Читать онлайн Душа альбатроса 1 часть. Родовые корни бесплатно
Часть первая
Родовые корни
«Иисус сказал: пустите детей и не
препятствуйте им приходить ко Мне,
ибо таковых есть Царство Небесное».
(Евангелие от Матфея 19:14)
Широки и прекрасны вольные просторы Орловщины! Бескрайние луга, изрезанные оврагами и слепыми долинами-балками, да леса, уходящие в болота, привычно тянутся к месту, где после долгого дня засыпает утомлённое солнце. Именно здесь сближаются верховья рек Навли и Цона. Словно юные влюбленные, сливаясь воедино и помогая друг другу, несут они вместе свои пресные и чистые воды до самого «Пояса Богородицы» – реки Оки, на правом берегу которой привольно раскинулся тёмный лес, укрывающий старинные поселения от вешних ветров и разливов.
А уж как стремительна и могуча Матушка-Ока в половодье! Сильные мутные волны гонит она, затопляя всё вокруг до горизонта. Но с наступлением летней поры вдруг возьмёт и образумится, и вновь станет спокойной и стройной в изумрудной оправе из листвы деревьев и прибрежных трав. Заведут свои райские трели соловьи в черёмуховых зарослях, перекрывая разноголосое пение соплеменников, и то тут, то там из глубины непроходимого леса и топких болот донесётся призывный рёв благородного оленя да ночной хохот лисицы.
Поутру укроется красавица Ока волнующим густым туманом, словно строптивая невеста фатой. И тогда над водной гладью начнут расти и тянуться к небу призрачные молочные нити… Постепенно их становится всё больше и больше. От ветерка они плавно заколышутся, перевиваясь, потекут вверх, всё сильнее распушаясь и образуя облако, которое заботливо укрывает реку и берега невесомым одеялом на лебяжьем пуху…
Солнце начнёт медленно таять, расплываться, превращаясь в огромный сияющий шар ярко-белого цвета в центре и жёлтый по краям, который тут же, прямо у тебя на глазах плавно разливается по небу, словно из волшебного ковша, розово-сиреневым и золотым рассветом, благостно соединяясь с этим полупрозрачным туманом… Граница между водой и небом незаметно исчезнет, и появятся вдруг два лучезарных солнечных глаза, один под другим. Глаза те, улыбаясь, поприветствуют каждого, кто не спит, кто растворился в тумане и стал частью этой красоты…
Настойчиво пробираясь сквозь бурелом по еле заметной звериной тропе и с трудом обходя вывороченные из земли мощные корни поваленных деревьев, тяжело дыша и кашляя, продвигался молодой и тщедушный монах.
Время от времени, смахивая с лица влажную паутину, он зорко всматривался сквозь дымку тумана и бормотал молитвы о спасении души раба Божиего Игнатия от всякого лиха, зверя и нечистой силы, добавляя всякие обещания. Силы его были на исходе, а до цели ещё далеко. И надо же было попасться на глаза настоятелю! Нет бы – сидеть в келье смиренно да читать «Житие», нет же, вышел во двор на свою беду. Теперь, вот, уж который час плутает он по лесу и болоту в поисках короткого пути в усадьбу самого генерал-лейтенанта Бобровского. Велено сообщить старой барыне благую весть об успешном появлении на свет второго внука в далёком Владикавказе, где сынок её с недавних пор служит по Военно-учебному ведомству, да ни кем-нибудь, а самим директором военной прогимназии. «Ладно бы – польза, какая, была от этой-то новости! Барыня-то, говорят, давно уж никого не принимает. Может, из ума совсем выжила? К чему, вот, такая спешка, что ни свет, ни заря по такому туману божьего человека на съедение лесному зверю отправлять?! Где только разум у настоятеля? Сам-то, небось, после заутрени в тёплую постелю завалится да всхрапнёт ещё до утреннего чаю, а то и до обедни. А ты, Игнатий, горемычная твоя душа, лезь по болотцу, карабкайся по трясине. Кочки-то – вон, как разрослись, разбухли за лето, вовсе на них не встать: осклизли все от туману! На них даже и лягухи-то сидеть не жалают!»
– Ох, господи, святый, помилуй мя, грешного, во всяк день, во всяк час! – бормотал себе под нос монах, стараясь поскорее миновать лесную топь.
Солнечные лучи, наигравшись в прятки в туманных просторах, начали, наконец, пробиваться до земли. Монах, изрядно устав, задыхаясь, сел на бережок и с трудом снял наполненные водой сапоги. Осмотрел каждый, глубоко вздыхая, и вылил из них болотную ржавую жижу, затем поставил рядом с собой. «В конец угробил я свою обувку! Кто мне теперь заместо них новые справит? Никто! Хушь бы посулил кто, и то бы душе в радость. Ан нет, не дождёсси! Только исполняй всё!»
– Игнашка, – на телеграф! Игнашка, – в богадельню! – не своим голосом прошепелявил он вслух, выпячивая подбородок. – А обувке-то долгая дорога – не в радость! Обувка от долгой-то дороги рот раззявит да каши попросит. Эх, судьбинушка, моя горькая!» – пошевелив большими пальцами ног и ласково размяв их руками, монах снова вздохнул и посетовал на свою судьбу:
– Вот, коли бы за мои-то страдания да радения старая барыня мне бы новые сапоги распорядилась выдать… У них, небось, сапогов-то всяких носить-не сносить. Вишь, сынок-то охвицер, а там и старшой внучок-недоросль, тоже, поди, обувку то и дело менят. Видал я их, все, как один, рослыя! Порода, вишь, такая – с коломенскую версту, как на дрожжах, растут на вольных харчах! Небось, и нога быстро растет, только успевай сапожки меняй. А я-то уж как бы ощастливилси! Рад бы радёхонек был! У меня ножка, как ложка-невеличка, любой барыньке в зависть! Пущай бы и великоваты малость… Я бы в них портяночки накрутил. Да, как кум королю, и ходил бы. Но как же испросить-то новую обувку у самой барыни-Бобрихи? Нешто босиком вовсе пред нею явиться да подол у рясы и подрясника изрядно болотной жижей измазать? Лишь бы помещица сжалилась надо мною, горемыкой-страдальцем… – Так всю дорогу Игнатий и проговорил сам с собой, словно обращаясь напрямую к Силам Небесным, чтобы они лично засвидетельствовали его физические страдания и нужду да подмогнули, чем смогли…
Усталость от долгой и тяжелой дороги брала своё, и монах решил вздремнуть с часок, раз уж до рассвета с Божией помощью удалось ему невредимым пройти через лес и болото. Обломав кусты ивы, он поглубже воткнул два крепких прута в податливую лесную землю. Затем разулся и поверх на каждый из прутьев аккуратно нахлобучил на просушку по промокшему сапогу худыми подошвами кверху. Потом, вздохнув, удобнее улёгся на траву, подложив свою скуфью под щёку, и тут же захрапел. Сколько проспал Игнатий, неведомо, только очнулся он от всплеска воды и девичьих голосов… Продрав глаза, монах разглядел, как неподалёку от его места за густыми ветловыми кустами две деревенские девки бельё полощут и переговариваются. Одна, дородная, как гренадер, грудастая, с толстой и длинной косой, заправленной в лиф сарафана, заткнув за пояс край подола, смело вошла по колено в реку и давай рушниками да рубахами по воде водить, волну нагонять.
– Ты, Акулька, далёко-то в воду не лазь! Вон, надысь, в Гаврилове-то на Нугре-реке одну бабу бобёр на дно уволок. Пропала зараз баба! Ты поближе встань, водица чистая, пошто далёко-то лезти? – предупредила невысокая и круглолицая девушка свою подругу.
– А я смелая, никого не боюся! А уж бобров-то – и подавно. Меня, вон, сам Бобровскый-барин так хватал да шупал энтот год, а я и то не поддаласи. А речному-то бобру я в раз зубы пяткой выбью, – задорно хохоча, ответила Акулина, явно хвастаясь перед подругой успехом у барина и неуступчивым своим нравом. – Ты, Глашка, не боись четырёхногих-то, двуногих бойси. От энтих «бобров» бяды девкам поболе, чем от зубов зверья божьего. – Размашисто прополоскав бельё, ловко выжимая из него прохладную воду, посоветовала рукастая и расторопная Акулина.
Монах снял с прутьев свои сапоги, уже подсохшие на теплом ветерке, и прислонил их к стволу развесистой ивы. Затем набросал на нехитрую обувку веток от кустов и немного травы, чтобы припрятать старые сапоги от постороннего глаза. Запомнив место «клада», он перекрестился на дорожку и вдруг неожиданно вышел к девушкам, изрядно их напугав.
– Ай! – закричала осторожная Глашка и, отскочив в испуге в сторону и зацепив ногой корзинку с бельём, рухнула с берега в воду.
– Леший тебя подери! Откель тебя нечистый вынес? – крикнула дородная Акулина и громко захохотала над своей подругой, хлопавшей руками по всплывшему подолу сарафана.
– Доброго здоровьица! – виновато прогнусавил монах, протягивая руку Глашке.
Та, боясь утонуть, не раздумывая, ухватила Игнатия за его по-детски маленькую и худую руку и, безуспешно пытаясь вылезти из воды, утащила бедного монаха за собой в прохладную реку.
– Ну, пошто ты дуришь, Глашка! – надрываясь от смеха, кричала Акулина. – Как таперьча яму в сырости-то находиться? Придётся нам яво наголо раздеть да обогреть, как следоват!
– Ай-яй! Не надо меня раздевать! – взмолился монах. – Я сам как-нибудь! Далёко ли до Бобровки?
– Ой! Не боись! Мы не обидим! Раз не жалаишь тепла, дрожи до надсаду. Ишь, пугливый какой. Зря отказываиси, мы добрыя, ласковыя! – не унимаясь, протяжно уговаривала Акулина, мокрыми руками поправляя свои груди и сдувая растрепавшиеся волосы с лица.
– А пошто тебе туда? – спросила робкая Глаша, мельком взглянув на Игнатия, отжимая подол сарафана.
– Новость барыне несу, вот как. – Стараясь смахнуть прилипшие листья с мокрой рясы, ответил монах, ловко орудуя наотмашь ребром ладони.
Меж тем необыкновенное волнение пронзило худосочное его тело от этого мимолетного взгляда голубых глаз, во рту в раз пересохло, и сердце забилось в груди трепетной голубкой.
– Ну, коли новость, то вот, по этой тропке скорее ступай, за оврагом увидишь деревню. Там и барский дом от церкви недалече. Барыня рано просыпается, да ты сразу в ворота-то не стучи. Собаки там злые. Чужих на дух не переносют, – посоветовала добрая Глаша, принимаясь снова за бельё.
– И правда, собаки – страсть какие злыя! – добавила Акулина. – Сынок ейный в прошлом годе их с Кавказу кутятами привез, за год с кабана здорового выросли. Кромя управляющего да дворовых никого без дозволения барыни во двор не пущают. Здоровенныя, злющия, не приведи господь, – чисто бесы кровожадныя! Ты в сторожку постучи. Там дед Федька, скажешь яму, мол, к барыне с новостями. А то, можа, дождалси бы нас, вместе веселей, помог бельё донесть. – Заиграв бровями, предложила боевая Акулина.
– Нехай уж идёт, ну яво! – сверкнув глазами на хлипкого монаха, сказала Глаша и картинно отвернулась.
Монах, неуверенно помявшись с ноги на ногу, натянул на голову мокрую скуфью, опустил смиренно голову и медленно побрёл вверх по берегу реки.
– Ой, Глашка, и чавой-то ты так на энтова монаха зыркала, ай, понравилси? Яво соплёй першибёшь, на кой он тябе такой сдалси. Монахи-то с девами не вожжаюца. Ты в другу сторону поглядывай. Вон, каков Макарка-то Дунчев стал, рубаху каку себе огорил, как цыган, в красной-то рубахе, видала вчарась яво, шагаит важно, как грач по весне.
– Вот ищо, надумала! Макарка с Маруськой Жеребновой ходит. Она за яго любой из нас все космы повыдирает. Не, мне эдгый жанишок, как ножик для кишок! – отозвалась Глаша, проворно складывая выжатое белье снова в корзину.
– Маруська, она такая, да тольки у хлопца-то своя голова на плечах. Видала я, как он на тебя поглядыват. Только глазом поведи… А, что Маруська, Маруська? Ей с таким вовек не совладать. Горячий жеребчик, норовистый. Яму милашку тихую надоть, штоб она яво угомоняла, вон, как ты. А Маруська – девка-огонь. Она уступать не станет. Не ровён час, покалечут друг дружку, а то и хуже чаво…
Девушки, закончив свои дела, разделись, развесили свои сарафаны и исподнее на ветловые ветки, распустили свои косы и, перекрестившись, друг за другом голышом вошли в воду, а затем легко и привычно поплыли до середины реки.
***
– Маняшка, Маняшка, да где ж ты! – сквозь звуки барского колокольчика донёсся высокий и требовательный голос хозяйки имения, расположенного на высоком правом берегу широкой и полноводной Оки…
На барском дворе с самого утра царили умиротворение и покой. Два огромных лохматых пса дымчато-серого окраса с массивными головами, вытянув свои длинные языки и тяжело дыша, развалившись на траве возле погреба, терпеливо ожидали появления той самой Маняшки, которую вот уже в который раз звала старая барыня, неистово названивая в колокольчик.
Маняшка была ловкая девка, лет семнадцати, служившая в имении ключницей, поварихой и горничной одновременно. С самого своего рождения была она всегда рядом с барыней. Когда-то давно отца её слабым и золотушным младенцем подкинули к барскому дому кочевавшие мимо цыгане. Молодая на то время барыня Дарья Власьевна, только что освободившаяся от бремени сыночком Петрушей, сжалилась над подкидышем и распорядилась хорошенько его помыть, накормить и позвать доктора для осмотра. Так у барыни появился сиротка Павлушка, названный в честь святого апостола Павла, раз обрёл он защиту и кров в последние дни июня, в канун дня святых апостолов Петра и Павла, учеников Иисуса Христа и ревностных проповедников христианства.
Подрастая, молодой барин Пётр и приёмыш Павлушка были неразлучными, как родные братья. С той поры минуло много лет. Петр, как и положено в дворянских семьях, пошёл по военному делу, а верный друг его Павел так и жил рядом со своей благодетельницей, овладел грамотой и получил работу управляющего имением, которую исполнял безупречно. Когда подросла его дочка Маняшка, то стала она доброй хозяйке незаменимой помощницей по дому и сиделкой. Лучше этой девушки никто не мог угодить строгой и строптивой барыне, страдавшей последние годы тяжелой мигренью и перепадами настроения. Вот и теперь девушка спешила собрать в корзинку варенье к чаю да сыр с молоком, а затем забежать ещё за травами и кореньями, развешанными под самой крышей в сарае. Все знали, что барыня ждать не любит.
Как раз, когда Маняша вышла из погреба, в ворота постучали, чем всполошили безмятежно отдыхавших голодных псов. Оскалив мощные жёлтые клыки, они скачками кинулись к воротам и, брызгая голодной слюной, издавая утробные звуки вместо привычного собачьего лая, встали во весь свой исполинский рост передними лапами на задвижку ворот, от чего весь забор заходил ходуном, а с обратной стороны послышались слова молитвы.
– Пушок, Дымок, свои! – спокойно и громко сказал сторож, заходя в узкую боковую дверку. – Ишь, лохмачи! Голодныя ишо? Не кормит вас Маняшка! Ну, не замайтя, это вам не тать! А ну, идитя, пошли, пошли, ишь, бродяги! – заводя собак в сарай и накидывая на скобы толстую слегу вместо задвижки, старик, довольный собой и верными сторожами-напарниками, не спеша открыл дверь для дрожащего от страха монаха.
– Теперь можно и до барыни, заходи, божий человек.
– А они не выскочут? Дверь-то в сарайке тесовая, вон как глазами-то зыркают скрозь щели! – спотыкаясь на ровном месте, монах поспешил за сторожем к крыльцу барского дома.
– Да, кто ж знает, можа, и выскочут. Сила-то у них, поди ж ты, немеряная! А были-то вот такими медвежонками, – показал он, положив указательный палец на свою большую и мозолистую левую ладонь. – Помощники, вишь, мои, охранники! Да ты ступай, ступай, там Маняшка встретит, к барыне проведёт. Маняша, выдь-ко ко двору, тута до барыни новость принесли.
Надеясь, что испытаний страхом больше не будет, монах Игнатий обтёр свои босые ноги друг о дружку и направился по ступенькам крыльца к входной двери.
– Ну! – строго спросила барыня, пристально глядя на монаха сквозь круглые и слегка мутные стекла лорнета, удерживаемого за костяную рукоятку трясущейся рукой.
– Доброго здравия, матушка Дарья Власьевна! Его Высокопреподобие игумен наш направил меня, раба Божия Игнатия, к Вашей милости с доброй вестью, полученной по телеграфу тому два дни назад, аккурат, в среду. Сынок ваш, Его Превосходительство Петр Василич, изволили телеграфировать…
– Да, что ты тянешь, что такое? Говори скорее, сердце того и гляди выскочит! Что случилось-то? – нетерпеливо воскликнула барыня, тряся кулачком.
– Я и говорю, сынок ваш соизволили телеграфировать о благополучном появлении на свет очередного отпрыска, так сказать, – сына, стало быть, Бориса, – вытирая мокрый нос, изрёк, наконец, Игнатий и замер в подобострастной позе, склонив благоговейно голову и умильно улыбаясь.
– Какого такого Бориса сын? – удивлённо глядя на монаха, переспросила барыня. – Что за Борис? Почему не знаю, и какое мне дело до какого-то Борисова сына? Кто тебя прислал и зачем? Говори толком, раз пришёл. Милостыни не подаю, я вашему монастырю дважды в год суммы жалую. Чего тебе надобно? – снова спросила она.
– Я, извольте выслушать, на словах пришёл сообщить о полученном по телеграфу сообщении о рождении у вашего сына Петра Васильевича второго сына, которому имя Борис по святцам дадено. Стал-быть, внук второй у вас родился, барыня, поздравляю.
– Да, что ты?! Так бы сразу и сказал! А то о каком-то Борисовом сыне мне бессмыслицу твердил, помилуй Бог, как очумелый.
Барыня встала с кресла, выпрямилась во весь свой рост, поправила шаль на плечах и, повернувшись к иконостасу, в мгновение помолодев и приосанившись, сотворила благодарственную молитву, затем размашисто перекрестилась и отвесила поясной поклон.
– Что же тебя-то послали? Или уж и служивых на телеграфе не стало? – поинтересовалась барыня.
– А мне, матушка-барыня, не сказывали, прибыл начальник пошты под вечерню к нашему настоятелю, засиделись, видать, за разговорами-то, вот и отправил меня Его Высокопреподобие игумен напрямки через лес да болота к вам, матушка, – поклонившись, ответил Игнатий.
– Что ж за такую добрую весть, поди ж, ты рублик хочешь? За такое, пожалуй, следует отблагодарить. Всю ночь, видно, шел? Что же, изволь получить от меня… – Она взглянула на его босые ноги и понимающе добавила: – Сапоги новые да рубль серебром. Маняша! – позвала она ласково свою верную помощницу, позвонив уже весело в колокольчик. – Изволь накормить доброго вестника и выдать брату Игнатию пару сапог по ноге да рублик на счастье.
Барыня впервые за многие месяцы приветливо улыбнулась. Проступивший на впалых щеках лёгкий румянец напомнил окружающим о её былой красоте и добром нраве.
В тот же день в сельской церкви радостно отзвонили в колокола, а к воротам барского дома работники вынесли щедрое угощение, благо шёл мясоед после Петрова поста, дозволявший сухоядение. Управляющий имением Павел Лукич, имевший отчество по своему крёстному отцу, настоятелю местной церкви отцу Луке, со сторожем дедом Фёдором с большим трудом выкатили на поляну перед барским домом две бочки с квасом и медовухой, что привело и мужиков, и баб в сущий восторг. Народ радовался и молился за новорождённого барина и за близких его, а особенно за его бабушку – строгую, но справедливую барыню Дарью Власьевну, прося у Бога-Творца всем им многие лета.
Пополудни монах Игнатий, отобедав кислыми щами с солониной да пшенной кашей с молоком, икая и раскланиваясь Маняше, суетно бормоча нескончаемые хвалебные речи в адрес доброй барыни, низко поклонился напоследок, перекинул через плечо пахнувшие дёгтем и новой кожей сапоги и, не спеша, отправился восвояси в обратный путь. Добравшись до укромного места, где он припрятал свою старенькую обувку, монах обтёр подолом рясы свои уставшие ноги и, с трудом натянув каждый сапожок, довольный направился уже знакомой тропинкой в свою обитель, придумывая, как бы половчее спрятать подарок барыни от глаз настоятеля. Авось, Владыко тоже решит наградить его за усердие…
***
Гулянье в Бобровке затянулось за полночь. Погасли уж свечи в барском доме, а народ всё не расходился. Молодые парни и девки сидели на брёвнах у околицы и пели песни. Некоторые, неугомонные и озорные, выходили попарно на круг плясать русскую кадриль и «барыню с выходом»» под балалайку, на которой задорно играл бывший солдат Парамон. Степенный и приятный на вид, он так умело выводил мелодии, что душа ликовала и подгоняла в пляс уже изрядно уставших девок и мужиков. И не было в округе равных ему в этом мастерстве. Красив и благообразен был Парамон. Черный, с лёгкой проседью, кудрявый чуб его чуть выглядывал из-под края выцветшей под палящими солнечными лучами фуражки, собольи брови, густо сросшиеся на переносице, то и дело ходили волной в такт музыке, а порыжевшие от табака усы довольно шевелились каждый раз при взгляде на самую ловкую деревенскую плясунью Акулину. На груди бывшего солдата поблёскивала в свете луны серебряная медаль «В память…»1, которой он шибко гордился. Будучи участником Русско-турецкой войны, названной болгарскими братьями-славянами Освободительной, получил он её, как и многие другие герои – военные, моряки и ополченцы, – сражавшиеся с турками под руководством самого Императора Александра II Николаевича. Эта военная кампания велась чуть меньше десяти месяцев на Балканах и в Закавказье и была направлена в поддержку православных жителей, выступавших против жестоких притеснений со стороны турецкого султаната за право жить автономно и независимо.
Парамон любил в часы досуга рассказывать молодым хлопцам и ребятам помладше, как русская армия наголову разбила хвастливых и хитрых турок и проложила путь к самому Константинополю. Всё русское воинство вместе с освобождёнными от турецкого ига братьями-болгарами, сербами, черногорцами и румынами ликовало тогда и славило силу русского оружия, солдатское братство и дальновидных военачальников во главе с Его Величеством Императором всея Руси. После этой успешной войны к России вернулась южная часть Бессарабии, присоединились земли Карса, Ардагана и Батума, братская Болгария снова стала государством, а Сербия, Черногория, Валахия и Молдавия приросли новыми территориями.
– Коли б мне грамоты поболе, я бы вам много чего рассказал. А так, что с той поры из разговоров помню, то и говорю. А Россия-Матушка наша – велика и сильна! Братские, славянские-то государства, что расположены по краям российским, крепко почитают русского царя-батюшку и доблестное воинство наше. А то, как же? Ведь больше никто другой за них так и не вступился! А турки-то христиан, в особенности православных, на ту пору за любой бунт в церквях живьём жгли. Никто, вишь, из других государств османам за это по носу не щёлкнул. Вон, румыны, почитай, всё лето просидели. Выжидали, как дело пойдёт. Не вступали нам в поддержку, хоть мы на их румынской земле с мая лагерем стояли. Смелей и отважней нашего солдата я на своём веку никого пока не видал!
Парни слушали его рассказы тихо и внимательно, стараясь запомнить названия стран и народов, их отличительные и схожие с русскими черты. Парамон рассказал в картинках и подробностях, как раз то, о чём лично знал, вспомнив добрым словом генералов Радецкого и Столетова, под руководством которых русско-болгарские отряды за шесть дней разбили османское войско Сулейман-паши на перевале Шипка. В том смертельном бою наши войска во время штурма стратегической высоты потеряли больше трёх тысяч человек. А турки – в несколько раз больше, хоть и имели более выгодную позицию.
– Так вот, что я скажу вам, ребятушки, на этой войне было мало выиграть один бой, чтобы выбить турок. Перед защитниками Шипки была поставлена шибко заковыристая задачка: удержать (!), – от волнующих воспоминаний Парамон, слегка повысив голос, повторил: – Во что бы то ни стало удержать занятую высоту! Сказать вам, сколько длилась оборона Шипки? – он многозначительно посмотрел на раскрывших рты слушателей и с чувством гордости на выдохе ответил на свой же вопрос, – целых четыре месяца! Шипка, как неприступный и вострый шип, не поддавалась Османской армии о сорока тысячах головах. Ни туды, ни суды! Стенкой на стенку! Стоят под крепостью, и всё, как истуканы! И мы стоим насмерть, ни шагу назад, будто живьём вросли в болгарскую землю!
– Это же что ж, дядя Парамон, они решили наших измором взять? Вот ведь, какие упёртые! – воскликнул один из хлопцев, чем ещё больше подзадорил рассказчика. – А как же наши-то? Они-то чего же?
– Эдак для общего дела надобно было: умри, а ни шагу назад… Вот тады к нашим солдатушкам на подмогу со всей Болгарии потянулись мирные жители, коих называли народными ополченцами. Поняли славяне, что именно там, на Шипкинском перевале, решается судьба свободы всех братских славянских народов. А пока все вместе приняли на себя главный удар врага, дав возможность русской армии выиграть сражения на других фронтах… Навалились мы сообща, да и одолели турок. А потом собрали тела тысяч погибших наших братьев и похоронили их, и болгар, и русских защитников, в братской могиле близ города Шипка, поставив на вершине памятный православный крест. Вот тахто, робяты! – Парамон замолчал, потянувшись к своей солдатской трофейной трубочке с табаком. Ребята дружно стали разглядывать изображённый на его медали крест, воссиявший победно над перевёрнутым полумесяцем, символом исламской веры османов.
Пока русский солдат доставал свой кисет с табачком, разжигал трубочку, к которой пристрастился с той самой войны, да затягивался, глядя прямо в горевший костёр, в дыму которого, быть может, он увидал своим внутренним зрением события тех далёких дней и лица погибших товарищей, кто-то вдруг решился прервать паузу и сказал:
– Вот, Кавказская война была тоже жестокой и долгой …
Внимательно взглянув в сторону, откуда раздался голос, Парамон резонно заметил:
– Как-то перед Пасхой, уж и не помню точно, но, кажися, в позапрошлом годе, когда наш барин с Кавказа Пушка и Дымка ещё крохотными щенятами привёз, повстречал я его в деревне. Наш Пётр Васильевич с женой, сынком Петрушей, матушкой Дарьей Власьевной и всей своей дворовой прислугой при полном параде до нашей церкви на службу ходили, куличи освятить да милостыню нищим раздать. Знаю я, что барин-то, как раз участвовал в Кавказской кампании, аккурат, под самый её конец… Я ведь тоже тогда на праздник принарядился. Барин наш, кады увидал мои солдатския награды за войны с турками, похвалил и пожаловал подарком. А затем сказал, что, коли бы сложить время всех Русско-турецких войн, получилось бы несколько сот лет…– Парамон на секунду споткнулся, так как запамятовал точную цифру, названную Петром Васильевичем, но быстро выкрутился из положения, закончив свою речь словами: – Стало быть, империя наша воюет с этими проклятущими османами-басурманами, ой, как долго…
Так бывало всегда, ветераны войн делились своими знаниями, боевой смекалкой и солдатскими шутками. Всё в жизни пригодится, ничто не проходит бесследно. Девки и те, устав хохотать и лузгать семечки, затихали, положив друг дружке головы на плечи и прислушиваясь к рассказам героя, восхищенно посматривали на всё ещё моложавого и сильного красавца, вернувшегося с недавней войны с незаживающей в груди раной от вражеского штыка. А он, как приворожённый, не замечал никого, кроме одной, – гордой красавицы Акулины.
– Вот был ещё случай, моряки с нами, раненые, в обозе ехали, про морские походы и баталии рассказывали, битвы, значит, и про всякие чудеса на море. Ну, поздно ужо, заря занимается, в другой раз расскажу, – вставая с пенька и беря свою балалайку, сказал Парамон, внимательно взглянув на Акулину.
– А завтра придёшь? – спросил кто-то из парней.
– Завтра – видать будет. На базар собираемся с братом. Можа, и приду, как привечать будет кой-хто, – снова, многозначительно взглянув на девушку, сказал бывший солдат.
– Акулина, слышь, ты уж давай, приветь, а то под язык плясать придёца! – озорно обратился к Акулине один из парней, вставая с бревна и поправляя рубаху.
– Не твоё собачье дело, Макарка, кого мне привечать да кому как отвечать. За своей привечалкой следи! А я уж без тебя обойдуся! – Акулина встала, размашисто отряхнула юбку и, поведя плечами, павой пошла в сторону реки.
Устав от рабочего дня, вечерних плясок и веселья, парни и девки пошли по домам, кто по парам, а кто и в одиночку. Парамон, снова раскурив погасшую, было, трубочку, чуть замешкался, о чём-то перемолвился со старым своим товарищем и, не спеша, лёгкой, едва слышной походкой уверенно пошёл вслед за Акулиной.
***
Над Окой занималась заря. В лесу оживлённо галдели птицы, настырно пытаясь перебить своим однообразным свистом волшебные трели соловьёв. Возле одинокой раскидистой берёзы, на берегу реки, прислонившись к мощному стволу, стояла она, Акулина, стройная и статная, как сама берёза. Услышав шаги, она повернулась и обеими руками обняла белый ствол дерева, игриво выглянув из-под веток.
– Не обжимай берёзу-то, а то замуж не возьмёт никто, – низким голосом тихо и нежно сказал Парамон.
– А кого ж обжимать тогда?
– А, хошь бы и меня! – ловко схватив девку за талию, сказал он и привлёк к себе. – Берёзка моя! – выдохнул он и горячо поцеловал девушку.
Не сопротивляясь, она нежно обвила его шею своими гибкими руками и ласково положила голову ему на грудь. Он снял с плеч накинутый армяк и расстелил под берёзой…
Над рекой поднимался легкий и невесомый туман. Лягушки, разбуженные от короткой летней дремоты, осерчав на влюблённых, друг за дружкой отчаянно прыгая с берега в воду, шумно шлёпались, мгновенно исчезая в поросшем осокой мелководье. В селе прокричали первые, а затем и вторые петухи. Птицы в лесу, соперничая друг с другом, наперебой зазывали новый летний день и славили божий мир, заливаясь и щёлкая, повторяя своих соплеменников и изобретая свои новые песни. Соловьи, подзадоривая руладами и трелями неспокойных малиновок, словно, шутили над ними, уверенные в своём превосходстве. Где-то совсем рядом несколько раз прокуковала кукушка …
– Кукует, кукушечку свою подзывает, – сказал Парамон.
– А разом не кукушка ли свово суженного кличет? – прошептала Акулина.
– Не, у кукушек только кокуй кукует. А самочка изредка так ему отвечает звонкой трелью: «Плип-плип-плип, а я наше яичко в гнездо соловушки снесла. Соловей-то «влип-влип» … пропел Парамон смешным женским голосом.
– Ох, насмешил! А я думала, кукушка кукует… Скоро рассветёт уж, домой пора! – садясь и поправляя растрепавшиеся волосы, сказала Акулина. – Тятька, поди, проснулси уж. Опять скандалить зачнёт, пошто со стадами домой вертаюсь, – тихо и ласково сказала она, глядя на Парамона.
– Ноня на базар поедем, куплю кой-чаво. В субботу сватов пришлю, пойдёшь за меня? – спросил он неуверенно.
– Пойду, – прошептала она, снова прильнув к нему.
– Не забоисси, я ведь малость хворый, и лет мне, не как тебе, староват я для тебя, ай нет? – положив её на спину и внимательно глядя сверху в её большие и умные глаза, спросил Парамон.
– Все под богом ходим. Сколько суждено, столько и наше! – прошептала она и притянула его за рубаху к себе. – Люб ты мне, ох, как люб!
Перевернувшись и оказавшись над ним, Акулина горячо впилась губами в его пахнущие табаком губы и затем, резко оторвавшись, часто дыша, добавила:
– Девчонкой была, о тебе тосковала, в позапрошлом годе барин меня принуждал, на сеновал затащить пыталси, так я не поддалася, больной сказалась и заразной, сама себе ногу кипяшим маслом нарошно облила, чтоб он болячки увидал. Ждала тебя, когда домой вернёсси. Знала, что живой. А ты всё по миру скиталси, – шептала она ему, целуя глаза, и нос, и щеки…
– Не мог раньше… – ответил Парамон.
***
Прекрасный Владикавказ… Несговорчивый и гордый Терек, берущий своё начало на склоне Кавказского хребта и своенравно несущий прозрачные, ледниковые воды по каменистым склонам и равнинам, чистый горный воздух – всё нравилось в этих местах полковнику Военного учебного ведомства Петру Васильевичу Бобровскому, директору Владикавказской военной прогимназии. Глядя на город и прекрасные снеговые вершины гор, Пётр Васильевич Бобровский вспоминал историю основания Владикавказа и невольно ловил себя на мысли, как много сделано Россией для этого горского края! Изменения произошли здесь большие. Даже за эти последние десять лет, что он живёт и работает в этом чудесном, но всё ещё опасном месте…
Основанный как крепость в период сближения России с Грузией, Владикавказ стал результатом вступления этой горской страны двадцать четвёртого июля тысяча семьсот восемьдесят четвёртого года под покровительство России, данный договор был подписан в Георгиевской цитадели. Столь памятное историческое событие потребовало условий для удобного и безопасного сообщения Кавказской линии с Закавказьем. С этой целью между Моздоком и подошвою Главного хребта в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году были построены несколько военных укреплений, самым южным из которых и стал Владикавказ.
В марте того же года отряд русских войск в составе трёх батальонов пехоты, шести сотен казаков и восьми орудий переправился на правый берег Терека и стал бивуаком возле опушки рощи ингушского селения Заур. Сразу же на следующий день в расположение русских войск прибыли старейшины из этого селения и расположенных по соседству селений ингушей Тоти и Темурко. Старейшины вежливо пригласили начальника отряда в находившуюся здесь же башню уважаемого и древнего рода на вечерний ужин. С высоты той башни он смог осмотреть окрестности и выбрать наилучшее место для будущего укрепления. И уже в конце апреля генералом-поручиком светлейшим князем Григорием Александровичем Потёмкиным, фаворитом и помощником российской царицы Екатерины II Алексеевны в освоении Кавказа и создателем Черноморского флота, было отправлено донесение в Петербург о закладке крепости под именем Владикавказ. Спустя месяц был издан Указ императрицы Екатерины II «Об основании Владикавказа», после чего и состоялось освящение сооруженной одноимённой крепости, поставленной возле Дарьяльского ущелья.
Это место географы с давних пор именовали Аланскими воротами. В том же году Владикавказская крепость была снабжена артиллерийскими орудиями. Спустя несколько лет для защиты этого мощного укрепления был сформирован Владикавказский гарнизонный батальон. Его командир одновременно являлся и комендантом самой крепости, ставшей самым важным звеном в системе редутов, возведённых вдоль Дарьяльского прохода – будущей Военно-Грузинской дороги. С расширением предместий крепости и с увеличением населения быстро стала развиваться торговля. В новый город потянулись со всех сторон торговые люди. Стал меняться и наружный вид Владикавказа, начали появляться красивые дома офицеров, купцов, мещан…
Вспоминая о минувшей войне с горцами, Петр Васильевич Бобровский думал о погибших друзьях-офицерах и о том, сколько уже вложено денег, труда и сил в освоение Российской короной этой стратегически важной территории. Одну лишь Владикавказскую крепость пришлось перестраивать несколько раз, столкнувшись с воинственной непокорностью местных народов. В конце концов, поняв их непредсказуемость и родовые законы кровной мести, русские войска предприняли дополнительные меры обороны: Владикавказ был обнесён каменной стеной с бойницами и башнями. Именно с тех самых времён в крепости расположилось Управление Владикавказским округом и левым флангом Кавказской линии. Весной восемьсот шестидесятого года, когда стал, наконец, ясен исход Кавказской войны, Владикавказ получил статус города. А после того, как здесь разместилась канцелярия Наказного атамана Терского казачьего войска, началось активное соединение этого города железной дорогой с Ростовом-на-Дону. И чуть позже появилась возможность железнодорожного сообщения Владикавказа со столицей России и другими крупными городами.
Владикавказская военная прогимназия, одна из десяти мужских прогимназий, что были призваны готовить офицерских сыновей, детей чиновников, почётных жителей и местных дворян для дальнейшей учёбы в юнкерских училищах, была переведена в Осетию, в новый город-крепость из Тифлиса. Строительство её велось ускоренными темпами. На должность директора полковник Пётр Васильевич Бобровский был назначен самим Государем Александром II Николаевичем, известным полководцем и любителем проводить широкомасштабные реформы, ещё в тысяча восемьсот семьдесят пятом – спустя почти десять лет после завершения Кавказской войны. В ту пору в России полным ходом шла перестройка военного образования. Военная карьера Петра Васильевича Бобровского, выросшего в патриархальной семье, строилась по примеру его дорогого родителя – яркого представителя героической офицерской династии Бобровских …
***
Как-то, мучаясь от бессонницы, задумалась старая бобровская барыня Дарья Власьевна, что вот такими же майскими вечерами они любили с мужем до рассвета гулять по ближнему парку и слушать соловьёв. У ворот и в те годы также лениво гавкали и незлобно порыкивали огромные сторожевые псы, реагируя на проходивших мимо принаряженных деревенских молодух и хлопцев, спешащих на чёрно-оранжевый свет жарко пылавшего костра на большую поляну к реке на гуляния. Каким бы трудным и хлопотным ни был их пролетевший день в конце этой мирной и цветущей весны, благоухавшей сиренью и дурманящим ароматом яблоневых цветов, всё равно человеческая душа требовала отдыха, песен и радостного любовного общения. Полнолуние и звёздное небо над головой, едва слышный шелест спокойно текущей реки и потрескивающий огонь костра располагали к задушевному общению и настраивали сердце на романтический лад. Разбуженные задорным девичьим смехом птицы, усаживаясь на ветки деревьев, с любопытством наблюдали за местными крестьянами. Именно оттуда, с поляны, до барской усадьбы, как и много лет назад, то и дело доносились мужской и женский хохот, весёлые звуки балалайки и гармошки-трёхрядки.
Как и в ту далёкую пору, Дарье Власьевне не спалось. Все её мысли были о дорогом и единственном сыне Петеньке. Поначалу она вспомнила, как ликовала её душа, когда все газеты от Санкт-Петербурга до Владивостока протрубили радостную новость о победном окончании длившейся почти полвека Кавказской войне и присоединении этого горного, стратегически важного и богатейшего региона к Российской империи. Наконец-то непокорный Северный Кавказ соединился с Закавказьем и Черноморским побережьем, уже давно принадлежавшими империи! По столь радостному поводу в мае тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года состоялся военный парад, в котором участвовал её любимый сын! А сколько дней и ночей в молитвах, стоя на коленях перед иконой Божией Матери «Всех скорбящих Радость», провела в слезах Дарья Власьевна, вымаливая у Высших добрых Сил, чтобы её муж, а затем и повзрослевший сын, во что бы то ни стало, вернулись невредимыми домой после кровопролитных сражений! …Об этом известно только ей одной, ибо в присутствии доблестных мужчин своего семейства она старалась держать спину прямо, всем своим видом демонстрируя, как она любит мужа и сына, как гордится ими… Ворочаясь в постели, барыня размышляла о превратностях жизни и судьбы. Без военной службы её любимые герои буквально «таяли» на глазах, мрачнея день ото дня. «Но ведь любой мир лучше войны! Это подтвердят все русские матери и жёны», – думала пожилая женщина, пытаясь найти «золотую середину» в своих рассуждениях.
Теперь Россия могла с позиции силы диктовать свои условия Персии и Османской империи, а также европейским державам, имевшим многолетние виды на Кавказ. Если б не их вмешательство, особенно британцев, тайно поставлявших непокорным бунтовщикам большие партии оружия, и не раззадоривание на национальной почве горских народов, кто знает, может быть, и эта изнурительная для всех война, унесшая десятки тысяч жизней, завершилась бы раньше, путём дипломатических переговоров…
От этих тревожных воспоминаний Дарья Власьевна поняла окончательно, что уснуть ей в эту ночь снова не удастся. Она настежь распахнула окно спальни и засмотрелась на полную луну и звездное небо. Вдруг заметив, как падает звезда, барыня загадала желание и решила пройтись по дому. Лунный свет ярко освещал их дом снаружи и изнутри, заглядывая в большие окна и высокие арочные балконные проёмы. «Пожалуй, обойдусь без подсвечника, – подумала рачительная Дарья Власьевна, – что попусту свечи жечь, коли нынче такой яркий свет от луны, как от люстры. По-моему, и муж мой уснуть не может. Видно, засиделся в своём кабинете. Пойду-ка к нему зайду…».
Герой Отечественной войны, воевавший под началом самого фельдмаршала Кутузова, генерал-лейтенант Василий Тимофеевич Бобровский прошёл долгий и почётный боевой путь. О карьере военного он мечтал с детства. Война 1812-го года застала его командиром одного из десяти эскадронов в чине лейтенанта 6-го уланского Волынского полка. За плечами были Турецкая военная кампания, боевые награды и опыт. Легендарный Кутузов после полного разгрома армии Наполеона, напавшего на Россию, частенько вспоминал об одном из переломных моментов военной кампании, когда 6-й уланский Волынский полк доблестно и безжалостно гнал врагов с родной земли Витебской губернии вдоль правого притока Днепра – самой длинной белорусской реки Березина.
Стояла лютая зима, усиленная вьюгой и морозами. Даже сама природа была на стороне русских воинов. В армию поступило несколько тысяч теплых шуб, фуфаек и меховых полушубков. Но такая одежда была неудобной для кавалерии. Михаил Илларионович Кутузов счёл необходимым поднять дух русских воинов:
– Уланы! Мы дети Севера, нам ли бояться морозов?! Пусть от них драпают жалкие французишки. Железная грудь ваша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов. Она есть надёжная стена Отечества, о которую всё сокрушается… Давайте вспомним нашего учителя Суворова. Он, отец наш, научился сносить и голод, и холод, когда дело шло к победе, а речь уже велась о славе русского оружия!..
Василий Бобровский нередко рассказывал своему подрастающему сыну о самых горячих эпизодах Отечественной войны, громким командным голосом цитируя слова Главнокомандующего Российской армии князя Кутузова: «Молодцы, братушки, дали пинка неприятелю, чтоб летел кувырком прочь от Матушки-России, справились с задачей, все показали себя, как герои! Вот для чего нужна нам лёгкая кавалерия!» …
– Представляешь, Петруша. Мы никак не могли подвести старика. Он говорил и смотрел на войско только одним, уцелевшим после ранения глазом. На втором глазу его была черная повязка. Выглядел он грозно, и этот единственный глаз сиял нам, как светоч в ночи, сверкал, как самая яркая молния. Мы жизнь свою были готовы положить на алтарь Отечества! А когда одержали победу, то генерал-фельдмаршал приказал наградить наш полк серебряными Георгиевскими трубами с надписью: «В воздаяние отличных подвигов в военной кампании 1812-го года», а особо отличившихся офицеров и рядовых представить к Георгиевским крестам.
– А что значит слово «улан»? – поинтересовался Петруша у отца.
– О, брат! Дельный вопрос задал. Словечко это на Русь пришло из времён татаро-монгольского ига, когда вражьей армией командовал сам Чингисхан. По татарскому наречию, улан или «оглан» означает юноша-молодец!
– Выходит, что по-нашему, по-русски, уланы – это добры молодцы! – весело рассмеялся Пётр.
– Именно так и выходит! – радостно вторил ему отец.
Были у Василия Бобровского и другие военные подвиги, были и ранения, и награды. Двадцать первого декабря тысяча восемьсот двенадцатого года генерал-фельдмаршал Кутузов издал приказ по армии, где отметил, что мало изгнать врага из пределов Российской империи. Прославленный полководец поставил новую задачу:
– Ребятушки! Рано нам праздновать победу, надо довершить поражение неприятеля на собственных полях его! Наполеон ещё силен, пока имеет ресурсы в захваченных им странах Европы. Приказываю гнать агрессора до самого его логова, разгромить и обеспечить мир народам Европы.
Так начался Заграничный поход русской армии 1813-1814-го годов. В историческом сражении под Лейпцигом, названном «Битвой народов», с обеих сторон участвовало по пятьсот тысяч человек. В этом бою полковник Василий Бобровский был тяжело контужен, но, практически утратив слух, продолжил командование уланами, первыми ворвавшимися на позиции французов. С того момента французы стали бояться появления уланских полков и старались поскорее покинуть поле боя, чтобы скрыться от метких пистолетных выстрелов русской кавалерии и острых сабель, и грозных пик, снабженных острейшими флюгерами. Только одержав победу, Василий Тимофеевич велел отвезти его в полевой госпиталь. Кампания 1814-го года окончилась капитуляцией Парижа. Двадцать пятого марта в местечке Фонтебло Наполеон был вынужден отречься от Престола. И вскоре узурпатор был сослан в изгнание на остров Эльба.
Вновь, вспомнив себя в том возрасте, в каком нынче был его сын, Василий Тимофеевич Бобровский поморщился. Он также, как и Пётр, в мирное время буквально впал в депрессию, оказавшись в резерве. Однажды втайне от Дарьи Власьевны он сделал запись в личном дневнике: «Конечно, мир для государства – это хорошо, но я, положа руку себе на сердце, честно признаюсь, что мне не хватает войны. Да простит Бог меня и таких же, как я, старых вояк, за эти мысли!»
Генерал Бобровский в мирное время засел за военные мемуары. У них с Дарьей Власьевной родилась тогда маленькая дочурка, которая оказалась болезненным ребёнком. Прожив без малого до двенадцати лет, Лизонька Бобровская тихо угасла, заставив долго горевать безутешную мать. С тех пор Дарья Власьевна больше никогда не снимала траур. Впрочем, чёрный цвет был ей к лицу, подчёркивая благородную аристократическую белизну и нежность кожи. Едва началась Крымская война, Василий Тимофеевич попросился в действующую армию. Прошение было удовлетворено. С Высочайшего повеления императора Николая I Александровича Бобровский вновь был направлен в кавалерию, получив под командование дивизию. Уланские полки под его грамотным руководством приняли участие и снова прославились уже в обороне Севастополя… К тому времени из-за появления более меткого стрелкового оружия в условиях полевой обстановки высокие головные уборы в кавалерии были упразднены и заменены на легкую шапку и башлык. Яркие части мундиров шились теперь из более тёмного сукна. Дослужившись до высокого чина генерал-лейтенанта, он сполна отдал свой долг Отчизне. Выйдя в отставку, Василий Тимофеевич Бобровский теперь мирно и спокойно жил жизнью зажиточного российского помещика в Н-ском уезде Орловской губернии. Шёл ему уже восемьдесят шестой год…
При свете громко потрескивающих свечей Дарья Власьевна предстала на пороге мужниного кабинета в лёгком шёлковом белом халате с голубыми кружевами и голубом кружевном чепчике. Чтобы быть желанной и милой супругу, к ночи барыня всегда заметно преображалась. Она распускала свои длинные вьющиеся волосы, аккуратно и медленно расчесывая каждую прядь перед зеркалом. Затем снимала тёмные одежды и надевала на себя цветные и светлые ночные сорочки из тонкого батиста, либо нежнейшего шелка, красиво струившегося по её статной фигуре! Василий Тимофеевич, улыбнувшись, тотчас её поприветствовал:
– Доброй ночи, душа моя! И тебе, моя родная, сегодня не спится? А давай, голубушка Дарья Власьевна, перед сном пригубим по бокальчику красного доброго вина?
При дрожавшем от движения воздуха свете четырех тройных подсвечников из старинной вычурной бронзы генерал, одетый в темно-красную шёлковую пижаму с темно-синим отложным воротником и перекрученными в виде восьмёрки петлями-застежками из золотистой тесьмы, несмотря на седые усы, брови и редкие волосы, в свои годы выглядел достаточно моложаво.
Заметив, что падающая на стену длинная тень от фигуры мужа выглядит красиво и романтично, Дарья Власьевна улыбнулась, вспомнив, как впервые Василий предстал перед ней, словно прекрасный рыцарь, на танцующем от нетерпения вороном коне.
Скачущий всадник в сине-красном парадном уланском мундире с золотыми эполетами и развивающимися на встречном ветру аксельбантами в виде золотых шнуров из двух больших петель с наконечниками, украшавших могучее правое плечо, был издалека замечен юной графиней Шуваловой, тайно наблюдавшей за его стремительным приближением из-за шторы в окне второго этажа. Девушке на миг вдруг показалось, что к ней навстречу, покачиваясь в такт галопу коня, приближаются не только фигура воина, но и его сабля в ножнах, прикреплённая сбоку к талии на поясной портупее из чёрной юфти, и длинное древко пики с зачехлённым флюгером, выглядывающее из-за спины офицера. Зажмурив от страха глаза, она тотчас взяла себя в руки, постаравшись замедлить ритм сердца и успокоить дыхание. Уже через несколько минут младшей дочери генерала Шувалова, выбежавшей из дома навстречу будущему жениху, почему-то в глаза сначала бросились его начищенные до блеска чёрной ваксой кожаные сапоги со шпорами, оказавшиеся как раз на уровне её глаз. Ловко спрыгнув с коня и уже стоя на земле рядом с хрупкой девушкой, Василий Бобровский показался ей могучим сказочным исполином, рост которого ещё больше увеличивала горевшая на солнце металлическая каска с кокардой, украшенная пышным чёрным султаном из конского волоса. Так и не сумев заглянуть своему суженому в глаза, огорчённая графиня покраснела от девичьего волнения. Потупив взор, она почему-то обратила внимание на крепкие и стройные ноги офицера, обтянутые плотно прилегающими белыми брюками с лампасами, и вновь уставилась на его сапоги…
Что ни говори, а отношение русских барышень, да и штатских лиц разных сословий к военному мундиру в Российском государстве было не просто восторженным, а даже любовным! Во все времена военная форма в нашем Отечестве считалась символом мужского достоинства, храбрости и боевой доблести. На протяжении XIX и в начале ХХ столетия военная форма для всех родов войск была особым пристрастием не только у российских императоров, но и у императриц. Для них изготавливались специальные женские военные мундиры! Российская парадная военная форма считалась лучшей во всей Европе. Ею восхищались самые изысканные парижские кутюрье, которые отмечали не только роскошную красоту и отделку одежды для военных, но и функциональность военной формы, удобной для любой погоды. В самых торжественных случаях и на официальных приёмах августейшие особы и представители Царского Дома династии Романовых были чаще всего одеты именно по-военному. У большинства из них в гардеробе насчитывалось по нескольку мундиров для официального посещения различных родов войск. При дворе вдруг в моду вошёл обычай – Высочайше жаловать за особые заслуги не только государственные награды и дворянские титулы, но и парадную форменную одежду. Военным парадные мундиры вручались в связи со вступлением в должность Шефа или почётного командира определенной воинской части, или в связи с новым производством в чин и повышением по службе… Российскими армейскими или адмиральскими мундирами в знак особого личного расположения Государя одаривались даже главы иностранных союзных государств!
Одним словом, судьба графини Дарьи Шуваловой, которая на момент знакомства оказалась ровно вдвое моложе своего героического жениха, была решена довольно быстро и удачно. Она с первого взгляда полюбила молодого, тридцативосьмилетнего полковника Бобровского. Венчались они в главном Богоявленском соборе города Орла. Голову супруга украшала, сшитая по новой армейской моде, шапка-уланка с кожаным квадратным верхом, которая была высотой чуть ли ни в пол аршина. Даже юноша-подросток казался бы непомерно высоким в таком форменной шапке. А почти двухметровый Бобровский выглядел, ну, просто великаном. Уланку украшали золотистые этишкетные шнуры с двумя кистями на концах, один из которых был прикреплён к донышку шапки, а другой надет был на шею, и таким образом удерживал кивер. В особенно торжественных случаях, а также обязательно на парадах, как требовал воинский циркуляр, и без того нарядную офицерскую шапку красиво венчал пышный султан из белого конского волоса. Этот аксессуар в походах снимался вместе с этишкетом. А в праздники султан вставлялся в специальное гнездо и падающим веером полукругом расширялся до трёх с половиной вершков. В высоту офицерские султаны достигали почти десяти вершков. По бокам уланки располагались специальные подбородные ремни из чешуйчатой блестящей кожи на прочных застёжках, чтобы во время галопа высокий форменный головной убор не слетал с головы всадника.