Читать онлайн Душа альбатроса 5 часть. Плоды духа человеческого бесплатно
Часть пятая
Плоды духа человеческого
«Любовь не делает ближнему зла; итак,
любовь есть исполнение закона».
(Рим.13:10).
***
– А ну, с дороги! – во всю глотку закричал крепкого телосложения извозчик, направляя взмыленную пару рысаков в сторону барской усадьбы Бобровских. В тарантасе с откинутым верхом сидел моложавый господин солидного вида в сером дорожном сюртуке и шляпе-котелке. Опираясь одной рукой на трость, а второй крепко уцепившись за бронзовую ручку тарантаса, пассажир был сосредоточен и угрюм.
– Тпрууу, змеи! Не балуй! – закричал извозчик на ретивых жеребцов, раззадоренных быстрым ходом.
– Приехали, барин! – молодецки спрыгнув с облучка, сказал возничий, сняв картуз и слегка поклонившись.
– Возьми, братец! Быстро домчал меня! Молодец, ничего не скажешь! Да и кони у тебя хороши!
– Благодарствую, барин! – взглянув внимательно на оплату, мужик положил деньги в картуз и надел его на голову покрепче. – А кони и впрямь звери! У Бобровских куплены. Они, абы каких не доржут! А кои слабые какие, так тех на колбасу давно отправили.
– О, как! А что же это Бобровская барыня коней распродает?
– Знамо дело, что и охота, и коневодство – то ж забавы не для таких барышень, как княгиня. Как не стало самого-то его высокопревосходительства, совсем оне в тоску далися. Какие уж тут выезды да охоты, коли младший сынок ноне в японском плену. А старшой, тот и вовсе – незнамо где… Вот имуществом-то посля похорон барыня и распорядилась по-хозяйски: продала выгодно, потому как покупателя знатного нашла. Дык, барин, он табе, нябось, знакомый. То граф Гурьев из Орла. Ага! Он у прежнего-то хозяина часто гостевал, добрый хозяин! Знат, как оно выгодней дело обустроить.
– Знаю! Конечно, знаю Александра Дмитриевича. Таков, что не упустит прибыльного предприятия, которое вдобавок ещё и само в руки плывёт.
– А барыня-то и народец не обидела. От покойной свекрови ейной многая животинка оставалась да кой-какое имущество из малых построек в охотничьем хозяйстве.
– Никак раздала?
– Не токмо коней, а и пустующие домишки, да невеликие, но плодородные наделы землицы, почитай, всем местным по дарственной передала. Так-то вот! А собаки, которые старые охотничьи, многие розданы, как есть, по народу. Граф Гурьев ужо своих привёз щенков в псарню.
– А дом свой – усадьбу барскую, тоже графу Гурьеву продала? – заметно разволновавшись, спросил приезжий.
– Да не… Сама там с дочкой и прислугой обитают. А вот о планах её нам не ведомо.
– А что управляющий, Павел Лукич? Как он и семейство его поживают? – спросил барин, принимая из рук извозчика свой дорожный кожаный саквояж.
– Паллукич-то? Оне с Иван Палычем хозяйствуют, крепкая жила у обоих! Иван-то таперь ого-го каков! Семья у няво, жинка и дети, а то по молодости-то, как бирюк, нелюдимый был, все яво сторонилися, «Иваном Беспалычем» кликали, мол, судьбинушкой обиженный, калека, – поправляя вожжи, сказал извозчик. – А таперь никто про то уж и не вспоминат. Добрый хозяин!
– Ну, спасибо, прощай, братец! – торопливо поблагодарил пассажир и размеренным шагом направился к дому управляющего имением…
Июньский вечер в Бобровке был по обыкновению тёплым и приятным. На террасе барского дома дымился медный тульский самовар, только что принесённый расторопной Маняшей. За столом, задумчиво вглядываясь вдаль, сидела хозяйка имения – очаровательная Катерина Александровна. Из барского сада по направлению к дому неторопливо шла её приёмная дочка, юная княжна Пелагея Петровна. Легкий летний ветерок, играючи, теребил русые волосы девушки, уложенные в замысловатую прическу в виде тонких косичек, уходящих от висков к затылку и образующих на макушке изящное переплетение. Аккуратные локоны, рассыпанные по плечам, казалось, бойко вздрагивали при каждом её шаге.
– Доброго вечера, матушка! – заходя на террасу, сказала она, положив свою книгу на край круглого столика, на котором стояла хрустальная ваза с сиренью.
– Добрый вечер, дорогая! Как прогулка? – поинтересовалась княгиня, одновременно кивая Маняше в благодарность за поданный чай.
– Прекрасная прогулка! Я с удовольствием дошла до реки и вернулась в сад, в старую беседку. Хорошо-то как! Птицы поют, сверчки трещат, – улыбнувшись княгине, сказала девушка.
– Вот и славно! Я рада, что тебе нравятся прогулки! А у нас новость! Пока ты гуляла, к нам приходил Миша, профессор из Петербурга Михаил Павлович. Помнишь ли его? Ты с ним познакомилась тогда… на Кавказе, в Пятигорске? – Катерина Александровна внимательно посмотрела на девушку. – Он редко приезжает сюда, много работы в университете. В этот раз неожиданно прибыл, чему все мы безмерно рады. Разве ты не встретилась с ним? Он час назад как раз пошел к реке, я сказала ему, что ты, должно быть, читаешь в саду или гуляешь.
– Ах, да, я видела его, – охотно ответила Пелагея, мило улыбнувшись.
– Ну, и как, признал он в тебе ту девочку-малышку или нет? – продолжила тему барыня.
– Не знаю. Он не подходил ко мне. Я видела его издалека. Мне показалось, что это кто-то чужой, вот я и поспешила домой, – ответила девушка, добавив серебряной ложечкой в чай свежесваренного земляничного варенья и размешивая его в своей чашке.
– Добрый вечер, Катерина Александровна, не помешаю? – выходя из-за угла дома, сказал Михаил Бобровский, миновавший барский сад по известным ему с детства тропинкам вдвое быстрее, чем Пелагея – по основной яблоневой аллее.
– Ну, что ты, Миша! Проходи, у нас как раз чай с жасмином готов, – обрадовалась Катерина Александровна. – Маняша, будь добра, принеси-ка прибор для брата.
– Несу, несу, – ставя перед Михаилом фарфоровую чашку с изображением пурпурных роз, наполненную ароматным чаем, Маняша ласково улыбнулась, глядя на своего младшего брата, ставшего теперь статным мужчиной, ученым, настоящим барином и гордостью семьи Павла Лукича.
– Спасибо, милая! – поблагодарил он сестру.
– Михаил, помнишь ли ты нашу малышку Пелагею? Признал ли ты ее? – шутливо спросила княгиня.
– Признал, конечно, признал! Однако давеча возле реки засомневался, не осмелился подойти. А когда шёл обратно, поразмыслив, понял, что это именно Пелагеюшка и есть! Вот как быстро время меняет всё! Вчера ещё девчушка, а сегодня – барышня! – пристально глядя на Пелагею, сказал Михаил. – Как всё изменилось вокруг, только вы, дорогая Катерина Александровна, всё такая же, как всегда, – переведя взгляд на барыню, с ноткой восхищения сказал он. – И как только вам такое удается? Неужто слова знаете волшебные или яблочки молодильные кушать изволите? – пошутил Михаил, и эта шутка пришлась по душе не только барыне, но и её приёмной дочери.
Вечернее чаепитие чуть затянулось. Разговоры о Петербурге, о новостях изрядно увлекли барыню. Пелагея же, поблагодарив за чай и прекрасный вечер, попрощалась со всеми и отправилась в свою комнату. Где-то за околицей запела гармонь, послышался молодой и задорный смех, а затем донеслась протяжная песня о любви и душевных страданиях…
– Прекрасный вечер! Всё, как раньше, в те далёкие детские годы… – то ли с грустью, то ли с радостью сказал Михаил. – Столько времени прошло! Столько всего пережито!
– Время не остановить, ты прав! Вот и я порой думаю, как быстро летят годы! – задумчиво ответила Катерина Александровна.
– Я намерен пробыть в Бобровке около трех недель. Нужно решить кое-какие важные для меня вопросы. Если позволите, я об этом расскажу вам в другой раз? – спросил Михаил.
– Безусловно! В любой момент! Буду рада выслушать тебя и постараюсь быть полезной, коли понадобится.
– Благодарю вас, Катерина Александровна! Уже поздно, доброй вам ночи!
– Доброй ночи, Миша! – княгиня подала руку для поцелуя и, проводив гостя, направилась в дом. Ловкая Маняша тут же убрала со стола самовар и посуду, довольно улыбаясь приятному вечеру и искренне радуясь неожиданному приезду младшего брата.
Приезд Михаила был, действительно, неожиданным и как-то не вписывался в размеренный быт его родной семьи. Весь вечер Павел Лукич гонял в голове мысли о приезде младшего сына. И даже проснувшись среди ночи, никак не мог понять эту самую причину. Михаил все эти годы, начиная с учебы в Орле в Бахтина кадетском корпусе, был редким гостем в родном доме. А уж последние-то годы и писем прислал в деревню всего пару штук. «Ну, так что же ему было писать? Служит, двигает науку. Нам того Бог не дал. Да и нам писать ему из Бобровки особо не о чем: кто родился, кто женился… Он и не помнит уж никого. Только время его драгоценное отнимать» – так рассуждал постаревший и изрядно сдавший здоровьем управляющий имением.
– Отец, я решил спросить тебя, Иван наш сам себе такой дом добротный построил, или помощь была, какая? – поинтересовался за завтраком Михаил, аккуратно разбивая чайной ложкой яйцо, сваренное всмятку, как он любил, и поставленное в специальную прозрачную рюмочку на маленькой тарелке, как было принято у господ.
– Да как тут один такие хоромы построишь? – ответил Паллукич, доедая приготовленную женой старшего сына окрошку на ржаном квасу, заботливо принесённую к завтраку в родительский дом. Что и говорить, невестка Паллукича была проворной хозяйкой, всё успевала. Словом, добрая помощница и рукодельница знатная.
– Значит, не только руками, но и деньгами помогали? – продолжил разговор Михаил.
– Ну, а как без того? Помогать следует лошади, которая везёт! А Иван – добрый малый! У него всё в руках спорится, не гляди, что изъян имеется. Приноровился за жизнь, работает, как и все самые смекалистые и ловкие. Я им доволен! Помогали и сват, и я, и барыня… Вот и сестра твоя Маняша со своим хозяином тоже поучаствовали. Ну, а как-иначе-то? Миром-то оно любое дело, сынок, спорится, – добавил Паллукич, бесшумно положив деревянную расписную ложку в пустую миску. Встав из-за стола, он поставил грязную посуду на широкую лавку возле русской печки. – Ты, как поешь, Миня, вот сюда же свои приборы поставь и рушником накрой поплотнее. Не следует мух кормить. А к обеду сношенька придет и всё тут приберёт.
– Подожди, отец! Я не закончил мой разговор. Не спеши уходить… – как- то холодно сказал Михаил.
– Ну, коли так, слушаю тебя, сынок! – усаживаясь на лавку, занимавшую весь ряд вдоль окон, ответил Паллукич.
– Я вот с какой целью приехал… Когда была жива старая барыня, помнится, она говорила, что ежели я в учёбе успешен буду, то обеспечит она мне не только обучение, а и всю мою жизнь. Вот, я окончил учёбу, везде был среди лучших, и в кадетском корпусе, и в университете. Диссертацию защитил успешно, служу на хорошей должности… Но мое жалование преподавательское не способно обеспечить мне достойной жизни. Я всё время в экономии и нужде. Лет мне достаточно, чтобы семью создать, но куда я приведу мою жену? В съемную квартиру в доходном доме, в котором ютятся десятки семей среднего достатка?
– Вот как! Что же тут скажешь? Я ведь, сынок, не ведаю, каковы твои доходы и расходы. Чем я мог, всё это время тебе помогал. Да много ли чего ценного и нужного для тебя я мог прислать? Ну, а барыня-покойница свое слово сполна сдержала. Учёбу твою оплатила. Это, сынок, редкий случай! Такое раз на сотню лет, может, бывает в жизни, чтобы вот так-то господа кому из крестьян или подкидышу безродному такую помощь и поддержку оказывали. Да и Катерина Александровна к тебе относится, как к равному, завсегда помогает. Может, тебе самому надлежит экономней быть? Ведь и лечение, какое дорогое, они тебе оплатили вместе с поездкой по заграницам. Страны чужие посмотрел! Я бы не советовал, сынок, от господ большего ни ждать, ни требовать. Помнишь, как в народе говорят: «На чужой каравай рот не раззевай!».
– Отец, я приехал не за советом, а за помощью! Мне срочно нужна большая сумма денег. Я неверно начал разговор. В общем, я должен большую сумму. Срок мне дали – три месяца. Я не знаю, где мне взять такие деньги! Если ты сможешь мне дать хоть малую часть из этой суммы, я вовек не забуду! – Михаил впервые говорил взволнованно, даже нервно.
– Вон оно как?! Ясно! Так, знать, ты не для разговора спросил про дом Ивана… Каков же долг и за что? Как так вышло? – спокойно и чуть слышно спросил отец.
– Да глупость всё! Ребячество! Не мог и в страшном сне такое себе представить. Видишь ли, всё стало меняться после болезни. А, может, тому час настал, не могу понять. В общем, по приезду с Кавказа, сошёлся я с одной дамой. Она актриса в Петербурге. Молодая актриса, собой ангельски хороша. Всё как-то быстро получилось… Повстречались мы, как в романах пишут, «с первого взгляда поняв, что это – судьба!» И больше уж друг без друга нам, будто, и жизни нет! Родом из Винницы, в Петербурге, как и я, угол снимала. Так всё закрутилось, отец! Я не мог без неё быть ни дня, ни часу! Вот она собрала свои пожитки и переехала ко мне в комнату. А я, как ты знаешь, вынужден много времени посвящать работе, библиотеке, студентам. Вскоре стал я примечать, что охлаждение промеж нами зародилось. Перестала моя любимая радоваться мне, как раньше. Ну, я поначалу полагал, что она много устает в театре, а тут прихожу домой пораньше, а она в нашей постели с неким морским офицером, понимаешь ли, отдыхает…
– Царица Небесная, спаси и помилуй! – перекрестился Паллукич и, как завороженный, уставился на сына, ожидая рассказа о дальнейших событиях.
– Взял я стул, да и огрел спящего того морячка! Не рассчитал немного, по голове попал, пробил ему череп, а щепка ему прямо в ухо насквозь и вошла. А дальше меня увезли в кутузку… Любимая моя – единственный свидетель этих событий, тут же бесследно исчезла… Морячок живучим оказался, сделали ему операцию, щепу вынули, говорят, будто всё обойдется, жить будет. Но сможет ли и дальше родине служить – в том большой вопрос! Друзья мои узнали, что суд намерен запросить кругленькую сумму для этого горе-любовника! Так что мне до Петрова дня нужно собрать эту сумму, иначе – острог!
– Ах, ты ж, боже мой! Какова же сумма? – тихо спросил отец.
– Тыща серебром… – снова сев на свое место и уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, ответил Михаил.
– Вона как! Где ж такую-пропасть-то взять? – выдохнул Паллукич в недоумении… – Нешто барыне всё рассказать и попросить в долг? А там уж всей семьей отработаем, даст бог, как-нибудь? – отец, как никогда в жизни, был в этот момент близок Михаилу, словно крепкая и нерушимая каменная глыба, а не старик был теперь перед ним. – Не убивайся, сынок! Что-нибудь придумаем! Мир – не без добрых людей. Ступай к реке, посиди с удочкой, глядишь, душа в спокойствие придет. А там и мысль верная определится.
– Хорошо! Спасибо, что выслушал и разделил со мной мою беду, – искренне поблагодарил Михаил Паллукича.
– С кем не бывает? Главное, что и ты жив и здоров, ну, и тот морячок не помер! – быстро осенив себя крестным знамением, сказал отец. – А живой с живым завсегда договориться могут, не удручайся, отвлекись ото всего, что тебя одолевает, и отдохни пару деньков в родных местах, а там, глядишь, вопрос сам и разрешится… Вот, ведь не зря покойный дед Фёдор говаривал, что все беды от баб! Так оно и есть! Такая порода бабья! Она ведь, которая вертлява да челом приглядна, одни беды на мокром хвосте приносит! Для жизни доброй другой породы надо примечать! Тихую, работящую, а не хлыстовку оперетошную! Ну, Бог даст, всё исправится и наладится, в том кажному – наука! Отдыхай, сынок, ты не один в поле воин, у тебя есть, на кого опереться.
– Хорошо, отец! Постараюсь, – ответил Михаил, следуя за отцом в тёмные сени и далее на улицу.
– Позже поговорим досконально. Брата твоего я к нам вечером зайти приглашу. Он как раз из Орла нынче вернётся. Одна голова хорошо, а две лучше! – на прощание, подав сигнал сложенной в правой руке плеткой, Павел Лукич сел на поданный ко двору конюхом Семёном Пушкаревым рыдван и направился в поля с объездом…
***
До самого заката Михаил был на берегу широкой и полноводной Оки. Задумчиво вглядываясь вдаль, он наблюдал игру солнечных лучей и колыхание тихих волн. Выскакивающие из воды серебристые рыбёшки успевали игриво вильнуть своими искрящимися хвостами. По реке медленно друг за другом проплыли две старые длинные баржи. За ними следом прошёл весело покачивающийся на волнах новенький прогулочный корабль, с которого доносились музыка и женское пение …
«Мудрый у нас батька! – подумал Михаил, внимательно рассматривая речной пейзаж. – А как он про «женскую породу» философски пояснил! Ведь и правда: как можно верить «вертихвосткам»? Но, чёрт возьми, как же она была хороша! Как умела она поднять мне настроение! С нею я чувствовал себя счастливым и несчастным одновременно. Как пережить всё это? Как не ожесточиться? Или уж я теперь стал совсем другим, не как прежде?» – рассуждал Михаил. «Чуть не лишил жизни человека! Бог мой, до чего я докатился?! Ну, так ведь и на войне все стремятся убить соперника и спасти себе жизнь. Вот, разве Борис или кто другой из участников войны не убивают людей? Убивают! На то она и война! Но и мой-то случай тоже своего рода – битва за своё счастье, свою женщину, свою территорию… Можно ли это оправдать словами? Всё-таки навряд ли! Во-первых, женщина моей на тот момент уже не была! Я должен был это понимать! Во-вторых, вероятнее всего, тот её моряк и не задумывался, а «её ли это квартира?». Он совершенно не ожидал, что некто посторонний может появиться там. Иначе бы он, этот очарованный блудницей моряк, не задремал бы на моей постели средь бела дня! В-третьих, я сам от себя не ожидал, что на такое способен».
Михаил, ухмыльнувшись своему последнему умозаключению, как в юности, перекатился по прохладной и мягкой траве поближе к дереву, подложил руки под голову и, глядя в голубое высокое небо сквозь листву, вскоре задремал.
– Михаил Павлович, добрый вечер! – послышался сквозь сон далёкий и приятный девичий голос.
– Добрый, добрый вечер! – открыв глаза и повернувшись на голос, ответил Михаил.
Чуть не доходя до его места, стояла новая гувернантка юной княжны Бобровской, сменившая на этом посту Джессику. Светло-голубое платье и белая шляпка с голубыми цветами придавали её образу удивительно милый вид. Две тугие русые косы, переплетённые и уложенные на затылке, создавали образ волшебной лесной феи … Что и говорить, девушка была прекрасна! В свои без малого двадцать три года выглядела она чуть моложе. Женское очарование проявлялось в ней во всём: и в уверенности плавных движений, и в особенной мягкой походке. В лёгком прищуре глаз и ослепительной улыбке были едва заметны смелость и манящая девичья игривость.
– Не помешала я вам, Михаил Павлович? – попросту спросила девушка, подходя совсем близко.
– Ну, что вы, конечно помешали! – с серьезным выражением лица пошутил Михаил. – Всю рыбу распугали, а вместе с рыбой и мой сладкий сон исчез, как вот мне теперь быть, милостивая сударыня?
– Шутите?! А я, вот, после занятий с молодой княгиней решила книгу на берегу почитать, но что-то скучно стало.
– Очень откровенно изволите выражать свои мысли, милая Софья Андреевна! Позвольте поинтересоваться, что же вас увлекает более всего: чтение, прогулки или что-то другое?
– Ах, сразу и не скажешь. Пожалуй, больше всего мне нравятся вечерние прогулки по саду.
– Вот как? В одиночестве или в компании? Позвольте уточнить.
– Какая может быть у меня компания? Этого, к сожалению, не бывает…
– Так вам хочется, чтобы вас сопровождал кавалер, я правильно понимаю?
– Хоть бы и так, что же в этом плохого? – уверенно ответила девушка, прямо взглянув в глаза Михаилу. – У нас ведь с вами – очень похожие судьбы. Я думала над этим, когда мне Маняша про вас рассказала. Добрая у вас сестра! Вот бы мне такую! – не стесняясь Михаила, девушка смело села рядом с ним и расстегнула две верхние пуговицы платья на груди, после чего, опираясь на руки, глубоко вздохнула, откинув голову назад.
– Так, может быть, учитывая схожесть судеб, нам стоит перейти на «ты»? – предложил Михаил, снова ложась на спину и закрывая от удовольствия глаза.
– Я не против. Катерина Александровна может быть против, хотя, что тут такого? – тихо ответила девушка. – Я сама по себе. Я ведь из дворян. Правда, папенька после смерти матушки подчистую всё наше состояние в карты проиграл. Не смог с собой совладать. С молодых лет к картам большую страсть имел. И пришлось мне самой искать себе средства на жизнь. Здесь, в Бобровке, я без малого уже два года. Скучно тут, однако выбирать не приходится. Привыкла со временем. Человек ко всему привыкает, как известно. В каждом, даже самом бедственном и одиноком положении он сохраняет, по возможности, стремление обрести пусть и скудные, но радости бытия. Такова жизнь! – философски добавила Софья. – Вот и я живу и убеждаю себя, будто счастлива. У меня есть мой уголок – домик барыня мне отвела вон там, возле барского сада, один из охотничьих гостевых. Там и старый местный доктор живёт, и вторая учительница Таисия Романовна. Ей проще, она уединение любит. А мне никак к одиночеству не привыкнуть! От чтения порой такие грусть и тоска накатывают, убежала бы и спрыгнула в Оку с Вороньего утеса. Да греха боюсь, вот и маюсь.
Совершенно неожиданно из-за этого короткого общения Михаил почувствовал удивительную лёгкость и простоту, интерес и симпатию к этой девушке, вероятно, пережившей много страданий за свою жизнь, но наперекор всему сумевшей сохранить нечто природное, настоящее и важное в своей душе. Что это? Михаил Павлович пока сказать не мог, но чувствовал это всё яснее и осознаннее. Лишь через некоторое время, спустя неделю после их первого общения он убедится, что этот надрыв девичьей души не что иное, как внутренняя потребность, желание быть особенной, заметной, любимой… Это навязчивое стремление сделать нечто, из ряда вон выходящее, будь то подвиг, либо преступление, лишь бы привлечь внимание к своей персоне, не получившей в детские годы ни искренней любви, ни родительского тепла и заботы.
Однажды вечером Софья, ставшая профессору Бобровскому милым другом, начала непростой разговор с Михаилом Павловичем:
– Мишель, я узнала ненароком о твоей беде! Олимпиада, наша Липа, по секрету рассказала мне эту чудовищную историю… Вся семья расстроена и пока не знает, чем может помочь тебе, а я знаю! У меня есть небольшие сбережения, я готова отдать их тебе при одном условии… – Девушка на мгновение замолчала и, наконец, поборов смущение, сказала тихо, но внятно:
– Возьми меня в жены…
– Что? Вот так сразу? Ну, Софья Андревна, ты меня сразила, голубушка, наповал! – удивлённо глядя на девушку, ответил Михаил.
– Ты отказываешься от меня? – чуть слышно спросила она…
– Что ты, милая, я не отказываюсь от тебя, напротив! Ты прекрасна, но мы так мало знакомы… А вдруг меня и впрямь отправят на каторгу? Ты последуешь за мной или будешь ждать моего возвращения? Через десять лет я уже буду стар и немощен, если выживу, поскольку каторга меня непременно сломает, а то и вовсе угробит. Здоровье моё, не как у моих отца и брата, образ жизни у меня совсем иной, моя милая фея!
– Фея?! Шутишь?! А я не шучу! Ты не видишь во мне женщину! Я хочу быть с тобой, неужто ты не понимаешь? – воскликнула девушка и, сломав пополам берёзовую ветку, которой до того отмахивалась от назойливых комаров, быстро встала и поспешила прочь…
– Ну, подожди, куда ты? – Михаил поспешил за ней…
Сумерки, сгустившиеся над заводью реки, плавно перешли в ночь, и над миром ярко засияла полная луна, улыбаясь лукаво происходящему перед её дивным взором и навевая волшебные флюиды на все живое…
– Не смей касаться меня! Ты такой же, как все! Ты, как мой отец – холодный, бездушный чурбан! У тебя нет сердца! Неужели ты ничего так и не понял?! – девушка гневно посмотрела на Михаила, схватившего её за руку…
Ни слез, ни намека на женскую слабость, ни отчаяния в её словах не было. Михаил был не на шутку удивлен её поведением. Сильная молодая женщина стояла перед ним, отнюдь – не воплощение строгих манер. Эта внутренняя сила Софьи поразила его, и он, не говоря больше ни слова, резко привлёк её к себе и, словно измученный жаждой путник, отыскав, наконец, чистый родник с живительной и свежей водой, впился жадным поцелуем в её влажные нежные губы…
Над рекой расстилался густой туман. Необыкновенная тишина оглушала всё вокруг… Полная луна, степенно выкатившаяся на середину небосвода, лукаво улыбалась, глядя на землю… Природа, задремав всего на пару часов после душного летнего дня, казалось, пребывала в полудрёме. Вдруг, где-то совсем рядом, в ивовых зарослях, запел сначала один, а за ним и другой соловей… «Моя прекрасная мелодия летит по миру и славит всё живое!» – будто говорил ночной певец своим собратьям. «Мои рулады – лучший гимн Богом созданному миру!» – вторил другой. Вслед за ними очнулись от короткого сна малиновки и дрозды, скворцы-пересмешники и пророчицы кукушки. Вселенская музыка, красивее которой не бывает на свете, звучала ото всюду, объединяясь в единую мелодию лесного оркестра.
– Теперь ты мой? – тихо спросила Софья, прижавшись к его груди.
– Твой, моя дикая кошка! – ответил Михаил и снова почувствовал нарастающее желание…
– Перестань, довольно, – прошептала Софья, но тело её вопреки словам ответило согласием и внутренним необузданным желанием.
– Сладкая, нежная, моя… – говорил он ей, совершенно потеряв связь с реальностью, не желая думать о последствиях и не сдерживая свои животные инстинкты.
– О, как я ждала этого! Как я звала тебя каждую ночь! Ты и только ты мне нужен! Никого больше не хочу, только тебя, тебя люблю! – Софья, удовлетворив свою неистовую страсть, исполненная желанием, была прекрасна.
Необыкновенно яркий лунный свет скользил по её разрумянившемуся от возбуждения лицу. Её большие серо-голубые глаза казались в этот миг совершенно тёмными, русые локоны, рассыпавшиеся по голым плечам, бесцеремонно касались её упругой девичьей груди…
– Я знаю, чего ты хочешь, ненасытная пантера, – Михаил приподнял её за бедра и, оставшись лежать на спине, прижал к своей груди, затем, чуть оттолкнув назад, ощутил её горячее и жаждущее страсти естество…
Тайные встречи влюбленных продолжались ежедневно. За это время Софья Андреевна явно похорошела, разрумянилась и, словно, приосанилась… Всё также продолжая сохранять некую отчужденность на людях к Михаилу, она с нетерпением ждала вечера и ночи. Платье и всё свое исподнее, в котором она была с ним в первую ночь, девушка тайно сожгла в бане, построенной когда-то для господ охотников. В последние годы ею пользовались лишь семья доктора да они – гувернантки и учителя.
Михаил же, хотя и отчетливо понимал возможную ответственность за случившееся, с трудом мог сдерживать свои желания при виде Софьи. Наваждение ли это было или что-то другое, он объяснить не мог. Одно он понимал явственно, что жаждал встречи с ней, горел, изнемогал, готов был на всё, лишь бы вновь и вновь быть с ней. «Каково, однако! Вот так случай! От такой женщины оторваться – сил нет, а не то что – забыть её!» – рассуждал он, гуляя по утрам по барскому саду.
«Софья! Душа моя! Страсть моя неутолимая!» – говорил он сам себе, взволнованно понимая, что мысли теперь только о ней, а не о том, с чем он прибыл в родные края…
Однако же тяготившую его проблему решать было необходимо. В один из вечеров Михаил пришел было к барыне для личного разговора, но за весь вечер так и не смог сказать ей главного. Что-то останавливало его. И лишь в последний день перед отъездом, словно юнец, исстрадавшийся за бессонную ночь перед экзаменом, он вновь попросил аудиенции. Барыня была как всегда доброжелательна и внимательна. Закончив чаепитие, Михаил сказал:
– Катерина Александровна, поверьте, мне непросто говорить на эту тему, однако я вынужден. Когда-то в далеком детстве старая барыня решила воспитать меня, как барчонка, тем самым вырвав из моей настоящей среды и обучив всем премудростям жизни в вашем обществе. Я всегда чувствовал себя белой вороной, хотя, многие завидовали и по сей день завидуют мне. В сущности, все было бы прекрасно, если бы у меня было достаточно средств для подобного существования. Того, что я получаю за мои лекции и преподавательскую деятельность, мне, к сожалению, не хватает на достойную жизнь в обществе. Я понимаю, что сам всему причина! Коли бы не моя страсть к книгам «и к женщинам» – прозвучало насмешливо в его голове, – на которую я трачу большие суммы, потому вынужден снимать квартиру дешевле того, что подразумевалось. Однако без этого я не могу ни жить, ни работать. Я проживаю более четырех лет в крайне стесненных условиях в одном из самых дешевых доходных домов Петербурга, в районе Лиговки. Там, что ни день, то убийства и грабежи. Я не имею достаточных средств не от того, что я не стараюсь работать лучше и зарабатывать больше, а от того, что у меня нет ни достойного базиса для безопасного существования, ни надстройки, говоря философским языком. В общем, несмотря на наполненность знаниями, навыками и приобретенным опытом общения среди людей, принадлежащих к вашему классу, я, признаться, чувствую себя каким-то ряженым актёришкой.
– Как ты, Миша, сложно все объясняешь. Я стараюсь уловить, что так волнует тебя, и не могу. Говори прямо, что тебе нужно? – положив свою маленькую ручку поверх его крупной правой руки, сжатой в кулак, она внимательно посмотрела ему прямо в глаза. – Не волнуйся, пока человек жив, он может решить любые вопросы, которые его мучают.
– Хорошо! Тогда прямо! Я совершил преступление, и мне нужны деньги, большая сумма денег…
– Ты убил человека? – взволнованно спросила барыня.
– Нет, не убил, но покалечил. Он требует тысячу серебром взамен расписки об отсутствии претензий, – наконец, сказав все, что мучило его в последние дни, он замолчал и обхватил голову руками. – Я в полном отчаянии, Катерина Александровна! У моих родных таких денег нет, и боюсь, никогда не будет!
– Ну, раз так, то и следовало мне сказать сразу. Не волнуйся, нужно все выяснить: что это за человек, и почему он требует такую сумму? Я готова выписать тебе чек, но предлагаю обратиться за консультацией к адвокату нашей семьи. Ты не должен забывать, что ты – Бобровский!
– Если я Бобровский, то нельзя ли мне и обеспечение получить, как было обещано покойной барыней и Петром Васильевичем? – неожиданно спросил Михаил.
– Вот как? Что же, это тоже решаемо, – встав с кресла, спокойно ответила Катерина Александровна. – Почему же, Миша, ты мне ни разу не сказал об этом? – поинтересовалась княгиня.
– Что же было говорить? «Сытый голодного не разумеет», как говорится. У вас сыновья, и они не знают нужды ни в чем. А что я? Кто я? Мой отец – подкидыш неизвестного рода и племени. Мать – безграмотная крестьянка. Старая барыня сделала из меня свою игрушку, но игрушка эта вдруг ожила и поняла всё происходящее. И это происходящее показало свою изнанку! Я всего лишь кукла в ваших руках, удачно проведенный эксперимент от скуки, забавы ради! Но что же дальше? Вы и представить себе не можете, что я испытал в полицейском участке, когда отвечал на вопросы следователя, кто я таков и из каких таких Бобровских происхожу?! Это было унизительно! Я и сейчас изрядно взволнован, но не желаю просить у вас прощения, мадам, за то, что изволил напомнить вам, столько лет в этом доме вы все игрались со мной, как с ручной обезьянкой!
– Михаил, да что с тобой такое? Какой бес в тебя вселился? – удивлённо и растерянно спросила Катерина Александровна.
– Бес ненависти к себе самому, человеку в маске, «из грязи – в князи!»! А, может, бес бесчестья сына подкидыша? Вам решать! – воскликнул Михаил.
– Я полагаю, ты не в себе! Ступай домой, прими успокоительное и отдохни! Завтра же я распоряжусь насчет необходимой суммы для тебя! Не думай так дурно о покойных! Старая барыня искренне любила и твоего отца, и всех вас, его детей. Но особенно тебя… Не знаю, что нашло на тебя? Но я думаю, это всё неслучайно. Значит, тому быть. Пришло время. Доброй ночи, Миша! Я не сержусь на твои слова!
Катерина Александровна позвонила в колокольчик. Вместо Маняши пришла молодая служанка в белом чепчике и фартуке.
– Проводите Михаила Павловича! – барыня, как ни в чем не бывало, подала свою руку Михаилу на прощание и подошла к окну.
На улице было безветренно и душно, с востока небо заволокло грозовыми тучами… «Вот как бывает, это тоже, своего рода, – жизненный урок! Хорошо, что мне одной пришлось видеть и слышать все это! Бог мой, как слаб человек! В самый неожиданный, а то и неподходящий момент проявляется его истинная суть, умело скрываемая многие годы! Неужто нельзя было построить разговор иначе? Зачем недоверчиво и дурно говорить о давно почивших людях, принявших в твоей жизни непосредственное участие и оказавших помощь, проявивших искреннюю заинтересованность в твоем развитии?! Неужто и впрямь не следовало делать такого? Нельзя было помогать человеку выйти из сложившегося образа жизни и обрести новые навыки и привычки? Неужели все, чему был обучен этот человек, все становится ненужным и никчёмным в одночасье? А дремавшие качества характера выскакивают наружу, как чёрт из табакерки? Безусловно, человеку такому более нельзя полностью доверять! Он непредсказуем и, пожалуй, опасен!»
Раздумья княгини были глубоки и одновременно тяжелы для её доброй души. Совсем немного времени прошло с печальных и трагических событий Кровавого воскресенья в Петербурге, девятого января тысяча девятьсот пятого года, когда правительственные войска из-за умело организованных провокаций расстреляли мирное шествие рабочих и их семей к царю под предводительством священника петербургской пересыльной тюрьмы Георгия Гапона. Вскоре грянула первая русская революция1, а Николай II с подачи ее подстрекателей получил в народе обидное прозвище «Кровавый»…
Катерина Александровна вспоминала, как они с графом Гурьевым, чтобы упредить какие-либо возмущения бобровских крестьян, добровольно раздали им дополнительные участки земли и иное имущество. «Вроде, как я тогда думала, никого не обделили. Ан нет! Нашёлся-таки «обиженный» … Да кто? Миша! Чего не ожидали члены его семьи, а, тем более, я! Надо уезжать из России, увозить Пелагею и Джессику с маленьким Петрушей в Европу, во Францию. Чем быстрее, тем лучше. То ли ещё нас может здесь ожидать! Столько всего уже произошло и вовсе не хорошего. Необходимо как-то разумно распорядиться имуществом… Если уж Михаил, выступая в роли просителя, посмел на меня повысить голос, то что будет дальше?» – княгиня почувствовала неминуемую опасность.
Вырастив двух благородных и мужественных сыновей, она прекрасно понимала, что несет ответственность за приёмную дочь и всех дорогих ей людей, которым требовались её защита и поддержка.
***
…Несколько недель в родных местах пролетели незаметно и неожиданно бурно. В назначенное время Павел Лукич распорядился заложить экипаж до железнодорожной станции города Орла. Михаил уехал, не попрощавшись ни с Софьей, ни с барыней. Выписанный Катериной Александровной банковский чек, который принесла рано утром Маняша, приятно удивил Михаила. Ровным почерком, черными чернилами была указана сумма – «Пять тысяч рублей (сер.) на предъявителя».
Михаил ухмыльнулся, свернув аккуратно зеленый листок, положил его в свое кожаное портмоне и, как бы погрозив им в знак победы над кем-то невидимым, засунул во внутренний карман сюртука.
«Вот как я вас! То ли еще будет, сударыня-барыня!» – подумал он и бодро вышел из дома отца. Паллукич угрюмо кивнул ему в знак приветствия и передал вожжи молодому парню.
– Смотри, не гони! Не надрывай коней! – сказал он извозчику и, не попрощавшись с Михаилом, зашел в сарай.
Тяжело было на душе у старого управляющего. Не о таком мечтал он, наблюдая и радуясь успехам в учебе младшенького своего сынка! Что произошло с ним? Друзья ли, какие, повлияли на его Миню, а то, может, лекарства, какие, так подействовали во время тяжелой болезни, что его рассудок в одночасье повредился? А, может, науки мудрёные увели добрую душу сына его от веры православной, от исполнения заповедей Господних? Как он посмел «наплевать в колодец и укусить руку, кормящую его»? Маняша, рассказавшая Павлу Лукичу ранним утром о том, что она слышала в доме барыни, как Михаил был дерзок и напорист, дрожала, как осиновый лист, от волнения и страха.
– Вот, что город с людьми-то делает! Сущий дьявол будто, а не наш Мишаня был вчерась! Я, было, испугалась поначалу-то, а слышу, барыня спокойно с ним говорит, по-доброму… Вот, ушел он, а Катерина Александровна так и не заснула! Я пришла утром к ней, а она так и сидит в кресле. Даже платья не снимала! Подала мне листок и попросила Михаилу в руки передать с благословением. Вот, батюшка, до чего дожили! Позор-то какой! Уж кто бы другой был на его-то месте, так по гроб жизни благодарил бы за такую помощь и заботу! Из простых, да в учёные вышел! Я сама теперь не знаю, как мне барыне и в глаза смотреть! Вдруг посчитает нас всех такими? А я всю мою жизнь преданнее собаки барской семье прослужила! Что же теперь нам, батюшка? Как теперь нам дальше-то жить? – Маняша вытерла горькие слезы и громко высморкалась в фартук.
– Что было – видали, дочка, а что будет – увидим! По одной дурной курице обо всем курятнике судить негоже! Работай, как работала, служи, как служила. – Тяжело вздохнув, сказал отец и сел отбивать косу. Тяжелее дня, чем этот, еще не было в его долгой и непростой жизни…
***
До прибытия экспресса, следующего через станцию «Орёл» в Санкт-Петербург, оставалось чуть более часа. Михаил решил не маячить на перроне, где он заметил покалеченных солдат, возвратившихся с войны. На выцветших, много раз стираных гимнастёрках блестели боевые ордена и медали за проявленную храбрость в Русско-японской войне.
– Эх, Николашка! Медальки-то раздал, а кто сегодня будет заботиться об этих горемычных и их детишках? – с этими словами к Михаилу вдруг подошёл чисто одетый гражданин и, глядя прямо ему в глаза, почему-то вдруг резко спросил: – А как вы лично, сударь, относитесь к созданию Всероссийского крестьянского союза?
– Я, товарищ, сам родом из крестьян, – ответил ему Михаил Бобровский. Но, поймав недоверчивый взгляд незнакомца, добавил: – Выучился в Санкт-Петербурге, преподаю в университете. Я, знаете ли, за создание Государственной Думы! Пора ограничить власть монархии…
– Это хорошо, товарищ! Революционному движению нужны образованные соратники, – ответил тот и быстрым шагом отправился в сторону рыночной площади, расположенной недалеко от здания вокзала.
Стоя на ступеньках, Михаил Павлович передумал идти в город, а, наоборот, вернулся в здание, решив заглянуть в привокзальный буфет. Задержавшись на мгновение на крыльце, он оглянулся и отметил про себя, что Орёл перестал радовать глаз и слух бурными летними красками и громкой, весёлой суетой, как раньше. Скорбные лица, заплаканные дети, хмурые женщины в траурных черных платьях и платках. «Сколько вдов и сирот нынче по всей России!» – подумал Михаил и уверенно шагнул в распахнутую перед ним огромную дубовую дверь Орловского вокзала, будто закрывшую за ним вход в тот унылый мир, к которому он не желал принадлежать. Плотно позавтракав в буфете, Бобровский купил в дорогу фруктовой воды. Затем подошёл к киоску за газетой, чтобы скоротать время в дороге. Спустя двадцать минут он уверенно и неспешно вошёл в вагон и занял своё место в отдельном купе. Общаться ему ни с кем не хотелось, да и с таким содержимым в портмоне надёжнее было ехать в одиночестве.
Когда поезд тронулся, Михаил Павлович выглянул в окошко, снова увидел калек-солдатиков, стайкой стоявших у забора. Вздрогнув от неожиданности, в одном из них Михаил признал бывшего барского кучера Макара Дунчева в драгунской форме всем известного в Орле 51-го Черниговского полка. Тот стоял вполоборота, опираясь левой рукой на костыль, и что-то говорил, улыбаясь и протягивая служивым кисет с табачком… «Живой, значит, вернулся!» – подумал Михаил Павлович и вскоре увлекся чтением свежей газеты, в которой его внимание привлек следующий текст, выделенный жирным шрифтом:
«Согласно Высочайшему Указу Е.И.В. Всероссийского Государя Николая II «О пособиях в военное время семействам военнослужащих», Российская империя как государство окружила заботой жён, детей, престарелых родителей и родных офицеров и солдат, которые участвовали в Русско-японской войне» …
– Хитёр, Николашка! Ох и хитёр! Ишь, как научился заигрывать с народом! – впервые в жизни Бобровский так назвал царя, повторив вслух слова случайного орловского прохожего, и принялся жадно, но с некоторым внутренним возмущением, как будто монарх лично его «оскорбил» сим Указом, читать газетные строчки:
«Семействам военнослужащих, ушедших в поход, полагаются в военное время особые, нижеуказанные восполнения. Но при этом надо иметь в виду, кого закон подразумевает под словом «семейство». Под словом «семейство» закон подразумевает для женатых военнослужащих – жён и детей; а для холостяков – престарелых отцов, матерей, а также братьев и сестёр, также проживающих вместе с военнослужащим до вступления его в поход.
Семейства военнослужащих, ушедших в поход или оставивших свои семьи по военным обстоятельствам, вследствие назначения их в мобилизованные округа, имеют право на:
а) денежное довольствие;
б) квартирные деньги;
в) деньги на наём прислуги.
Также, с согласия военнослужащего, поданного начальнику соответствующей части, в пользу семейства может быть удержана часть денежного довольствия в размере по личному усмотрению главы семьи. Если семья соглашается проживать с главой по месту командировок, она получает квартирные деньги и прочее довольство по месту новой дислокации. Семья имеет право на единовременное пособие, покрывающее плату на переезд и необходимые расходы» …
Зная волевой и решительный характер своей сестры Маняши, о которой тотчас вспомнил Михаил Павлович, не дочитав статью, он ясно понял, что теперь уже никакая сила не удержит её в Бобровке. «Поедет, а вернее, помчится сестрица к своему доктору в Хабаровск, как пить дать! Тем более, что деньги на проезд достанутся дармовые от государства…» – отложив газету, подумал Михаил Павлович, в меру своего отношения к происходящему и был прав. Двух месяцев не пройдёт после Указа, как Мария Павловна вместе с дочерью Катюшей по Транссибу поедет на Дальний Восток к мужу и отыщет его, тяжело раненного, в военном госпитале, но не из-за дармовых денег, как посчитал её младший братец, а по искреннему зову любви, пользуясь, как нельзя кстати, вышедшим царским дозволением.
Подобному порыву последуют тысячи офицерских и солдатских жен, чтобы спасти, вылечить от ран, обласкать нежным заботливым уходом и наполнить любовью своих настрадавшихся, а порой, изувеченных осколками снарядов супругов-героев. При этом с благодарностью будут молиться за царя-батюшку и здоровье его семьи …
Довольный собой и сытый буфетной стряпнёй, похожий на барского вальяжного кота Одувана, Михаил Бобровский решил вздремнуть под стук колёс и приятное покачивание мягкого вагона. «И чего это им всем не хватает? Какая такая сила, мне неведомая, тянет таких, как братья Бобровские или вот тот же казак Макар Дунчев, на край света воевать? Первым делом надобно заботиться о себе, потому как никому более нет до тебя никакого дела…» – подумал он, взбивая подушку и укладываясь на мягком матрасе.
***
А тем временем, прибывший из Хабаровского военного госпиталя долечиваться после ранения в Орёл старший унтер-офицер 5-го эскадрона 51-го драгунского Черниговского полка 2-ой кавалерийской бригады Макар Иванович Дунчев, поставив отметку о прибытии в полковой канцелярии, зашёл помолиться в военный Покровский храм. О чём в этот момент думал потомственный казак, лихой наездник, смельчак, не раз ходивший в разведку, заказав первым делом обедню за упокой погибших в Маньчжурии товарищей?
«…Мы-то живы, слава Богу! Стало быть, раз я почти что уже дома, надо зайти на конюшню к старому другу кучеру Степану. А вдруг и сам граф Гурьев соберётся в Бобровку да возьмёт меня с собой. Нынче из меня плохой всадник. К тому ж есть что рассказать Катерине Александровне и Марии Павловне», – рассуждал солдат, дотронувшись правой рукой до сердца. В левом нагрудном потайном кармане кителя лежало письмецо жене от доктора Сергея Ивановича Миронова. Тот всё ещё был на лечении после двойного ранения в правое плечо и левую ногу, раздробленную осколками снаряда. Уже не первое письмо для любимой Маняши военврач Миронов надиктовал сестре милосердия, переживая, что сам написать своей любимой пока не в состоянии…
Перед убытием из госпиталя Макар заходил к Сергею Ивановичу посоветоваться со знающим и образованным человеком о своей будущей жизни. Была у этого статного и ловкого казака с детства страсть к лошадям. Потому-то он и подался в кавалерию. Ещё во время срочной службы рядового Дунчева заприметили в его родном Черниговском полку, где ежегодно проводились конные состязания. А первым обратил внимание на этого ладного и весёлого молодца с горящим взором карих глаз и густым казачьим чубом, залихватски выглядывающим из-под лакированной драгунской каски, сам генерал Бобровский. Разузнав всё о красавце, генерал пригласил казака в своё имение с дальним прицелом. Выйдя в отставку, Пётр Васильевич собирался организовать не только прибыльное охотничье хозяйство, но и передовой конезавод для выращивания породистых рысистых лошадей. Для того он загодя обзавёлся нужными связями и документами в Управлении государственного коннозаводства, контролирующего эту отрасль в Российской империи. В поездках в Орёл барин делился своими грандиозными планами с молодым кучером Макаром, пообещав, что вскоре отправит его на учёбу в Харьковскую губернию. И слово своё сдержал. Так Макар оказался на знаменитом в Российской империи Стрелецком конезаводе2, расположенном в Новострельцовке под Харьковом3… И провёл в этих местах без малого четыре года…
Ещё во времена царствования Александра III в этой самой Новострельцовке были построены тридцать зданий или «храмов-дворцов» для лошадей, как называл их Макар, в красках рассказывая деревенским мужикам. При этом мог отпускать свои шуточки, типа: «Мышь, рождённая в этой конюшне, форсила и считала себя лошадью» или «Там, где находится лошадь, нечистой силы не бывает» … Девять конюшен, ветеринарный лазарет и другие хозяйственные постройки, по мнению приезжавших сюда из заграницы коневодов, были «подлинными произведениями русского архитектурного зодчества». Разные по назначению строения, украшенные изящным каменным узором вокруг фигурных окон и по периметру фронтонов, возводились из белого, красного, жёлтого, коричневого кирпича. Толщина стен достигала до полутора метров, при том, что все помещения были оборудованы вентиляцией и отопительной системой.
Свою учёбу и практику Макар начал с конюшни для жеребцов. А завершил в «хоромах» для элитных, чистокровных английских и арабских лошадей стрелецкой породы. К тому же ещё целых полгода провёл в Воронежской губернии, изучая на двух конезаводах знаменитую «жемчужину русского коневодства», рысистую орловскую породу, впервые полученную в Хреновских конюшнях графа Орлова. Так в жизни простого казака Макара Дунчева появилась «голубая мечта».
Что и говорить об этом геройском парне, выросшем при лошадях, если уж сам граф Орлов в своё время увлёкся до азарта разведением ценных пород коней! Путём кропотливой селекционной работы как раз он, фаворит императрицы Екатерины II, вывел новую, известную не только в России породу рысистых лошадок, на веки прославившую его фамилию4.
Освоил в то счастливое время Макар и навыки ветеринара или коновала, как испокон веку называли таких людей на Руси. Так что, приехав после учебной практики в Бобровку и став личным кучером хозяина усадьбы, генерал-лейтенанта Петра Васильевича Бобровского, несмотря на свои молодые годы, Макар обладал нужными знаниями и практическими способностями, чтобы профессионально заниматься разведением породистых лошадей.
Для сельского хозяйства Российской империи нужны были тяжеловозы. Для армии, впрочем, они тоже были нужны. Сколько таких крепких лошадок, тянувших артиллерийские орудия и повозки с ранеными по фронтовым дорогам, повидал Макар в Маньчжурии! Иной раз, глядя, как надрываются, горемычные, не выдерживал, спрыгивал из седла и бежал, чтобы подправить ремни упряжи, до крови стиравшие бока или спины рабочих и санитарных коней. Гусарским, драгунским, уланским полкам нужны быстрые скакуны. А для престижа и развлечения в конном спорте требовались самые быстрые, элитные рысаки… С этими планами после выписки из госпиталя и заходил в палату к раненому Сергею Ивановичу Миронову за советом Макар.
Внимательно слушая рассказ старшего унтер-офицера, военврач Миронов вспоминал, как совсем ещё недавно он и сам строил весьма амбициозные планы относительно собственной карьеры. Вспомнил и свою работу в сельской Бобровской больнице. И тут перед его глазами проплыло в солнечных лучах милое лицо любимой Машеньки… «Как же я скучаю! Немного завидую Макару, что он скоро увидит её и мою малышку-дочь», – благостно подумал Сергей Иванович и закрыл глаза…
– Да вы и не слушаете меня, доктор. Отдыхать вам надо и выздоравливать! Долг превыше всего, скоро, вот, этим госпиталем будете командовать, а меж тем раненых пребывает всё больше с каждым днем. Тут, в Хабаровске, столько наших черниговских драгун ещё осталось… Давайте ваше письмо, непременно передам его Марии Павловне. И на словах добавлю, что видал лично, в хорошем настроении.
– Спасибо, Макар! Держи письмо. Пожалуйста, от моего имени успокой Машу оптимистичным рассказом о моём здоровье, ведь я временно лежачий больной… Передай, что целую их с дочкой и крепко люблю. Но это лирика. А теперь о твоём будущем. В Бобровке теперь навряд ли будет построен конезавод. Мне Мария Павловна писала, что барыня продала охотничьи угодья, псарню и лучших лошадей графу Гурьеву. Остальных коней раздала крестьянам вместе с наделами земли. Всё чаще, будто, думает Екатерина Александровна о переезде во Францию. Сам видишь, какая непростая жизнь теперь в России. Люди с надеждой ждут завершения этой войны и возвращения армейских частей с Дальнего Востока.
– Нынче военные везде нужны, пора нам с ребятами развернуть ружья в сторону этих революционэров, которые баламутят народ, – согласился Макар. – Очухалась Русь, вздрогнула и медленно, но развернулась-таки, пусть и с удивлением, в сторону япошек. Кто они такие? Да разве мы имели о них хоть малейшее представление?! Помню, когда ехали в Маньчжурию, всё шутили, мол «скрутим шеи желтопузым». Да и командиры объясняли нижним чинам: мол, на каждого нашего брата-солдата по три японца мало будет. Опять же царь в марте поменял Главнокомандующего Сухопутными и Морскими Силами, действующими против Японии, Куропаткина на генерала Линевича5…
– Постой, а не он ли был генерал-губернатором Приамурья? – я в бреду долго лежал после нескольких операций и пропустил эту новость, – удивлённо спросил доктор Миронов.
– Он самый, бравый вояка, хоть и старик уж, многократный Георгиевский кавалер…
– Так и ты, Макар, не промах. Вон, смотрю, вся грудь в орденах да медалях. С таким боевым «иконостасом» домой не стыдно вернуться. Два Георгия заслужил, – невольно перебил молодого драгуна доктор Миронов, разглядывая его с нескрываемым восторгом. – Извини, так что ты хотел сказать про Линевича?
– Помню с подростков ещё, наши бобровские ветераны сказывали, как воевали под его началом в Кавказскую и Турецкую. Тогда ещё его в армии называли «Папаша Линевич», потому как солдата берёг. В недавней битве под Мукденом он чудом сохранил почти что без потерь свою 1-ю Маньчжурскую армию и вывел её из окружения. А две остальных армии попали в «мешок» и понесли огромные потери. Линевич, вишь ли, ретироваться к Харбину не стал, а собрал в единый кулак оставшиеся части и начал готовиться к наступлению. После отставки Куропаткина он не пал духом. Наши раненые драгуны примерно с месяц назад рассказывали, как новый Главнокомандующий напрямую написал Государю Императору рапорт, что, мол, несмотря на тяжёлое поражение в битве под Мукденом, Россия ни под каким предлогом не должна просить мира у Японии, потому как силы у япошек на исходе, вымотала их эта война. А у России-матушки силы есть и изрядные, главное, чтобы руководство не подвело.
– Выходит, что ещё повоюем? – грустно предположил Сергей Иванович.
– Этого мне неведомо. А из того, что узнал, скажу: из Сибири и Центральных губерний нынче идёт спешная переброска свежих войск в Маньчжурию. Линевич планирует собрать сухопутные силы в четыреста тысяч штыков, а то и больше. Все говорят, что Японии не под силу будет воевать с такой армией. Но я, доктор, видел и другое. Отважно воюют самураи. И они не какие-то там «обезьяны», а храбрые воины. Нам, драгунам, на собственной шкуре пришлось это испытать, приходилось не только шашкой махать, сидя в седле. Мы с ними и в рукопашном бою лицом к лицу встречались. Никто из них ни разу не дрогнул! Достойный противник. К тому ж благородные, черти. Раненых наших не добивают, а пленных лечат…
Карие глаза Макара, как уголья в кострище, разгорались всё ярче и ярче, пока длился его рассказ. Заметив столь явное волнение, доктор Миронов перевёл тему:
– Мне недавно наш врач принёс газеты, одна из них из Владивостока. Смотри, я обвёл карандашом специально для тебя интересную статью о младшем унтер-офицере Приморского драгунского полка Семёне Буденном, который в селе Раздольное начал разведение новой рысистой породы… – Миронов протянул газету Макару. – Стало быть, в кавалерийских войсках нынче есть прямой интерес к повсеместной организации коневодческих армейских хозяйств. Вот тут пишут и о создании специальных школ и новых училищ для военнослужащих, где будут учить специалистов. А если будет надо помочь в подготовке по профильным предметам, ты пиши, я подберу нужную литературу. Тебе учиться надо, потому как у тебя талант есть!
– Пора мне, Сергей Иванович! Свидимся ли? А за письмо не беспокойся, передам Марии Павловне лично в руки. И к барыне непременно зайду, небось, волнуется, сердечная, за сыновей. Ждёт их … Сложив аккуратно газету, Макар засунул её туда же, где уже находилось письмо. – Не поминайте лихом, Сергей Иванович…
Вот так, шагая к дому графа Гурьева, опираясь левой рукой на костыль, а правой придерживая лямку походного вещмешка, шёл Макар, уже слегка усталый, и вспоминал свою недавнюю жизнь. Всего минул год с небольшим, как черниговские драгуны оставили свои «зимние квартиры» в Орле и отправились воевать с японцами. Некогда шумный, суетливый город, словно замер. «И люди ходят, как замороженные, – оглядываясь по сторонам, думал с удивлением старший унтер-офицер. – Стояли тут наши черниговцы – жизнь кипела и бурлила. А как нас не стало – то и жизни не стало. Хоть бы дождик какой вдарил, да умыл эти пыльные улицы и дома, эти вялые от духоты деревья и кусты…»
Вскоре Макар подошел к парадному входу и позвонил в колокольчик. Невозмутимый лакей тотчас будто вырос, как из-под земли:
– Здравия желаю. Мне бы повидаться с конюхом вашим, Степаном…
– Проходи, служивый. Помнишь, где выход во двор к конюшне? – слуга графа Гурьева с первого взгляда признал в молодом драгуне красавца кучера Бобровских …
– Помню-помню…
– Вон он там.
Спустя пару минут Степан и Макар по-братски крепко и радостно обнимались.
… Утро нового дня выдалось ясным. Несмотря на неполные пять часов, огромное жёлто-оранжевое солнце высоко поднялось над городом и безжалостно палило, поджаривая его и без того пострадавшие от засухи окрестности. Ни ветерка, ни облачка на синем небе.
– Пора, Макар, вставай, просыпайся. Граф и тот уж на ногах. Говорит, лучше пораньше выехать, пока не так душно. Я вот тебе принёс подкрепиться… – умытый и нарядный кучер Степан, в своём форменном зелёном камзоле и такого же цвета картузе, разбудил товарища. – Я сказал барину, что ты у нас заночевал. Он рад-радёшенек, что есть у тебя новости о Петре Петровиче для княгини Бобровской. Но, главное, брат, скажу я тебе, кто этих новостей ждёт не меньше барыни, – приёмная дочь нашего графа, мамзель Джессика. – Степан состроил восхищённую гримасу …
– Встаю, встаю. Нам собраться – только подпоясаться.
– Да, вот ещё… его превосходительство передали, чтоб в дороге ты его разговором не беспокоил, дремать будут. Ночью-то спали плохо, вот и встали с постели ни свет, ни заря. И уж шибко хотят послушать тебя в компании с бобровскими барынями. Давно я, братец, приметил, что имеет он симпатию к генеральской вдове, но виду не подаёт… Надобно по пути прикупить корреспонденцию посвежее, поэтому не будем ждать, пока пошта откроется. Заедем-ка на вокзал, там киоск газетный имеется, в нем и возьмём газет и журналов, какие будут.
Оглянувшись через несколько минут, Степан с удивлением обнаружил, что Макар был полностью готов в путь-дорогу. «О как! И впрямь, по-солдатски собрался», – подумал он, восхитившись его сноровкой. – «Вот приедем в Бобровку, все девки его будут! Ажно завидки берут! Да и что там, дело-то молодое! Вон какой бравый красавец стал. Возмужал, заматерел. В самой мужской поре нынче». А вслух спросил:
– Ждёт тебя дома-то, кто? Есть на примете, какая из ваших, бобровских? Я в Бобровке всех знаю, тольки ни разу тебя, паря, ни с кем не видал…
Это являлось сущей правдой. Как ни крути, возлюбленной у Макара пока не было. Выросший в строгости в старообрядческой семье, где почитались правила и народные казачьи традиции, он так и не научился курить, хоть и носил для угощения при себе кисет с табачком, никогда не злоупотреблял лишней чаркой даже по праздникам, меру всему знал. И все эти годы ждал встречи с суженой: такой, чтоб сердцем с первого взгляда понять, что эта твоя земная «половинка». А сердце пока молчало. Слегка усмехнувшись по-молодецки, Макар тотчас нашелся, как ответить на вопрос Степана:
– Ждёт меня в Бобровке краля одна, небесной красоты.
– Ах-ха-ха! – рассмеялся кучер Степа. – Про эту твою зазнобу я, кажися, знаю: Снегурка её зовут…
Около девяти утра прибыли в Бобровку. Всю дорогу пожилой граф Гурьев мирно спал и слегка улыбался во сне. «Должно быть, что-то доброе видит», – предположил Макар и сам невольно задремал. Проснулся от радостного голоса выбежавшей на крыльцо барского дома Маняши.
– Катерина Александровна, выходите скорее гостей встречать. Да смотрите, смотрите: Макар наш с фронта вернулся. Ой, он с костылями, раненый. Степан ему подсобляет спуститься из коляски на землю … Батюшки-святы!
– Доброго здоровьичка, свет, Мария Павловна! – опираясь на костыль, Макар уже спешил навстречу к взволнованной Маняше. – Да не пужайтесь вы так! Я в полном порядке. Ещё недельки две хромать буду, а там, как мне и сказал ваш Сергей Иванович, нога и вовсе заживёт. Ведь цела, слава богу!
– Сергей?! Макарушка, родненький, ты видал его? Говорил с ним? Как он там? Небось, голодный? – сыпала она вопросы.
Достав то самое заветное письмецо, переданное в Хабаровске раненым доктором Мироновым, Макар вручил его Маняше. Уже издалека, заприметив чужой почерк, она громко всхлипнула, чем окончательно разбудила графа Гурьева. В этот самый момент на крыльце появилась сама княгиня Бобровская. Макар сразу же отметил, что барыня заметно постарела: «Видать, от переживаний за сынов!». Но по-прежнему, несмотря на появившиеся пряди седых волос, выглядела безупречно и элегантно и спину держала ровно, как и подобает знатной даме.
– Сегодняшнее утро и в самом деле – доброе! С приездом, дорогой граф, Джесс с няней одевают нашего с вами внука Петрушу для прогулки и скоро спустятся вас встречать.
Взглянув на старшего драгунского унтер-офицера, она с радостью признала в этом, заросшем щетиной человеке верного помощника покойного её мужа. Поняв по её тревожному взгляду мучивший её вопрос, Макар Иванович, поклонившись в пояс хозяйке усадьбы, ответил без лишних слов:
– Здравия желаю, барыня! Исполнил! Сполна исполнил вашу просьбу. И за барином приглядывал на поле боя, и фотографию, что вы передали, вручил Петру Петровичу лично в руки. От всего сердца поздравил его с рождением сына.
– Барыня! Тут прописано от имени Серёжи, что Макарушка наш Петру Петровичу жизнь спас, закрыв собою в бою. Вот, глядите, Катерина Александровна, – взволнованная Маняша протянула княгине чуть измятый конверт с письмом.
– Благодарю, за всё благодарю, Макар Иванович! Теперь моя очередь низко поклониться тебе до самой земли. Спасибо, защитник! Ступай в свой дом, отдохни с дороги. Я сейчас велю принести тебе пирогов, бутылку свежего ягодного морса из погреба, подкрепись с дороги. А часам к пяти вечера будем ждать на ужин. Тут Сергей Иванович написал, чтобы ты, как приедешь в Бобровку, немедленно отправился на перевязку в сельскую больницу. Ты пока с новым земским доктором незнаком. Я распоряжусь, чтобы он принял тебя честь по чести… И без очереди! Георгиевскому кавалеру полагаются особый почёт и внимание…
Выслушав наказы и поручения барыни, Макар направился в сторону дома управляющего имением Пал Лукича. Там неподалёку располагалась местная конюшня. Широко растворив обе створки двери, впустив больше света и свежего воздуха, он, опираясь на костыль, «доскакал» до своей Снегурочки. Крепко обняв за шею белоснежную кобылицу, прошептал ей на ушко заветные слова:
– Дождалась, краля моя! Зазнобушка моя, белокурая! Уж как я-то, всей душой стремился прижаться к твоей шелковистой щёчке. Признала! Танцорка моя, дай же я тебя поцелую, – от нахлынувшей радости голос Макара задрожал.
– Кто здесь? – раздался у входа незнакомый, но приятный женский голос.
В дверном проёме возникла красивая, ладная фигура учительницы и гувернантки Софьи Андреевны. Новости в деревне распространяются со скоростью света. Узнав от прислуги, что с фронта, прямо из госпиталя прибыл любимец той самой необыкновенно красивой и норовистой лошади Снегурочки, которая за время его отсутствия не подпускала к себе близко никого из работников имения, а лишь спустя время доверилась именно этой девушке. Старший унтер-офицер, несмотря на костыль и перевязанную ногу, выглядел не просто привлекательно, а по-геройски браво. Софья сама не знала, что за добрая ангельская сила подхватила её, как будто на крыльях, и привела в этот час в распахнутую настежь конюшню. Они невольно встретились глазами…
«Неужто это Она, та самая, про которую меня отец предупреждал, что узнаю Её с первого взгляда? Вот, как сердце забилось-то! И слова не могу вымолвить!» – подумал Макар, глядя на Софью, точно заворожённый.
На помощь молодому герою пришла подружка Снегурочка. Лёгкой, игривой походкой она направилась к выходу, словно подводя оробевшего Макара к удивлённой Софье.
– Здравствуйте, это вы тут сейчас со Снегурочкой нежничали? – удивлённо и немного грустно спросила Софья Андреевна, на пару шагов отступив назад от высокого Макара, чтобы внимательнее разглядеть черты его лица.
Стройная и полногрудая девушка показалась Макару давно знакомой и будто родимой, напомнив гордых и смелых молодых казачек из его родной станицы, чем и тронула его сердце. «Ух, ты, какая! Похоронила кого?» – предположил он, обратив внимание на её кружевное траурное платье.
Разумеется, о неудачном и бурном романе Софьи Андреевны с Михаилом Бобровским никто, кроме барыни, не знал. Столь опрометчивый поступок девушки чуть было не стоил ей не только репутации, но и жизни.
После стремительного отъезда Михаила, поняв, что беременна, Софья чуть было не наложила на себя руки. Поверив в своё возможное счастье с «образованным человеком», она написала Михаилу письмо, однако ответа не получила. Потому-то о своём положении ей и пришлось рассказать барыне. То ли от сильных душевных страданий, то ли по слабости здоровья, но через три недели после того дня случился выкидыш. Ребенку Михаила Бобровского было не суждено родиться.
Несколько дней София Андреевна пролежала в бреду. Когда очнулась и пошла на поправку, совершенно сникла, утратив веру и надежду в личное и семейное счастье. Надев чёрное платье и покрыв волосы чёрной кружевной шалью, молодая женщина исповедовалась у местного священника. Отпустив грехи искренне раскаявшейся Софии, отец Василий решил проявить сочувствие к её горю:
– На всё воля Божия. Бог дал, бог и взял. Молись! Молись и благодари Его, Отца Небесного! Кто знает, может, Он отвёл от тебя ещё большую беду, чем эта? Дети должны на свет божий для любви и счастья появляться, безо всякой на то корысти. Вот тебе и закон… А ты? Хотела из выгоды замуж выйти? Вот тебе и урок на всю жизнь! Любовь и есть закон! Высший закон всей нашей жизни. Молись и верь, что смилуется Господь, прощение тебе пошлёт. Глядишь, и повстречаешь своего человека.
София буквально погрузилась с того дня в работу. С удвоенным рвением учила она деревенских детишек грамоте. Корила себя за гордыню, решив, что ей, потомственной дворянке, будет по рангу выйти замуж за профессора, хоть Михаил Павлович и крестьянского происхождения. Но более всего несчастной женщине было нестерпимо тяжело ловить на себе сочувствующий взгляд Катерины Александровны, которая, однако, сохранила её тайну. Не стала княгиня говорить Софье, что и на её срочное письмо в Санкт-Петербург Михаил Бобровский так же не ответил.
Глядя на часто заплаканную Софию Андреевну, чуткая Маняша тоже её жалела, но даже не подозревала об истинной причине страданий.
Единственной отрадой для молодой и несчастной девушки стала непокорная и норовистая лошадь Снегурочка, которая, словно человек, ждала возвращения своего любимого друга – Макара.
Вот так и случилось, что, повстречав Софью, Маняша поделилась с ней своей женской радостью, не забыв в ярких красках описать многочисленные достоинства прибывшего прямо с фронта Макара Дунчева: «И герой, и красавец, и холостяк. И учился коневодству по распоряжению самого покойного генерала Бобровского».
Взглянув на красивую Софью Андреевну, Макар вдруг засмущался. Но, взяв себя в руки, сказал:
– Мы на речку… А как бы нам с вами ещё увидеться?
– Ну, раз так, не буду мешать. Будет случай, увидимся…
София впервые улыбнулась за эти несколько недель, почувствовав облегчение на душе. Но, как говорит народная мудрость: «Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду».
Макар, взглянув радостно на свою лошадку, подмигнул ей озорным взглядом:
– Слышишь, увидимся, говорит… Погодь немного. Сейчас вещи брошу у себя в избушке, да и махнём на реку. День-то какой! Я такую сбрую тебе в подарок привёз, не сбруя, а загляденье! Накупаемся, нарядимся… Ого-го!
Похлопав разыгравшуюся кобылицу по упругому крупу, Макар, чуть прихрамывая, вышел на деревенскую улочку, вдохнув знакомые ароматы цветущих садов и полей. «Вот моя деревня, вот мой дом родной6…» – на память пришли знакомые строчки, которые знал наизусть с раннего детства. Ему снова вспомнился покойный батька и родной донской казачий хутор. «Учись, сынок! В бутылку не заглядывай, грех это! А вот учиться никогда не зазорно. В нашем казачьем роду все к книгам особое пристрастие имеют, в них – мудрость народа. Женись да живи своим домом, когда придёт время… Вижу, вы с соседским Сёмкой Буденным сызмальства соперничаете: кто лучший наездник, а кто шашкой лучше владеет. Наша казачья наука пригодится тебе, особливо, когда будешь на срочной службе. А коли воевать прикажут, так не посрами династию казаков Дунчевых».
Зайдя в свой холостяцкий флигель, Макар с удовольствием отметил чистоту и порядок в жилище, в котором его не было более года. Чистые оконные стекла, свежевыстиранные занавески… На столе, как и обещала барыня Катерина Александровна, стояла покрытая белым вышитым рушником корзинка с домашней выпечкой, ароматным копчёным мясом. Тут же на столе, возле корзинки красовалась «вспотевшая» бутыль с прохладным ягодным морсом, а рядом с ней – расписанный узором, глиняный стакан, поставленный заботливой женской рукой. Глядя на такую картину, Макар почувствовал, что проголодался. Но, не мешкая, поставил на сундук свои вещи. Достал чистое бельё, рубаху, синие, почти новые порты, свой картуз. Затем вспомнил про бритву и помазок, полотенце, отыскал кусочек мыла. Захватив корзинку с провиантом, поспешил в обратный путь. Подходя к конюшне, где его нетерпеливо дожидалась Снегурочка, позвал любимицу привычным ей свистом. Лошадка тотчас выбежала навстречу к другу, весело и грациозно размахивая расчесанным, белоснежным хвостом, искрящимся на солнце. Вместе, как и договаривались, отправились на речку. Заботливо намыв свою Снегурочку, наплававшись, казак переоделся во всё чистое. И всю тяжёлую и давнюю усталость его, как рукой сняло.
После сытного обеда казак занялся, наконец, стиркой своей солдатской формы. Именно в тот момент он и наткнулся на сложенную газету во внутреннем кармане, которую в Хабаровске ему вручил доктор Миронов. «Вот те, на! Забыл совсем! Хорошо, хоть не намочил, не испортил. Ну-ка, о чём тут написано, коли Сергей Иванович эту газету специально для меня сохранил?» – подумал Макар, разворачивая и разглаживая листок газетной вырезки, в центре которой была напечатана фотография бравого молодого мужчины с шикарными усищами. Надпись под снимком гласила, что на нем изображён младший унтер-офицер 26-го Донского казачьего полка Семён Будённый. Сердце Макара забилось от радости. «Вот так да! Только нынче Сёмку вспоминал! Чудно даже. А он тут, в газете, во весь рост пропечатан, да ещё и с конём. Толк в лошадях этот казак знает! Я, хоть и постарше на несколько лет, раньше его на службу пошёл, а глядишь ты, ни усов таких, ни славы не заимел! Он, вишь, ты, с тыща девятьсот третьего в армии. Стало быть, воевал где-то рядышком, в Маньчжурии, и гляди-ко, чемпион полка! Чем это Будённый так привлёк доктора Миронова? Или не он? А, вот, кто… Теперь ясно.
«В семидесяти верстах от Владивостока, в бухте Сидеми расположено знаменитое хозяйство польского предпринимателя, энтомолога, селекционера и натуралиста Михаила Янковского, который вместе со старшими сыновьями занялся разведением ценных пород лошадей для нужд Русской Императорской армии. Коннозаводчики вывели собственную породу, получившую название «Лошадь Янковского». Скакуны превосходно адаптированы к условиям Дальнего Востока. Лучшие представители породы демонстрировались на Всероссийской выставке… В планах Янковских обустройство во Владивостоке ипподрома, где будут проводиться крупнейшие международные соревнования по скачкам…» От чтения газеты Макар разволновался и воскликнул:
– Снегурочка! Вот нам с тобой куда отправиться следоват. При твоих данных можно вывести таких рысистых лошадей, которые все призы завоевать смогут. Эх, война! Война мешает… Нынче же расскажу об этом барыне… А пока, извини! Тебе пора в конюшню, мне на перевязку…
Заметив, как лошадка огорчилась предстоящей разлуке, Макар снова обнял её за шею и ласково произнёс:
– Расстаёмся всего-то до вечера, краля моя. Ты не забыла про свидание и чудесную новую сбрую? – расчувствовавшись, он звонко чмокнул лошадку в ганаш.
В скором времени старший унтер-офицер Дунчев прибыл на перевязку к земскому врачу. Сделав отметку в медицинских документах драгуна, доктор продлил ему отпуск по реабилитации после ранения и дал несколько важных наставлений, после чего Макар, опираясь на костыль, «похромал» к барскому дому. В этот самый момент Маняша, прочитав в привезённой из Орла газете про новый Указ Николая II, решительно заявила о намерении отправиться в Хабаровск к мужу. За этим разговором и застал княгиню Бобровскую Макар. Воспользовавшись благоприятным случаем, чтобы сменить тему, Катерина Александровна радостно поприветствовала бывшего конюха:
– Добрый вечер, Макар! Вижу, что идёшь после перевязки. Побрился и сразу похорошел, помолодел. Гражданская одежда тебе к лицу.
– Здравия желаем, барыня! Спасибо за заботу. А форменную одёжу пришлось всю постирать, сохнет на ветерке.
– Надо было прислуге поручение дать, наши девушки с радостью тебе бы постирали твой мундир.
– Благодарствую, сами привычные стирать-то, не впервой. Услыхал я, барыня, ваш разговор с Марией Павловной и заметил, как вы огорчились. Ваше беспокойство понимаю. Времени на отпуск у меня пока предостаточно, вот и помогу им с дочкой добраться до Хабаровска. Буду их сопровождать, в обиду не дам. Наш царь-батюшка обещал оплатить проезд жёнам раненых военнослужащих из государственной казны…
– Липа меня легко заменит, – добавила Маняша.
Ещё перед родами Марии Павловны в доме княгини появилась новая горничная, которую она пригласила в дом по совету Павла Лукича для помощи по хозяйству. Разговорчивая и степенная, Липа сразу же понравилась барыне. Увидев на пороге жену всем известного великана Петуна, который был незаменимым помощником покойному генералу Бобровскому, Катерина Александровна вспомнила, что в этой крестьянской семье подрастают двое шустрых и смышлёных мальчуганов. Этих детей она приметила на уроках в сельской школе. Стало быть, в горничные Пал Лукич пригласил практичную замужнюю женщину, разбирающуюся в хозяйственных делах. Вспомнила княгиня, уже с улыбкой, как по молодости Липа стеснялась своего полного имени – Олимпиада, которым назвал её в своё время при крещении местный батюшка – отец Василий, известный в округе мудрец и почитатель римского права, проповедовавший, что каждый равен перед Богом, как и перед законом.
Липа в глубине души в свои недолгие молодые годы часто серчала на батюшку. Однако, когда сама княгиня Бобровская распорядилась взять её в барский дом в помощницы к известной всем Маняше, она поняла, что её необычное для деревни имя оказалось ей как раз на пользу. С тех самых пор, когда требовалось, она с достоинством представлялась: «Олимпиада Кузьминишна». Правда, местные крестьяне, как и муж, в глаза её называли с уважением – Кузьминишна, а вот «за глаза» – по-уличному, в Бобровке строгая и справная красавица продолжала слыть как «Липка Петунова». Услыхав с кухни своё имя, Олимпиада Кузминична тотчас возникла на пороге и, улыбаясь, спросила:
– Я тут, барыня, прикажете подавать на стол?
– Всем добрый вечер! Я признаюсь, что изрядно проголодался. Мы с Джессикой и внучком Петрушей нагуляли отменный аппетит после променада по местным окрестностям. Приветствую вновь уже отдохнувшего после долгой дороги Макара Ивановича! – воскликнул граф Гурьев. – Ну-с, голубчик, поведайте нам о своих героических подвигах…
Макар в недоумении опустил голову. А сам с горечью подумал: «О чём же я могу рассказать этому пахнущему духами барину?» Он ярко вспомнил картину того страшного победного кавалерийского боя, в котором два самурайских отборных эскадрона насмерть рубились с драгунскими и казачьими сотнями. В итоге один из японских эскадронов был изрублен на куски. А второй, дрогнув под напором свистящих в воздухе русских шашек и криков «Ура-а-а!», принялся отступать. Но наша кавалерия на полном скаку, в азарте нагнала бежавших. После санитарная команда подобрала только четырёх остававшихся в живых, израненных японцев, которые попали в плен после госпиталя. За этот бой Макар Дунчев получил своего первого Георгия… Посмотрев на барышень, замерших в ожидании его ответа, молодой драгун, улыбнувшись, попросту отшутился:
– Война – дело сугубо мужское, господин граф. Негоже в столь радостный денёк вспоминать про то, о чём поскорее забыть охота.
– Господа! А и вправду, как говорят в народе: «Соловья баснями не кормят». Я полагаю, что за сегодняшний вечер мы с вами узнаем многое о Русско-японской войне, что называется из первых уст, – произнося эти полушутливые слова, граф Гурьев вошёл в столовую и уселся за стол в ожидании званого праздничного ужина.
– У нас всё готово. Только расставить блюда, – защебетала Маняша, обрадовавшись неожиданной поддержке Макара Дунчева и его обещанию проводить её с дочкой Катюшей по Транссибирской магистрали прямо до Хабаровска…
Заметив грустный взгляд княгини Бобровской, Александр Дмитриевич, кажется, понял, что так огорчило хозяйку этого гостеприимного дома. Он подошёл к Катерине Александровне и, склонившись, поцеловал ей руку, ободряюще сказав:
– Душа моя, княгинюшка, не печальтесь. Наш Государь Император знает, что надобно подданным, и старается заботиться о каждом жителе империи. Раз он даёт добро жёнам свидеться со своими воюющими супругами, это, в первую очередь, говорит о скорейшем завершении Русско-японской войны. Я так думаю!
***
… Ещё в апреле, накануне Пасхи Николай II Александрович сделал немало важных записей в своём блокноте. Особенно в дни Великого поста он усиленно размышлял о судьбах военнопленных русских моряков и защитников Порт-Артура. Перед Государем стояла тяжёлая задача: либо продолжать войну, которую он изначально отчаянно не хотел, либо завершить её самым скорейшим образом на максимально выгодных для империи условиях.
Приглашая своих министров и слушая их доклады, он молча делал важные записи в своём блокноте, после чего в российской печати появлялись Высочайшие рескрипты7, Манифесты и императорские Указы. Одним из таких документов, утверждённых им вскоре, был Указ о принятии необходимых мер социальной поддержки государством различных слоёв населения Российской империи, включая детей-сирот, оставшихся без отцов, погибших на Дальнем Востоке в боях с японцами. Детям убитых фронтовиков выделялись многочисленные льготы и пособия, а также гарантировались полное государственное обеспечение и приоритеты при бесплатном поступлении в средние и высшие образовательные учреждения страны.
Окончательное решение о прекращении войны с Японией далось Государю непросто. После падения Артура, гибели участников мирной рабочей демонстрации девятого января и последовавших вслед за этим революционных событий, явно профинансированных японскими, западными
и американскими спецслужбами, Российскую империю раздирали на части внутренние враги, замахнувшиеся на уничтожение самодержавия.
Четвёртого февраля 1905 года террористом был убит московский генерал-губернатор, сын Александра II – Великий Князь Сергей Александрович, муж старшей сестры императрицы, которого так любили все члены Царского Дома Романовых. Двадцать восьмого июня был застрелен граф Шувалов, видный государственный деятель. Незадолго до этого вспыхнул бунт революционно настроенных матросов на броненосце «Потёмкин».
Надо отметить, что имперская разведка в это время была на высоте, предотвратив немало случаев диверсий и революционных стачек на железной дороге, по которой шло снабжение Маньчжурской армии. В эти трудные дни Государю круглосуточно предоставлялись многочисленные сведения и дешифрованные документы о финансировании революционеров и снабжении их оружием. Кровавое дело борьбы с Российской государственностью объединило совершенно разнородные силы: японские дипломатические круги, английских парламентариев, американских миллионеров, российских эсеров, большевиков и других лиц. Перехваченная недавно контрразведкой шифровка, написанная эсером Борисом Савенковым, подробно перечисляла выделенные ЦК эсеров суммы. Особо отличился в субсидировании революционеров Якоб Шифф – владелец банкирского дома «Кун, Лейб и Ко» в Нью-Йорке.
Не отставала от американцев и Япония, положение которой из-за выросшего в четыре раза национального долга, с каждым днем ухудшалось, несмотря на многочисленные победы на фронте. В одном из донесений русских разведслужб содержалась такая информация:
«Японское правительство при помощи своего агента, полковника Мотохиро Акаси, дало на приобретение 14 500 ружей различным революционным группам 15 300 фунтов стерлингов, то есть 382 500 франков. Кроме того, им выдано 4000 (100 000 франков) социалистам-революционерам и на приобретение яхты с содержанием экипажа 4000 фунтов (100 000 франков)».
Оружия и боеприпасов для русских революционеров было приготовлено настолько много, что японцам пришлось приобрести 315-тонный пароход «Джон Графтон», который успел сделать 3 рейса для доставки груза. Были приобретены и другие суда. Благодаря своевременным депешам русских разведчиков, Государю Императору во многом удалось пресечь и эту деятельность, и ликвидировать шпионские сети с помощью внедрённых сотрудников контрразведки. Война Японии против Российской империи фактически велась преимущественно на американские деньги. Причинами враждебно настроенного общественного мнения по отношению к официальному Петербургу были не только озабоченность и страх населения чрезвычайным усилением России на Тихом океане. Массовые еврейские погромы в центре, подогреваемые революционерами, в подробностях муссировались в Европе и Соединённых Штатах. Возмущение заокеанской элиты нарастало. Эту точку зрения разделяли Президент САСШ8 Теодор Рузвельт, Государственный Секретарь Джон Хэй и его преемник, участвующий в мирных переговорах в Портсмуте – Элиу Рут, активно начавший проводить «политику открытых дверей» на Дальнем Востоке.
Официальную позицию влиятельных лиц Америки Николаю II подробно представил в служебной записке русский дипломат барон фон Розен9