Читать онлайн Ведьма. Книга первая бесплатно

Глава 1

Огромная жёлтая рыбина ударила хвостом и пошла на глубину. Два красных, огненных глаза горели как угли в темноте. Рыбина была похожа на деревянное бревно, а вовсе не на рыбу, и только редкие движения говорили о том, что это нечто живое, яростное и сильное, приводящее в ужас и трепет.

Рыбина повернула направо, изгибая своё мощное тело. Такие же жёлтые, как и сама рыбина, плавники и хвост походили на паруса, но были неподвижны, словно и не влияли на них никакие физические законы, будто были они неживые, застывшие как в смоле. Эти плавники были остры как ножи, отливая блеском по краям, и резали пространство тихо и беспощадно.

Тело, если это можно так назвать, было чистое и гладкое, совсем без чешуи, и как будто даже приятное на ощупь. Рыбина вдруг остановилась и медленно развернулась всем своим грозным объёмом, и только глаза, эти дикие, животные глаза, опять загорелись в темноте.

Что-то знакомое было в этих глазах, что-то близкое и родное. Ещё мгновение, и эти глаза стали совсем рядом, так что можно было рассмотреть их. Нет, это были не глаза, не было у них ни белка, ни даже зрачков, ничего не было. Словно две дыры, заполненные кровью, как яростью, которая застыла и не может выплеснуться наружу.

Они продолжали смотреть так пристально, как может смотреть только родной человек, и чувство близости с этой огромной тушей было так ярко выражено, как будто часть памяти вдруг всплыла и осталась навсегда в голове. Словно бы увидел знакомого человека, и этот человек был очень близок, так что внутри стало тепло и хорошо от встречи с ним.

Рыба плыла без воды, рассекая воздух своими огромными плавниками, плавно покачиваясь, без спешки, степенно и важно, будто и не попала на крючок. Вдруг Оля вздрогнула и напрягла руки, но огромная сила потянула её вперёд. Сила показалась такой грубой и дикой, что сопротивляться ей было бы безумием. Всё тело стало внезапно каким-то чужим, ватным и не хотело слушаться, будто сотни цепей сковали её по рукам и ногам, не давая и шанса на сопротивление.

Оля попыталась кричать, но вместо крика услышала музыку – музыку старого патефона, что стоял у бабушки в деревне. Музыка звучала так отчётливо и громко, что стало не по себе. Попыталась крикнуть опять, но только музыка, которая стала вдруг другой, окружала и погружала в себя.

Рука почувствовала силу, и Оля потянула её к себе, но вместо лески в руках была цепь – ржавая, старая цепь огромного размера, таких она и не видела никогда в жизни. Цепь бесшумно натянулась, и рыбина на другом конце остановилась и замерла. Несколько секунд, а может, минут, а может, и часов длилось это странное состояние спокойствия.

Рыба развернула свою огромную голову, и опять отчётливо стали видны два кровавых пятна глаз, которые пронзили её остро и больно, как страх. Такое же чувство, как когда-то давно в деревне, когда Олю чуть не сбил огромный бык. Она замерла на месте и прижалась к забору, а бык просто пробежал мимо, но чувство, это сильное чувство, осталось как клеймо навсегда в памяти.

Точно так же страшно стало и сейчас. Рыбина открыла рот и позвала её: «Оля, Оля» – таким знакомым шёпотом, который тут же успокоил её, и страх исчез, как и не было его вовсе. Голос становился всё ближе и ближе и уже звучал не рядом, а прямо в голове.

– Оля, Оля, вставай, мы ж опоздаем. Опять вчера сидела допоздна в своём телефоне.

Голос и сотрясение тела выдернули Олю из состояния странного сна. Она дёрнулась и, вскрикнув, открыла глаза. Мама уже вышла из комнаты, и Оля медленно начала впитывать реальность.

– Сон, это был сон, – едва слышно прошептала она. – Какой странный, и эта музыка, не могу ничего вспомнить, даже мотив, а казалось так отчётливо и знакомо.

Привстала и села на край кровати. Ещё прохладные лучи солнца медленно заползли на подушку и уже вот-вот перекатились на одеяло. Было утро, сразу понятно, что хорошая погода, лето было во всём своём величии и красоте.

Несколько минут она просто сидела на кровати и приходила в себя. «Какой странный сон, всё как будто было в реальности, все ощущения казались такими правдоподобными, а сейчас не могу вспомнить никаких деталей. Да, была рыбина, глаза и музыка – всё было, но растворилось вместе со сном», – думала она.

Оля обвела глазами комнату белоснежно-белого цвета, постепенно возвращаясь к реальности. В комнате белым было всё: и пол, и стены, и даже мебель. За такой внешний вид постоянно приходилось оправдываться перед мамой и её подругами, которым было не понять, что это минимализм – такой стиль в убранстве интерьера, при котором нет ничего лишнего и взгляд свободно блуждает по пространству.

Белым в комнате было и постельное бельё, и шторы. Мамины подруги почему-то называли это больницей. «Почему? Где такие больницы? – думала она. – Я была там не один раз, но никогда не видела ничего подобного. Ну да, белые стены, но на полу какой-то дикий линолеум, и стены не до потолка белые, а только до середины, а выше – какие-то обои. Отвратительно!» – Оля поморщилась от неприязни, которая, как картина, появилась в памяти во всех деталях.

Да ещё и эти ценители интерьера, мамины подруги, обязательно интересовались личной жизнью. «Оля, тебе надо замуж, и детей бы пора», – твердили они. «Ага, да, конечно, вот вашего мнения я спросить забыла», – мысленно много раз повторяла она, но воспитание не позволяло высказать всё это вслух. А сказать было что.

«Вот вы, тётя Таня, – слово «тётя» было таким же раздражающим, как и воспоминание о больничных интерьерах, и Оля не допускала такого обращения никогда, – что это за деревня какая-то, где все друг другу какие-то родственники?» Но в общении с мамиными подругами специально использовала такую форму, хотя никакого родства между мамой и тётей Таней не было и в помине – у мамы не было и нет сестёр.

Поначалу думала, что такой стёб заденет этих, с позволения сказать, дам, но нет – они и ухом не повели, как будто так и надо. Одно слово – деревня.

«Вот вы, тётя Таня, на свою жизнь посмотрите. У вас три мужа было, и все сбежали», – так говорила Оли мама. «И правда, с таким характером я бы вообще повесилась», – думала Оля. «Сын то ли алкаш, то ли пытается им стать», – мама не до конца рассказывала, и уточнять совсем не хотелось.

Тётя Таня, отчества, конечно, никакого не было, была на вид стройная и подтянутая женщина, никакого понятия не имевшая о диетах, спортзалах и фитнес-клубах, но выглядела очень хорошо. Олю это удивляло: как такое возможно? Тут тебе и диета, и фитнес – и всё равно не удаётся всегда быть в хорошей форме, а тётя Таня была. Чудо, блин, да и только. Генетика, наверное, или был какой-то секрет.

Оля предполагала, что тётя Таня специально говорит, что ничего не соблюдает, чтобы, как бы это сказать, набить себе цену. В свои пятьдесят с чем-то она не теряла надежду обрести женское счастье.

Тётя Таня была жутко занудна и всегда погружала слушателей в свои вязкие и долгие беседы. Спустя пять минут нить рассказов полностью терялась, и восстановить её было уже невозможно. Тётя Таня гнула свою линию и не терпела возражений. Оля как-то по глупости ввязалась в спор и чуть не утонула в этом вязком болоте бреда.

Тётя Таня рассказывала, как нужно воспитывать детей, намекая Оле в очередной раз на то, что нужно выходить замуж. И ладно бы она просто намекала, но нет – она говорила именно про своего сына, и это было невыносимо. Она хвалила всё, что он делает, рассказывала о всех его мытарствах, что бедному мальчику не дают нормально работать и при любом удобном случае пытаются унизить. «Ну проспал человек, с кем не бывает? Не гнобить же за это?»

И, конечно, его подсиживают, это точно. Ведь самое главное в жизни – это получить должность то ли кладовщика, то ли специалиста по выдаче готовых заказов в какой-то подвальной типографии. Вот уж прям мечта, а не работа!

И тётя Таня с упорством шахтёра долбила Оле одну истину: что мужик – он главный, и не важно, чем он занят, главное – он есть. «Ах, какая вы пара!» – совсем без шуток говорила она. – «Я хочу, чтобы у вас была двойня». «Что? Двойня? А может, тройня сразу? Может, вообще только этим и заниматься?» И вот так, слово за слово, доказывая, что женщина свободна и никому ничего не должна, сама и не заметила, как уже тонула в болоте этой чёртовой логики.

С тётей Таней не спорил никто. Мама, конечно, слышавшая этот разговор, изредка говорила: «Да ладно, Таня, она ещё молодая. Да и у молодёжи современной вообще не пойми что в голове – из телефонов не вылезают». «Вот это точно, не вылезают», – и тут же к разговору подключалась тётя Маша, или, как её называла мама, Мария.

Эта тётя Мария была ничем не лучше. «Тётя», – опять скривила гримасу при произношении этого слова. Тётя Мария – прям как святая, только изрядно пьющая дама, которая была так неуклюжа в своих действиях, что вызывала у Оли скорее сострадание и немного смеха. И она не всегда могла отличить, какое чувство больше подходит этой забавной тёте.

Тётя Мария была женщиной полной, а вернее сказать – корпулентной, с добрым бескорыстным лицом, не обладающим никаким обаянием и притягательной силой. Тётя Мария была замужем только раз и жила с мужем уже больше тридцати лет. У них было две дочери, такие же полные, как и мать, и работавшие то ли на базе, то ли в магазине продуктов. Достоверная информация Олю также мало волновала.

И когда две тёти и мама начинали учить Олю жить, это было невыносимо. Под любым предлогом Оля исчезала из дома, когда узнавала информацию о предстоящем визите. Что, конечно, злило маму, которая считала, что это семейные посиделки, на которых нужно непременно быть. «С какой такой радости? Зачем мне ваши посиделки?» – думала Оля, но никогда не произносила эти мысли вслух.

И перед каждой такой встречей мама ещё и готовила всё сама, конечно, напрягая Олю покупками и помощью, отчего та злилась и ругалась с матерью.

Вот и теперь предстояла встреча подруг. Оля думала, что бы такое придумать. Просто по делам уйти не получалось, на работу – только если. Но мама начала за неделю предупреждать о предстоящей встрече и просила что-то придумать с работой.

Но тут случилось то, чего Оля никак не ждала: позвонили из деревни и сказали, что бабушка заболела и не встаёт с кровати, нужно приехать. «Как удачно», – подумала она и тут же себя застыдила: «Это же бабушка, нельзя так говорить, а вдруг что-то серьёзное, возраст всё-таки уже большой».

Встала с кровати и накинула халат. Привычка спать без одежды очень не нравилась маме, но порицать было бесполезно. Стоя в белоснежном халате перед окном, она вдруг вспомнила про сон, но его подробности уже растворились, и остались в памяти только красные глаза рыбины.

Оля повернулась к кровати и чуть не вскрикнула от изумления: на стене прямо над кроватью висело полотно, написанное маслом ещё во время учёбы в институте. Белый прямоугольный подрамник длиной чуть более метра с натянутым холстом, на котором густым маслом были изображены два красных круга рядом друг с другом. От такого острого впечатления перехватило дыхание. «Вот они, эти глаза! Надо же, как интересно работает наш мозг, превращая картину в целый сюжет какого-то хоррора, от которого мурашки по телу».

Провела рукой по руке, чувствуя сильное возбуждение. Мурашки, как сигналы внутреннего страха, раскатились по рукам и, кажется, даже по всему телу.

За эту неделю это уже был третий такой странный сон, в котором Оля чувствовала себя очень хорошо, несмотря на всю абсурдность происходящего. И эта рыбина не показалась ей чем-то странным и необычным – напротив, всё казалось естественным и логичным. Цепь в руках, на которую попалась рыбина, тоже не выглядела чем-то необычным – это было так знакомо и близко, как объятия брата или сестры.

«Наверное, мама права, – подумала Оля, – и не нужно перед сном смотреть ужасы. Может, выкинуть картину? Тогда и сны такие не будут сниться». Но тут же отвергла эту мысль: «Нет, это бред. Картина ни при чём. Всё дело в работе и переутомлении».

Снова подошла к окну. День действительно был чудесный – ясный и солнечный. Только голова немного побаливала, точнее, была тяжёлой и какой-то не своей. «Господи, что я говорю? Ну болит и болит, пройдёт», – подумала она.

– Оля, давай быстрее! – крикнула мама с кухни. – У нас совсем мало времени!

Да, снова вспомнила о звонке тёти Кати из деревни. Бабушке плохо – тётя Катя толком ничего не объяснила, только сказала, что она заболела и нужно приехать.

Мама спешила. Нужно было проехать 50 километров на электричке, а потом ещё два километра идти пешком – путь неблизкий. Оля попыталась вспомнить дорогу, но память подводила: она помнила только саму станцию, а дальше – пустота.

В деревне она не была уже лет пятнадцать. С тех пор как поступила в МАРХИ, ни разу не приезжала, хотя часто звонила бабушке. Бабушка звала её, но учёба, стажировка в архитектурной студии – всё время не получалось выбраться. «Работы много, бабушка, как разгребу, так и приеду», – говорила она, и так тянулось пятнадцать лет.

Внезапно Оле стало стыдно. А вдруг бабушка не дождётся их приезда? «Так и не успею ей ничего сказать», – подумала она. И каждый раз, когда думала о деревне, накатывало тяжёлое чувство лени, настолько сильное, что даже думать о поездке не хотелось.

Нет, дело было не в бабушке – её Оля любила и с детства испытывала к ней тёплые чувства. Но деревня… Деревня вызывала у архитектора отторжение: грязь, неприятные запахи, старые полуразрушенные дома. К такому она не привыкла. Её острое чувство прекрасного и идеализация мира отталкивали от мыслей о деревне.

А ведь детство почти полностью прошло там, у бабушки, и тогда грязь и навоз не вызывали отвращения. Наоборот, возвращаясь в Москву, сразу мечтала вернуться обратно. Как же хорошо было в деревне! Беззаботное детство: гуляй до ночи, взрослые заняты своими делами, а тебя зовут только поесть да угостить молоком с хлебом.

Друзья… Только в деревне у Оли были настоящие друзья. В городе она ни с кем близко не общалась, в школе тоже. А в деревне всё было иначе. Оля никогда не могла уснуть перед поездкой, и эти пятьдесят километров пролетали незаметно – мысли уже были там, у бабушки. А потом как отрезало – даже силой не затянешь.

– Оля! – уже громко крикнула мама. – Да что с тобой? Стоишь, смотришь в одну точку. Мы же опоздаем!

Она вдруг вынырнула из воспоминаний и сама не поняла, как оказалась на кухне с чашкой кофе и в одном нижнем белье.

– Когда я успела его надеть? – спросила она вслух. – А где мой халат?

– Какой халат? – удивилась мама. – Давай быстрее!

«Давно я так сильно не уходила в себя, все эти воспоминания, как снег, свалились на голову, и я едва смогла выбраться самостоятельно. Странно, никаких воспоминаний до этого не было, да ещё и таких ярких, а тут просто завалило».

– Давай быстрее! – мама уже была одета и возилась с сумками.

– Сейчас, мама, уже иду! – быстрым шагом направилась в ванную.

– Если мы опоздаем на поезд, не обижайся, – сердито сказала мама.

– Да ладно, вот уже подъезжаем, – ответила Оля.

– Давай бери сумку и убери телефон! Сколько же можно постоянно в нём сидеть! – мама схватила большую сумку и рюкзак, сунула Оле сумку поменьше и побежала к вокзалу. Электропоезд уже стоял, до отправления оставалось десять минут.

– У нас целых десять минут, мы успеваем.

Мама никогда не приходила впритык, всегда приходила заранее и сидела на вокзале, говоря, что так спокойнее, а вдруг опоздаем. Эта привычка совсем не нравилась Оле. «Вот смысл было на меня ругаться, когда всё успели, ещё и время осталось?»

Электричка была почти пустой. Старый вагон, видавший всех вандалов этого мира, каждый из которых добавлял что-то своё в этот убогий интерьер. Сиденья были разрезаны, торчал поролон, стены вагона зачем-то покрасили вместе с перилами в жёлто-коричневый цвет, который вызывал отвращение и говорил о полном отсутствии всякого вкуса.

«Да откуда тут взяться вкусу? Кто обслуживает эти вагоны, вряд ли даже слышали о сочетании цветов, об интерьере или дизайне». Оля даже немного презирала этих людей, обычных рабочих, которых совершенно не заботил внешний вид – ни свой, ни тем более этого видавшего виды вагона.

«Вот, например, краска. Почему не позвонить специалистам и не спросить, в какой цвет нам покрасить вагон? Специалист попросит фото вагона, возьмёт веер с цветами, приедет и подберёт цвет. Краску всё равно покупать, почему бы не взять подходящий сразу? Или вот сидения, почему они тёмно-синие? Кто выбирает? А ведь действительно есть человек, который говорит: „Вот цвет сидений такой, а стены такие, идите покупайте“. Посмотреть бы на этого человека. А что далеко ходить? Если спросить этих людей: „Вам нравится внешний вид этого вагона?“, наверное, даже не поймут вопроса. „Нормально, нравится“.

Как же тяжело это всё! – она опять поймала себя на мысли о собственном снобизме. – С одной стороны, хочется, чтобы тебя окружали красивые вещи и предметы. А с другой – почему эти предметы обязательно должны нравиться мне? Разве я решаю, что красиво, а что нет? И кто вообще придумал сочетание одних цветов с другими? Такой же сноб и придумал, только это авторитетный сноб, который смог продвинуть свои взгляды на этот несовершенный мир. Мир, в котором всегда всё не так, не по-моему. Так, значит, я могу взвалить на себя эту тяжёлую ношу и сказать людям: "Люди, вы живёте неправильно, правильно иначе, и сейчас я расскажу вам, как".

От таких мыслей она периодически сходила с ума, загоняя себя в полный тупик. Если сноб во всём заблуждается и вся эта художественная гармония есть отражение каких-то внутренних демонов, то получается, что это такой лютый эгоизм во всей своей красе. А если сноб прав, то все остальные вокруг просто идиоты, не понимающие мыслей гения.

Поезд медленно тронулся. Мама суетливо перебирала сумки и рюкзак, повторяя как мантру: «Так, это я взяла, а это? Что это?» Мама не говорила конкретно что, но список в её голове содержал всё необходимое, и она следовала ему, вызывая улыбку на лице Оли.

Придвинулась к окну. На соседних местах никого не было, и вряд ли уже будет – там всего две или три остановки. Она сняла кроссовки и вытянула ноги на противоположное сидение. Поезд набрал скорость, и она опять провалилась в воспоминания.

Летняя деревня – это мечта, самая желанная когда-то, теперь была просто хорошим воспоминанием. Друзья, много друзей – в деревню на лето приезжали все. И не только из Москвы – из других городов ближнего и дальнего Подмосковья в деревню, как мухи на бабушкино варенье, слетались дети разных возрастов, но в основном, конечно, ровесники – десяти или одиннадцати лет.

И когда лето выдавалось тёплым и без дождей, это было настоящее счастье. Дети гуляли утром, днём и вечером. Особенно волшебными были вечера, когда собирались человек по двадцать-тридцать, разжигали костёр и рассказывали страшные истории о ведьмах, которые, конечно же, жили в этой деревне. Каждый рассказчик утверждал, что лично видел всякие чудеса и ужасы, творимые этими ведьмами.

Мишка, белобрысый мальчик из соседнего дома, был одним из самых близких друзей Оли. Когда она приезжала в деревню, они общались больше всех. По-соседски они навещали друг друга каждый день. Двери в домах были всегда открыты, никто даже не думал их запирать, даже на ночь – всё-таки деревня, все свои. Мама привозила Олю сразу после школы, в начале каникул, и оставляла до конца августа, лишь периодически приезжая в гости.

Интересно, каким же сейчас стал Мишка? Когда им было по двенадцать лет, он украл у родителей журнал с обнажёнными девушками – выпуск «Плейбоя». Где он его только достал? Это было в начале двухтысячных, когда «Плейбой» уже вышел из моды и устарел, но выбирать было не из чего. Они вместе рассматривали журнал, и Мишка был в полном восторге от женщин явно за тридцать с пышными формами. Оля же эти картинки воспринимала с удивлением и даже боялась, что когда-нибудь станет такой же.

Тогда же, у костра, они впервые поцеловались. Двенадцатилетним детям разрешалось сидеть до двенадцати часов ночи. Поскольку темнело в девять, три часа в темноте, когда огонь освещал только пространство вокруг себя, а дальше ничего не было видно, приводили Олю в восторг. В Москве она ждала лета и деревни, а в деревне – вечера. Смотреть на горящий костёр было просто прекрасно. Иногда кто-то из родителей приносил жареное мясо по случаю дня рождения или праздника, и тогда было совсем хорошо.

Хотя сотовые телефоны уже появились, но не было ни приложений, ни нормального интернета, поэтому никто даже не думал брать их с собой, чтобы «залипать» в экран. Все смотрели на огонь, как яркие языки пламени облизывали новые поленья, которые дети то и дело подбрасывали ветки в костёр. Языки пламя шипели, как клубок змей, быстро обвивая «жертву» и превращая её в подобный себе яркий огонь.

День начинался с булки хлеба и стакана молока. Бабушка считала, что это лучшее, что только может быть, и что это нужно есть обязательно, чтобы быть здоровым. Хотя бабушка не держала животных, молоко появлялось на столе каждый день. Вспомнила, как когда-то у бабушки появилась корова, но она быстро умерла, и больше животных у неё не было.

Странно это, почти у всех были животные, а у Мишки даже две коровы. Оля любила животных и часто вместе с Мишкой заходила в сарай посмотреть на огромные покатые бока тёлки. Зорьку, как незатейливо звали корову, все считали белой, но Оля всегда видела её жёлтой. Однажды она даже сказала об этом Мишкиной бабушке, чем сильно её перепугала. Та ахнула, бросила тесто на стол и побежала в сарай. Вернувшись, она воскликнула: «Ну ты что такое говоришь? Белая она, как снег белая, Зорька-то моя!»

Ещё много раз убеждалась в том, что корова была жёлтой, особенно во время дойки – белое, как зимний снег, молоко делало Зорьку жёлтой при сравнении их рядом. Но сказать об этом Мишкиной бабушке она больше не решалась: «Ну белая и белая, мне какая разница?»

Однажды Оля случайно услышала разговор соседок. Они обсуждали бабушку.

– Вот у Ивановны опять тёлка околела, – говорила баба Нина.

– Конечно, околела, как не околеть-то, – отвечал незнакомый голос. – Она ж опять за старое взялась. Ох и накажет её бог, и как он терпит-то такое? Неужто не видит? Всё он видит и накажет, вот попомни моё слово, накажет.

– А слыхала, у Астахиных их матка чахнет?

– Ах, да как же это? – с удивлением ответила баба Нина.

– Это что ж, из-за неё, что ли?

– А то сама не знаешь, из-за кого? Больше-то некому, – ответила другая баба. – У ней как муж-то сгинул, так и пошло всё наперекосяк.

– Да знаю я, помню как вчера, будто было это. Вот с того момента и пошло, – продолжал голос незнакомой. – До этого-то тихо было, и скот не падал, а потом началось. Помнишь, как у Семёновны весь выводок помер, все до одной, а потом ещё у Злобиных?

– Да помню, помню, – говорила баба Нина. – Все тогда говорили, а ей-то хоть бы что. И ходили, и просили: «Брось ты это, Ивановна, брось, житья ж нету». А она чего говорила? «Не я это, смотреть лучше надо за двором своим, а в мой не лезь». Вот и весь сказ. Но потом тихо было, долго было.

– Ну как же тихо-то? – возразила незнакомая. – Как тихо-то? Забыла что ли? Как Олька-то её заболела, так и началось опять.

– Да ну чего ты говоришь? – уже почти криком ответила баба Нина. – Это ж потом было.

– Когда потом-то? Ничего не потом, как заболела, так и началось, осенью было.

– Да какой осенью, лето было. Мой ещё тогда напился и в кустах валялся, всей деревней искали, думали, утоп, а он, сволочь такая, у Таньки, стервы, самогонку выпросил и нажрался. Видеть его не могу, свинью такую. И летом это было, он ж на рыбалку пошёл и нажрался.

– Это когда у Харитоновых дрова покрали? – спросила незнакомая.

– Так это осенью было, я как сейчас помню, осенью.

– Да какой осенью?

Спор уже перерос в крик, и Оля ушла, устав слушать эти бабкины воспоминания. Когда рассказала об услышанном бабушке, та хмуро сказала:

– Не верь в эти сказки, бабы дуры, болтают много уж.

Но эта история запомнилась Оле. Она вспомнила, как и правда летом, когда она была у бабушки, сильно заболела. Мама тогда была в командировке и не приехала, потому что ничего не знала.

Вспомнила, как её тошнило несколько дней какой-то жёлтой слизью и как стоял запах рыбы. «Да, рыбы, тогда подумала, что отравилась, но чем? И рыбу не ела тогда, но запах стоял в носу настолько чётко, что нельзя было спутать с чем-то ещё. Рыба она и пахнет рыбой, ничего больше не пахнет так».

Бабушка тогда куда-то ходила, принесла траву, сделала отвар и давала Оле пить. Отвар был ужасен на вкус и напоминал навоз по запаху.

– Горький, как полынь, – как-то сказала Оля.

– Полынь и есть, – ответила бабушка.

Пить это было ужасно, но делать нечего. Никаких лекарств, кроме сушёной травы, не было. А когда мама привозила из города таблетки, бабушка их тайком выкидывала. Никогда не пила таблетки, а когда мама давала таблетки Оле, возмущалась и говорила:

– Что порошок какой-то пьёте, а что там напихано-то? Не знаете, травят вас, а вы и рады. Вон сколько всего в этих аптеках ваших, а что там? Что?

У мамы не было ни сил, ни желания спорить с бабушкой, и она не спорила, просто говорила:

– Хватит, мам, мы поняли.

Это отравление Оля запомнила на всю жизнь. Когда две соседки заговорили о бабушке и о том, что она что-то делает, она сначала не придала этому значения. Но когда они упомянули, что летом снова началось что-то странное, и это совпало с её отравлением, ей стало не по себе.

«Как давно это было… Сколько же мне тогда было? Восемь или десять лет? Я не вспоминала об этом много лет, а сейчас вдруг всё вспомнилось, как будто это было вчера». Она невольно вздрогнула и убрала ноги с соседнего сидения.

Мама дремала и не заметила её движения. «Хорошо, что не заметила, пусть поспит, она с раннего утра на ногах». Внезапно ей стало очень жаль маму, хотя раньше она не отличалась особой сентиментальностью.

Глава 2

В кармане джинсов заныл телефон, и Оля тут же поняла, даже не смотря на экран, кто это звонит. Да, это был начальник, или шеф, как его называли все в студии, где она работала. К своим тридцати годам Оля уже сменила пять архитектурных студий из-за, так сказать, несовпадения линии руководства с внутренним миром свежего выпускника МАРХи.

Совсем другому учили её в институте. Преподаватели с высоких кафедр твердили о высокой ценности архитектора, о великой значимости как творца и иногда даже связывали архитектора с богом, потому что творить из ничего нечто величественное и монументальное дано только высшему разуму на всей планете. Конечно, такие речи впечатляли и втирали в подвижный разум будущих архитекторов мысли о том, что они почти боги. Их должны не просто уважать и ценить, а носить на руках. Вот и вышли на свободу в мир все эти новоиспечённые божественные создания.

Но реальная жизнь оказалась куда более прозаичнее, чем это казалось во время учёбы. В первой же студии Оле объяснили её место в сложной цепи иерархических отношений коллектива. Она как раз попала на сдачу проекта большого жилого комплекса, и ей было дано очень важное, как сказал директор, задание: нужно следить, чтобы в принтере не кончилась бумага, пока печатается проект.

– Что? Бумагу подавать? Я же архитектор, а не прислуга!

Но это были только мысли в голове, и, конечно, высказать их вслух она не решилась. Взяла бумагу и села у принтера. Проект был не просто большим, а огромным – листов на двести, наверное. Там были и рендеры (так в среде дизайнеров и архитекторов называют фотореалистичные картинки будущих зданий), и чертежи, очень подробные и досконально детальные. Оля взяла один лист и начала пристально смотреть, насколько всё подробно начерчено.

– Положи на место и не трогай ничего, – услышала она голос за спиной. – Твое дело – вовремя класть бумагу.

Это была Настя, то есть Анастасия Михайловна, помощник директора. Надо же, помощник! Всего на пару лет старше меня – и помощник директора. В чём же она помощник? Мысли о моральном облике Анастасии Михайловны в ярких образах и без лишней одежды прошли как фильм в голове. Оля улыбнулась и даже не заметила этого.

– Что ты улыбаешься? Бумага где? Давай быстрей клади. Вот тебе и работа архитектора.

Примерно через месяц подобной работы директор, оказавшийся тем ещё выдумщиком, назначал (конечно, не сам, а через своего помощника) специальные задания вроде забрать костюм из химчистки или купить домой продукты. А однажды пришлось даже погладить рубаху, потому что белоснежная, та, в которой директор приехал, была испачкана чашкой неловкого кофе.

Анастасия Михайловна, или просто стерва Настя, добавляла к каждой из задач директора ещё и поручения от себя, вроде покупки лака для ногтей. И не просто лака – дешевку стерва Настя не выносила. Лак должен быть фирменный, определённой марки, и приходилось с костюмом из химчистки наперевес ехать через весь город на метро в поисках этого чудо-лака. В общем, кошмар.

Вторая студия была очень близко от дома – пешком минут десять, что было очень удобно. И, несмотря на сомнительную репутацию, о которой говорили другие архитекторы, Оля подала резюме и была тут же принята в штат, даже без собеседования. И работа, очень короткая в этом, так сказать, архитектурном бюро, запомнилась на всю жизнь.

Как позже поняла Оля, студия участвовала во всех тендерах по архитектуре, реставрации и ремонту, не упуская ничего.

– Зачем столько заказов? У нас же всего пять человек работает? – как-то спросила она своего коллегу.

– Заказов не бывает много, – ответил коллега. – Мы же их всё равно делать не будем.

– Что? – не поверила своим ушам Оля. – Как не будет?

– Да вот так, сольём помои свиньям, – с улыбкой ответил коллега.

И тут стало прямо очень интересно. Во время перерыва на обед пристала к коллеге с вопросами, и он всё выложил, даже не думая скрывать ничего.

Оказывается, бюро набирает заказы, имея архитектурную лицензию, и перепродает их по договору субподряда людям, которые такую лицензию не имеют, на том и живёт, причём весьма неплохо. Эти люди, которые выкупают право на проекты, реставрацию и на стройку, мягко говоря, неквалифицированные, и отдают проектирование на фриланс вообще непонятно кому. Реставрация и стройка достаётся гостям из ближнего зарубежья. И получается, что все эти тендеры на строительство детских садов и школ в итоге попадают в руки людей без нужной квалификации. И надо ли говорить о том, что получается на выходе?

– Кошмар.

– Почему? – удивился коллега. – Все довольны, в чём проблема?

– Как в чём? А качество? Там же дети учатся.

– Ну учатся и что? Кто-то судится потом, кто-то нет. Шеф знает, кому дать, – таков был ответ коллеги.

Но когда на следующий день узнала, что образование архитектора есть только у неё, то даже не удивилась этому немыслимому положению. Но сильно удивилась, когда шеф вызвал её к себе в кабинет, закрыл за ней дверь и предложил сесть. То, что он говорил дальше, было как бред, который несёт сумасшедший.

– Слушай, как там тебя… Света?

– Оля.

– Ну да. К тебе есть задание, очень важное. У нас в перспективе хороший тендер, большой, но есть одна проблема. Ну никак один человек не хочет упростить условия тендера.

Шеф говорил медленно, явно подбирая каждое слово.

– Тендер, как я сказал, большой и нужен нам. Так вот, надо к нему поехать и убедить смягчить условия. Ты у нас девушка молодая, красивая, Борисыч таких любит. А всё сделаешь как надо – получишь премию в конце месяца, согласна?

– Куда поехать?

– Куда? К нему. Я договорюсь, у меня его охрана на подкорме, пропустят. Подойдёшь к Дарье Петровне, она проинструктирует.

У шефа зазвонил телефон, и он бесцеремонно выставил Олю за дверь.

Наверное, минуты три стояла как столб у двери кабинета и осознавала всё сказанное. Суть слов «убедить смягчить условия» и «Борисыч таких любит» до неё дошла только через полчаса, пока она вновь и вновь проигрывала разговор с шефом в своей голове. Конечно, больше в это бюро она не пошла.

В третьей студии пробыла ровно один день. Всё начиналось очень красиво: крутой офис в центре, безумно красивая девушка на ресепшн, собеседование, правда, без директора, проводил его заместитель. Сказочные условия работы и глубокое разочарование после…

В конце почти часового разговора с заместителем, интересным и представительным мужчиной солидного возраста в тёмно-синем пиджаке и малиновых лакированных туфлях, Оля подумала, что попала в рай. Заместитель предложил познакомить с коллективом, и в сопровождении этого импозантного мужчины вышла из переговорной и спустилась на первый этаж в просторное фойе.

– Какой огромный офис! Потолок метров восемь, наверное. Дизайн в стиле минимализм.

Да, конечно, она знала об этом стиле, но только по западным изданиям. Тогда ещё этот западный шик был в Москве чем-то неслыханным.

Фойе было белоснежным и очень просторным, отчасти из-за огромных, чуть не до потолка окон с ажурным плетением, и белых, чисто белых стен, пола, потолка и всей мебели. Даже вазы и те были белые. А вот люди, сотрудники, напротив, носили тёмные цвета, что делало их фигуры как будто вырезанными из бумаги и в качестве аппликации добавленными на белый холст. Впечатление было потрясающим.

Вместе с заместителем они прошли в коридор справа от ресепшена и свернули через десяток шагов налево. Помещение и интерьер резко изменили свой внешний вид, превратившись в подъезд многоэтажного дома. Такой резкий контраст, будто из сказки, где принцесса превращается в грязную нищенку за одно мгновение, резко взбодрил Олю.

И теперь они шли по грязному и дурно пахнущему коридору и смотрелись весьма нелепо: прекрасно одетый мужчина с запахом дорогого парфюма шёл по грязному коридору с девушкой в джинсах и худи. Это зрелище напоминало сцену из абсурдного фильма, в котором охранник ведёт в камеру преступника, только роли должны быть изменены: охранник должен быть в джинсах, а она – в дорогом костюме.

Примерно через двадцать шагов эти два нелепо выглядящих в данных условиях человека подошли к двери. Импозантный мужчина открыл дверь, и они вошли в самое архитектурное сердце студии – производственную мастерскую. Первое впечатление было шокирующим: это было будто подвальное пространство, но с небольшими окнами у самого потолка. Маленькое помещение с синими, окрашенными бог весть когда стенами и старой, ещё советской плиткой на полу. С потолка, как лианы, свисали провода разной степени спутанности, на некоторых висели грязные, перекошенные от увиденного светильники.

Зрелище было настолько унылым, что не было слов. Она остановилась у входа, и рот даже открыла от удивления.

– Знакомьтесь, новый архитектор, зовут Оля, выпускница МАРХи, но без красного диплома, – пошутил импозантный мужчина и сам посмеялся над нелепой шуткой, слегка подтолкнув Олю вперёд.

В ответ – гробовая тишина, никто даже ухом не повёл, пару человек только глаза подняли. Очнувшись от изумления, увидела перед собой десять или пятнадцать пошарканных столов, разделённых зелёными перегородками, и людей, стучащих пальцами по клавишам клавиатуры.

– Ладно, вы тут знакомьтесь, – сказал импозантный мужчина, – а мне надо работать.

В одну секунду он уже стучал своими малиновыми туфлями по дурно пахнущему коридору.

– Опять Седой забухал! – громко сказал кто-то из сотрудников.

Кто-то невесело хмыкнул в ответ.

– Привет, я Никита, а ты новенькая, – услышала она сзади.

Обернувшись, увидела худого очкарика, который с улыбкой взял Олю за рукав худи.

– Пойдём, я покажу тебе место, – потянув Олю за собой, он подошёл к столу. – Вот здесь садись, рядом со мной. Я введу тебя в курс дела. Вот смотри, – не замолкал Никита, – у меня в работе сейчас коттедж в Видном, уже заканчиваю. Тебе, наверное, чего попроще дадут. Что тебе сказал Валера?

– Что? – вернулось к медленному осознанию действительности, – Какой Валера?

– Валерьян Романович, с которым ты пришла сюда. Что он сказал, над чем будешь работать?

– Ничего не сказал. Он мне час рассказывал, какие вы крутые проекты делаете, что вас все знают и уважают.

– Ага, – выпалил Никита, – это он имеет в уши лить, работа такая у него.

– Какая?

– Такая. Он же зам. Пока Седой бухает, все клиенты на нём.

– Седой? – удивилась Оля. – Кто это?

– Это гендир всего этого – Анатолий Анатольевич Седой. Фамилия такая. Хороший мужик, но бухает по-чёрному, даже жалко.

– Я просто когда зашла в офис, подумала, что это лучшая студия в Москве, а тут такое…

– Это да, студия у нас и правда крутая, известная, мы премии берём каждый год, но относятся к нам как к рабам на галерах. Основной офис ты видела – он для клиентов и их жён, которые, как только видят такое, сразу как дети просят: «Купи-купи!» И Валера ещё на уши сядет с рассказами, какие мы крутые. Заказчиков у нас много, – вдруг замолчал Никита.

Тут уже чёткое сознание вернулось к Оле.

– А Седой, он разве вам не может нормальный ремонт сделать? Вы же студия архитектуры?

– Седой? Так он и не был у нас тут ни разу. Я здесь уже три года работаю и видел его всего раз, и то случайно. Я в начале думал, что его вообще не существует, – рассмеялся он. – Он как призрак, его видят только избранные, а на нас всем плевать.

– Хорошо, а зарплата? Проекты интересные?

– Зарплата – гроши, – как-то совсем по-доброму ответил он.

– Как? Подожди, мне же Валера сказал: от семидесяти тысяч будет плюс премии и всё такое.

– Нет, не будет, – зло сказал Никита. – У нас на постоянные штрафы половина зарплаты улетает: за опоздание, не вовремя вернулся с обеда, за разговоры на рабочем месте и много за что ещё.

– За разговоры? Мы же сейчас разговариваем, тебя оштрафуют?

– Нет, не сегодня, сегодня некому – все уехали в наш другой офис, там большое совещание сегодня.

– Но самое страшное, – продолжил он, – если ты не сдаёшь проект вовремя, тогда ещё по шапке получишь и, конечно, лишат части зарплаты. А в целом жить можно, но текучка высокая. Раньше у нас был здесь Вадим Степанович, старший архитектор, он обучал новых, давал им задачи, вот теперь я этим занимаюсь…

В четвёртой студии, которая была довольно далеко от дома, директор сразу дал понять, что готов предложить, но совсем не работу, а себя. Что семья у него хорошая и жена – золото, что он любит её и детей, даже фото показал. Зачем? А сам такой маленький и кругленький, как колобок – вот толкнёшь его немного, он и покатится.

Оля вышла из кабинета в смущении и услышала слева:

– Уже домогался? – белозубо улыбаясь, спросила стройная взрослая женщина лет сорока.

– Да ты не парься, он ходок, всех клеит, никого не упустит. У нас тут одни парни работают, смотри его жена всех девочек выживает, и тебя, если захочешь остаться, – так же широко улыбаясь и без тени смущения, сказала взрослая женщина.

– А вы как работаете?

– А я его сестра, – ласково ответила взрослая женщина и не пошла, а поплыла по офису, как дорогой и недосягаемый корабль. Только стук звонких каблуков начал медленно стихать, и звуки офиса опять вышли на первый план.

– Добрый день, Аркадий Сергеевич, – наконец ответила Оля на звонок. – Да, конечно, я сдам всё вовремя, у меня тут срочные семейные обстоятельства, но они мне не помешают, точно, да, обещаю, спасибо, – и нажала клавишу отбой.

Аркадий Сергеевич был мужчина высокий и стройный, для своих шестидесяти пяти лет выглядел очень хорошо: тёмно-серый пиджак и брюки со стрелочками, тёмно-серая рубаха в цвет пиджака и брюк и жёлтый, как подсолнух, галстук.

Носил Аркадий Сергеевич только очень дорогую обувь – конечно, ботинки, и, конечно, только сшитые на заказ. Использовал дорогой парфюм и любил всё очень дорогое и изысканное.

Аркадий Сергеевич был женат, имел двоих детей и уже был дедушкой. Жил он за городом в элитном и закрытом коттеджном посёлке с охраной. Оля это знала, потому что как-то пришлось срочно ехать домой к директору и отвозить макет торгового центра. Аркадий Сергеевич не любил звонки по телефону, предпочитая живое общение, и в этот раз, лёжа дома с простудой, попросил привести ему макет для финальной резолюции.

Шефом Аркадия Сергеевича называли все, кто работал в студии. Его очень уважали и любили как директора, который сам вникает во все процессы и знает всё об архитектуре зданий, об особенностях крепления кровельных систем, о глубине промерзания почвы для расчёта фундамента – он знал всё. Каждый проект принимал лично, задавая много и часто очень неудобных вопросов архитекторам.

Каждый проект подавался в качестве презентации, и качество этой презентации не могло быть хуже самого проекта. Потомственный архитектор в четвёртом поколении, Аркадий Сергеевич родился в Москве во времена Советского Союза, окончил с красным дипломом МАРХИ и почти всю жизнь проектировал заводы, вплоть до лихих девяностых годов, когда заводы стали никому не нужны.

Аркадий Сергеевич, обладавший пытливым умом, быстро организовал фирму по созданию архитектурных проектов и не остался без работы. Когда появились компьютеры, сам освоил и моделирование, и чертежи, конечно, закупил самое передовое оборудование – работа пошла. В двухтысячных компания «АС групп», названная по инициалам создателя, уже была известна далеко за пределами Москвы и была на хорошем счету. Заказы часто приходили как из правительства страны, так и из-за рубежа.

Вакансий в компании было мало, и появлялись они редко и ненадолго. Работать в «АС групп» хотели все студенты и выпускники всех архитектурных вузов не только Москвы, но и всей страны.

Когда после двух лет безуспешного поиска работы ещё по институту, знакомый парень позвонил и предложил поработать в «АС групп», радости не было предела. Всё это время поисков работы Оля активно делала проекты, но не для студии, а сама для себя – нужно было набрать портфолио. За несколько лет накопился изрядный багаж, который она рассылала по разным компаниям, студиям и бюро. Но там, где она хотела работать, не было вакансий, а работать в сомнительных студиях, конечно, не хотелось совсем. Вот и ждала, хоть мама и пилила бесконечно: «Не можешь найти работу – найди мужа».

Маму можно понять – она работала одна и дочь поднимала тоже одна. С мужем не задалась жизнь семейная: он и ушёл, и больше не появлялся, и не интересовался жизнью дочери никогда.

Глава 3

Между тем поезд медленно подкатывал к станции. По обе стороны полупустого вагона замедляли движение высокие деревья, которые, как высокий забор, закрывали напрочь вид, и понять, где ты находишься, можно было только по названию самой станции. Поезд со скрипом замер, и двери открылись. Оля и мама, взяв небольшой багаж, вышли на залитый солнцем и раскалённый жарой перрон.

На станции не было ни души, Оля начала оглядываться, понимая, что, как и пятнадцать лет назад, так и сейчас ничего не изменилось, разве что деревья стали выше. Сама станция была простой платформой, то есть некой возвышенностью над уровнем земли со старым от времени и беспощадно изъеденным морщинами асфальтом, который лежал на этом месте, наверное, с самого начала, когда платформа была построена. На тонком и ржавеющем металлическом столбе была такая же ржавеющая пластина с надписью, которую неместный человек уже не в состоянии будет прочитать. Около столба была скамейка, точнее сказать, скелет: два полумесяца опор уже, как видно, давно ничего не подпирали, старые доски были давно сломаны и унесены на местные нужды.

– Ну и дыра, как тут жить?

– Тут никто и не живёт, – резко сказала мама и всем своим видом показала некоторое возмущение от слов дочери. Конечно, это же места детства – мама здесь выросла, и для неё это почти святая память, о которой, конечно, не стоит говорить плохо.

Вплотную к платформе, в двух шагах от лавочки, был проход. Подойдя к нему, появилась узкая тропинка, ведущая в лес. Оля спустилась первая и подала маме руку. Та с усилием наступила на землю и пошла вперёд.

Шли минут тридцать по земляной дороге между высокими и густыми деревьями. Заблудиться было невозможно – никаких поворотов, только извилистая тропа. Деревья создавали густую тень, надёжно защищая от палящего солнца. Идти было приятно и прохладно.

Постепенно лес стал редеть, и через пять минут женщина и девушка вышли к окраине деревни. Старые полуразрушенные дома первых дворов давно пустовали и доживали свой век в полном забвении. Зрелище было довольно мрачным. Оля невольно представила, как идёт здесь дождливым осенним днём в сумерках, и по её телу пробежала дрожь.

Пятнадцать лет назад в деревне уже было немного людей. Лишь летом, когда городские родители привозили детей, деревня казалась оживлённой. Но как только дети уезжали, жизнь словно останавливалась, и время здесь, казалось, текло по-особенному медленно.

Сейчас, когда большинство жителей уехали в поисках лучшей жизни, а многие старики ушли в мир иной, жизнь в деревне практически замерла. Они прошли мимо десятка пустых домов – палисадники заросли так, что не видно окон, вокруг ни души.

Наконец они подошли к дому детства. Сразу стало ясно – дом обитаем. Да, старый и покосившийся, но в палисаднике чисто, на окнах кружевные занавески, и чувствуется особый запах старины.

Калитка, как всегда, была открыта. Они прошли к дому. На крыльце, по обе стороны, стояли скамейки на деревянных столбиках. На этих скамейках вместе с бабушкой сидели до самого вечера, перебирая картошку. Это была единственная работа, до которой допускали Олю.

Бабушка выносила на крыльцо два больших ведра, доверху наполненных картошкой разного размера, высыпала содержимое на холщовый мешок, и приступала к делу. Нужно было в одно ведро складывать мелкую картошку, а в другое – крупную.

«Как понять, какую куда?» – спрашивала Оля. Бабушка показывала большой палец и прикладывала к нему указательный: «Вот смотри, меньше большого пальца – мелкая, её сюда», – кивала она на ведро слева. «Большую – в другое. А среднюю? «Ту, что больше – в другое», – повторяла бабушка.

Эта нехитрая работа занимала почти час. «Ты что там возишься? На десять минут работы!» – подходила со двора бабушка. Но для Оли это была не работа, а забава. Она брала в руку картофелину и представляла, что это птица, подкидывала вверх, ловила и снова подкидывала. Другая картофелина превращалась в огромного кита, и она таскала её по полу, издавая звуки воды. Кривым и бугристым картофелинам давались имена, и они откладывались в сторону как сокровища.

Время за этой игрой летело незаметно. Бабушка иногда подходила и ворчала, но разве можно остановиться, когда идёт битва кита и слона? С криком сталкивала картофелины друг с другом, и они разлетались по всему крыльцу. Как это было весело! Когда бабушке надоедала такая «помощь», она подходила, сгребала всех «животных», «птиц» и «рыб» в одно ведро – игра заканчивалась.

Не заметила, как остановилась перед крыльцом, погрузившись в приятные воспоминания.

– Ну? Чего остановилась? – спросила мама, уже надевшая тапочки и стоявшая на крыльце. – Давай поживее!

Оля поднялась на крыльцо и села на лавочку. Бабушка никогда не заходила в дом в уличной обуви – на крыльце всегда были тапочки, старые и продавленные, хранящие форму её стопы. Сейчас бабушкиных тапок не было.

Сняла обувь и босиком прошла в дом. В доме было прохладно: дерево в жару отдаёт влагу внутрь помещения, и находиться в таком доме всегда было очень комфортно.

Сам домик был одноэтажным и очень низким – до потолка можно было легко достать руками. Внешне и внутри он был деревянным, с той только разницей, что снаружи дерево было тёмным и грубо обработанным, а внутри – светло-серым и гладким. Это был не сруб, а каркасник по своей конструкции, построенный ещё до войны прадедом Оли. На старых фотографиях, которые показывала бабушка, дом был гораздо светлее снаружи, чем сейчас – время берёт своё.

На полу лежали доски, которые всегда скрипели в одном и том же месте. Они были густо устелены коврами, так что дерева под ними не было видно. Коврам дом был обязан теплом для ног, ведь отапливать такое помещение зимой было очень тяжело: только печь и дрова, никакого газа – как не было, так и нет сейчас. Хотели газифицировать, но, когда поняли, что жителей почти нет, отказались, а настаивать никто не стал – старикам не до бюрократии.

При входе с улицы был маленький предбанник, или «тёплый», как называла его бабушка. Это малюсенькая комнатка около трёх квадратных метров, в которой даже одному человеку не развернуться. За «тёплым» следовал вход в большую (конечно, по сравнению с «тёплым») комнату, где стоял дубовый стол – ровесник дома – и печь-мазанка, пожелтевшая от времени и высоких температур. В комнате стояли вёдра, лопата и ещё какой-то инвентарь, видимо, бабушка не успела его убрать. Из этой комнаты вела узкая дверь в такую же узкую спальню с одним диваном, напротив которого стоял телевизор.

Огляделась по сторонам: стол, печь – всё было так, как она это помнила. Сняв рюкзак и положив сумку на пол, зашла в спальню.

На древнем продавленном диване лежала бабушка. Рядом стояла табуретка с какими-то баночками лекарств. Было непонятно, спит она или находится без сознания – её живот еле-еле поднимался и опускался, дыхание казалось тяжёлым, словно какой-то насос с силой выдавливал воздух.

– Приехали, вот как хорошо-то, – послышался голос сзади. Это была тётя Катя, подруга и ровесница бабушки. Страшно подумать, что эти две женщины дружили более шестидесяти лет и были знакомы с детства. От этой мысли Оля в очередной раз удивилась, понимая, насколько в это сложно поверить.

– Плохо ей совсем, – сказала тётя Катя. – Неделю как упала во дворе. Позвали врача, положили на диван, вот я и хожу за ней уже неделю.

– Неделю? А почему не позвонили сразу? – спросила мама.

– Она сказала не звонить, – странно ответила тётя Катя.

– Что сказал врач?

– Да ничего, покой нужен, и остаётся только надеяться на лучшее.

– Надо скорую вызвать!

– Не приедет она сюда, дочка, – вновь ответила тётя Катя. – Далеко им и не нужно.

– То есть как «далеко и не нужно»? Мы что, в Средние века живём? – возмутилась Оля. – Обязаны приехать, это их долг!

– Да какой долг, – махнула рукой тётя Катя. – Вам, городским, не понять. Никто не приедет сюда.

Оля была в недоумении. Как такое возможно? Это же Подмосковье, а не глухая тайга!

– А как же тогда? – спросила она. – Хотите, берите и везите сами до больницы. Но врач сказал, нельзя её трогать – может стать хуже.

– А как понять, как её лечить? – спросила, глядя на бабушку.

Серое лицо, которое было едва узнаваемо, показалось Оле чужим, словно она вошла в чужой дом и видит незнакомого человека.

Бабушке было почти восемьдесят, и до болезни она всё по хозяйству делала сама, обходилась без помощи. Привычка много работать укоренилась в ней с самого детства – очень трудного послевоенного детства. Отец бабушки погиб на фронте в сорок втором году, и мать осталась с тремя детьми одна. Все жили в этом доме и как-то умещались в тесноте. Но это было неудивительно – так жили в деревне почти все. В то время здесь было много людей, и домов насчитывалось почти пятьсот.

Детство было тяжёлым и полуголодным, о котором бабушка сама никогда не говорила. Оля знала это по рассказам мамы. Бабушка была старшей в семье – были ещё сестра Света и брат Коля. И брат, и сестра не дожили до пятидесяти: Света спилась вместе с очередным мужем, а Коля пропал без вести где-то на Урале, куда уехал работать. Детей ни у сестры, ни у брата не было.

Дашка, с возрастом ставшая Дарьей Ивановной, ещё позже – просто Ивановной или «Ванной», как совсем по-простецки называли бабушку в деревне, росла старшей на хозяйстве. Её заботой было смотреть за братом и сестрой, которых она была старше на пять и на семь лет, ходить за водой и делать много ещё чего важного и нужного для жизни в деревне. Удобств, впрочем, как и сейчас, конечно, никаких не было. Так и жили – трудно, но довольно дружно.

Шло время. Света вышла замуж и уехала в другой город. А вот личная жизнь Даши никак не складывалась. Отца не было, а слово матери для Дарьи ничего не значило, хоть та и говорила: «В девках помрёшь, уже двадцать пять, а всё одна. Смотри, у всех уже по двое детей, а ты? Тьфу».

Она испытывала дежавю, когда мама ей всё это рассказывала, будто речь шла не о бабушке, а о ней самой.

Вскоре уехал и Коля. Так Даша с мамой остались в деревне одни. Но довольно скоро Даша начала пропадать по вечерам и допоздна не приходила домой. В деревне всё как на ладони, и мама узнала про жениха – это был уже взрослый парень лет тридцати, приехавший в деревню работать врачом. Молодой врач и красивая девушка Даша понравились друг другу, начался роман.

Вскоре Даша вовсе перестала возвращаться домой, заявив матери, что они с Семёном намерены пожениться ближайшим летом. Мама только руками развела – спрашивать её никто и не собирался.

Сыграли свадьбу в июле. Даша уже давно жила в доме у Семёна, поэтому переезд был только формальностью. Через год у молодых родилась дочь, которую назвали Аней – будущая мама Оли. Она была ребёнком сложным и доставлявшим немало хлопот. Подробности так и не услышала – мама всегда ссылалась на то, что давно это было и она не помнит за собой ничего особенного, из-за чего можно было бы её назвать сложным ребёнком. «Обычная я была, и всё тут. Жизнь тогда была сложная, вот и казалось, что дети тоже сложные».

Шло время. Аня росла. Жили в деревне совсем рядом – через пять домов. И Аня часто бегала в дом к уже своей бабушке, в тот самый, где сейчас была Оля с мамой. Всё было хорошо до того момента, пока в начале восьмидесятых годов не началась война в Афганистане. Началась она раньше, но последствия этой войны коснулись Семёна и Дарьи в восемьдесят пятом году, когда срочно потребовались медики, способные оперировать.

Семён получил распоряжение в течение трёх дней прибыть в Москву для распределения и отправки на фронт. Сколько ни плакала Даша, сколько ни просила остаться, что-то придумать – всё было бестолку. Отчаянный патриот, Семён даже был рад, что Родина вспомнила о нём. Работа в деревне почти избавила талантливого хирурга от операций – некому было их делать, разве что рану зашить и не более того. Он прибыл в Москву на следующий же день, оставив жену и дочь без долгих проводов.

Следующее письмо пришло уже из Кандагара, куда сразу был направлен хирург. Он писал о множестве раненых, частых ампутациях и ужасах войны. Даша плакала, читая его письма, потом перечитывала и опять плакала. Аня к тому моменту уже заканчивала школу и была почти на выданье, как, по крайней мере, говорила Дарья.

Почти всю жизнь Даша работала на ферме недалеко от деревни: кормила скотину, доила коров, вела учёт молока. Тяжёлая физическая работа была под силу далеко не всем, но Дарья к тому моменту уже Ивановна с ней справлялась и была на хорошем счету.

В восемьдесят седьмом пришло письмо: хирург Семён Алексеевич Остапов пропал без вести при атаке на полевой госпиталь недалеко от Кандагара. «Поиски пропавших продолжаются, но результатов пока не дали. Всё осложняют песчаные бури, которые почти без остановки бушуют в тех местах». И всё – больше писем не было вовсе. То единственное письмо о пропавшем без вести хирурге Дарья Ивановна сохранила и перечитывала каждый год ровно в тот самый день, когда получила его. А потом война закончилась.

Дарья Ивановна писала в военкоматы и сама ездила туда, но безуспешно. Ответ был один: «Пропал без вести, и таких пропавших у нас знаете сколько», – твердили ей бессердечные женщины в приёмных.

В девяносто первом году Аня вышла замуж за начинающего бизнесмена Анатолия. Вскоре родилась Оля. Бизнесмен Анатолий купил большую квартиру и забрал молодую семью в Москву. Так уже Ивановна осталась в деревне вместе со своей мамой, которая скончалась спустя десять лет.

Жизнь молодой семьи довольно быстро пошла под откос. Постоянные командировки, ужины с партнёрами и поздние встречи довольно плохо отразились на психологической обстановке в семье. Он говорил, что работает во благо семьи и всё делает ради неё. Она была уверена, что он изменяет ей постоянно. Договориться, увы, не получилось, и он ушёл, оставив большую квартиру. Ушёл совсем и больше не появлялся никогда.

Оля подозревала, что его могли убить в те лихие времена. Она никак не могла поверить, что папа бросил её – он ведь так любил дочь и баловал разными подарками. Мама отказывалась говорить о нём, даже спустя столько лет называя сволочью: «О чём тут можно говорить?»

Вспомнила все эти рассказы, которые, как эпизоды из фильма, пронеслись в её голове. Перед ней лежала Дарья Ивановна – когда-то очень красивая девушка. Оля видела старые фотографии шестидесятых годов, где тогда ещё Дашка была в летнем ситцевом платье – стройная, длинноволосая и очень красивая.

Парадокс: я помню эти фотографии как сейчас, и передо мной – стройная красавица. Но я опускаю взгляд и вижу серое лицо, полное морщин, и в этом лице я никак не могу узнать ту красавицу. Странно это всё. Я не могу узнать или не хочу узнавать и принимать реальность такой, как она есть. Я хочу помнить бабушку стройной и красивой. Я не хочу так, не хочу.

Оля закрыла лицо руками и выскочила из спальни со слезами.

Глава 4

Тёплый летний день подходил к концу, и багряное светило медленно погружалось в плотные, как вата, низкие облака, заливая их изнутри, словно краска, пролитая на белоснежный холст. Оля задумалась о том, что уже очень давно не видела, как заходит солнце. В городе это особенно заметно: солнце заходит за многоэтажку – и уже сумерки. А здесь, сидя на скамейке у дома, взгляду Оли представало бесконечное поле некошеной травы, уходящее в бесконечный горизонт и растворяющееся в нём.

Над полем вдалеке лежал полупрозрачный вечерний туман, который шёл от земли и поднимался на несколько метров вверх, плавно перетекая в небо. Это было так красиво и необычно! Казалось, нет никакой границы между небом и землёй, что это одно целое, и можно быстро побежать по полю и забежать по туману на небо.

«И так здесь каждый день», – сказала вслух и сама удивилась высказанному восхищению. «Это же просто природа, и всё. Как странно: час от Москвы – и ты уже словно в другой мир попала, со своим течением времени и своими законами жизни. Здесь, в деревне, вечером тишина, и время не движется – оно замерло, как и сама природа, остановилась и ждёт, выжидает чего-то. Удивительно, но можно слушать тишину, оказывается, можно даже прислушиваться к ней и ждать, когда она станет ещё тише».

Солнце почти зашло, и Оля оказалась в темноте. Только лёгкий свет из окон бабушкиного дома еле-еле долетал до скамейки. Она встала и пошла в дом.

– Тихо, не шуми, – сказала мама, когда Оля наступила на ту самую скрипучую доску, спрятанную где-то в толщине пола. – Бабушка спит. Чай будешь?

Вдруг осознала, что ещё ничего не ела. Они достали бутерброды и сели пить чай. У бабушки, как и у всех оставшихся жителей деревни, не было в доме газа, но был баллон, стоявший на полу кухни. От него шёл чёрный шланг к маленькой плитке на две конфорки. Этот баллон привезла мама, когда однажды, приехав, обнаружила, что дома нет никакой еды: бабушке нездоровилось, и принести дрова, да растопить печь, было просто некому.

Мама повернула ручки плиты и поднесла зажжённую спичку. Синее пламя взлетело вверх. Мама повернула ручки ещё раз, и пламя покорно опустилось вниз. Она поставила чайник и села молча за стол рядом с Олей.

За спиной тихо скрипнула ожидавшая своего часа половая доска. Обернулись.

– Ну что? Спит? – Это была тётя Катя, которая за этот день то приходила, то опять уходила к себе.

Тётя Катя подошла и села на обтянутый вязаной паутиной ткани старый табурет.

Через пять минут с диким визгом стоявший на плите чайник сообщил о своей готовности. Мама выключила плиту, насыпала чай в заварник и залила кипятком.

Тётя Катя знала бабушку с детства. Она знала и о непростых отношениях между Ивановной и дочерью, но даже не пыталась говорить о том, что дочь очень редко навещала свою престарелую мать. «Всякое в жизни бывает, – думала она, – да и в конце концов, люди уже взрослые и сами разберутся во всём».

Тётя Катя, периодически вздыхая, рассказывала о текущих событиях. А какие в полузаброшенной деревне события? Куры сбежали, да сахар в магазин не привезли. Мама молча слушала, а Оля опять погрузилась в себя.

Она вспомнила Мишку, подумала, что надо спросить у тёти Кати про него. Вспомнила про вечерние посиделки у костра, про детство в деревне. И почему она, так любившая бабушку, так долго у неё не была? Почему? Не на край же света нужно ехать – рядом со всем от Москвы, можно было хоть каждые выходные приезжать.

«Почему я не приезжала?» – спросила сама себя. Почти все выходные она была дома. Подруг, с которыми можно было праздно проводить время, уже не было. Вернее сказать, они были, но у всех уже семья, дети. Да и подруг тех по пальцам одной руки можно было посчитать, даже с запасом.

Близко общалась только с двумя – Таней и Светой. Дружба, начавшаяся с первого курса института, продолжалась и после его окончания.

Обе почти сразу выскочили замуж, и совместные встречи резко сократились. Таня вышла за банкира, родила двоих детей и через семь лет развелась со страшным скандалом. Банкир оказался банкротом, потерял всё. Таня была в шоке и даже потеряла голос на несколько дней. Неудивительно – Таня была из семьи простых рабочих, в МАРХИ попала благодаря таланту, который, как говорили преподаватели, мог раскрыться в полной мере, если бы Таня усердно работала. Но этого не случилось. Таня не то что усердно – она вообще ни дня в жизни не работала. Удивительно, но такое бывает.

Сразу после замужества Таня решила стать блогером, а не архитектором. «Ещё я буду пылью этой дышать», – постоянно говорила она. Так она и стала бьюти-блогером: получала от компаний косметику и парфюмерию, делала обзоры в социальных сетях. Только Таня не знала, что всю эту косметику для неё покупал муж-банкир, но всё преподносилось как подарок специально для неё и её обзоров.

Когда банкир разорился, Таня ощутила не только нехватку денег, но и работы. Косметики стало приходить гораздо меньше, и тут вскрылся обман. Но работа бьюти-блогера дала свои плоды: некоторые компании, которым нравилось работать с Таней, продлили контракты. В общем, на жизнь хватало. Только времени у Тани уже почти не было, и нужно было уже не наслаждаться жизнью, как она привыкла, а по-настоящему работать.

Двое детей и постоянная косметика, в которой она часто спала, чтобы показать утром стабильность и прочность составов, довели кожу лица до заметных изменений – и совсем не в лучшую сторону. Будучи не самой красивой, Таня в свои тридцать с небольшим выглядела на сорок пять. Она безуспешно бросила попытки найти нового мужа-банкира – на меньшее она не соглашалась.

Света была совсем другой. С детства занималась балетом и танцами, стройная и прямая, как струна. Как и Таня, она быстро обзавелась семьёй с коллегой по работе – архитектором, с которым познакомилась в студии, куда пришла работать после МАРХИ. У них была образцовая семья: всегда вместе и на работе, и дома. Они брали отпуск в одном месяце и уезжали в новую страну. По этому случаю была куплена мягкая карта мира, в которую они исправно втыкали новый флажок, отмечая точки на земле, куда ездили в очередной отпуск.

И когда очень редко встречались попить кофе, одна рассказывала о семейной жизни как о глубочайшей ошибке в её жизни, в то время как другая, будто не слыша, говорила о самом чудесном в своей жизни – о семье.

Она находилась между ними, всё больше и больше понимая свою ненужность. Олю за всё время встречи никто из подруг даже не спросил, как дела, настолько они были увлечены разговорами о себе любимых. Казалось со стороны, что эти женщины как из старой сказки: одна хвалится своими роскошными волосами, а другая ругает мир, держась за совершенно лысую голову. Это был театр абсурда: рассказывая друг другу и в то же время никому свои совершенно разные истории, эти женщины выглядели очень и очень глупо. Такой вывод сделала после одной, как она сама для себя решила, последней встречи с бывшими подругами.

Внезапный странный звук «ля-ля» вытащил Олю из глубин собственных мыслей, и она вернулась в комнату, где за столом сидели три женщины. Одна из них, тётя Катя, ещё раз произнесла: «Ля-ля».

– Вот так говорила она, песню что ли поёт, я не поняла, – спросила тётя Катя. – Спрашиваю Ивановну, что это ты поёшь, а она опять: «Ля-ля».

– Что? Это про что? – спросила Оля.

Тётя Катя рассказывает, что бабушка, когда заболела, каждый вечер вроде песню какую-то напевала, непонятно. Просто повторяла с открытыми глазами: «Ля-ля». Оле стало жутко от осознания того, что старость даёт не только мудрость, но может полностью разрушить личность человека, превращая его в маленькое дитя, способное только произносить бессвязные слоги типа «ба-ба» и «ля-ля».

– Совсем я засиделась, – сказала, вставая, тётя Катя. – Вы надолго тут?

– Не знаю, – сказала мама. – Завтра будем думать об этом, сегодня уже нет сил, будем спать.

Утро началось с привычного запаха кофе. Оле даже показалось, что она дома, но, открыв глаза, она увидела жёлтый низкий потолок, и осознание того, что это вовсе не дом, быстро прокатилось по всему телу.

– Вставай, завтракать будем, – быстро сказала мама.

Привычку пить утром кофе мама получила от бывшего мужа, который, бывая постоянно в командировках, часто был в Турции и оттуда привёз эту традицию. Кофе был не магазинный, в пакетиках из целлофана, а настоящий турецкий, грубого помола

У бывшего мужа был друг, который однажды, попробовав этот турецкий напиток, загорелся желанием открыть в Москве кофейню. Он воплотил идею в жизнь, и с тех пор мама покупала кофе только у него. Конечно же, она взяла с собой в деревню один пакетик.

Оля тоже пристрастилась к этому напитку. Он разительно отличался от того, что подавали в обычных кофейнях. У этого напитка был неповторимый аромат, который могли оценить только истинные гурманы. Этот кофе не требовал ни молока, ни сахара. Напиток был горьким, но эта горечь, к которой она долго привыкала, оказалась удивительно приятной. Никто из маминых подруг не мог пить такой кофе, и мама, зная это, держала дома пакетик обычного.

Напиток действительно отлично бодрил, спала всю ночь очень крепко, и утром, после чашки кофе, чувствовала себя превосходно. В Москве так выспаться удавалось только после изнурительного рабочего дня, когда сон был неглубоким и чутким. Но здесь всё было иначе – деревня и свежий воздух творили чудеса.

Пришла тётя Катя, которая наотрез отказалась пить кофе. «Только чай, и только на травах», – заявила она. Две женщины отправились в спальню к бабушке.

Оля вышла на крыльцо. Утро было прохладным и свежим, воздух был наполнен влагой. Спустившись по ступенькам, она подошла к калитке. Впереди простирался вчерашний луг, уходящий к горизонту. Сегодня пейзаж выглядел иначе: луг не тянулся до горизонта, а плавно переходил в полосу леса вдали. В детстве не обращала на это внимания.

Луг был насыщенного зелёного цвета, который по мере удаления от Оли становился голубоватым. Полоса леса вдали казалась почти синей. Над вершинами деревьев раскинулось светло-голубое небо. Лёгкий туман, который утром стелился над полем, через полчаса рассеялся.

Утро плавно перетекло в день. Оля встала и пошла по дороге мимо домов. Снова подумала о Мишке и месте, где вечером дети разводили большой костёр.

Оля остановилась перед домом Мишки, дом был на вид ухоженным, даже могло показаться, что там живут, но кто? Все уехали давно. Миша, что стало с ним? Где он сейчас? Жив ли? Хотя нет, он же её ровесник, конечно, жив. А бабушка его, скорее всего, уже умерла. Таких стариков из деревни не вытащить, только в последний путь.

Прошла ещё немного и увидела поляну с двумя большими брёвнами. Сейчас это место было почти не узнать – оно превратилось в луг, заросший высокой травой. Никто другой не распознал бы в этом месте прежнюю поляну. Подошла ближе и села на одно из брёвен.

Как удивительно: в памяти всё словно вчера. Много детей, пылающий огонь, шум, песни. А сейчас – опустошение, словно из глубины сердца удалили самые светлые и чистые воспоминания, оставив огромную дыру и ощущение дикой пустоты.

Конечно, все эти чувства Оля испытала только сейчас. Поляна простояла в таком виде много лет, и в городе, далеко от этого места, она никогда не испытывала подобной пустоты. Почему для получения таких эмоций нужно приезжать на места своей памяти? Почему это не работает на расстоянии?

Вспомнила слова своего начальника о том, что для получения эмоций нужно путешествовать. Теперь она поняла смысл этих слов: чтобы ощутить эмоции, нужно, чтобы все чувства сработали одновременно. Здесь она видела картину, которая пробуждала воспоминания. Запах травы и возможность прикоснуться к самым далёким воспоминаниям рождали в голове образ пустоты и потерянного прошлого, утраченного навсегда.

Оля вернулась к реальности, когда солнце уже перевалило за зенит. «Это значит, что я просидела здесь несколько часов», – подумала она. «Но это же невозможно, я же только пришла сюда».

За поляной простиралась окраина деревни, а дальше шли бесконечные поля, которые уже никто не обрабатывал. Колхоз, довольно крупный по меркам советского времени, развалился ещё в конце восьмидесятых и с тех пор никому не был нужен. Удержать молодёжь в деревне оказалось нечем. Советская идеология о светлом коммунистическом будущем рухнула ещё до распада самого Союза, и началась массовая миграция из деревни.

Далеко, почти у самого горизонта, виднелись старые постройки: коровники, свинарники, гаражи для тракторов. Отсюда было хорошо видно, что почти у всех зданий нет крыш, в окнах нет стёкол. Эти памятники прошлого гордо возвышались над землёй, и только время безжалостно превращало их в часть природы, медленно поглощая и забирая себе то, что когда-то простой советский человек без всякого разрешения взял в пользование – как оказалось, лишь на короткое время. Подходить близко к этим заброшенным строениям не хотелось, медленно направилась домой.

– Ну где ты опять ходишь? – с порога упрекнула мама. – Давай бери таз и мочалку, нужно помыть бабушку.

Никогда раньше не задумывалась о том, что старые и немощные люди не в состоянии сами себя обслуживать, и всё это бремя ложится на плечи родных и близких.

Вскоре пришла тётя Катя:

– А ну-ка отойди, – строго сказала она. – Не мешай, иди лучше поставь воду греться, нам не хватит.

Все сели за стол. Мама поставила картошку вариться, тётя Катя резала огурцы и помидоры для салата. Оля, наблюдая за этим, размышляла о том, какой могла бы быть её деревенская жизнь. Наверное, такой же: картошка, салат, сало – обычный быт простых людей постсоветского периода. Быт, невероятно скучный.

Это казалось странным, ведь в городе она была замкнутым человеком, из которого слово было трудно вытянуть. В компании она только слушала, никогда не говорила о себе. И тут вдруг ей стало скучно. «Почему я говорю о себе в третьем лице?» – задумалась. Где-то читала, что это признак нарциссического расстройства, что нормальные люди так не делают. «Наверное, это правда, я нарцисс», – улыбнувшись, подумала она.

«Здесь мне точно было бы скучно», – размышляла Оля. Снова парадокс: люди ей не нужны и неинтересны, но и когда их нет рядом, ей плохо – возникает ощущение пустоты и безнадёжности. Всё-таки она не отшельник и не затворник. В городе она постоянно общается с людьми, с клиентами – без этого работа архитектора невозможна. Но при этом близкого контакта ни с кем нет, и желания его устанавливать тоже нет.

Особенно Олю раздражало, когда клиенты рассказывали ей всю свою жизнь: куда ходили, с кем, зачем. «Зачем мне всё это знать?» – часто думала она. Самый частый вопрос, возникавший в её голове: «Почему они всё это мне рассказывают?»

Ответ был прост: все, кто что-то рассказывал, хотели получить реакцию на события своей жизни. Кто-то ждал восхищения от последней сумочки дорогого бренда. Когда Оля равнодушно говорила: «Ну да, красиво», в ответ слышала ещё больше рассказов об одежде, машинах и путешествиях.

Одна женщина, уже постоянная клиентка студии, постоянно заваливала Олю подробностями своей роскошной жизни. Но, поняв, что не получает желаемой зависти, быстро нашла другую жертву – коллегу по студии, которая с открытым ртом слушала все эти истории, лишь изредка вставляя фразы типа «Ого, как круто!» или «Это моя мечта». Найдя новую «жертву», клиентка, словно акула, кружила рядом, впитывая все эмоции.

После этого состоялся не самый приятный разговор с шефом. На вопрос, почему клиент попросил другого архитектора, она всё рассказала как есть – про сумочки, красивую жизнь, путешествия и молодого любовника.

– Зачем мне знать, сколько раз они занимаются сексом? – возмущённо спросила Оля.

Шеф улыбнулся:

– Знаешь, Ольга, наша работа – это не только выдача клиенту пакета чертежей. Мы не роботы, не машины для работы. Мы люди, и наша работа – это больше психология. Мы, конечно, не обязаны слушать обо всех подробностях жизни малознакомых людей, но если мы этого не будем делать, то и работы у нас не будет.

– Как это – не будет?

– А вот так. Посмотри, кто наши клиенты? Это состоятельные люди, хищники в мире бизнеса. А что даёт людям большой бизнес?

Деньги, независимость и всё остальное – а что такой бизнес забирает у людей? Он забирает настоящую жизнь, ведь чтобы вести серьёзный бизнес, нужно отказаться и пожертвовать очень многими вещами. Например, семьёй: когда няня становится для твоего ребёнка почти мамой, когда твои дети не сразу тебя узнают, потому что видят очень редко. Когда у тебя нет друзей, а только деловые партнёры, которым ты нужен, пока есть финансовая выгода, и они тебя поздравляют с днём рождения, только когда понимают свою выгоду. Дружбы в большом бизнесе не существует. Общаться с людьми из другого круга уже не получится: слишком большая пропасть интересов, и кроме зависти в их глазах ты ничего не увидишь. У людей бизнеса нет эмоций, настоящих эмоций, даже улыбки дежурные, потому что так принято. Ты обрати внимание.

И весь этот недостаток эмоций эти люди пополняют, общаясь с нами или с другими людьми, которые ниже по уровню богатства. С равными себе они общаться не могут, потому что никаких ответных эмоций они не получат. И когда тебе рассказывают про сумочку, машину или молодого любовника, и тебя это никак не удивляет, к тебе пропадёт интерес. «Ты понимаешь меня?» – спросил шеф.

«Да, но тогда мы же тоже это всё делаем неискренне, то есть обманываем?»

«Нет, Ольга, мы никого не обманываем. Мы играем в игру, которую нам предлагают сами клиенты, играем на нашем поле, но по их правилам. Думаю, ты всё понимаешь, иди работать».

Встала и, задумавшись, пошла к выходу. Едва не врезалась в стекло, перепутав его с дверью, такой же стеклянной на всей высоте.

Работать уже не получилось, уставилась в монитор, но изображение расплылось перед глазами, и взгляд как будто проходил сквозь куда-то вперёд без концентрации в какой-то конкретной точке.

«То есть получается, надо играть, надо притворяться? Нужно любыми способами удержать клиента в студии и мило восхищаться этой чёртовой новой сумочкой от Balenciaga? Это… это так отвратительно, но в чём-то шеф прав».

И Оля вспомнила всех своих клиентов за прошлый месяц: никто не улыбался на встрече, все какие-то нервные. Раньше я на это и внимания не обращала, думала, может, проблемы какие-то сегодня у людей, бывает. А оказывается, проблемы у этих людей не заканчиваются никогда, и то одно, то другое – как порочное колесо, в которое попала белка, и бежит быстрее в надежде, что избавится от проблем. Но чем быстрее бег, тем сложнее бежать, и остановиться нельзя – только смерть может это остановить. От этого вывода вдруг похолодела.

Значит, шеф прав: у таких людей есть всё в жизни, о чём я и мечтать не могу, но стоит ли оно всё такой жизни? Постоянный стресс, не видеть своих детей… И тут осознала, что шеф говорил в этот момент о себе. Точно, он перешёл с третьего лица на первое и говорил о себе. Он всё время на работе: в офисе или в командировках.

Оля как-то услышала мельком разговор шефа с женой: «Да, опять буду поздно, это моя работа, моя жизнь, ты же знаешь». – «Да, и вы тоже моя жизнь», – на этом разговор прервался, наверное, на другом конце положили трубку.

Он такая же белка, жертва колеса, редко, очень редко улыбается. Неудивительно: когда в голове сотни мыслей о работе, о проектах, о сроках, о сотрудниках и много ещё о чём. От этих мыслей стало совсем грустно.

«Оля, Оля, ты опять где-то летаешь», – дёрнула её за плечо мама. – «Тётя Катя уходит, и нам пора уже спать. Давай помой посуду, а я посмотрю, как там бабушка».

На автомате встала и подошла к раковине, даже не заметила, как вся посуда уже стояла чистая на столе рядом. Мама осталась в комнате с бабушкой, Оля постелила на диване в гостиной, погасила свет и легла спать.

Какой-то шум заставил открыть глаза. Она встала и села на кровать. Было какое-то состояние сна и не сна одновременно, как будто какая-то полудрёма. Встала с кровати и увидела, что дверь в спальню бабушки открыта и свет горит. Пошла ближе, заглянула в комнату, но ни бабушки, ни мамы в комнате не было. Вышла на улицу: было очень темно, ничего не видно. Спустилась по ступеням на землю, пошла к калитке, вышла на дорогу и поняла, что стоит совсем голая. «Нужно пойти одеться», – мелькнула мысль, но вдруг впереди услышала «ля-ля-ля», словно напевал кто-то детскую песенку, но где-то не близко. Пошла вперёд на звук. На улице было так темно, но Оля шла вперёд уверенно, зная каждую кочку и ямку на дороге.

Опять «ля-ля-ля», но уже очень близко, сделала шаг, но не тут-то было – словно ноги сковали цепью, и шаг стал таким непомерно тяжёлым и невозможным, что пришлось остановиться. Посмотрела вниз и увидела огромную ржавую цепь на своей ноге. Но мысль о том, что это невозможно и только что не было никакой цепи, даже не пришла в голову – всё казалось настолько естественным и правильным, что не было сомнений в реальности происходящего.

Цепь вдруг натянулась и повлекла Олю вперёд. Без сил сопротивляться, она подалась вперёд, переходя с шага на медленный бег. И вдруг цепь ослабла и провисла под тяжестью металла. Наклонилась и взяла цепь в руки – она оказалась совсем не тяжёлой и не такой уж большой. Медленно начала её натягивать, переступая упавшие на землю звенья. Цепь натянулась снова, и впереди загорелись два красных огонька.

Огромная жёлтая рыбина вышла вперёд всем своим грозным телом – это была та самая рыбина без чешуи, которую уже не раз видела во сне. Рыба плыла без воды и совершенно бесшумно, двигаясь всё ближе и ближе к Оле, и наконец оказалась прямо перед носом. Рыбина смотрела на Олю своими пустыми глазницами, стоя неподвижно, подняла руку и дотронулась до рыбы – и она исчезла, словно и не было её вовсе. Цепь тоже пропала.

«Что это, сон какой-то?» – спросила вслух, но вдруг совсем рядом услышала «ля-ля-ля». Обернулась и на скамейке около дома увидела бабушку – она сидела в ситцевом платье и смотрела вперёд. Пошла к ней и подошла совсем близко, когда услышала не «ля-ля-ля», а отчётливое: «Оля-Оля-Оля».

– Бабушка, я здесь, ты меня звала?

Но бабушка не шелохнулась, так и сидела, смотря перед собой. Вроде бы это была бабушка, а вроде бы и нет – очень молодо выглядела, но голос…

– Это точно её голос, я не могла перепутать.

– Бабушка, тебе уже лучше? Ты нас так напугала. А где мама? Подошла ближе и протянула руку.

Бабушка резко повернула голову и посмотрела пристально на Олю, но это было совсем не молодое, а очень старое лицо – сильно пожелтевшее, и вместо глаз зияли две пустые дыры. Оля закричала и отпрянула назад, вывалившись из страшного сна.

Было раннее утро, но сон был так свеж в памяти, до того напугал, что холодный пот остался на всём теле и в состоянии сильного возбуждения и шока села на кровать. Ужас от увиденного, как клеймо, горел внутри.

– Это сон, спокойно, всего лишь сон, – повторяла она про себя.

Но бабушка… Как она? Оля встала и пошла к спальне, но ей дорогу преградила мама.

– Как бабушка? Она выздоровела?

– Бабушка умерла только что, – ответила мама.

Глава 4

– Это я, – сказала тётя Катя, входя в дом. – Скоро врач приедет, я уже позвонила.

Мама сидела в спальне бабушки, Олю так и не пустила войти.

– Нечего там смотреть, – сказала она.

Сидя на диване в гостиной, Оля смотрела в одну точку. Две взрослые женщины начали суетиться: ходить то в спальню, то на кухню, что-то носить и изредка переговариваться.

Сидела и думала: как же так? Во сне бабушка была жива и здорова, и вдруг – вот как. Почему этот сон? Почему эта рыба? Снов, похожих на этот, было несколько, и они походили друг на друга как близнецы. Эти странные сны, как знаки, словно подталкивали Олю к чему-то, но к чему? К тому, что бабушка заболеет? Но всё было в этих снах так неоднозначно, что понять истинный смысл было просто невозможно. Это ведь не конкретно тебе приснилось, как бабушка лежит в кровати и болеет. Тут всё так непонятно: эта цепь – что это, связь? Связь с бабушкой? И так ясно, что есть связь – мы же родные люди. И эта рыба – разве я так на самом деле представляла себе бабушку? Бред, конечно, не так. Чем больше об этом думала, тем больше было вопросов без ответа.

«Почему всё так сложно? Наш мозг – наш враг. Неужели нельзя конкретно давать понять что-то? Нужно обязательно так всё усложнять?»

Когда она училась в университете, то много читала, в том числе о работе мозга, но никогда не сталкивалась с таким проявлением его деятельности. Мозг – большой выдумщик и фантазёр, способен так сильно усложнять жизнь, что и нарочно не придумаешь.

Грубый стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошёл мужчина в белом халате, а за ним – женщина.

– Ну что там у вас? Кто умер? – совершенно бесцеремонно и не поздоровавшись, сказал мужчина в халате.

Оля вздрогнула и даже на мгновение испугалась такому обращению.

– Там, в комнате, – показала она рукой на спальню бабушки.

Мужчина в халате, а за ним и женщина пошли в комнату. Оля осталась сидеть на диване.

Дверь в комнату осталась приоткрыта, и было слышно, как говорит женщина-врач:

– Когда вы нашли её уже мёртвой?

– Под утро, не знаю, в шесть, наверное, – сказала мама.

– Медкарта есть?

– Да, сейчас дам.

Наступила тишина. Женщина-врач начала листать карту.

– Валера, – обратилась она к мужчине, – осмотри тело.

– Родственники, выйдите, пожалуйста.

– Зачем? – удивилась мама.

– Так положено, морга у нас нет, осматривать негде, будем здесь.

Мама и тётя Катя вышли из комнаты и закрыли дверь.

– Чай поставлю, – сказала мама и пошла к плите.

Тётя Катя села рядом с Олей.

– Всё, нет больше бабушки, – сказала она, назвав Ивановну бабушкой, сказала как-то сама себе под нос, а не Оле. Сказала и задумалась, молча о чём-то своём, так и сидела молча рядом.

Мама налила чай.

– Пойдём, – сказала тётя Катя и взяла зачем-то Олю за руку и потянула за собой к столу.

Чай был крепкий, сделав глоток, поставила чашку на стол.

– Где хоронить будете? – спросила тётя Катя маму. – Здесь или в Москву повезёте?

– Здесь, куда везти? – ответила мама. – Даже не знаю, сколько это стоит.

– И правильно, – согласилась тётя Катя. – Здесь земля своя, родная, в ней и лежать лучше. А кладбище у нас рядом совсем.

– Я же тут выросла, – слегка улыбнувшись, сказала мама. – Я знаю.

– Я позвоню племяннику, – сказала тётя Катя. – У него друзей много, помогут и могилу выкопать, и всё остальное.

– А сколько возьмут? – спросила мама.

– Да не знаю, водку дашь им и денег немного – и хватит. Пьют они все, много пьют, – со вздохом сказала тётя Катя.

Через полчаса дверь в спальню открылась, женщина-врач вышла.

– Значит так, – резко начала она, – заключение я напишу сейчас, и можете оформлять бумаги.

В скором времени она протянула маме справку со словами: «Всё готово», – собрала вещи и вместе с мужчиной, не попрощавшись, вышли из дома.

– Оля, собирайся, поедем в центр оформлять бумаги, – сказала мама.

«Центром» назывался соседний посёлок уже городского типа, иными словами – райцентр, как его называли все в деревне. До него была одна остановка на электричке, куда, собравшись и отправились.

Тётя Катя не знала расписание поездов, и идти пришлось не ко времени, а как придётся. Дорога до станции, по которой пару дней назад шли женщины, показалась Оле совсем короткой.

– Туда шли дольше вроде, наверное, это только кажется, – сказала мама, вытирая лоб. – Опять солнце жарит, прям пекло. Давай в тени постоим, а поезд услышим.

Ждать пришлось больше часа. Далёкий гудок обозначил скорое приближение поезда. Мама и Оля сидели на сломанном дереве в тени высоких деревьев. На платформе было пусто. «Никто отсюда не уезжал, и, скорее всего, никто и не приедет».

Гудок поезда оживил тишину.

– Пойдём, пойдём быстрее, – сказала мама, поднимаясь с дерева и наскоро отряхивая длинную юбку от грязи, хотя с виду дерево было чистое. Но привычка отряхивать осталась.

Забавная привычка: Оля вспомнила в это мгновение детство, когда мама сама отряхивала платье, когда та возвращалась домой после посиделок у костра на таких же сухих деревьях.

– Ну что ты сама не отряхнулась? – сетовала мама. – Грязная же вся.

– Почему грязная? Там же чисто.

Так и сейчас эта ситуация с грязным деревом и отряхиванием пробудила мимолётные и очень быстрые воспоминания, улыбнулась тихо, чтобы мама не заметила.

Поспешили к платформе. Уже близко появился поезд. Как и думала, на станции никто не вышел. Вагон был пустой. Сели, поезд тронулся.

Через полчаса были на станции районного центра. Там оказалось гораздо оживлённее, на платформе ходили люди, готовились к посадке на поезд.

– Пойдём пешком, здесь рядом, – сказала мама.

И действительно, пройти пришлось минут двадцать. Шли по улице с малоэтажными домами, и это был действительно маленький город: люди, асфальт, машины, жизнь бурлит.

Остановились около старого одноэтажного здания с резными окнами и крышей. Видно, что здание очень давно стоит и, по всей видимости, как построили, так и не прикасались. Краска с дерева почти вся слезла, крыльцо перекошено. Если бы не табличка «Администрация», Оля бы решила, что здание готовят к сносу.

Видимо, только что был обед, и запах пищи, скорее всего разогретой в микроволновке, сильно ударил в нос. Она почувствовала голод: утром был чай, и всё, ни она, ни мама ещё толком и не поели.

Тёмно-зелёные стены были в бурых подтёках от какого-то наводнения или потопа. Скрипящие на полу коричневые доски высоким и противным голосом запели, сообщая всем вокруг о приближении чужестранников.

– Вы у стенки идите, там не скрипят, – услышала Оля голос за спиной, обернулась и увидела маленькую женщину средних лет в огромных очках с толстыми стёклами.

– Вам кого? – спросила женщина.

– Нам нужно получить свидетельство о смерти и место на кладбище, к кому нам? – ответила мама.

– Ко мне, милые, ко мне, – с улыбкой ответила женщина в огромных очках. – Пойдёмте за мной.

Быстро и точно, не заставив ни одну доску на полу заскрипеть, маленькая женщина прошла вперёд. Через пару десятков шагов остановилась, достала здоровенный ключ и вставила в замок, с тяжёлым лязгом повернула ключ и толкнула дверь вперёд. Проделала она это всё так чётко и быстро, будто всю жизнь тут проработала.

– Я здесь работаю всю жизнь, – сказала женщина в огромных очках, – и всё не привыкну.

– К чему?

– К смерти, – мрачным голосом ответила женщина. – Мрут и мрут без остановки.

Кабинет был такой же печальный, как и коридор. Огромные круги высохшей жёлтой воды расходились по всему потолку, словно только что стая рыб, поплескавшись вволю, оставила следы на поверхности воды, и эти следы так и застыли.

– А здесь ремонта никогда не было?

– Ремонт, милая моя, для богатых, а мы бедные, кто ж нам его делать будет? – бодро ответила женщина в огромных очках. – Это здание ещё до войны построили, так и стоит.

– Давайте документы, – усевшись за стол, попросила женщина. Мама начала доставать из сумки все бумаги.

Оля крутила головой, осматривая кабинет. Её интересовала архитектура здания, особенно такого старого, как это, но, увы, никакой архитектурной ценности не было обнаружено. Обычное дерево, и, скорее всего, не дуб, а хвойные породы. На стенах с облупившейся краской трещины с палец толщиной, в углах всё подогнано криво и неточно, пол тоже весь в щелях, но не скрипел, как в коридоре.

По двум сторонам от центра стояли шкафы – такие же старые, как и само здание. Они были очень похожи на шкафы бабушки: сделаны из дерева и фанеры. Оля это знала – в детстве она часто рассматривала шкаф в комнате бабушки. Он привлекал внимание будущего архитектора своими формами и конструкцией.

Шкаф стоял на массивных скошенных под углом ножках. На углах, от самых ножек и до верхнего края, шли скруглённые детали по форме цилиндра. На них изнутри, но видимые снаружи, стояли три петли, как ставят на входных дверях. Две из трёх дверей имели скважину для ключа и запирались, чтобы никто любопытный не мог заглянуть внутрь. Шкафы как снаружи, так и внутри были песочного цвета, но не из-за краски – это была какая-то тонирующая пропитка. Да, ровно как у бабушки, и цвет даже тот же.

– Так, – сказала женщина в огромных очках, – завтра приходите и всё получите.

– Завтра? – огорчённо спросила мама. – А сегодня никак нельзя? Завтра столько хлопот дома, может, можно ускорить?

– Может, и можно, если Михалыч тут, – загадочно ответила женщина. – Пойду посмотрю.

Женщины не было минут сорок. Мама начала волноваться, не забыла ли она про них, но дверь резко распахнулась, и женщина с бумагами вошла в кабинет.

– Всё готово, – сказала она. – Успела застать его, а то уехал – и всё, до завтра не будет. Приехали бы вы на час позже, ничего бы не получили сегодня. Вот ваше свидетельство и разрешение на захоронение.

– Спасибо, спасибо вам большое, – сказала мама, складывая бумаги в сумку.

– Ага, – своеобразно ответила женщина в огромных очках. – Будьте здоровы.

Обратный путь был гораздо быстрее. Поезд приехал на станцию через пять минут, и уже через полчаса две женщины шли к дому бабушки.

– Оля, садись ужинать, а заодно завтракать и обедать, – сказала мама. – С такой суетой сегодня первый раз поедим.

Мама пожарила картошку с яйцом и положила по тарелкам. После ужина зашла тётя Катя.

– Ну что? Всё сделали? – спросила она.

– Да, нам сразу выдали, завтра не придётся ехать.

– Ну и хорошо. Я с племянником поговорила, он завтра придёт утром, будут копать.

Посидели немного и пошли спать.

Оля открыла глаза, когда за окном уже было светло.

– Надо же, я спала так крепко, что ночь как миг прошла. И сразу поняла, что так хорошо не спала уже очень давно. Утомила поездка в райцентр.

– Здорова, хозяева! – грубый мужской голос заставил Олю обернуться. На пороге стоял племянник и, совершенно не смущаясь, пошёл к столу.

Хорошо, что от усталости и раздеться не успела, так и уснула в джинсах и футболке.

– А если бы я была голая? – спросила Оля и сама удивилась вопросу.

– И что? Чего я там не видел, – спокойно и даже иронично ответил племянник. – Я женат вообще-то, если что, – непонятно зачем добавил он.

– Здравствуйте, вы от тёти Кати? – зайдя в дом, спросила мама. Она уже встала и была на улице.

– От неё, – ответил племянник. – Вот помочь пришёл. Поедем за гробом, сейчас друг подойдёт и поедём.

– А куда он подойдёт? – спросила мама.

– Так сюда, он же тоже местный, знает вас.

Через полчаса на пороге появился друг. Племянник и мама сидели за столом и пили чай. Племянник оказался с языком без костей – за эти полчаса он не умолк ни на минуту, рассказывая всё, что, казалось, знал: про двигатель трактора, как на лодке они пьяные тонули, про жену, которая то ли похудела, то ли потолстела, и ему это не нравится. Оле волей-неволей приходилось это всё слушать, но терпение уже было на пределе.

– О, Миха, здорова! – племянник бодро подскочил к вошедшему. – Ты как? Вчера хорошо погудели, да?

– Миша? – вдруг сказала мама. – Это ты?

– Да, тётя Аня, я, – ответил небритый мужчина.

Оля не поверила своим глазам.

– Миша, – удивлённо и чуть слышно сказала она, – я не узнала тебя.

Миша был стройным и высоким парнем с небритым несколько дней лицом, угрюмым видом и печальным взглядом.

– Привет, Оля, – спокойно ответил он.

– Ладно, потом поговорите, – племянник резко подошёл к Мише. – Работать надо, потом всё потом, пойдём.

Он похлопал Мишу по спине, и они вышли на улицу.

Оля так и сидела с открытым ртом.

– Ну что ты сидишь? – сказала мама. – Поговори с ним, его не узнать прям. Они же вроде уехали, вернулись, значит.

Сама с собой говорила мама, а Оля её совсем не слушала. Её как током ударило – шок в виде мелких мурашек прошёл по всему телу и сковал движения.

– Миша, вот это да.

– Вот тебе и да, – мама оказалась рядом и слышала. – Посмотри, на кого похож-то? Наверное, не просыхает совсем и выглядит как бомж какой-то. Вот не пойму я, – продолжала вслух рассуждать мама. – Нормальным парнем был, а сейчас на пугало похож. Ну нет тут работы, в Москву приезжай, работы вагон. Но пить-то, оно, конечно, проще, это же все проблемы решает.

Оля встала и пошла на улицу, не обращая внимания на монолог мамы.

Сидя на лавочке около дома, думала о Мише. Действительно, почему он докатился до этого? Он же ровесник, но она архитектор в Москве, в хорошей студии и на хорошем счету, а он? Он тут шабашит и пьёт, видимо, много и давно. Вспомнила слова тёти Кати про сильно пьющих друзей племянника.

Как удивительна жизнь! Миша был такой умный, понимал математику и физику, мог легко решить уравнение, когда как Оля даже условие этого уравнения не понимала, и тут такое… Алкоголик, перебивается случайными заработками.

– Чего сидишь? Матери помоги – Тётя Катя подошла к скамейке.

– Друг вашего племянника Миша, мы с ним дружили в детстве, он что, алкоголик?

– А тут каждый второй у нас алкоголик, доченька, – улыбнувшись как-то недобро, ответила тётя Катя. – А Мишка-то что? Он как вернулся, так и пьёт.

– Откуда вернулся?

– Откуда? Известно откуда, милая моя, из тюрьмы.

– Что? Он сидел в тюрьме?

– А ты что, это совсем ничего не знаешь? Не удивительно, приезжала бы к бабушке чаще, знала бы, – с упрёком сказала тётя Катя.

Сев рядом с Олей на скамейку, тётя Катя начала рассказ:

– Мишкины родители уехали из деревни и забрали его, конечно, с собой. Куда уехали – не помню, это ты сама у него спроси. Там, ну куда уехали, он закончил школу и училище, потом женился, и тут всё и началось. Жена его оказалась большой мошенницей, она какие-то бумаги подсовывала людям для подписи, и все эти бумаги оказались на Мишку оформлены, так-то.

– Подождите, какие бумаги?

– А я знаю, – удивилась тётя Катя. – Она вроде людям этим квартиры продавала в доме, которого никогда не было, а оформляла всё на Мишку.

– И что? Он не знал?

– Может, и знал, а может, и нет, только она вот исчезла куда-то, а Мишку арестовали и посадили в тюрьму на пять лет за мошенничество. Всё его имущество продали, и он сюда вернулся в дом к бабке. Она уж померла давно, а дом на родителей Мишки оформлен, так бы и дом забрали, так-то вот, милая моя. Вернулся он с голым задом сюда, жена-то его все деньги умыкнула и поминай как звали, а отвечать ему пришлось.

Оля сидела с открытым ртом и не могла поверить в услышанное.

– Ладно, дочка, пойдём, помочь надо.

До самого вечера три женщины убирали дом и готовили еду. Тётя Катя сразу сказала, что никаких поминок ни в коем случае делать нельзя.

– Это тут наползут с соседних районов все, кому не лень за чужой счёт выпить, – говорила она. – А мы этих людей даже знать не знаем. Кто хочет, пусть в церковь идут, свечку поставят за упокой рабы божьей Дарьи. Ребятам дашь бутылку и на закусить чего-нибудь, и всё тут.

Спать легли уже за полночь, Оля спала крепко, хоть и думала весь день о судьбе Мишки, о судьбе такой сложной.

Рано утром она проснулась от сильного ливня. Огромные капли не стучали, а били о крышу и окна дома. Шум от дождя был такой силы, что заглушал даже голос мамы.

– Ну что ты будешь делать! – возмущалась она. – Вчера жара была, а сейчас дорогу размоет, как поедем?

С этими словами и другой бранью мама начала собираться. Вскоре вошла тётя Катя, а за ней племянник.

– Какой дождь! – сказала она, отряхивая у входа дождевик. – И вправду природа плачет, – добавила она.

– Проедем-то? – обратилась она к племяннику.

– Конечно, – улыбнулся он. – Мой вездеход везде пройдёт.

Племянник и Миша внесли в дом ярко-красный гроб, который вчера купили в райцентре, и пошли в спальню. Через пятнадцать минут гроб вместе с телом бабушки уже выносили на улицу. Справились вдвоём – да и тесно в доме, больше людей не развернулось бы, только мешали бы друг другу.

Вездеходом оказалась старая «буханка», у которой сзади была дверь, в которую и внесли гроб. Места внутри было очень мало, и мама отправила Олю на переднее сидение со словами: «Иди-ка сядь впереди, нечего тут смотреть». Почему мама так оберегала Олю от этих, с её точки зрения, негативных эмоций, так и не поняла. Её, на удивление, не пугало бездыханное тело, а даже наоборот – привлекало чем-то. И когда мама выходила из дома, она открывала дверь в спальню и просто молча смотрела на лежащую бабушку.

Ехать пришлось минут двадцать, хотя Оля знала, что кладбище совсем рядом, за деревней. Но сильный дождь размыл дорогу и лил так сильно, что в метре от машины было почти ничего не видно. За рулём был племянник, который, как стало понятно, не замолкает никогда.

– А ты и во сне разговариваешь? – язвительно спросила Оля.

– Не, во сне я сплю, – ответил он и заржал как конь, наверно думая, что такая шутка рассмешит девушку. Но она только жалостливо улыбнулась.

Племянник рассказывал всю дорогу о жене и детях. Оля откровенно старалась не слушать и пыталась думать о работе и о проектах, о чём угодно, лишь бы не слышать этот трёп.

Как только приехали на кладбище, дождь закончился, и даже выглянуло солнце. Похороны прошли очень быстро и спокойно. Кроме мамы, Оли, тёти Кати, племянника и Миши никого не было. И это неудивительно – племянник, пока ехали, сказал, что когда все узнали, что поляны не будет (поляной он обозвал поминки), то никто не захотел прийти.

– Такой вот у нас народ, – громко заржав, добавил он.

– Оля была сильно удивлена такому.

– То есть если бы мы позвали на поминки народ, пришло бы много людей? – спросила она племянника.

– Ха! – усмехнулся он. – Пришли? Прибежали бы, даже, может, и венок приволокли бы. Тут бы на кладбище и стать было бы негде. Во как! Народ у нас сильно до халявы охочий. Правильно баба Катя матери твоей сказала, чтобы никаких поминок не устраивала. Она-то знает, чем всё кончилось бы.

– А чем?

– Ха, чем? Перепились бы все и морды начали друг другу бить, вот чем. У нас по-другому и не бывает, – ответил племянник.

Оля даже дёрнулась от сказанного. Мало того что эти халявщики пришли бы, хотя их вообще никто не звал, вот так просто взяли бы и явились без приглашения в чужой дом проводить в последний путь человека, которого вообще не знают, и ещё драку бы устроили. И чем эта драка бы закончилась – никто не знает, может, и криминалом каким. Какой ужас! Нескрываемое чувство отвращения наполнило всё тело, и Оля ещё раз для себя поняла, как всё-таки она не любит людей.

Два работника кладбища, с виду крепко и усердно пьющих, чуть не уронили в могилу гроб.

– Толя, бля, ты чё, на бля?! – гаркнул небритый голос одного из пьющих, когда второй выпустил из рук верёвку, и гроб ударился об угол могилы и накренился.

Тётя Катя вскрикнула:

– Да осторожно вы, с утра, поди, глаза залили, уроните ведь!

– Не шуми, мать, – ответил один из пьющих. – Ща поправим, тяни, Толян, давай, ага, ща.

Это было похоже на какое-то нелепое кино. Оле показалось, что всё это уже происходило, и она всё это помнит.

– Дежавю, – чуть слышно сказала она.

– Ага, полный абзац, – услышала она рядом голос племянника. – Чуть бабку не уронили, как доставали бы – не знаю, – с улыбкой сказал он, еле сдержав свой лошадиный смех.

Гроб опустился на дно. Один из пьющих начал резво забрасывать землю.

– Да погоди, ирод! – крикнула тётя Катя, взяла в руки горсть земли и бросила вниз. Земля глухо ударила о крышку. То же сделала мама и племянник. Миша стоял всё это время в стороне и даже не слышал происходящего.

– Давай, брось, – сказала мама Оле.

– Я? А зачем?

– Так надо, – мама слегка подтолкнула рукой.

Оля взяла горсть и бросила вниз.

– Всё, зарывайте, – дала команду тётя Катя.

Уже заскучавшая пара пьющих начала лениво забрасывать землю обратно. Через пять минут над могилой возвышался холм, поставили крест – всё было закончено.

– А когда памятник будешь делать? – уже в машине спросила тётя Катя.

– Позже, – ответила мама.

– А, – протянула тётя Катя. – Ты уж не тяни.

–А зачем памятник? В православной религии ставят кресты, а памятник – это язычество. Но Оля не решилась даже намекнуть на это, пусть делают всё, что хотят.

Старая «буханка» остановилась у дома. На улице уже не просто светило, а дико жарило солнце. Если кому сказать, что час назад лил сильнейший дождь, наверное, и не поверил бы.

Тётя Катя с мамой пошли в дом – нужно было накрыть небольшой стол и всё же провести поминки только для своих. А Оля всю дорогу думала о Мише – он сильно изменился и стал закрытым и неразговорчивым.

Подошла к нему и впервые за эти дни заговорила с ним.

– Привет, – странно начала она, не зная, с чего начать разговор. – Давай поговорим?

– Давай, – ответил Миша, и они отошли в сторону от покосившегося на них племянника.

– Ты сильно изменился, я едва тебя узнала. Как ты живёшь? Сколько лет прошло?

– Сейчас здесь, – медленно начал он. – Когда вышел, некуда было идти, всё имущество арестовали за долги, только дом от бабушки остался, вот и живу здесь.

– За долги? За какие? И откуда ты вышел? – притворяясь удивлённой, спросила она.

– Откуда? Понятно откуда – из тюрьмы. Дали пять, отсидел три и вышел по УДО. А долги – от жены, которая всё и устроила, – Миша начал свою историю.

Когда мне было тринадцать, родители уехали в Питер – я с ними, конечно. Там отцу предложили хорошую работу на производстве: высокий пост руководителя с хорошим окладом, премиями, квартирой в пользование и даже водителя. Так и уехали.

В общем, всё было, как обещали. Квартира была на Невском, в самом центре – там до работы недалеко. Раньше все предприятия в центре города строили в советское время, чтобы работникам было удобно добираться. Так и жили. Там я закончил школу, поступил в институт и стал архитектором.

– Что? Кем стал?

– Архитектором, – ответил Миша. – Я же говорю, но по специальности не работал. Пошёл к отцу на производство – завод Зигеля. Там в начале двадцатого века делали всё для канализации, потом большевики национализировали, и стал завод машиностроительным. А после войны на нём начали часы делать. Так и делали до того момента, когда отцу предложили должность директора. Вернее, и продолжили делать. Там у входа скульптуры медведей стоят, и здание очень красивое – я его рисовал, даже когда работал. Оно меня как архитектора очень интересовало, – улыбнувшись, сказал Миша.

Оля просто слушала и внимательно смотрела на Мишу.

– А потом познакомился с будущей женой. Я тогда много кутил: компании, тусовки. И вот она – красивая и умная – только на меня внимание обратила. И началось. Безумный роман – я попал под её чары, и мы через три месяца поженились. Сняли квартиру и начали жить вместе. И всё было хорошо, только недолго, – со злой усмешкой сказал Миша.

Она не работала – зарабатывал только я. К тому времени я стал руководителем в цехе готовой продукции: контроль качества, учёт и отгрузка в магазины. Завод много деталей делал на заказ за рубеж – и этим я тоже управлял. А она, – Миша так и не назвал бывшую жену по имени, – всё искала себя: то одно, то другое. Это я потом понял, что всё было постановкой, спектаклем.

Оля удивлённо открыла глаза.

– И как-то она мне намекнула, что продукцию нашего завода можно очень выгодно продать в Польше – гораздо выгоднее, чем мы продаём сейчас. А я, понимаешь, тогда был будто на крыльях. Чувствовал себя директором, который всё может. Мне было всего тридцать, а уже директор. Но ты не подумай – отец меня не хотел назначать. Я всё сам. Семь лет работал, прежде чем стать руководителем, доказывал отцу, что я способен. И он сдался, назначил меня. И у меня получалось. Я тогда был окрылён такой победой – сразу машину взял дорогую, статус обязывал.

Так вот, говорит она мне, что её одноклассник сейчас в Польше живёт и связи у него там приличные. Он всё организует – и мы поехали к нему в Польшу. Это было очередное представление: шикарный дом, в аэропорту нас встретил его водитель на дорогом «Мерседесе», а дом… Я такой только в книгах по архитектуре видел: трёхэтажный, в стиле модерн, с плоской крышей и минималистичными интерьерами. Я растаял.

Слушал, что говорит Олег, в каком-то тумане, разглядывал интерьер.

– Тебе разве не интересно? – спросил удивлённо Олег.

– Нет-нет, я по образованию архитектор и восхищаюсь твоим домом. Проведи мне экскурсию, а то, если честно, я не слушаю тебя, а только смотрю по сторонам.

– М-м-м, – замялся Олег. – Я здесь живу только полгода и в архитектуре ничего не смыслю. Ты сам осмотри всё, если хочешь.

И я пошёл осматривать. Бывшая и Олег остались на диване что-то обсуждать. Я, наверное, час ходил по дому – так мне было всё интересно. На картинках в книгах это совсем не то, что в реальности. Белоснежные стены, паркет – каждая дощечка без единого сучка, словно по рисунку древесины подобрана одна к другой. Мебель – какая это была мебель! Только Италия – и только те предметы, которыми я так восхищался в журналах. А здесь всё настоящее, всё можно осмотреть и потрогать.

Я тогда задумался: может, не тем я занимаюсь? Может, вернуться к профессии и стать дизайнером интерьера или архитектором?

Когда вернулся к Олегу и бывшей, они так же сидели на диване и болтали.

– Да ты прям сияешь! – весело сказал Олег.

– Понимаешь, я учился на архитектора, и мне очень нравится твой дом с точки зрения архитектуры и дизайна.

– Так становись дизайнером! – ещё веселей сказал Олег.

– Да будет тебе, Олег, – вмешалась бывшая. – Миша у нас большой директор, а дизайн – это так, для развлечения.

– Я вижу, ты осмотрелся. Давай о делах поговорим? – спросил Олег.

– Давай. Что вы предлагаете?

– Вот смотри, сейчас вы продаёте по такой цене, – и Олег набрал на калькуляторе цифры и показал мне.

– Да, – ответил я.

– Мы, то есть наша компания, предлагаем вот такую цену, – и Олег опять набрал цифры.

– Ого! Откуда такая цена?

– Понимаешь, вы продаёте для отчётности и не знаете стоимость вашего бренда на самом деле. Но в мире есть ценители и коллекционеры, которые собирают часы вашего завода с 1946 года.

– Коллекционеры? – удивился я. – Да кому они нужны, это же не швейцарские часы!

– А вот тут ты, мой друг, сильно ошибаешься. Я тебя уверяю, что ценителей советских часов огромное количество, но вот ваш завод этого совсем не понимает и не создаёт сам бренд. Да и вообще в целом не думает об имидже компании. Продаётся – и хорошо, а как и куда – это не важно, разве не так? – Олег посмотрел на Мишу.

– Так, я много раз говорил отцу про бренд и всё такое, но он и слышать не хочет. Говорит, что всё идёт отлично, хорошие продажи, и не забивай мне голову.

– Вот именно, – сказал Олег. – Ты на него не сердись, он старой закалки, из советского периода. Тогда таких слов, как бренд и позиционирование компании на рынке, никто не слышал.

В общем, мы предлагаем взять у вас партию для начала на двести тысяч долларов. Деньги получаете сразу, идёт?

– Идёт, – согласился я. – Это большие деньги для нашего завода.

И всё, как ты понимаешь, – Миша посмотрел на Олю, – прошло очень гладко и чётко. Мы вернулись в Питер, я подготовил бумаги, и мы получили на счёт сумму. Товар был отправлен в Польшу.

– Ты бы видела реакцию отца! – продолжал Миша. – Он долго меня расспрашивал об этом Олеге и его компании, но всё было чисто по документам, и деньги сразу пришли. Отец похвалил, как сейчас помню.

Наживку я заглотил, – ухмыльнувшись и опустив взгляд, сказал Миша.

А дальше всё пошло так быстро, что я и опомниться не успел. Мне позвонил Олег и взволнованным голосом сказал:

– Слушай, дружище, ваши часы как пирожки разошлись. Мои партнёры требуют ещё и гораздо больше. Можете дать товара на пять миллионов?

– Думаю, да, – сказал я, а у самого чуть трубка не выпала из рук. Пять миллионов! Мы столько за несколько лет делаем, а тут одна сделка.

– Отлично! – сказал Олег. – Сколько нужно времени, чтобы всё подготовить?

– Думаю, не менее трёх месяцев.

– Эх, долго, – огорчился Олег. – Давай попробуем быстрее, а я поговорю с партнёрами.

Я сказал, что постараюсь, и постарался. Партия была готова через два месяца. Конечно, мне пришлось убедить отца сделать работу круглосуточной и выделить на это деньги. Он долго сопротивлялся, но я его всё-таки убедил, говорил, что прошлая сделка прошла отлично, что мы сделаем план на несколько лет вперёд и всё такое. И дело было сделано.

Мне пришлось буквально ночевать на заводе. Моя бывшая так активно меня поддерживала, даже бутерброды ночью привозила сама, говорила, какой я крутой продавец и всё такое.

Пришло время сделки. Я связался с Олегом.

– Слушай, дружище, – начал Олег. – Мои партнёры держали деньги до последнего, но им пришлось вложиться в другое дело. Так понимаешь, было нельзя не вложиться, очень большой куш. Давай так: я заберу всё, что есть, а деньги – в течение недели, хорошо?

– Мне нужно подумать, – сказал я и положил трубку.

Через полчаса Олег позвонил сам:

– Я нашёл деньги, будут через три дня, но товар нужно отгрузить завтра. Это очень важно, если завтра не будет отгрузки, то мы не успеем на рейс, вернее, на корабль. У нас уже есть выкупленные места в трюме для товара. Если сегодня не дадим подтверждение, то всё – место пропадёт, и будет неизвестно, сможем мы выкупить всё или нет.

– То есть как не сможете? – удивился Миша.

Это был прямо горящий вопрос. Мы столько потратили сил, времени и денег на такое быстрое производство, что отказ от покупки приведёт к большим проблемам. И я не говорю про то, что отец будет в ярости. В общем, я согласился, и ночью весь товар был отгружен. Я получил документы и стал ждать. Бывшая на другой день уехала к маме несколько дней. Я ждал и ждал.

Через три дня счёт был пуст, денег не было. Я позвонил Олегу – никто не ответил. Я начал звонить каждые полчаса, но телефон молчал. Я позвонил бывшей – её номер также был недоступен. Я позвонил её маме и просто оцепенел от услышанного.

– Она не приезжала. Да и зачем ей ко мне ехать? Вы же в Париж улетели.

– Куда? В какой Париж?

– В обыкновенный, на отдых, – спокойно ответила мама бывшей. – Вы разве не там? – искренне удивлённо спросила она.

Я сел на диван, и до меня начало доходить подозрение, но поверить во всё это я не мог. Отца не было в городе, он уехал в командировку и даже не знал о последних событиях. Я на правах руководителя решал все вопросы.

Как ты уже поняла, через неделю ни денег, ни ответов не было, телефон Олега и бывшей не были в сети. Я осознал, что меня обманули. Отец был в ярости и сам заявил в полицию. По документам я отгрузил без предоплаты товар на левую, как оказалось, фирму, и меня сразу взяли в разработку как основного подозреваемого.

Началось следствие. Установили, что Олег в Польше никогда не жил, а разыскивался в России за мошенничество. Что дом взяли в аренду у богатого американца, который через агентство сдавал его всем желающим. И дом выбрали не случайно – бывшая знала мой вкус и показывала журналы со словами: «Вот наш будущий дом, тебе нравится?» Мне даже показалось, что именно в этот дом мы и попали.

Потом обнаружили, что из моей квартиры исчезли все украшения, которые я ей дарил. То есть она подготовилась к исчезновению. Потом отследили, что она прошла таможенный контроль в Пулково и улетела в Испанию – там следы теряются. Товар также исчез без следа.

– И сколько там было? – спросила Оля.

– На пять миллионов долларов. Но это ещё не всё. Через две недели на мой личный счёт поступил сто тысяч долларов откуда-то с Кипра, и за меня взялись уже серьёзно. Задержали и выдвинули обвинение. Отец поддержал следствие и перестал вообще со мной общаться – я для него умер. Потом суд, приговор, конфискация, а дальше ты знаешь – я здесь.

Миша замолчал, опустив голову. Оля сидела неподвижно, не понимая, что говорить. Мысли в голове летали, и такая злость и обида ощущалась всем телом, что казалось: дайте мне оружие, и я за тебя отомщу.

Так сидели молча несколько минут.

– Ладно, – вставая, сказал Миша, – хватит о грустном, пойдём в дом.

Оля тоже встала, и они пошли. В доме тётя Катя и мама уже накрывали на стол и не заметили, как молодые люди вошли. Племянника с ними не было – он ушёл по своим делам. Оля начала помогать, носила посуду, столовые приборы. Миша пошёл на улицу, чтобы не мешать женской суете.