в свою тень. Воздух становится прохладнее, влажнее. Над головой густо переплетаются ветки, где-то сбоку журчит невидимый ручей.

Поначалу мы идём молча. Я слышу собственное дыхание, шорох травы, где-то вдалеке кукушка отсчитывает часы.

– Вот здесь, – вдруг оживляется Олеся, – по преданию, козы видят духов.

– Прямо на этом месте? – уточняю я.

– На каждом месте, где лес. Коза вообще тонкий зверь, – начинает она разворачивать тему. – У нас в деревне, ещё в детстве, говорили: если коза ночью в одну точку смотрит и блеет, значит, там дух прошёл.

– У вас в детстве много чего говорили, – усмехается Настасья Петровна. – Но про коз не всякая бабка лишнее скажет.

– Это не лишнее, – обижается Олеся. – Коза, она ведь и траву разбирает, и людей. Если к незнакомцу сразу лезет – значит, человек хороший.

– Или у него в кармане яблоко, – вставляю я.

– А вот увидите, – не сдаётся Олеся. – С нас козы глаз не спустят. Знают, что мы по делу.

Лес под наш разговор будто подстраивается. Ветки качаются мягко, где-то впереди ветром шевелит молодую берёзку, она тихонько соприкасается с другой, шум получается похож на шёпот.

Я ловлю этот звук и невольно замедляю шаг. Кажется, будто лес говорит что-то вроде «идите, идите», но, может, это просто привычка всё разбирать на слова.

– Вера, ты чего застыла? – оборачивается Настасья.

– Да так, показалось…

– Показалось – тоже знак, – серьёзно говорит она. – Главное, не пугаться.

– Я уже привыкла, – вздыхаю. – Мне теперь, если утром чайник засвистел не с того конца, тоже кажется, что это намёк.

Олеся смеётся.

– Зато не скучно жить.

Через какое-то время Настасья объявляет привал. Мы выходим на небольшую поляну среди деревьев. Трава мягкая, солнце пробивается пятнами. Она снимает сумку с плеча, достаёт термос и тот самый пакет с пирожками.

– Вот, укрепимся, – говорит. – В дороге обедать – святое дело.

Мы садимся на поваленное бревно. Олеся тут же хватает пирожок, откусывает и довольно жмурится.

– С капустой, – сообщает она. – Настась Петровна, если духи и есть, они уже на запах собрались.

Глотая горячий чай, я прислушиваюсь. По идее, мистический детектив – это когда страшное где-то рядом, прячется за привычными вещами. Только сейчас мне не страшно, мне спокойно. Лес вокруг наш, местный. Ветки хоть и шуршат, но как-то по-домашнему.

Я делаю запись в голове: «Новая история начинается не с тумана и грома, а с пирожков и тропинки. И это к лучшему».

Мы едим молча некоторое время. Потом Настасья достаёт из кармана маленькую тряпочку, разворачивает. Там лежит крошечный кусочек глины, чуть обожжённый по краю.

– Это что? – интересуется Олеся.

– Это Анфисин подарок, – спокойно отвечает Настасья. – Она мне в конверт положила. С печи. Говорит, был один, а стало два.

Я тянусь к глине. Кусочек, на первый взгляд, простой. Но если приглядеться, видно, что на нём проходили какие-то линии. Они словно начали рисунок и не успели закончить.

Я вспоминаю медальон предков. Там тоже линии уходили куда-то в глубину, в историю. Пальцы чуть чувствуют знакомую тревогу.

– Ты почему сразу не показала? – шепчет Олеся.

– Чтобы лишний раз вас не накручивать, – поясняет Настасья. – В лесу самое время. Тут всё видно лучше.

– В лесу?

– Конечно. Лес помнит, как эти глины обжигали, как их таскали по тропам.

Я молча киваю. Можно спорить, можно не верить, но опыт подсказывает: у Настасьи Петровны своя логика. Она глядит не только на вещь, но и вокруг неё.

Глиняный кусочек она убирает обратно, сворачивает тряпочку и кладёт в нагрудный карман.

– Всё, перекусили – идём, – говорит она. – Нас ещё луг ждёт и одна встреча.

– Какая ещё встреча? – оживляется Олеся.

– С теми самыми твоими козами, – ухмыляется Настасья. – У старого мостика всегда кто-нибудь из них пасётся.

– Они там, что ли, вахту несут? – хохочет Олеся. – Ну, посмотрим, что духи через них передать хотят.

Мы снова встаём на тропу. Лес постепенно редеет, деревья расступаются, впереди мелькает свет. Через несколько минут мы выходим на край большого луга. Трава по колено, еле заметная колея тянется к горизонту.

По правую руку узкий деревянный мостик перекинут через неглубокий ручей. У мостика стоит телега, а рядом – мужчина в широкополой шляпе. Около телеги – белые козы.

Три штуки, одна другой белее. Они жуют траву и лениво переглядываются между собой.

– Ну вот, – шепчет Олеся. – Наши агенты.

Мы подходим ближе. Мужчина снимает шляпу, приветливо кивает.

– Доброго дня, – говорит. – В деревню K?

– В неё, родимую, – отвечает Настасья. – А вы откуда с козами?

– Да я из-под соседней деревни, – объясняет он. – К Анфисе вам?

– Откуда знаете? – удивляюсь я.

– Да она вчера у меня сыр брала и всё про вас спрашивала, – улыбается мужик. – Говорит, подруг жду, серьёзных, с головой, а не просто так.

Олеся довольно играет плечами.

– Слышали? Мы серьёзные.

Одна из коз встаёт передними копытами на край телеги и внимательно смотрит на нас. Глаза у неё светлые, почти янтарные.

– Вот, – шепчет Олеся. – Определяет, кто есть кто.

Я подхожу ближе. Коза тянется мордой к моей сумке. Несколько раз нюхает, потом чуть касается замка губами.

– Эй, там нет ничего вкусного, – предупреждаю я.

Коза как будто не согласна, но отстраняется и переводит взгляд мне прямо в лицо. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. У неё в глазах ни страха, ни агрессии. Скорее, любопытство. Как будто она спрашивает: «Ты правда всё это уже проходила?»

– Видишь? – довольно шепчет Олеся. – Признала.

– Может, она мяту учуяла, – отвечаю я. – У меня в сумке пакет лежит.

– Мята – это тоже серьёзно, – неожиданно вступает мужчина. – У нас в деревне говорят: где мята, там сердце мягче.

Я замираю на секунду. Слова про сердце, мяту и козу вдруг складываются в одну цепочку с глиной в кармане Настасьи Петровны и письмом Анфисы.

– Ладно, не будем задерживать людей, – Настасья кивает мужчине. – Ты по лугу поедешь?

– По лугу. Я за мостик, там дорожка к правому краю идёт.

– А мы прямо по тропке, – решает она. – Увидимся в деревне.

Мы прощаемся. Телега, а за ней козы, трогается, колёса мягко вжимаются в землю. Белые бока коз мелькают в высоких травах. Копыта оставляют на влажной полосе луга нечёткие углубления.

Я невольно задерживаю взгляд на одном месте. Там, где коза оступилась, земля чуть расползлась, и в глине вырисовался круг с пересечением линий. Не такой явный, как на медальоне, но похожий по настроению.

– Тебе тоже показалось? – тихо спрашиваю я у Настасьи.

– Показалось, – кивает она. – А это значит, что мы идём в нужную сторону.

Олеся ничего не замечает, идёт вперёд и болтает:

– Вот вы говорили, лес должен нас узнать. А теперь ещё и козы нас одобрили. Осталось, чтобы и печка у Анфисы не возражала.

– Печка пусть постарается, – сдержанно улыбается Настасья. – Она у неё старинная, с характером.

Мы идём по лугу дальше. Солнце бьёт по плечам, трава шелестит по ногам. Я чувствую, как внутри потихоньку растёт знакомое чувство – смесь тревоги и азарта.

Ещё вчера я думала, что после истории с медальоном можно хотя бы месяц пожить спокойно, писать свои статьи и пить чай на веранде. Но жизнь решила иначе.

– Вера, – Олеся вдруг притормаживает. – А ты заметила, что с тех пор, как ты к нам приехала, духи как будто оживились?

– Может, это не духи, а я, – отвечаю. – Просто начала наконец всё видеть.

– Ну да, – вздыхает она. – Одни люди приезжают в деревню, чтобы клубнику полоть, а другие – чтобы предков по подвалам искать.

– Могли бы и совместить, – добавляет Настасья. – Ты, Олеся, как раз сегодня бы и пополола, а мы с Верой у Анфисы поищем.

Олеся делает вид, что страшно обиделась, но глаза смеются.

Луг незаметно заканчивается. Перед нами снова появляется дорога, уже не тропа, а накатанная грунтовка. По обочинам – кусты шиповника, редкие берёзы. За поворотом виднеются первые дома деревни K.

Они кажутся ниже и тише, чем в нашей деревне N. Заборы кривее, огороды плотнее, крыши у многих железные, блестят на солнце. Над одним двором лениво тянется дымок – там уже что-то варится или печётся.

– Вон, – показывает палкой Настасья. – Видите яблоню и дом с зелёными ставнями? Это Анфиса.

Дом Анфисы стоит чуть в глубине, за невысоким штакетником. Под яблоней лавка, на лавке – тряпичная подушка. На крыльце никого не видно, но дверь приоткрыта.

Я чувствую, как сердце делает лишний удар. Всё, что мы до этого времени обсуждали – козы, лес, домовой – было разминкой. Настоящее дело начинается сейчас, на этом крыльце.

Мы подходим к воротам. Олеся зачем-то приглаживает волосы, Настасья Петровна поправляет платок, я дышу глубже.

– Ну что, – шепчет Олеся. – Вера, как наш главный детектив поневоле, стучи.

Я ставлю сумку на землю, поднимаю руку и касаюсь ладонью холодной доски дверного косяка. Из-за двери доносится запах печи и чего-то ещё – свежей глины, как в школьном кабинете труда, только теплее.

На секунду мне кажется, что за порогом кто-то шевельнулся. Не кошка, не человек. Просто лёгкая тень от печи.

– Иду, иду, – слышится знакомый голос Анфисы из глубины дома.

Я выпрямляюсь, сжимаю ремень сумки, и в ту же секунду в голове мелькает мысль: «Память – тоже улика. И сегодня она снова начнёт говорить».

Дверь начинает открываться.

Глава 2. Дом Анфисы

Дверь открывается шире, и на пороге появляется Анфиса.

Она почти не изменилась с той встречи, как рассказывала Настасья Петровна, когда Анфиса приезжала к ней пару лет назад: крепкая, в тёмном сарафане, с завязанным на затылке платком. Только глаза сейчас не веселые, а настороженные.

– Дошли, – говорит она и сразу стягивает с меня взглядом дорожную пыль. – Проходите, девки. Вера… Олеся… Настась, проходи скорей, а то у меня тут печь сама собой разговаривать начнёт.

Настасья Петровна первой переступает порог, я за ней, Олеся замыкает.

Воздух в доме Анфисы густой, тёплый. Пахнет хлебом, капустой и чем-то ещё – сырой глиной. Я ставлю сумку у порога, оглядываюсь и сразу понимаю: если бы не странности, тут можно было бы просто жить и отдыхать.

Комната большая, свет из двух окон. У стены – широкий стол, накрыт клеёнкой с цветами, на столе уже стоит самовар, ещё не кипит, но внутри, кажется, подрагивает вода. На лавке сбоку сложены подушки. В углу, рядом со стеной, аккуратный буфет со стеклянными дверцами, в нём чашки и банки с крупами.

И в другом углу – печь.

Она высокая, белёная, с цветной росписью по краю: веточки, ягоды, птицы. На выступе печи, чуть сбоку от чугунной дверцы, лежит глиняная табличка.

Я её не разглядываю сразу, только отмечаю краем глаза прямоугольник другого цвета. Печь будто притягивает взгляд, но я сначала смотрю на хозяйку.

– Ну, живы здоровы, – Анфиса спешит обнять Настасью Петровну, хлопает её по плечам. – Спасибо, что откликнулись.

– Если ты зовёшь, значит, не просто так, – отвечает Настасья. – Ладно, потом обниматься будем. Людей в дом впусти, сама видишь – с дороги.

– Так я ж впускаю, – спохватывается Анфиса. – Разувайтесь, проходите. Вера, не стесняйся, у меня чисто.

Мы снимаем обувь в сенях, ставим ноги на тёплые половики. Олеся, как всегда, успевает оглядеться первой.

– Ого, – говорит она. – Прям целый дворец. У Настасьи дом большой, конечно, но у тебя тут прямо отдельный штаб.

– Какой он штаб, обычный дом, – отмахивается Анфиса, но я вижу, что ей приятно. – Я его сама выстраивала, с мужем ещё. Он у меня всё по кирпичику делал, а теперь вот я одна.

Глаза у неё на секунду темнеют, потом она будто сама себя одёргивает:

– Ладно, чего это я, проходите на свет.

Мы выходим из сеней в основную комнату. Здесь ещё теплее, чем казалось на пороге. Печь слегка отдаёт жар, но не душит.

Я наконец позволяю себе посмотреть на ту самую табличку.

Она лежит как чужой гость на почётном месте. Небольшая, ладонь прикрыла бы её полностью. Края неровные, как будто от чего-то большего отломили. Глина серо-рыжая, с темными прожилками. На поверхности – несколько неглубоких линий и круг ближе к одному углу.

Эти линии не складываются в буквы, но и просто царапинами их не назовёшь. Они тянут взгляд к себе, как незаконченная фраза.

– Вот она, – тихо говорит Анфиса, заметив, куда я смотрю. – Не зря пахнет у меня в доме, как в школьном кабинете, где глину детям дают.

Она подходит ближе к печи, поворачивается к нам.

– Садитесь пока, – кивает на стол. – Сейчас самовар дойдёт, чай налью. А я расскажу, как эта пакость сюда попала.

– Пакость или подсказка – это мы потом решим, – мягко вставляет Настасья. – Но расскажешь всё по порядку.

Мы усаживаемся за стол. Я с краю, ближе к печи, так удобнее наблюдать и за табличкой, и за хозяйкой. Олеся напротив, уже положила локти на стол, но увидев взгляд Настасьи, быстро убрала.

Анфиса суетится у самовара, досыпает заварку в чайник, расставляет чашки. Руки у неё чёткие, быстрые, без лишних движений. Видно, что всё это – привычная жизнь, а табличка – к ней не вписывается.

– День был обычный, – начинает она. – Проснулась раненько, кошка моя, Мотька, ещё спала, скрутилась у печи. Я, как всегда, воды поставила, печь чуть прогрела, пошла во двор – коз выпустить.

Я краем глаза ловлю движение у окна. Там на подвязи видно козью морду.

– Козы сейчас дома? – уточняет Настасья.

– Конечно, дома, – устало улыбается Анфиса. – Куда им деваться. У меня же не город, от забора до забора и всё. Три штуки: Груша, Пушинка и Ласка. Я их потом представлю, они у меня как дети.

– Я контролёр коз, – сразу же объявляет Олеся. – Заодно и проверю, что у них с настроением.

– Такие контролёры мне и попались, – вздыхает Анфиса, но уже мягче. – Ладно, слушайте дальше.

Самовар начинает шуметь, Анфиса убавляет огонь, чтобы не убежал, и продолжает:

– Значит, выпустила я их, траву подмяла, поглядела по двору. Ничего особенного. Вернулась в дом – и остановилась.

Она на секунду замолкает и взглядом показывает на печь.

– На печи этого раньше не было, – говорит она. – Никогда. Я печь знаю как свои пальцы. Тут каждый кирпич на глаз. А тут лежит. Чистая, сухая. Будто её туда кто-то положил, пока я во дворе была.

– Дверь заперта была? – спрашиваю я.

– Сенцы подвязаны, – отвечает Анфиса. – Но не на замок. У нас так принято: днём люди ходят, мало ли кто зайдёт, соседка или почтальон. Только у меня и соседки этой, что через дом, в последнее время дел невпроворот, никто по пустякам не бегает.

– Окна? – уточняю.

– Окна закрыты были, – твёрдо говорит она. – Я же на ночь задвигаю. Сквозняка не было, ничего не падало. Пришла – она лежит.

Я киваю и делаю в голове пометку. Олеся слушает с широко раскрытыми глазами.

– И кошка, – вспоминает Анфиса. – Мотька моя. Она обычно, когда я печь грею, по ней ходит, все углы обнюхивает. А тут вышла из угла, увидела эту глину… шерсть на загривке подняла, спина дугой. И зашипела. Не на огонь, не на меня, именно на неё.

По спине пробегает лёгкий холодок. Я вижу, как Настасья чуть сжимает губы.

– Сколько дней прошло с того утра? – спрашиваю.

– Пятый день пошёл, – отвечает Анфиса. – Сначала думала, может, приснилось, но куда она денется, раз лежит. Я её пальцем потрогала – сухая, не свежая, не мягкая. И тёплая, как будто из печи недавно. Хотя я только развела, не пекла ещё.

– И ты сразу мне написала? – уточняет Настасья.

– Нет, – честно признаётся Анфиса. – Сначала подумала, что это мне от усталости мерещится. Хотела взять да выбросить.

Я перевожу взгляд с неё на табличку. Сейчас она кажется совсем безобидной, но я уже знаю, как это бывает.

– Не выбросила, – спокойно говорит Настасья.

– Не смогла, – признаётся Анфиса. – Только руку к ней поднесла, а у меня как мороз по коже. И кошка опять шипит. Я рукой назад – и решила, что сначала с кем-то умным посоветуюсь.

– Ну и посоветовалась, – подводит итог Олеся. – Прямо с целой комиссией.

Я улыбаюсь. Комиссия, конечно, громко сказано, но по сути так и выходит.

Самовар к этому времени доходит, Анфиса разливает чай, ставит на стол блюдо с пирогом, нарезанным крупными кусками. Пирог пахнет свежей капустой и луком. Усталость от дороги сразу отступает.

Мы берём по кружке, кто-то уже тянется за тёплым куском пирога. Между глотками чая и первыми вздохами «как вкусно» печь тихо потрескивает.

Звук не громкий, нормальный, но в этот момент я чувствую, что он стал чуть многозначнее. Как будто кто-то там, внутри, слушает наш разговор.

Настасья Петровна неспешно откладывает свою кружку, поднимается и подходит к печи.

– Дай-ка мне её поближе посмотреть, – говорит она.

Анфиса напрягается.

– Рука у тебя не задрожит?

– Не в первый раз, – спокойно отвечает Настасья.

Я знаю, что она вспоминает медальон предков. Тогда тоже сначала было просто «что-то старое и странное», а потом выяснилось, что этот «что-то» перевернул половину деревенской истории.

Настасья склоняется к печи, держится рукой за край, чтобы не податься вперёд. Лицо у неё спокойное, только глаза внимательно идут по линиям.

– Вера, подойди, – говорит она через минуту.

Я встаю, становлюсь рядом. Табличка совсем близко. Линии на ней…

Короткие, в разных направлениях, но не хаотично. В одном уголке – круг. Он не такой, как на медальоне, но сам факт круга рядом с линиями в глине уже выглядит знакомо.

У меня в памяти всплывают те вечера, когда мы с ней в деревне N сидели над фотографиями старого медальона и искали в нём смысл. Тогда тоже было ощущение, что перед нами не просто рисунок, а запись.

– Похоже? – шепчу.

– Похоже… по настроению, – отвечает Настасья. – Но не то же самое. Там было старше. А здесь будто… кто-то учился.

От её слов по руке словно проходит лёгкий ток. Печь в этот момент чуть громче щёлкает, в глубине огня вспыхивает ярче один уголёк.

Я ловлю себя на мысли, что уже не отличаю простое потрескивание дров от вздоха домового.

– Не теребите её без нужды, – неожиданно говорит Анфиса. – Она и так тут лежит, как хозяйка.

В этот момент у входной двери раздаётся стук и бодрое «бе-е-е».

– Началось, – вздыхает Анфиса. – Это мои девки пришли проверять, с кем я тут сижу.

– Раз уж я контролёр коз, то пойду на пост, – оживляется Олеся и вскакивает.

Она быстро направляется к сеням. Мы слышим, как она открывает внутреннюю дверь, и тут прямо по половицам проходит тяжёлый топот.

– Ай, стой! – раздаётся Олесин голос. – По одному, сказала!

В комнату шумно влетает белая коза, почти снежная. На шее у неё бечёвка, но она уже болтается, коза её явно оторвала.

– Пушинка! – восклицает Анфиса. – Ну ты, как всегда, первая.

Следом в дверях показываются ещё две козы, помассивнее, но их Олеся успевает загородить собой.

– Стоп, – говорит она, выставив руки. – По пропускам.

Я не успеваю улыбнуться этой сцене, потому что Пушинка, не обращая внимания на наши возгласы, направляется точно к печи.

Она идёт неторопливо, но уверенно, как будто её сюда приглашали. Останавливается возле выступа, задирает голову. Нюхает.

– Не смей, – шипит Анфиса. – Там не для тебя.

Пушинка тянется мордой к табличке. Ноздри раскрываются, она будто втягивает в себя запах глины. На секунду замирает. Потом аккуратно упирается лбом в край печи, почти рядом с табличкой.

У меня по коже снова пробегает холодок.

– Видишь? – шепчет за моей спиной Олеся, с трудом удерживая остальных коз у двери. – Я же говорила, козы всё видят.

– Она может соль учуяла, – пытается успокоиться Анфиса, но голос у неё дрожит.

Соль тут ни при чём. Я стою достаточно близко, чтобы почувствовать, как воздух возле печи стал чуть плотнее. Как будто в нём что-то задержалось и слушает, чем всё закончится.

Печь тихо потрескивает, в это время в глубине что-то глухо отзывается. Домовой или просто полено легло иначе?

Пушинка делает вдох, отступает на шаг, недовольно фыркает и вдруг громко блеет прямо в сторону таблички.

– Всё, хватит, – не выдерживает Анфиса. – Вон из комнаты.

Она быстро подходит, осторожно берёт козу за бечёвку у шеи, разворачивает. Пушинка сопротивляется, упирается копытами, но всё-таки выходит в сени.

– Не пущу вас сюда, – ворчит Анфиса уже в сенях. – Тут и без вас дышать тяжело.

Олеся со смехом помогает ей вытолкать остальных коз во двор. Дверь закрывается, становится тихо.

Я снова сажусь за стол. Сердце стучит чаще, чем положено простому гостю.

– Ну что, контролёр коз, – Настасья смотрит на Олесю, когда та возвращается. – Что скажешь по результатам проверки?

– Козы подтвердили: у вас тут не только пирог, но и дела, – серьёзно отвечает Олеся, но глаза у неё блестят. – Они прямиком туда пошли.

– Случайность, – пытается отмахнуться Анфиса. – Они всегда к теплу тянутся.

– Не спорю, – говорит Настасья. – Но тепло бывает разное.

Печь в этот момент будто подтверждает её слова лёгким шорохом.

Мы снова берём чашки. Анфиса нервно сглатывает чай, потом откладывает кружку и смотрит на нас, одну за другой.

– Вы мне честно скажите, – просит она. – Это похоже на чью-то шутку? Или я уже… сама себе придумываю?

Я чувствую, как внутри включается мой «уголок детектива».

– Скажи ещё, кто за последние дни заходил в дом, кроме тебя, – прошу я. – Не только в саму комнату, но и в сени.

– Почтальон заходил, пенсию приносил, – начинает перечислять Анфиса. – Соседка Марфа заглянула за солью. Да эта новая…

– Какая новая? – сразу же интересуется Олеся.

– Старушка, – отвечает Анфиса. – Недавно в нам в деревню переехала. Дом купила у тех, кто в город подался. Она чуть дальше живёт, за оврагом. Я её пару раз видела на огороде. Всё с глиной ковыряется, какие-то таблички во дворе ставит.

Меня будто током бьёт от этого слова.

– Таблички? – переспрашиваю.

– Ну, дощечки сначала показалось, а потом ближе подошла – глина, – поясняет Анфиса. – У грядок воткнуты. На одних что-то написано, на других знаки. Я ещё подумала… странная. Но люди сейчас всякие.

– Она к тебе в дом заходила? – уточняет Настасья.

– Вот и нет, – качает головой Анфиса. – Мы так и не познакомились толком. Только через забор кивнули.

– А в тот день, когда табличка появилась, ты её видела?

Анфиса задумывается, щурится.

– Не помню, – наконец признаётся. – Я в те дни в основном с козами да по огороду. А она рано выходит, позже уходит.

– Значит, пока не будем на неё показывать, – спокойно говорит Настасья. – Но в голове отметим.

Я делаю себе ещё одну внутреннюю запись: «Новая старушка с глиняными табличками. Дом за оврагом».

Самовар чуть утихает, чай настаивается крепче. Мы по очереди подливаем себе понемногу горячей воды.

– Ладно, – Анфиса отрывается от своих мыслей. – Вы же не только из-за печи приехали. Устраиваться вам надо. Я ж вам писала: оставайтесь у меня.

– Писала, – кивает Настасья. – С ночлегом как?

– Дом у меня большой, – отвечает Анфиса. – Вон та комната свободна, – показывает на дверь за печью. – Там двухспальная кровать. Можно Настасье с Олесей.

– Я с Настасьей на одной кровати не буду, – сразу возмущается Олеся. – Она во сне разговаривает.

– И ты разговариваешь, – не моргнув, парирует Настасья.

– А я где? – спрашиваю.

– А ты, Вера, будешь в домике во дворе, – Анфиса улыбается. – У меня там тоже маленький домик есть. Муж ещё строил, когда думали, что дети чаще ездить будут. Сейчас стоит пустой, только от бабкиной перины пылинки летают.

«Мой домик во дворе дома Анфисы» – фраза сразу укладывается у меня в голове отдельной строчкой. Новый уголок для размышлений, новые стены для разговоров с домовым.

– Можно сейчас глянуть? – прошу.

– Конечно, – кивает Анфиса и встаёт. – Пойдём, пока светло.

Мы выходим во двор.

На крыльце пахнет травой. Козы уже пасутся у дальнего забора, мирно рвут листья. Пушинка поднимает голову и смотрит на нас, как старшая по двору.

– Вот твой домик, – Анфиса ведёт нас по узкой дорожке между грядок.

Домик стоит чуть в стороне, ближе к яблоне. Небольшой, с одним окном и крылечком. Стены деревянные, крыша железная. У окна занавеска с голубыми цветами.

– Внутри кровать, стол, табуретка, тумбочка, – перечисляет Анфиса. – Печурка маленькая, но рабочая. Постель я проветрила, полы вымыла. Только смотри, если ночью страшно станет, не стесняйся в дом бежать.

– Если страшно станет, я сначала посмотрю, откуда страх, – отвечаю, сама удивляясь, насколько спокойно это звучит. – А потом уже побегу.

Олеся хмыкает.

– Ты смелая до первой ночи, – говорит она.

– Зато у неё опыт, – напоминает Настасья. – Домик хороший. Тут как раз для её блокнотов и мыслей место.

Я заглядываю внутрь. Всё действительно просто и аккуратно. Кровать с чистым покрывалом, небольшое окно на огород, в углу маленькая печка. У стены – старый шкафчик, на нём пустая вешалка.

Воздух внутри свежий, чуть пахнет известкой и сушёным деревом.

– Мне нравится, – говорю. – Лучше, чем любой гостиничный номер.

– Ну и славно, – облегчённо улыбается Анфиса. – Значит, устроились. Вещи потом перенесём. А сейчас давайте обратно в дом, а то самовар без нас остывает.

Мы возвращаемся по той же дорожке. Козы провожают нас взглядом. Где-то дальше, за огородами, виднеется крыша другого дома. Над забором торчат таблички – или доски? На таком расстоянии не разберёшь.

Я отмечаю это и молчу.

В доме тепло. Самовар ещё не остыл, пирога тоже хватает. Анфиса нарезает ещё куски, ставит на стол банку с вареньем.

– Вот что, – говорит Настасья, когда мы все снова оказываемся за столом. – Табличку пока не трогаем.

– В смысле – совсем? – удивляется Олеся.

– В смысле не уносим, не переворачиваем, не стираем, – объясняет Настасья. – Нам её понять надо, а не обидеть.

Слово «обидеть» звучит странно, когда речь про кусок глины, но я понимаю, о чём она.

– А ночью? – осторожно спрашиваю.

– Ночью мы спим, – жёстко отвечает Настасья. – А в твоём домике ты можешь сколько хочешь думать про табличку, но к печи ночью не подходи.

Я киваю.

– А если она сама… – начинает было Анфиса и замолкает.

– Сама что? – спрашивает Олеся.

– Ну, зашевелится, – шепчет Анфиса.

Я чувствую, как по столу пробегает невидимая волна напряжения.

– Тогда ты тихо меня буди, – спокойно говорит Настасья. – Без криков.

– А меня? – тут же интересуется Олеся.

– А тебя разбудит козий ор, – бурчит Настасья. – Если что-то случится, козы первые поднимут шум.

Мы смеёмся, напряжение немного спадает.

Пока мы доедаем пирог, день незаметно клонится к вечеру. Солнце смещается, полосы света в комнате меняются. Печь оттеняется, табличка наполовину уходит в тень.

Я ловлю себя на том, что всё равно периодически смотрю туда.

Линии на глине спокойные. Но чем дольше я их рассматриваю, тем сильнее кажется, что они не просто выцарапаны, а кем-то написаны. Как будто это короткое сообщение.

Сообщение кому?

Вопрос повисает у меня внутри.

Когда солнце окончательно сползает к линиям забора, мы решаем разойтись по местам.

– Вера, бери сумку и иди в домик, – говорит Анфиса. – Я тебе простыни положила, воду набрала. Если что – кричи.

– Я лучше постучу, – отвечаю.

– И кричать не забудь, – хмыкает Олеся. – А то вдруг здесь одни духи по печкам общаются, им живой голос нужен.

Мы смеёмся. Смех – лучший способ не дать страху собраться в ком.

Я выхожу во двор с сумкой. Вечер уже мягкий, не жарко. Козы улеглись у сарая, только уши шевелятся. Где-то вдали каркает ворона.

В домике тихо. Я ставлю сумку у кровати, открываю окно на проветривание. Внутри ещё светло, но уже хочется зажечь лампу.

Я сажусь на край кровати, достаю блокнот.

На первой чистой странице пишу:

«Деревня K. Дом Анфисы.

Глиняная табличка на печи.

Символы: линии + круг.

Появилась в доме утром, когда хозяйка ненадолго выходила во двор. Дверь не закрыта наглухо, но чужих в доме не было.

Кошка шипит.

Коза Пушинка тянется к печи.

Печь шумит по-особенному».

Я задерживаю ручку над бумагой и добавляю:

«В деревне появилась новая старушка, работает с глиной, ставит таблички у грядок».

Пишу и чувствую, как всё происходящее укладывается в знакомую схему: люди, дом, предмет, духи, которые что-то пытаются сказать.

Я закрываю блокнот, встаю и выхожу ещё раз на крыльцо домика.

Из открытой двери дома Анфисы доносится глухой звук – это она, наверное, ставит чайник или двигает стул. Голоса пока не слышно.

Печь там, в комнате, которую я уже покинула, продолжает жить своей жизнью.

На минуту мне кажется, что где-то между шелестом листьев и далёким собачьим лаем слышится тихий шёпот. Не слова, а скорее ритм. Как будто кто-то повторяет одну и ту же короткую фразу:

«Смотри на знак».

Я стою на крыльце своего нового домика и понимаю, что спокойной деревенской поездки у меня снова не получится.

Но внутри, поверх лёгкой тревоги, уже разворачивается привычное чувство.

Интерес.

Глава 3. Деревенские сплетни

Сначала мне кажется, что в домике слишком тихо.

Я лежу, смотрю в потолок и прислушиваюсь. Огонь в маленькой печке давно погас, стены не скрипят, только за окном невнятно переговариваются птицы. На миг даже возникает мысль, что вчерашняя печь с табличкой, козы и разговоры про новую старушку тоже могли привидеться.

Потом во дворе заливается петух, где-то дальше откликается козий голос, и тишина распадается.

Я быстро вспоминаю, где нахожусь, и становлюсь на ноги. Ночь прошла без чудес, если не считать одного сна, который сразу выскользнул из памяти, оставив только уверенность, что в нём всё равно была печь.

Умываюсь холодной водой из таза, заправляю кровать, открываю дверь. Во двор выходит прохладный воздух. Козы Анфисы уже ходят у забора, перешагивают через траву, тихо переговариваются. Пушинка снова поглядывает на дом, будто проверяет, не собирается ли табличка самовольно покинуть печь.

– Живы? – слышится голос Анфисы из дома.

– Вполне, – отвечаю я, заходя на крыльцо.

В доме Анфисы уже кипит жизнь. На кухне слышен звук ножа по разделочной доске, в комнате дышит большая печь. Табличка на месте. Лежит аккуратно, не сдвинулась ни на сантиметр.

Я ловлю себя на том, что отметила это первым делом, а потом уже посмотрела на людей.

На столе стоят миски с кашей, лежит хлеб, в мисочке соль. Настасья Петровна и Олеся уже сидят за столом, у каждой своя кружка.

– О, наш следователь проснулся, – улыбается Олеся. – Сейчас будет проводить утренний осмотр печи.

– Уже провёл, – говорю. – Ничего не изменилось.

– Пока ты спала, – вмешивается Анфиса, – вся деревня изменилась.

Она ставит на стол ещё одну кружку, наливает мне чай, садится напротив.

– Это как? – спрашиваю.

– А так, – вздыхает Анфиса. – Пока я коз выводила и воду носила, ко мне уже три человека заглянули. Один за солью, другая просто «мимо проходила». Все к одной теме клонят: правда ли у меня на печи табличка с кладом лежит и правда ли, что эксперты приехали.

– Эксперты, – повторяет Олеся, явно довольная словом. – Мне нравится.

– Откуда они вообще узнали? – удивляюсь я.

– А ты думала, – отозвалась Настасья Петровна, – что в деревне только козы по утрам разговаривают? Тут новость дольше полудня не живёт.

– Я же никому не рассказывала, – возмущается Анфиса. – Только вам письмо написала.

– Слух быстрее письма, – спокойно говорит Настасья. – Кто-нибудь увидел, что ты в контору зашла или на почте бумагу взяла – и понеслось.

Я ем кашу, а в голове постепенно складывается новая картина. Вчера вечером тайна была нашей небольшой компанией вокруг печи, а сегодня уже половина деревни, похоже, считает, что у Анфисы под табличкой зарыт сундук.

– Нам в магазин надо, – решает Настасья. – Хлеба взять, ещё кое-что по мелочи. Заодно узнаем, до какой степени тут всё дошло.

– В магазин? – оживляется Олеся. – Отлично. Я обожаю сельские пресс-центры.

– Здесь не пресс-центр, а пчелиный рой, – ворчит Анфиса. – Туда лучше вдвоём ходить.

– Втроём, – сразу поправляет Олеся. – Я без сплетен нормально жить не могу, а без контроля над сплетнями тем более.

– Я с вами тоже, – дополняет Анфиса

Я понимаю, что идти придётся мне с ними. Если в деревне пошли разговоры, лучше услышать их своими ушами, а не по третьему кругу.

После завтрака я забегаю в свой домик, беру сумочку с блокнотом и ручкой. Хлопок дверцы получается громкий. Мне даже кажется, что где-то у печи в доме Анфисы слегка отвечает треск.

– Не волнуйся, – шепчу уже пустому домику. – Вернусь, всё расскажу.

Мы выходим на улицу. День только начинается, но солнце уже заметно греет. Деревня тянется вдоль дороги: домики, огороды, плетни. Здесь тише, чем в нашей деревне, но взгляды такие же внимательные.

Стоит нам отойти от дома Анфисы шагов на десять, как из-за забора старого дома выглядывает чья-то голова.

– О, гости пошли, – шепчет Олеся. – Сейчас нас изучат.

Я чувствую, как на нас смотрят из-за заборов. Где-то бабка снимает с верёвки полотенце и не уходит сразу, задерживается. На лавке у ворот другого дома, двое стариков делают вид, что просто греются на солнце, но глаза у них прикованы к нам.

Настасья идёт спокойно, будто ничего не замечает. Только платок поправляет.

– Главное – не оглядываться лишний раз, – тихо говорит она. – Если начнёшь вертеть головой, они решат, что тебе есть что скрывать.

Я стараюсь смотреть прямо перед собой. Олеся, наоборот, всем улыбается, машет рукой.

– Доброго дня, – громко говорит она каждой попавшейся на пути фигуре. – Мы только за хлебом, не бойтесь.

– Кто боится, а кто уже радуется, – замечает Анфиса. – Тут от любой новости люди оживают.

Сельский магазинчик стоит ближе к центру деревни. Невысокое деревянное здание с облупившейся вывеской. У крыльца устроена лавка, на ней уже сидит одна бабка, рядом стоит бидон с молоком.

Я успеваю подумать, что сегодня нам повезло: очередь небольшая. Но как только мы подходим ближе, замечаю знакомый типаж.

На ступеньках магазина стоит баба Матрёна. Крепкая, в ярком платке, с тяжёлой сумкой в руке. Лицо живое, глаза быстрые. Голос, даже если шепчет, всё равно слышен на три двора.

– Ну всё, – тихо говорит Анфиса. – Нас ждут.

– Кто это? – уточняю я, хотя по интонациям и так понятно.

– Это у них тут мини-газета, – отвечает Олеся. – Живая.

– Это у нас тут Матрёна, – сухо говорит Анфиса. – Местная связь с общественностью.

Мы подходим к крыльцу.

– О, кого я вижу, – громко говорит Матрёна, даже не делая попытки быть скромнее. – Сама Настасья Петровна пожаловала, да не одна, а с командой.

– Здравствуй, Матрёна, – спокойно отвечает Настасья. – Не сглазь, а то команда врассыпную пойдёт.

– А я что, – возмущённо поджимает губы Матрёна. – Я только рада хороших людей видеть. Вон, Анфиса у нас уважаемый человек, а то, что у неё табличка на печи, так это судьба.

Я чувствую, как на этой фразе бабка на лавке перестаёт дышать, а продавщица, видимая через окно, делает вид, что поправляет банки на полке, хотя давно всё стоит аккуратно.

– Какая табличка? – невинно спрашивает Олеся. – С рецептами?

– С рецептами, – передразнивает её Матрёна. – Ты мне сказки не рассказывай. Я уже слышала. Там у неё знак выбит, древний, от деда покойного. Дед, царство ему, землю эту берег, не дал никому продать, вот теперь и откликается.

– Кто тебе сказал, что от деда? – вмешивается Анфиса. – Я сама толком не знаю, откуда она взялась.

– Тебе не знать, а мне знать, – отмахивается Матрёна. – Уже вчера слышала, как твоя соседка говорила: нашла Анфиса ключ от клада.

– Так клад-то где? – лениво спрашивает Олеся, изображая чистое любопытство.

– А клад где всегда и бывает, – многозначительно отвечает Матрёна. – На дедовском участке, который вы все по кускам хотите разобрать.

У меня внутри щёлкает: дедовский участок.

– А вы-то откуда про участок знаете? – спрашивает Настасья. – Его одна Анфиса с покойным дедом делили.

– Деревня маленькая, – гордо поднимает голову Матрёна. – У нас ни один документ мимо ушей не проходит.

– С документами участковый работает, – спокойно говорит Настасья. – А вот то, что ты сейчас говоришь, – уже не документы.

– Я не вру, – обижается Матрёна. – Ко мне вчера приезжали.

Она чуть разворачивается, и я замечаю, что возле магазина, у стены, стоит семейная пара. Мужчина в светлой рубашке и аккуратных брюках, женщина в лёгком плаще. Одежда городская, но не вызывающая.

Мужчина просматривает объявления на доске, женщина держится рядом, но всё время поглядывает в нашу сторону.

– Они, – шепчет Матрёна, даже не пытаясь сделать голос тише. – Дальние родственники деда Анфисы.

– Это ещё как понять, – бурчит Анфиса. – У меня про родственников в кое-каких городах ни слуху, ни духа, а тут на тебе – дальние.

– Так жизнь устроена, – важно говорит Матрёна. – Пока дед был жив, никого не было. Как земля стала свободнее – так сразу родня нашлась.

Настасья бросает на меня короткий взгляд. Намёк понятен без слов.

– Пойдём, купим хлеба, а потом познакомимся, – говорит она. – А то сплетни уже познакомили нас заочно.

Мы заходим в магазин. Небольшое помещение, две полки, прилавок, за ним продавщица в фартуке. Пахнет хлебом, сахаром и сухими специями.

Пока Настасья выбирает, какой хлеб взять, я краем глаза вижу, как Матрёна протискивается внутрь и устраивается у входа, не мешая, но контролируя всё.

– Что вам? – спрашивает продавщица, но больше смотрит не на нас, а на Анфису.

– Батон, чёрный хлеб, сахару, чаю, – перечисляет Настасья, – и конфет немного.

– Конфеты – это правильно, – одобряет Матрёна. – На клад без сладкого нельзя.

– На какой клад? – невинно интересуюсь я.

– Вера, – тут же реагирует Олеся, – ты же сама рассказывала, что журналист, тебе всё надо.

– Журналисту надо факты, – говорю я. – А не пересказ, кто что «слышал».

Матрёна на это только раздувается ещё больше.

– Факты такие, – начинает она. – Жила-была в нашей деревне семья. Был дед, царство ему, золотые руки, земля хорошая, участок большой. Не продавал, не делил, всё говорил: «Не трогайте». Умер. Землю никто не забрал, стоит. И тут вдруг у его внучатой, – она кивает на Анфису, – на печи табличка лежит.

– Я ему не внучатая, – автоматически поправляет Анфиса. – Я по другой линии.

– Это не важно, – отмахивается Матрёна. – Табличка есть? Есть. Знак есть? Есть.

– Ты его видела? – спрашиваю я.

– Мне рассказывали, – честно признаётся она. – Но я верю.

– А кто рассказывал?

– Кто-кто… люди, – неопределённо пожимает плечами. – Ты думаешь, я в дом чужой полезу?

Я мысленно отмечаю: знак она не видела. Это уже хоть какая-то граница.

Пока мы разговариваем, в магазине открывается дверь, и внутрь заходят те самые «дальние родственники».

– Извините, – вежливо говорит мужчина. – Мы ненадолго.

Голос у него мягкий, городской. Женщина рядом кивает продавщице и встаёт чуть сбоку, будто не хочет мешать.

– Это Виктор и Ольга, – шепчет Матрёна, не скрываясь. – Из города.

Я поворачиваюсь к ним. Мужчина видит наш взгляд и вежливо улыбается.

– Кажется, мы уже заочно знакомы, – говорит он. – Вы, наверное, и есть та самая Вера из деревни N?

Я на секунду теряюсь.

– Почему вы так решили?

– Анфиса вчера вечером говорила, что ждёт Веру, – спокойно отвечает он. – А вы на неё похожи.

– На кого – на Веру или на ожидание? – не удерживается Олеся.

Ольга усмехается.

– На человека, который привык задавать вопросы, – говорит она. – Вера, я права?

– Почти, – отвечаю. – Я тут, скорее, слушатель.

– Очень хорошо, – кивает Виктор. – В деревне, как уже успели заметить, слушать есть что.

– Особенно когда речь о чужой земле, – вмешивается Настасья.

Виктор не обижается на тон.

– Земля у нас у всех общая, – миролюбиво говорит он. – Я правда дальний родственник покойного хозяина того участка. Решили с женой приехать, посмотреть, как тут всё. От города иногда хочется отдохнуть.

Он произносит это спокойно, но в голосе слышится что-то упругое. Не угроза, нет, скорее твёрдость.

– И заодно к кладбищу зайти, – добавляет Ольга. – Родня всё-таки.

– К кладбищу – это святое дело, – одобряет Матрёна. – А там глядишь, и земля сама себя покажет.

– Сама себя никто не показывает, – невольно замечаю я.

– Вы, наверное, тоже не верите в таблички, – Ольга смотрит прямо на меня. – А мы, честно говоря, ничего ещё не поняли. Только приехали, а тут уже разговоры на каждом углу.

– Разговоры здесь раньше фактов появляются, – отвечает Настасья. – Поэтому я предпочитаю сначала смотреть, а потом верить.

– Замечательный принцип, – кивает Виктор. – Может, мы ещё увидимся у Анфисы, обсудим всё спокойно?

– Может быть, – уклончиво отвечаю.

Мы выходим из магазина с пакетом продуктов. Матрёна выходит следом, но остановиться не может, продолжает говорить прямо на крыльце.

– Я вам одно скажу, – сообщает она, оглядываясь на Виктора и Ольгу. – Участковый бы всё давно разъяснил, да его сейчас нет. Уехал. Пока его нет, у нас тут такие дела творятся, что потом и протокол не составишь.

– Участковый вернётся, – уверенно говорит Настасья. – Никуда не денется, вашу деревню ему тоже не хочется на чужие слухи бросать.

– Он и не бросит, – соглашается Матрёна. – Только вы мне объясните, Вера, – вдруг поворачивается ко мне, – вы за кладом приехали или за правдой?

– Я за Анфисой приехала, – отвечаю. – Ей нужно разобраться, что у неё на печи.

– А клад?

– Если клад вдруг попадётся по пути, – говорю, – пусть сам объяснит, почему столько лет здесь лежал и молчал.

Олеся прыскает. Настасья тоже едва заметно улыбается.

– Говоришь красиво, – хмурится Матрёна, но, похоже, остаётся довольна. – Ладно. Я всё поняла.

Что именно она поняла, я догадываюсь с трудом, но спорить бесполезно.

Мы идём обратно. Пакет с хлебом и конфетами несёт Олеся, Анфиса идёт чуть впереди, Настасья рядом со мной.

– Ну вот, – вздыхает Анфиса. – Вчера у меня печка тихо шептала, а сегодня уже вся деревня считает, что у меня под потолком сундук болтается.

– Это обычный процесс, – объясняет Олеся. – Сначала какой-нибудь предмет появляется, потом вокруг него обрастают истории.

– Главное, – добавляю я, – понять, где в этих историях зацепки, а где просто украшения для слуха.

– Ты зацепки вчера уже увидела, – говорит Настасья. – Сегодня мы посмотрели на людей вокруг.

– И что думаешь? – спрашиваю.

– Думаю, – отвечает она, – что разговоров больше, чем дел. Но появление родственничков в один день с табличкой мне не нравится.

– Они позже приехали, – возражает Анфиса. – Табличка раньше появилась.

– Это тебе так кажется, – кивает Настасья. – Время тут сейчас у всех смешалось.

Мы как раз проходим мимо забора, за которым виден странный огород.

Забор невысокий, штакетник неровный. За ним – аккуратные грядки. На каждой вдоль рядка торчат маленькие глиняные таблички. У одних видно буквы, у других – только значки.

– Это её участок, – шепчет Анфиса. – Той самой старушки.

Мы останавливаемся почти незаметно.

На одной табличке, ближайшей к забору, я успеваю прочесть: «Мята». На другой – «Укроп». На третьей нет букв, только несколько коротких линий и маленький круг в углу.

От этого вида у меня внутри поднимается знакомое чувство.

– Она что, все грядки подписывает? – шепчет Олеся. – Или это тоже знаки?

– Соседка Марфа говорит, – тихо сообщает Анфиса, – что там и слова есть, и шепотки. Одни таблички растения называют, другие… кто их знает.

Я ещё раз смотрю на табличку с линиями. Линии другие, чем на печи, но всё равно что-то общее в них есть.

– Пошли, – трогает меня за локоть Настасья. – Не будем тут толпиться, хозяйка из окна уставится, ещё подумает, что мы ее огурцы высматриваем.

Мы идём дальше. Спиной я чувствую взгляд из-за занавески.

– Это она, – шепчет Анфиса. – Новая. Сама редко выходит. По раннему утру только.

– Вот и познакомимся как-нибудь пораньше, – спокойно говорит Настасья.

– То есть вы хотите туда уже завтра? – вздрагивает Анфиса.

– Я хочу сначала с табличкой у тебя разобраться, – напоминает она. – А потом уже идти по чужим огородам.

Когда мы возвращаемся в дом Анфисы, печь тихо гудит. На выступе всё та же табличка. Ни на миллиметр не сдвинулась, хотя в доме на нас теперь смотрит не только домовой, но и вся деревня через свои слова.

Я ставлю пакет на стол, достаю блокнот и быстро, пока никто не заговорил о делах, записываю:

«Деревня K.

Слухи:

– Табличка на печи Анфисы – ключ к дедовскому кладу.

– Появились дальние городские родственники (Виктор и Ольга). Интересуются участком.

– Участковый в отъезде, никто официально ничего не разъясняет.

Факты:

– Матрёна знака не видела, говорит со слов.

– Глиняные таблички на огороде новой старушки: часть с названиями трав, часть с линиями и кругами.

– Одна табличка на грядке по структуре напоминает табличку на печи».

Я отрываюсь от записей и вижу, что Настасья смотрит на меня.

– Ну что, – спрашивает она, – какие выводы у детектива?

– Пока никаких, – честно отвечаю. – Только один вопрос.

– Какой?

Я смотрю на печь.

– Как много людей знают, что знак на табличке похож на знак на огороде?

Тишина на секунду становится плотнее.

– Пока трое, – отвечает Настасья. – Ты, я и домовой.

Где-то в глубине печи коротко потрескивает.

Анфиса спешно начинает накрывать на стол, словно так проще справиться с напряжением. Олеся помогает ей, болтает про коз, про дорогу, про городских родственников.

А я чувствую, как где-то рядом, за забором, в тишине огорода, уже лежат на земле глиняные таблички с чужими словами.

И понимаю: завтра или послезавтра нам всё равно придётся зайти туда, в тот огород, где каждый знак стоит над своей грядкой и будто ждёт, когда его прочтут вслух.

Глава 4. Совет домового

К вечеру в доме Анфисы тихо, но спокойнее от этого не становится.

День был шумный. Магазин, Матрёна, «дальние родственники», таблички на чужом огороде. Теперь всё это, как семечки, перекатывается в голове.

На кухне у Анфисы пахнет картошкой и жареным луком. Печь дышит мягким жаром, в углу поскрипывает табуретка. Олеся рассказывает Анфисе, как у нас в деревне одна соседка тоже клад искала и в результате выкопала чужую картошку. Анфиса то смеётся, то тут же вздыхает.

Я сижу за столом и постоянно ловлю себя на том, что взгляд тянется к печи. Точнее – к выступу, где лежит глиняная табличка.

Она смотрит на нас своим немым знаком. Небольшой квадрат, матовая поверхность, линии на свету кажутся чуть глубже. Если бы не эти линии, можно было бы подумать, что это просто кусок старой плитки.

– Ты опять на неё смотришь, – замечает Настасья Петровна.

– Она на меня тоже, – отвечаю. – Никак не можем договориться, кто из нас больше виноват.

– Виноват здесь дедовский участок, – вздыхает Анфиса. – Жил бы дед, никакой таблички бы не было.

– Или была бы, – возражает Настасья. – Только он бы её первый прочитал.

Олеся подаёт мне кружку с чаем.

– Пей, детектив, – говорит она. – Тебе ночью ещё с подсознанием разбираться.

– С чем?

– С тем местом в голове, где ты сама себе ничего не рассказываешь, но всё понимаешь, – вмешивается Настасья. – Пусть тебе там хоть кто объяснит, что к чему.

Я делаю глоток. Чай крепкий, с листьями смородины. Сначала кажется, что он просто горячий, а потом чувствую, как тепло расходится внутри и немного успокаивает.

– А если всё это просто совпадение? – спрашиваю. – Табличка, участок, родственники, сплетни.

– Совпадения тоже часть жизни, – отвечает Настасья. – Но, когда их много подряд, я начинаю присматриваться.

– А я начинаю переживать, – тихо говорит Анфиса. – Если они правда полезут на участок, кто их остановит?

– Никто туда завтра не полезет, – уверенно говорит Олеся. – Для начала всем надо обсудить, кто что слышал. У вас тут без совещаний при магазине ни одно дело не начинается.

Все улыбаются, но напряжение не исчезает. Оно просто прячется между фразами.

Я снова смотрю на знак на табличке. Линии переплетаются, будто пытаются выйти за край. В памяти всплывает медальон, который мы нашли в прошлой истории. Там тоже был знак. Другой, но с тем же ощущением, что это не просто узор.

– Всё, – решает Настасья. – На сегодня хватит. Завтра голова свежая будет.

– Я вас провожу до домика, – говорит Анфиса. – По двору ночью лучше не путаться, коза опять калитку толкала, задвижка шатается.

Мы выходим из кухни в сенцы, потом на крыльцо. Двор встречает нас прохладой и запахом сырой земли. Где-то у сарая шуршит сено. Козы, похоже, уже улеглись, но одна всё равно чихает и фыркает.

Мой домик стоит чуть в стороне. Небольшое окошко, дверь с крючком, крошечная пристройка. Внутри – кровать, столик, табуретка и печка с низкой лежанкой.

– Я тебе днём дров подбросила, – говорит Анфиса. – Тут растопишь, и к ночи как раз тепло будет.

– Спасибо, – отвечаю.

– Если что… – она заминается, – если что приснится не то, ты не бойся. Тут домовой хозяйский, старый. Он плохого не сделает.

– Анфиса, – хмыкает Настасья, – ты человека успокаиваешь или наоборот?

– Я по-честному, – оправдывается Анфиса. – Как есть.

Мне почему-то от этих слов легче. Когда знаешь, что домовой есть, его легче терпеть, чем когда подозреваешь, а доказать не можешь.

Я зажигаю в домике лампу, складываю дрова в печку, раздуваю огонь. Поленья принимаются за дело: трещат, подсыхают, вспыхивают. В домике быстро становится теплее.

Настасья и Олеся заходят внутрь, оглядываются.

– Уютно у тебя тут будет, – одобряет Настасья. – Для размышлений самое то.

– И для ночных кошмаров, – подмигивает Олеся. – Если домовой решит, что ты мало сомневаешься.

– Перестань, – останавливает её Настасья. – Нам тут сон нужен, а не концерт.

Они уходят обратно в дом Анфисы. Я слышу, как скрипит песок под их шагами, как хлопает дверь большого дома. Двор снова погружается в полутьму.

Я закрываю дверь своего домика изнутри, прикладываюсь к печке плечом. Тепло уже ощутимое. Лежанка над топкой нагревается быстро.

Я поднимаюсь, стелю простыню, ложусь на печь.

Первые минуты просто слушаю. Печь стонет тихо, где-то внутри шуршат угли. Дымоход чуть подвывает. Все эти звуки раньше бы меня раздражали, а теперь я прислушиваюсь к ним как к языку.

В голове, вместо того чтобы пустеть, всплывают куски сегодняшнего дня.

Матрёна у магазина, с её уверенным «так судьба». Взгляд Виктора, спокойный, но упёртый. Ольга с её фразой про кладбище. Забор чужого огорода и глиняные таблички у грядок.

И знак. Наш знак на печи.

Я закрываю глаза и стараюсь представить его точно. Не как нарисовала бы, а как если бы пальцами проходила по линиям. Одна линия идёт вверх и чуть в сторону. Другая пересекает её и сгибается. В углу небольшой круг.

В памяти всплывает медальон предков. Тогда тоже казалось, что знак ни о чём не говорит, а потом оказалось, что он ведёт нас от одного человека к другому, и в конце мы всё равно пришли к семье.

– Если это снова про семью… – шепчу я в потолок. – Тогда при чём тут клад?

Печь в ответ коротко трескается, будто ей есть что сказать.

Где-то между этими мыслями я не замечаю, как проваливаюсь в полусон.

Мне кажется, что я уже не в своём домике, а снова в доме Анфисы. На кухне. Печь напротив, большая, расписная, как я её увидела в первый день. На выступе – наша табличка.

В печи свет. Не обычный огонь, а ровный, живой. Я вижу, как внутри, за чугунной дверцей, шевелятся угли.

В углу печи – тень. Сначала просто сгущение темноты. Потом – небольшой силуэт. Как будто кто-то маленький сидит, поджав ноги, и смотрит на меня.

Лица я не вижу, только ощущаю взгляд.

Угли внутри печи начинают двигаться. Не вверх и не вниз, а как-то упорядоченно. Одна красная точка переползает к другой, третья подползает следом.

Они собираются в рисунок.

Я уже знаю, какой.

Через несколько мгновений передо мной тот самый знак с таблички. Только теперь он светится, живой, горячий. Линии сложены из огненных точек. Круг в углу чуть ярче других.

Тень на печи шевелится. Мне даже слышится недовольное шмыганье, будто кого-то раздражает, что я долго соображаю.

Потом от огненного знака начинают отлетать искры. Сначала одна, потом ещё две-три. Они тянутся цепочкой к трубе.

Я поднимаю голову.

Искры не гаснут, как обычно, а поднимаются выше и выше, и вдруг я будто смотрю уже не на печь, а на чёрный потолок.

На этом потолке искры выстраиваются в дорожку.

Она тянется от воображаемой кухни куда-то вдаль. За дом, за двор, за огороды. За деревню.

Я знаю эту дорогу. Это туда, где за околицей начинается тот самый заброшенный участок.

Искры встают дугой над тем местом. Мерцают, складываются в простые контуры: полоска земли, кривой забор, тёмное пятно дерева.

Я слышу, как рядом кто-то втягивает воздух.

– Туда? – спрашиваю я.

Голос хриплый, но не страшный, шепчет где-то около уха:

– Туда. Но не за тем.

Я хочу спросить, за чем тогда, но слова застревают.

Вместо ответа раздаётся короткий смешок. Сухой, как щепка. Потом угли в печи вспыхивают ярче, и знак рассыпается.

Всё снова превращается в обычный огонь.

Меня будто отталкивает назад, и я просыпаюсь.

В домике темно. Только щель от двери печи даёт немного света. Поленья уже почти прогорели, угли тихо тлеют.

Сердце бьётся слишком быстро, как после беготни по двору.

Я сажусь на печи, притормаживаю дыхание. Сначала пытаюсь убедить себя, что это просто сон. Обычный, после насыщенного дня.

Но в ушах ещё звенит тот хриплый шёпот.

«Туда. Но не за тем».

В домике тихо.

И тут я слышу за окном звук.

Не песню и не слово. Ветер.

Он тянет по стене сухими ветками, шуршит где-то в крыше. Но в этом шорохе есть ритм, и он складывается в строчку.

Почти частушка.

«За околицей земля,

Там чужая тайна.

Кто за золотом пойдёт —

Счастья не поймает.»

Последняя строчка меня окончательно будит.

– Домовой, – шепчу я, – у тебя чувство юмора странное.

Становится даже немного смешно. Страшно и смешно одновременно.

Я спускаюсь с печи, нахожу на столике блокнот и ручку.

Включать лампу не хочу, поэтому подсвечиваю себе дверцей печи. Этого достаточно, чтобы видеть бумагу.

Пишу:

«Сон.

Печь в доме Анфисы. Домовой (тень). Угли складываются в знак с таблички. Искры – дорожка к заброшенному участку за околицей. Голос: «Туда. Но не за тем».

Шорох ветра – частушка: про чужую тайну и про золото».

Потом, подумав, добавляю:

«Ощущение – не угрозы. Скорее, предупреждение. Или совет».

Я закрываю блокнот, кладу рядом с подушкой.

Огонь в печи почти гаснет. Подкидывать дрова не хочу, хватит. В доме становится темнее.

Я снова ложусь на печь, накрываюсь одеялом.

Мыслей много, но они постепенно расползаются, как дым. Сон приходит уже обычный, без звуков и огненных знаков.

Когда я открываю глаза, свет за окном уже серый, предрассветный. Печь тёплая, но не горячая.

Я некоторое время лежу, прислушиваясь к двору.

Где-то далеко поёт первый петух. Потом откликается второй, ближе. За стеной кто-то цокает копытцами – вероятно, одна из коз решила раньше всех проверить, не открылась ли калитка.

Ветер уже не шепчет частушки. Теперь он просто гуляет по двору и задевает крышу.

Я поднимаюсь, умываюсь холодной водой из таза, быстро одеваюсь. Блокнот аккуратно прячу в сумочку.

На улицу выхожу почти на рассвете.

Двор пустой. Окна дома Анфисы ещё темноваты, но из трубы тонкой полоской уже идёт дым.

Я пересекаю двор, откидываю крючок и вхожу в дом Анфисы.

На кухне тепло. Печь там уже по-настоящему горит, над ней греется чайник. На столе – доска, на доске капуста и нож.

Настасья стоит у стола, режет капусту для пирога.

– Рано ты, – говорит она, даже не оборачиваясь. – Или не спалось?

– И то, и другое, – признаюсь.

Я сажусь на табурет, обнимаю кружку, которую она мне молча подвигает.

Через пару минут приходит Анфиса, зевает, поправляет платок.

– Доброе утро, – бурчит она. – Ой, уже не утро, а только начинается. Как вы, Вера? Ничего вам не приснилось… эдакого?

Я молчу секунду.

– Сначала думала, что не стоит рассказывать, – говорю. – А потом поняла, что всё равно вылезет наружу.

Настасья откладывает нож, садится рядом.

– Рассказывай, – спокойно говорит она. – У нас тут каждый сон сейчас как протокол.

Я рассказываю. Без украшений, как есть. Про печь в доме Анфисы, про тень, про знак из углей, про искры-дорожку к заброшенному участку, про голос. Про ветреную частушку тоже.

Анфиса слушает, прижимая ладони к кружке с чаем.

Олеся, проснувшаяся позже, появляется в дверях как раз к моменту с частушкой.

– Подожди, подожди, – оживляется она и сразу берёт с полки чистый стакан. – Ты хочешь сказать, что домовой тебе организовал инструктаж по кладоискательству?

– Скорее, по мерам безопасности, – поправляю. – Он ясно сказал, что туда, но не за тем.

– Домовой у Анфисы всегда с характером был, – замечает Настасья. – Любит, когда его слушают, а не просто рядом ходят.

– Меня другое волнует, – шепчет Анфиса. – Если уже домовой про участок говорит, значит, там что-то нехорошее?

– Не обязателен ужас, – успокаивает её Настасья. – Домовой – не пророк конца света. Он дом бережёт. Если чувствует, что вокруг дома начинают сгущаться мысли, может и намекнуть, чтобы мы первыми туда посмотрели.

– Чтобы не кто попало? – уточняю.

– Чтобы не поздно, – кивает она.

Олеся, конечно, не может удержаться.

– То есть, – начинает она, – у нас есть: табличка, заброшенный участок, городские родственники, деревенские сплетни и личный сон Веры с участием домового. Это официально самое интересное дело за последний год.

– Для тебя всё самое интересное, где можно хоть на минуту представить клад, – фыркает Анфиса.

– Я как раз боюсь кладов, – возражает Олеся. – С ними слишком много бумажной волокиты. Мне достаточно того, что домовой сказал: «Не за тем».

Я смотрю на Настасью.

– Ты веришь, что это был именно домовой, а не просто воображение?

– Я давно не делю так резко, – отвечает она. – Сон – тоже часть жизни. Другой способ говорить с собой. А если в этом сне появляются знакомые существа, значит, у тебя внутри уже есть готовый собеседник. Назовём его домовым – и всё.

– Удобно, – бурчу я.

– Зато честно, – улыбается она. – Вопрос в другом: готова ли ты принять его совет.

– То есть… пойти на участок?

– Не с лопатой, – сразу предупреждает Настасья. – Мы не кладоискатели. Мы смотрим, слушаем, спрашиваем.

– А ещё делаем вид, что просто гуляем, – добавляет Олеся. – Иначе вся деревня K с нами туда пойдёт.

Анфиса тут же напрягается.

– Я не хочу, чтобы туда кто-то ходил толпой, – говорит она. – Там трава высокая, доски старые, яма возле старого колодца. Ещё кто-нибудь ногу сломает – потом не оправдаешься.

– Поэтому мы и пойдём втроём, – подытоживает Настасья. – Днём, спокойно, без криков «клад» на всю деревню.

– А я? – испуганно спрашивает Анфиса.

– А ты нас туда проводишь до околицы, – говорит она. – Дальше посмотрим.

Я молча кручу в руках кружку. Внутри всё ещё смешиваются городская привычка считать сны выдумкой и новая деревенская жизнь, в которой даже печь умеет подслушивать мысли.

– А если это всё-таки просто игра воображения? – спрашиваю.

– Тогда мы просто прогуляемся, – спокойно отвечает Настасья. – Воздухом подышим, землю посмотрим. Полезно в любом случае.

– А если не игра?

Она смотрит на меня внимательно.

– Тогда хорошо, что ты это увидела первой, а не кто-нибудь из новых родственничков, – говорит она.

Олеся залпом допивает чай и встаёт.

– Я предлагаю сделать вид, что это обычный день, – заявляет она. – Позавтракаем, поможем Анфисе по хозяйству, а после обеда можно «случайно» захотеть пройтись до околицы.

– Мне не нравится слово «случайно», – бурчит Анфиса.

– Тогда скажем, что идём подышать воздухом, – не сдаётся Олеся. – Или посмотреть траву.

Я улыбаюсь.

– Можно сказать, что я, как городская, ещё не видела местный вид на заброшенный участок, – говорю. – Мне для полноты картины нужен.

– Вот, – радуется Олеся. – И сразу честно, и без клада.

Настасья поднимается, берётся за нож.

– Давайте сначала пирог подготовим, – решает она. – На пустой желудок даже советы домового хуже понимаются.

Мы включаемся в обычные дела. Режем капусту, мешаем тесто, накрываем стол. В какой-то момент разговор снова сворачивает к Матрёне, к Виктору с Ольгой, к их планам.

Я слушаю, но часть моего внимания всё время возвращается к печи.

Она гудит размеренно, будто ей всё это давно известно.

Когда пирог уже в печи и в доме начинает пахнуть капустой и тестом, я подхожу ближе к огню.

Табличка на выступе всё там же. Знак не меняется.

– Я всё записала, – тихо говорю я, глядя на огонь. – Но на участок пойду не за золотом, это я тебе обещаю.

Печь отвечает коротким потрескиванием.

Никто, кроме меня, этого не замечает. Анфиса в этот момент следит, чтобы коза не заглядывала, Олеся рассуждает о том, как лучше обойти стороной Матрёну на обратном пути, если она вдруг решит присоединиться к прогулке.

Только Настасья, проходя мимо, на секунду останавливается, смотрит на огонь и кивает, как старому знакомому.

– Ну что, – говорит она, – раз даже домовой за участок переживает, придётся нам его днём навестить. Спокойно, с умом и без лишних глаз.

Я ловлю её взгляд и понимаю, что следующая глава нашей деревенской истории будет проходить не на кухне, а за околицей.

А печь тихо бормочет в ответ, поддерживая жар, будто подтверждает: время для совета дано, дальше – ваша очередь.

Глава 5. Шёпот коз

После разговора про сон домового мы долго молчим. Чай уже остывает, пирог едим не так активно, и только козы с улицы блеют в разном настроении, будто поддакивают Настасье Петровне.

Я вглядываюсь в глиняную плитку на печи. Она лежит на своей полочке, как ни в чём не бывало, а меня от одного взгляда на знак тянет снова и снова прокручивать ночной сон. Угольки, складывающиеся в узор, искры, летящие куда-то за околицу… Домовой, который вроде как и шутит, и одновременно даёт совет.

Настасья Петровна собирает пустые блюдца к самовару и, не глядя на меня, спокойно говорит:

– Ладно, Вера. Сон с печью мы уже обсудили. Теперь надо ножками походить, а не только головой думать. Сидением ни один клад себя не выдавал.

Олеся тут же оживляется, поправляет резинку на хвосте и хмыкает:

– Головой думать – это пусть Вера, а ножками – это я. Я, между прочим, местный спец по разведке дворов и окрестностей.

Анфиса улыбается, но в улыбке у неё больше тревоги, чем веселья.

– Хоть разведкой назовите, хоть прогулкой, – она смотрит в окно, где мелькают белые бока её коз. – Только вы мне коз не распугайте, агенты. Они у меня тоже при деле.

– Мы их, наоборот, в секретные сотрудники запишем, – уверяет Олеся. – Ты посмотри на морды: чистая оперативная группа.

Мне этот лёгкий, почти шутливый тон нравится. После ночного сновидения и утреннего шёпота ветра хочется перевести разговор из области страшилок в область чего-нибудь съедобного и понятного. Но знак на плитке всё равно не выходит из головы.

Я встаю из-за стола, тянусь, прислушиваюсь к себе: будто внутри тоже щёлкает какой-то невидимый замочек – пора.

– Пойдём во двор, – говорю. – А там посмотрим, куда нас козы вывезут. Раз домовой через них намекает, грех не воспользоваться.

– О, наконец-то Вера признаёт авторитет козьего шпионажа, – радостно поднимается Олеся.

Настасья Петровна вздыхает, поправляет платок и тоже поднимается.

– Я с вами. Кто-то же должен следить, чтобы вы из разведки в авантюру не скатились.

Мы выходим в сени, обуваемся, по очереди выскальзываем на крыльцо. День тёплый, мягкий, воздух густо пахнет травой, водой из колодца и свежей выпечкой, которая ещё до конца не остыла в печи. Во дворе у Анфисы всё по-хозяйски: грядки, цветы, старый яблоневый склон на пригорке, дровник, курочки по углам. И отдельное царство – козье.

Три белые козы сразу поднимают головы, когда нас видят. Груша, потяжелее и важнее, лениво жует траву у изгороди. Пушинка, словно вечно голубая наивность, тянет морду к ведру с водой. Ласка уже где-то на полпути к яблоне, ей всё надо потрогать и попробовать.

– Ну здравствуйте, секретные агенты, – говорит Олеся и идёт им навстречу, потряхивая ладонью, будто у неё там спрятан невидимый сахар.

– Погляди, – шепчет Анфиса, показывая на пригорок. – С самого раннего часа они от яблони не отходят. Там травы хватает, но им что-то другое нужно, всё копают и копают.

Я смотрю туда, куда она показывает. У яблони земля неровная, местами истоптана, местами подрыта, корни кое-где оголились, как старые жилы. Козы топчутся рядом, фыркают, цокают копытцами. Ласка особенно старается: отбрасывает землю в стороны, будто решила выкопать себе подземный тоннель в соседнюю деревню.

– Ну точно, – бормочет Олеся, – агенты. Поиск подземных коммуникаций ведут.

– Может, им там просто прохладнее, – осторожно предполагаю я, хотя самой себе не верю.

Мы приближаемся к пригорку. Под ногами хрустит сухая трава и мелкие веточки. Яблоня раскидывает ветви низко, можно легко достать до листьев. На ветке висит несколько недозрелых яблок. Всё очень обычное, деревенское. И только настойчивая суета коз сбивает привычную картину.

Ласка делает особенно резкий рывок копытцем, земля ссыпается вниз, и вдруг под корнями яблони мелькает что-то жёлтовато-кирпичное. Небольшой обломок, отличающийся от серой земли.

– Стой, – вырывается у меня.

Коза на мой голос отступает на шаг, фыркает. Олеся смеётся:

– Видишь, понимает, что начальство подъехало.

Я опускаюсь на корточки и осторожно разгребаю землю пальцами. Под слоем влажного слоя земли появляется кусочек обожжённой глины. Не свежая, потемневшая, чуть шероховатая. Я беру его, обчищаю травой. На краю черепка проступают знакомые линии. Обугленные, как будто когда-то сильно нагревались.

– Настасья Петровна, – зову я спокойно, но голос звучит немного выше, чем обычно.

Она неторопливо подходит, достаёт из кармана той самой безразмерной кофточки маленькую лупу. Этот предмет уже стал частью её образа: как у участкового удостоверение.

– Дай сюда, – говорит она деловито.

Я кладу черепок ей на ладонь. Настасья наклоняется, смотрит через лупу.

– Так… – протягивает она. – Линии знакомые. Вера, смотри-ка. Видишь этот изгиб? Как у твоей плитки на печи, только тут кусок.

Я по привычке отстраняюсь, потом снова тянусь ближе. Знак действительно похож. Не полностью, конечно – часть узора исчезла вместе с остальной плиткой. Но те линии, что сохранились, будто родные тому переплетающемуся символу из дома Анфисы.

– Значит, это… – начинаю я и не договариваю, чтобы не спугнуть ощущение.

Олеся заглядывает нам через плечо.

– Ага, – говорит она, – это у нас улика. Козы официально зачисляются в следственную группу. Вера, принимай пополнение.

Козы будто всё слышат. Груша важно мотает бородкой, Пушинка тихо блеет, а Ласка снова лезет носом к тому месту, откуда мы вытащили черепок.

В этот момент воздух вокруг яблони как будто становится чуть гуще. Сначала я списываю это на жар и мою фантазию, но потом прислушиваюсь. Блеяние коз, привычное, дерганое, начинает складываться в странный ритм. Не мелодию, нет. Скорее в шёпот, в нерешительные слоги, которые то сливаются, то распадаются.

– Вам не кажется, что они… – шепчу я.

– Что? – Настасья Петровна поднимает голову от черепка.

Я замираю и слушаю. Ласка тянет блеяние, Груша отвечает ей коротко, Пушинка вмешивается с тонким звуком. Вместе получается что-то вроде:

– Ко-па-ай… у ко-лод-ца… на за-бро-шен-ном… учас-ке…

Слова рвутся, ломаются, но смысл я улавливаю. Или придумываю. Но он совпадает с тем, что домовой ночью выкладывал искрами, с тем, что мы только что обсуждали за чаем. Заброшенный участок. Колодец. Корни. Всё вдруг сшивается в один узел.

Меня накрывает лёгкий холодок, хотя солнце греет щёки.

– Вера, ты чего? – Олеся толкает меня плечом. – С лица спала. Что, опять голос духов?

Я моргаю и возвращаюсь в обычную реальность двора: козы, яблоня, запах навоза и травы.

– Мне… показалось, – говорю я. – Словно они шепчут. Про колодец на заброшенном участке.

Настасья Петровна с интересом смотрит на меня.

– Про колодец? – спрашивает она. – Это ты со сна додумала или из нового источника информации?

– Из козьего, – честно отвечаю я. – Не уверена, что это не моё воображение. Но совпадение странное.

Олеся глаза округляет.

– Всё, официально. Козы умеют шифровать послания. Надо было мне маникюрный салон не открывать, а школу экстрасенсорных животных.

Анфиса, всё это время стоявшая чуть в стороне, крестит воздух неуверенным движением.

– Вы не шутите так, девчонки, – просит она. – У меня от слова «заброшенный участок» внутри всё сжимается. Там и так народ боится лишний раз ходить, а вы ещё свои тайны с козами накидываете.

– Никто не накидывает, – мягко говорит Настасья. – Мы просто наблюдаем. Козы у тебя особенные, Анфиса. Скажи спасибо, что не к соседскому сараю копытами бьют, а у своей яблони.

Она ещё раз смотрит на черепок и прячет его в платок, который аккуратно заворачивает.

– Ладно, – решает она. – Этот кусочек пусть пока поживёт у меня. Вечером посмотрим, как он с плиткой разговаривает. Может, ещё что-то вспомню.

– А я… – начинаю я и обрываю фразу, потому что замечаю: Ласки нигде нет.

Груша с Пушинкой по-прежнему здесь. Мерцают боками, отмахиваются от мух хвостами. А вот Ласка… Я кручу головой по сторонам.

– Ласка где? – спрашиваю.

Анфиса тоже оглядывается и охает.

– Да что ж это за наказание-то такое… Ласка! – зовёт она. – Ласка, немедленно сюда!

Во дворе пустовато. Только по ту сторону огорода заметно, как что-то белеет за невысокой изгородью.

– Я пойду, – говорю. – Быстрее, пока она не решила проверить, как на вкус соседские помидоры.

– Смотри там, – предупреждает Настасья. – Чтобы куры тебя не клевали. У деревенской птицы характер.

Я перешагиваю через узенькую тропку вдоль грядок, обхожу кусты смородины, иду туда, где проглядывает белая Ласкина спина. Земля здесь немного мягче, трава гуще, забор между участками низкий, старый, с покосившимися столбами. И за этим забором открывается другой мир.

Небольшой домик, аккуратно побелённый. Окна в чистых занавесках с мелким цветочком. Плетень, увитый фасолью. Грядки, ровные, как по линейке, между ними дорожки, посыпанные опилками. И повсюду – глиняные таблички, воткнутые в землю рядом с растениями.

Ласка стоит почти в центре этого ухоженного пространства и деловито жуёт широкий лист лопуха. Прямо над лопухом, на палочке, торчит табличка с крупной надписью: «НЕ ТВОЁ – НЕ ЕШЬ».

– Ну хоть читать учи, – вырывается у меня.

– Это я её уже учу, – отвечает незнакомый голос.

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Рядом с грядкой стоит маленькая сухонькая старушка. На голове у неё выцветший платок, завязанный узлом на затылке. Лицо морщинистое, но глаза живые, тёплые и хитроватые. Руки сложены на груди.

– Ай-ай-ай, – говорит она, глядя на Ласку. – Я, значит, табличку ставлю, а ты её игнорируешь. Нехорошо. Чужое не трожь, милая, своё найдёшь.

В её голосе нет злости. Скорее мягкое пожуривание, как будто она разговаривает не только с козой, но и с кем-то ещё, кто по невидимому присутствует в огороде.

– Простите, – быстро говорю я. – Это моя… ну, не совсем моя, но я за неё отвечаю. Она от Анфисы убежала. Я сейчас её уведу.

Ласка смотрит на меня, лист лопуха торчит изо рта, как доказательство преступления. Я берусь за её ошейник, стараясь действовать уверенно, но не грубо.

– Ничего страшного, – старушка рукой делает успокаивающий жест. – Лопух у меня не последний. А вот привычка у животины должна быть правильная. Не твоё – не ешь. Я её тут каждому растению повторяю, да и людям иногда не помешало бы.

Я в этот момент замечаю: на каждой грядке действительно стоит табличка. На одной аккуратно написано: «Мята – от сердца». На другой: «Ромашка скажет правду». Там, где кусты календулы, читаю: «Календула – рану залечит». Над укропом – «Чтоб мысли не путались». Над мелиссой – «Для тихого сна».

И ещё одна табличка, у самой калитки, явно свежая: гладкое дерево, краска ещё блестит. На ней всего три слова: «Там, где корни…»

Я непроизвольно читаю вслух:

– Там, где корни…

Слова тихо растворяются в воздухе, но внутри они звучат тяжело, как недосказанная мысль, требующая продолжения.

– Простите, а что там, где корни? – не удерживаюсь я.

Старушка смотрит на меня пристально, но доброжелательно. В её взгляде нет опаски, только спокойное любопытство.

– У каждого по-своему, – отвечает она. – У растений корешки в земле правду хранят. Где корень здоровый, там и надземное крепкое. А у людей корни в памяти. Если память живая – человек не пропадёт. Ищи – узнаешь. А табличка тут для тех, кто мимо ходит и не задумывается. Пусть задуматься попробуют.

От её голоса по спине опять проходит лёгкий холодок. Не страшный, а как озноб после ведра колодезной воды в жаркий день.

– Значит, вы… – начинаю я и понимаю, что не знаю, как правильно спросить. Кто она? Новая соседка? Та самая странная старушка, о которой сегодня шепталась баба Матрёна в деревенском магазине?

Старушка сама меня спасает от лишних вопросов.

– Звать меня Аграфена Ивановна, – говорит она. – Я тут недавно. Огородик поставила, травы свои развожу. Людям надо, себе надо, земле тоже полезно. А ты, поди, из дома Анфисы?

– Да, – киваю. – Я Вера. Приехала в деревню к подруге, помочь немножко. И вот… коза у нас инициативная.

– Инициатива, – тихо повторяет Аграфена Ивановна. – Это хорошо. Только когда инициатива чужое жуёт, нужен кто-то, кто её вовремя уводит. Это ты сейчас сделала. Молодец.

Ласка, словно понимая похвалу, перестаёт тянуться к лопуху и смирно становится рядом со мной. Я слегка притягиваю её к себе. Вновь оглядываю таблички.

На одной, возле совсем ещё маленького кустика, вижу надпись: «Не спеши – успеешь». На другой, у тёмно-зелёных листьев: «Горечь сегодня – польза завтра». Здесь каждая палочка с глиной или деревяшкой как отдельное предложение. Огород превращается в книгу, только страницы в земле.

– Вы сами всё это пишете? – спрашиваю.

– А кто же ещё, – удивляется старушка. – Домовой, что ли? У него своё поприще, ему писать некогда. Я как что слышу или думаю – так и записываю. Земля любит ясное слово. Не терпит пустых болтовен.

Меня чуть передёргивает от её слова «домовой». Слишком уж он сегодня часто присутствует в моей жизни. Сначала сон, потом искры на печи, теперь вот старушка спокойно и естественно упоминает его, словно соседа по лавочке у магазина.

– Домовые, духи… – проборматываю я. – В этой деревне к ним все как к родственникам относятся?

– А ты как думаешь? – отвечает она вопросом. – Если долго жить на одном месте, со временем и камень на тебя внимание начнёт обращать. Не то что духи.

Она улыбается, но в голосе у неё проступает серьёзная нота.

– Ладно, – продолжает Аграфена Ивановна уже мягче. – Ты козу уводи. А то она к «чужому» быстро привыкнет, потом и таблички не помогут. Ещё забредёт в грядку с луком – вот там мы с ней и поговорим по-настоящему.

– Спасибо, что не ругаетесь, – говорю. – Я Анфисе передам, что ваша лопуховая плантация всё ещё в строю.

– Передай, – кивает старушка. – И ещё передай, что корни у яблонь у неё крепкие, но под ними неспокойно. Пусть по ночам не боится, а по дню внимательнее смотрит. Земля не просто так команду даёт.

Слова про яблоню заставляют мою память дёрнуться. Явно она говорит не случайно. Но я только киваю.

– Хорошо, – обещаю. – Передам.

– Ну и гляди, Вера, – добавляет она тихо. – Раз уж ты с духами знакома, они ведь к тебе и тянуться будут. Главное – не обещай им того, чего выполнить не сможешь.

Я чуть не спрашиваю, откуда она знает про мою «знакомость» с духами. Но ловлю себя на том, что по деревне слухи ходят быстрее, чем я успеваю сменить блузку. Возможно, она уже слышала от кого-то про нашу историю с медальоном и медными тенями. А возможно… возможно, тут и правда что-то ещё.

Я только благодарю её, разворачиваюсь и веду Ласку обратно к Анфисиному двору. Коза идёт спокойнее, чем обычно, как будто строгий голос старушки на неё тоже подействовал.

Через старый забор мы перебираемся осторожно, я поддерживаю Ласку за ошейник, чтобы она не зацепилась. В огороде Анфисы нас встречает хор звуков: кудахтанье, блеяние, далёкий лай. Олеся бросается к нам с театральным облегчением.

– Нашлась беглянка! – объявляет она. – Я уже думала объявление по деревне развешивать: «Пропала коза, нашедшему выдается конфетка и бесплатный маникюр».

– Объявления вам не понадобятся, – говорю. – У соседей там своя охранная система. Таблички.

Настасья Петровна внимательно на меня смотрит.

– Таблички? – переспрашивает она.

– Глиняные и деревянные, – уточняю. – У каждой травки своя. «Мята – от сердца», «Ромашка скажет правду», «Не твоё – не ешь». И ещё одна, у калитки, с недописанной фразой: «Там, где корни…»

Я передаю им слова Аграфены Ивановны, как могу, сохраняя её интонацию. Про корешки растений и корни людей, про память. Про то, чтобы не обещать духам лишнего. Про крепкие корни яблонь и неспокойную землю под ними.

Анфиса крестится снова.

– Это, верно, про мою яблоню, – шепчет она. – Она у меня старая, но плодоносит, как девка. А под ней… под ней куры иногда ночью не спят, клювами землю тревожат. Я думала – червяка ищут. А вдруг…

– А вдруг всё сразу, – спокойно говорит Настасья Петровна. – И червяка ищут, и то, что под корнями давит. Земля же помнит. И люди помнят. Вот и приходится кому-то между ними переводчиком быть.

Она обводит нас взглядом.

– Ладно, – решает она. – На сегодня с мистикой хватит. Черепок мы нашли, козу вернули, загадочную соседку отметили. Дальше будем действовать не толпой, а головой. Вечером снова посмотрим на плитку. А насчёт заброшенного участка и колодца… я подумаю, как туда выбраться так, чтобы не наделать глупостей.

– А я пока коз допрошу, – шутит Олеся. – Вы мне только дайте переводчика с козьего на человеческий, желательно с опытом работы с духами.

Я улыбаюсь, но внутри собирается новый комочек вопросов. Аграфена Ивановна. Её таблички. Фраза про корни. Совпадение с козьим шёпотом и ночным сном. Домовой, который перекладывает знак угольками. И всё это вокруг одной и той же темы: земля, корни, память.

Я глажу Ласку по шее. Коза тихонько фыркает, будто устала от нашего внимания.

– Ладно, секретный агент, – говорю ей. – На сегодня миссия выполнена. Дальше без тебя разберёмся. Хотя… кто знает.

Я поднимаю взгляд на Анфисин дом, на печную трубу, на яблоню на пригорке. День ещё в разгаре, но где-то уже угадывается вечерний свет, в котором любые тени становятся длиннее, а шёпот – отчётливее.

И мне кажется, что если прислушаться сейчас, между блеянием коз и пением петуха можно уловить ещё один, совсем тихий голос. То ли домовой в печи переворачивается, то ли кто-то невидимый в огороде Аграфены Ивановны усмехается: игра началась, детективы поневоле.

Я только глубже вдыхаю запах трав и земли. В этой книге, похоже, к следствию официально подключают не только духов, но и коз.

И где-то там, за деревней, ждёт нас тот самый заброшенный участок с колодцем, о котором шепчет и ветер, и огород, и теперь уже козий хор.

Глава 6. Загадочный символ

После козьих раскопок мы уже давно переселились за стол в избе Анфисы. Ласку Анфиса отвела к сараю и закрыла в загоне, но по шорохам за окном я понимаю: коза по-прежнему недовольна таким решением и периодически проверяет забор на прочность.

На столе перед Настасьей Петровной лежит добытый под яблоней черепок. Она только что вынула его из кармана и аккуратно положила на клеёнку с клубничками, будто перед ней не обломок глины, а драгоценность.

В избе тихо, пахнет печёной картошкой и свежим хлебом. Печь гудит негромко, будто тоже слушает нас. Я машинально смотрю на верх печи: там по-прежнему лежит глиняная плитка, которая появилась здесь сама по себе, без нашего участия.

– Иди сюда, – говорит Настасья Петровна, пододвигая ко мне табурет. – Будем смотреть, что нам козы нарыли.

Анфиса ставит на стол чайник и тарелку с сушками, но сама тоже тянется поближе. Олеся встаёт на цыпочки, снимает с печи «старшую» плитку и аккуратно кладет её рядом с черепком.

Я подвигаю к себе оба кусочка. Сначала просто смотрю: плитка целая, тяжёлая, с выжженными линиями. Черепок поменьше, с обломанным краем, но рисунок на нём такой же резкий.

Я осторожно придвигаю черепок к одному из краёв плитки. Линии не сходятся. Переворачиваю, двигаю ещё. Настасья Петровна наклоняется так низко, что её косынка почти касается стола.

– Подожди, – тихо говорит она. – Вот сюда попробуй.

Я сдвигаю черепок ещё на пару миллиметров. На глазах узор собирается. Ломаная линия на старой плитке вдруг соединяется с обугленным кусочком, и перед нами уже не набор царапин, а знак. Круг, в нём перекрещивающиеся линии, а от края круга в сторону уходит угол треугольника.

У меня по спине пробегает холодок. Глина самая обычная, деревенская, но когда знак складывается, воздух вокруг стола словно становится плотнее. Я моргаю, прогоняя ощущение.

– Ну, вот, – удовлетворённо выдыхает Настасья Петровна. – Одно дело сделали.

– И что это за каракули? – спрашивает Анфиса. Она стоит, сцепив пальцы, заметно волнуется, хотя делает вид, что просто наблюдает.

– Не каракули, – мягко отвечает Настасья. – Перекрестие в круге – старый знак. Так мои старшие еще говорили.

Она дотрагивается до плитки кончиком пальца, почти бережно.

– Круг – это дом, земля, своё. Пересечение – дороги, судьбы, то, что внутри надо сохранить. Такой знак часто на оберегах ставили.

– А треугольник? – спрашиваю я. Голос выходит почти шёпотом.

– Треугольник – тайна, – не раздумывая говорит Настасья. – Три части: то, что было, то, что есть, и то, что ещё придёт. Если его в круг вписывали, это значило: тайна охраняется.

Она замолкает, смотрит на меня внимательно, как на ученицу, которой пора догадаться самой.

– Ты, Вера, медальон свой помнишь? Тот, что в прошлый раз нашли?

Я киваю. Медальон предков сейчас лежит далеко, в деревне N. Но я помню его и руками, и глазами: тяжесть на ладони, холод металла, странные линии, от которых тоже становилось не по себе.

– Там же похожий рисунок был, – продолжает Настасья. – Не точь-в-точь, но родня. Получается, что твой медальон и эта плитка разговаривают на одном языке.

– То есть это всё… одно послание? – не выдерживает Олеся. – Мы, значит, влезли не просто в деревенские сплетни, а в какую-то семейную шифровку?

– Похоже, – отвечает Настасья. – Только мы, может, видим пока только половину. Или треть.

Я не успеваю ничего сказать: в печи вдруг тихо трещит, огонь вспыхивает ярче. Яркий свет падает на плитку. На миг мне кажется, что линии на ней становятся темнее, будто кто-то провёл по ним свежим углём. Я моргаю, свет успокаивается, всё снова обычное.

– Домовой подтверждает, – спокойно говорит Настасья Петровна. – Значит, не зря козы копали.

– Козы-сыщики, – торжественно поднимает палец Олеся. – Работники сельского следственного комитета.

Мы смеёмся. Напряжение спадает.

Я всё равно не отпускаю плитку взглядом. Круг, крест, треугольник. В голове всплывают слова Аграфены Ивановны: там, где корни… У каждого – своё. Корни, круг, земля. Всё крутится вокруг одного.

– Ладно, – говорит Анфиса, нервно поправляя фартук. – Символы символами, а в голове у меня всё равно каша. Если там правда какая-то тайна, вдруг она вовсе не моя? Вдруг это вообще к войне относится, к партизанам…

– Ничего, – спокойно отвечает Настасья. – Сейчас ещё один человек подъедет, будет нам земную сторону смотреть.

Я понимаю, о ком речь. Вчера вечером, когда Ласка ещё выкапывала свою «находку дня», я выбралась к воротам и позвонила нашему участковому. Он живёт в деревне N, но деревня K тоже в его ведении. Я коротко рассказала, что у Анфисы на печи появилась странная плитка, что козы нашли под яблоней черепок, что ходят старые разговоры о кладе и вдруг оживились городские родственники.

Он долго молчал, потом сказал, что заедет при первой возможности, и отдельно попросил: ничего своими силами не вскрывать и не перекапывать, пока он не посмотрит документы.

Как только я об этом подумала, за окном раздаётся знакомое тарахтенье мотора.

– О, – замечает Олеся. – Закон прибыл.

Мы подходим к окну. Во двор Анфисы въезжает видавшая виды машина участкового. Колёса режут по пыли две чёткие полосы. Собака у соседей сразу начинает лаять. На улице, как по команде, появляются головы: из-за плетня выглядывает Матрёна, рядом с ней ещё две бабки. Чуть дальше мальчишки с мячом замирают, разинув рты.

Участковый выбирается из машины, поправляет фуражку. Вид у него спокойный, даже слегка скучающий, но я уже знаю: это он так прячет интерес.

Анфиса торопливо вытирает руки о фартук.

– Идём, встречать, – говорит она и идёт к двери.

Мы выходим на крыльцо.

– Ну что, девчата, – улыбается участковый. – В этот раз кто звал – вы по телефону или всё-таки духи?

– Мы по телефону, – честно отвечаю. – Духи только подпирали локоть.

Он смеётся и, проходя мимо, кивает соседям через забор.

– Разберёмся, граждане, – громко говорит он. – Пока Анфису в наручниках не увожу, спокойно живём.

У забора кто-то прыскает, но быстро делает вид, что просто кашляет.

В избе участковый первым делом снимает фуражку, аккуратно кладёт её на стул возле двери, достаёт из сумки толстую потёртую папку и свёрнутый в трубку лист.

– Так, – говорит он, садясь за стол. – Вы мне по телефону про плитку говорили. Показывайте вашу улику.

Олеся с тем же торжественным видом, что минуту назад, пододвигает к нему плитку и наш черепок.

– Вот, товарищ… – начинает она и вовремя спохватывается: – Вот, наша основная улика. Тут у нас целый археологический детектив.

– Только без товарища, – отмахивается он. – Я у вас тут один, и так понятно, кто я.

Он наклоняется к плитке, рассматривает узор.

– М-да, – протяжно произносит. – По таким вещдокам меня в училище не обучали.

– Настасья Петровна говорит, что здесь знак защиты и тайны, – вмешиваюсь я.

– Ну, Настасью Петровну я сам с детства боюсь оспорить, – усмехается участковый. – Если она сказала – значит, половина дела уже раскрыта. Моя очередь – бумажки смотреть.

Он разворачивает свёрнутый лист. На стол ложится старая карта. Бумага жёлтая, плотная, пахнет пылью и чем-то кислым. По краям – синяя печать и размашистая подпись.

– Это что? – спрашиваю я.

– Архивная карта ваших окрестностей, – отвечает он. – Я утром в райцентр заехал, пока к вам ехал. Попросил поднять старые планы хозяйства, и военные тоже глянул.

Он проводит пальцем по карте.

– Вот деревня K, – показывает. – Вот дом Анфисы. Вот тот заброшенный участок, о котором вы по телефону упоминали.

Я склоняюсь ближе. Кружочки домиков, квадраты огородов. Между ними – тонкие линии тропинок, на полях подписи.

– А это что за закорючка? – спрашивает Настасья Петровна и показывает на маленький кружок чуть в стороне от обозначенного сарая. В кружке – крестик.

У меня внутри всё шевелится.

– Похоже, – спокойно говорит участковый, – что кто-то уже когда-то волновался насчёт этой земли. Это отметка из старых докладов. В легендах у вас здесь, говорите, про клад любят шептаться?

Анфиса судорожно вздыхает.

– Любят, – бурчит она. – Больше, чем про картошку.

– Ну вот, – кивает участковый. – А в архивах это место отмечено как «подозрительный объект времён войны». Только вот описания толком нет. То ли склады, то ли тайник.

Он поднимает глаза, переводит взгляд с меня на Настасью Петровну.

– Я не могу официально объявить: у вас тут клад, копайте. Но могу сказать: совпадение карты и ваших находок меня заинтересовало.

Печь в углу негромко трещит. Мне кажется, что звук меняется, когда он произносит слово «заинтересовало». Будто домовой тоже прислушался.

– И что нам теперь делать? – спрашивает Анфиса, глядя то на карту, то на плитку.

– Нам – смотреть аккуратно и по закону, – отвечает участковый. – Я ещё запрос сделаю по документам. А вам пока в землю без меня лучше не лезть.

Олеся фыркает.

– Это вы козам скажите, – не выдерживает она. – Они у нас давно без лицензии работают.

– Козы? – участковый поворачивается к ней, сдерживая улыбку. – Это те самые, что плитку на свет Божий вытащили?

– Они самые, – гордо подтверждает Олеся. – Груша, Пушинка и Ласка. Могу по фамилии представить, если нужно.

– Представите как понятых, – серьёзным тоном отвечает участковый. – В протокол запишем: «Поисковые мероприятия с участием козьего состава».

Мы дружно хохочем. Даже Анфиса, которая минуту назад была на грани слёз, вытирает глаза и улыбается.

С улицы доносится шёпот. Я вижу в окно, как Матрёна, прикинувшись, что несёт ведро, всё никак не уходит от забора. Стоит, прислушивается, на цыпочки встаёт. Рядом с ней уже две соседки. Участковая машина в её понимании – знак большой беды.

– Скажете им что-нибудь? – тихо спрашиваю я у участкового, кивая на окно.

– Обязательно, – так же тихо отвечает он. – А то ещё по деревне пойдут рассказы, что я сюда с нарядом приехал Анфису в камеру тащить.

Он встаёт, берёт карту и папку, выходит на крыльцо. Мы следуем за ним.

– Бабы, – громко говорит он, обращаясь к Матрёне, но так, чтобы слышали все, – народу у вас любопытного – целая рота.

– А как же не любопытствовать, – не сдаётся Матрёна, – коли у Анфисы полиция. Мы же переживаем.

– Переживать пока не надо, – спокойно отвечает участковый. – Никого не арестовываю, ничего не изымаю. Просто проверяю старые бумаги. Тут не только вы живёте, но и духи, они тоже к закону привыкли.

Он улыбается.

– Мне иногда кажется, – продолжает он уже вполголоса, но так, что мы все слышим, – что ваши деревенские духи местные правила лучше меня знают.

Мы смеёмся. Матрёна прыскает, ловит мой взгляд и тоже улыбается. Напряжение у забора растворяется.

Когда мы возвращаемся в дом, печь будто выдыхает. Внутри у меня тоже становится легче. Для меня важно, что в нашу историю официально вступил человек в форме. Значит, всё происходящее – не только мои странные чувства.

Участковый аккуратно раскладывает карту снова на столе.

– Итак, – говорит он более деловым тоном. – Что мы имеем. Плитка с символом. Черепок, найденный у яблони. Старая карта с отметкой в зоне заброшенного участка. Слухи про партизанский клад. Плюс активность городских родственников, которые проявляют повышенный интерес к той же земле.

Он загибает пальцы, будто читает по бумаге, хотя перед ним только карта.

– И козы, – вставляет Олеся.

– И козы, – серьёзно повторяет участковый. – Которые уже показали, куда смотреть.

– Плюс странная старушка с табличками у соседнего огорода, – не выдерживаю я.

Все поворачиваются ко мне.

– Какая старушка? – спрашивает участковый.

И я вкратце рассказываю про Аграфену Ивановну: про надписи на табличках, про «Не твоё – не ешь», про фразу про корни. Участковый слушает внимательно, только слегка дёргается уголок губ.

– Таблички, говоришь, глиняные? – уточняет он.

– Такие же, – кивает Анфиса. – Только у неё по грядкам вперемешку.

– Понятно, – произносит он. – Потом и к ней загляну. На всякий случай.

– Она добрая, – торопливо добавляю я. – Но… необычная.

– В этой деревне у вас все необычные, – вздыхает участковый. – Кроме коз. Козы как раз очень понятные: где вкусно – там копают.

Он подходит ближе к плитке, ещё раз смотрит на знак.

– Знаете, – тихо говорит он, – у нас в райотделе в старых делах иногда попадаются похожие каракули. Где-то в левом углу бумаги круг, крестик. Это старые участковые так «точки интереса» помечали. Карты тогда были другие, а символы похожие.

Он переводит взгляд на Настасью Петровну.

– Может, ваш знак и оберег, и отметка сразу. Предки любили одним рисунком сразу три смысла зашить.

– Любили, – соглашается Настасья. – Чтобы чужой не разобрал, а свой понял.

– Выходит, – подвожу я, – плитка – не просто страшилка. Это ключ.

– Ключ, – соглашается участковый. – Но к какой двери – ещё не ясно.

В глубине печи что-то снова тихо щёлкает. Я прислушиваюсь. Вроде обычные звуки, но у меня внутри каждый щелчок отзывается.

– Вот что, – вдруг решает участковый. – Я сейчас поеду, оформлю запрос по архивам нормально, через бумагу. Посмотрю, можно ли раскопки как-то узаконить. А вы…

Он смотрит на Настасью Петровну.

– А вы, Настасья Петровна, соберите сегодня вечером тех стариков, которые ещё помнят военные годы. Пусть всё, что Анфисина бабка кому рассказывала, – выскажут. Может, легенда про клад не такая уж и сказка.

– Соберём, – уверенно кивает Настасья. – Я уже и так думала всех под печь посадить.

– Ну вот, – участковый закрывает папку. – Значит, у нас будет два фронта. Я – по бумагам, вы – по памяти.

– И третий фронт, – поднимает руку Олеся. – Козий. Они сегодня вечером тоже будут готовы.

– Только коз под печь не сажайте, – улыбается участковый. – Домовой такого не поймёт.

Анфиса уже смеётся свободно.

– Домовой у меня терпеливый, – говорит она. – Но я его проверять не стану.

Участковый берет карту, благодарит за чай, обещает вернуться завтра. Мы провожаем его до двора. Матрёна, не выдержав, подбегает ещё раз.

– Ну что, сынок? – шёпотом спрашивает, хотя мы стоим совсем рядом. – Анфису забираете?

– Забираем, – серьёзно отвечает он. – На чаепитие сегодня вечером. Вы тоже приходите, гражданка Матрёна. Будем легенды вспоминать.

Соседки прыскают, Матрёна махает рукой.

– Уж вспомним, – ворчит она, но глаза у неё довольные.

Машина участкового выезжает со двора, оставляя за собой полосы на пыльной дороге. Я смотрю ей вслед и чувствую странное сочетание спокойствия и азартного ожидания.

В доме становится тише, но эта тишина не пустая, а собранная. На столе лежит плитка, рядом черепок. Анфиса ходит туда-сюда, переставляет кружки, не зная, куда себя деть.

– Сядь, – мягко говорит ей Настасья Петровна. – Дело идёт как надо.

– А вдруг мы зря всё это всколыхнули? – не унимается Анфиса. – Жило себе всё в земле, никому не мешало…

– Не мы всколыхнули, – говорю я. – Это оно нас подняло. Плитка сама к вам на печь пришла. Козы сами копать начали. Старушка с табличками сама в огороде появилась.

Я замолкаю.

– Если уж духи до участкового добрались, – добавляет Олеся, – значит, вопрос серьёзный.

– Вот-вот, – кивает Настасья. – Когда память просится наружу, лучше ей не мешать.

Я снова смотрю на знак. Теперь, когда я знаю про круг-дом и треугольник-тайну, мне кажется, что линии живут своей отдельной жизнью. Но я точно понимаю: нужно опираться и на факты, и на свои ощущения.

Я поднимаю плитку, чуть наклоняю. На глине в одном месте появилась тонкая новая трещинка. Она тянется от края круга к самому треугольнику, словно стрелка.

– Смотрите, – тихо говорю я.

Настасья нагибается.

– Бывает, – пожимает плечами. – Высохла, вот и пошла.

Но в голосе у неё звучит лёгкая внимательность.

– Всё равно красиво, – вздыхает Олеся. – У нас уже собственная азбука. Круг, крест, треугольник, стрелка. Ещё пару вечеров – и мы с тобой, Вера, будем шифровальщиками.

– Не накликай, – усмехаюсь я. – Мне одной работы с духами хватает.

Мы договариваемся так: к вечеру Настасья обойдёт тех, кто ещё может что-то вспомнить о войне и о деде Анфисы. Анфиса будет печь пироги, чтобы людей легче было усадить за стол и разговорить. Олеся обещает заглянуть к Аграфене Ивановне «под видом интереса к мяте» и посмотреть, не появились ли на её табличках новые фразы.

– Я тоже с тобой зайду, – говорю я, хотя понимаю, что старушка и без нас прекрасно обходится. Но мне важно ещё раз увидеть её огород и надписи.

Пока день катится к вечеру, мы каждая заняты своим делом. Я несколько раз возвращаюсь к плитке, делаю записи в блокноте: рисую знак, подписываю значения, отмечаю, как меняется моё к нему отношение. Чем дольше смотрю, тем сильнее ощущаю: это не просто картинка. Это приглашение.

Когда солнце садится и в избе загорается лампа, плитка в этом свете выглядит иначе. Круг кажется глубже, крест – чётче, треугольник – темнее основного фона. Я закрываю блокнот, кладу карандаш.

Сегодня поздним вечером мы соберёмся у печи и будем слушать старые истории. Я чувствую, как где-то на границе слуха уже шевелится шёпот. Он ещё без слов, но уже с ритмом.

Домовой в печи перестукивает угли – неспешно, уверенно. Духи будто подают знак: следующая ниточка – в легендах. Нам осталось только прийти и дать им заговорить.

И я знаю, что наша загадочная плитка с кругом, крестом и треугольником обязательно окажется вплетена в эти рассказы. Просто нужно дослушать до конца.

Глава 7. Старая легенда

После дневной беготни голова гудит не хуже печки. На столе у Анфисы лежат карты, которые привёз участковый, и два наших глиняных фрагмента – тот, что появился на печи, и тот, что козы выковыряли из земли у яблони. Линии узора сходятся, куски ложатся рядом так, будто всегда лежали вместе. Участковый убирает папку с документами в сторону, Настасья Петровна прикрывает плитки полотенцем, словно накрывает их на ночь, а я чувствую, как любопытство и усталость перемешиваются и никак не расходятся.

– Пора уже не только по картам гадать, – говорит Настасья Петровна, поправляя косынку. – Пора память спросить. Человеческую.

Она обводит взглядом кухню, где мы рассаживаемся, и я понимаю: она имеет в виду стариков. Не архивные бумаги, а тех, кто всё ещё помнит, как тут шли события.

Анфиса поднимается, шуршит юбкой и идёт к двери. В сенях слышно, как она стучит по косяку, зовёт соседей. В деревне вечер короткий: только солнышко подсело к лесу – и все уже дома, за столом. Так что долго звать не нужно.

Пока Анфиса ходит по двору, мы с Олесей переставляем на стол чашки, тарелки, ставим самовар ближе к печи. Печь у Анфисы расписная, живая: кирпичи в печи тёплые, горит огонь, шорох углей успокаивает. Чугунок с кашей отодвинут на край, рядом лежат плитки под полотенцем.

На табурете у двери уже устроился участковый. Он сидит в рубашке с закатанными рукавами, фуражка рядом, на коленях у него блокнот, карандаш за ухом. Вид у него скорее домашний, но я знаю: если что-то важное услышит, всё запишет.

– Сейчас Матрёна придёт, – тихо говорит мне Олеся, наливая в пиалы чай. – Сместит любого архивариуса.

Я хихикаю. Если в районе есть отдельный отдел сплетен, то заведует им, конечно, баба Матрёна.

Первыми заходят Кузьма с палкой и соседка Дуня, небольшая сухонькая женщина с завязанным платком. За ними, важно переваливаясь, проходит Матрёна. С порога она нюхает воздух.

– Ого, Анфис, – громко говорит она. – Это ты нас просто на чай позвала или на допрос с пристрастием?

– И на чай, и поговорить, – отвечает Настасья Петровна вместо Анфисы. – Печь гудит, самовар шипит, духи не возражают.

Все усаживаются кто на лавку, кто на табурет, кто на старый сундук у стены. На руках у Анфисы укладывается полосатая кошка. Устраивается, как хозяйка, свесив хвост, и прикрывает глаза.

Я сажусь сбоку, так чтобы видеть и печь, и стол, и лицо Анфисы. В доме пахнет хлебом, дымом от печи и чем-то ещё – тревожным, но тёплым. Может быть, это запах старых рассказов, которые долго не открывали.

Настасья Петровна стучит ложкой по краю чашки.

– Ну что, родные, – говорит она. – Рассказывать будем. Про войну, про партизан, про то, что здесь зарыто – в земле и в памяти.

– Про золото? – сразу оживляется Матрёна. – Или опять про тех духов, что у тебя, Настасья, в печи трубу чистят?

– Про то, что твоя бабка рассказывала, – мягко отвечает Настасья. – И что бабка Анфисы рассказывала. А там пусть каждый своё услышит.

Анфиса поглаживает кошку по спине. Та довольно урчит и чуть шевелит усами, будто и ей интересно.

– Про свою бабушку я могу, – тихо говорит Анфиса. – Только не знаю, как начать.

– Начни с того, что помнишь лучше всего, – говорю я. – С одной картинки.

Она кивает. Глаза у неё становятся чуть рассеянными, взгляд уходит куда-то в стену над нашей печкой.

– Я маленькая, – начинает Анфиса. – В сенях тесно, в избе ещё теснее. Лампа коптит. Бабушка сидит на лавке и штопает носки, дед на стуле рядом молчит. За окном ночь. Я к бабке всё лезу: «Про партизан расскажи».

Кузьма усмехается, Дуня наклоняется ближе, даже участковый перестаёт стучать карандашом по блокноту.