Читать онлайн Записки старого ленинградца. Повести. Рассказы бесплатно
Рассказы
***
МЕДВЕЖОНОК
На станции Радофинниково поезда останавливались два раза в сутки. В час ночи поезд, следовавший из Ленинграда в Новгород, делал остановку на одну минуту. И еще на одну минуту в пять часов утра останавливался поезд по дороге из Новгорода в Ленинград. Все остальные поезда пролетали мимо и пассажиры, даже если не спали, вряд ли замечали станцию, промелькнувшую в окне и исчезнувшую за поворотом.
Для местных жителей железнодорожная станция была одним из двух мест, где можно было культурно отдохнуть после работы. Молодежь обычно собиралась в клубе, где после танцев регулярно проходили массовые драки. Люди посолиднее – женщины и мужчины, мамочки с детьми, все нарядно одетые, собирались около станции и ждали девятнадцатичасового фирменного экспресса, который ежедневно проносился мимо станции не сбавляя скорости.
Освещенные окна сливались в одну яркую полосу, и когда поезд уже исчезал вдали, еще какое-то время, казалось светится воздух. Народ, собравшийся минут за двадцать, проводив взглядами поезд, еще несколько минут стоял, а потом не спеша расходился.
Население леспромхоза Радофинниково состояло в основном из потомков граждан, нежелательных для проживания в больших городах и высланных в свое время на «101 км».
До конца 1970-х годов в поселок не вело ни оной проезжей дороги. Кроме поездов железной дороги между Ленинградом и Великим Новгородом с внешним миром леспромхоз связывала узкоколейная железная дорога. По одной из веток длиной около 25 километров можно было добраться до шоссе, по которому ходил автобус до Тосно. Вот, пожалуй, и все.
Поселок Радофинниково жил на рельсах. По всем улицам были проложены ветки узкоколейки. Начинаясь у большой лесопилки, рельсы разбегалась во все стороны по поселку, по каждой улице, уходили в лес к многочисленным делянкам, где заготавливали лес. Рельсы пересекались между собой, заходили во дворы. Практически в каждом хозяйстве была собственная дрезина. Это были дрезины на металлических или на деревянных рамах, дрезины с рычагом, который приходилось дергать взад-вперед – быстрее дергаешь, быстрее едешь, дрезины с педальным приводом, как на велосипеде и даже тандемы. Множество дрезин имели бензиновые и дизельные двигатели от мотоциклов и мопедов, от тракторов и легковых автомобилей.
Узкоколейка была однопутная, с редкими разъездами. Если на пути встречались две дрезины, то кому-то приходилось уступать дорогу – или возвращаться до разъезда, или снимать дрезину с рельсов и пропускать встречного. А уж кому уступать, решали на месте по принципу: «кто сильней, тот и прав». К примеру, был в поселке бригадир Сашка. Он поступал просто. Запускал свой мотовоз на «самоход» и ложился с охотничьим ружьем на крышу кабины. Завидя его еще издали, старались либо вернуться к ближайшему разъезду, либо побыстрее снять свои дрезины с рельсов и отойди подальше. Попробуй такому не уступи.
Ну, а теперь хочу перейти к рассказу об одном случае, который произошел со мной в лесу около Радофинниково, случай из-за которого я все это начал писать.
Мне «посчастливилось» попасть в Радофинниково вместе со студенческим строительным отрядом, который подрядился уложить пять километров узкоколейки через лес. Забегая вперед, сразу скажу, что за два летних месяца нам удалось перевыполнить план и построить дорогу на полкилометра длиннее.
Мы, студенты – бойцы строительного отряда, разделились на четыре бригады. Лесорубы прокладывали просеку, звеносборка изготавливала звенья – прибивала по специальному шаблону рельсы к шпалам при помощи специальных костылей. Очень уважали тех, кто мог забить пятикилограммовой кувалдой четырнадцатисантиметровый костыль за четыре удара. Потом готовые звенья увозили к строящемуся участку и укладывали на место.
И, наконец, бригада балластировщиков засыпала шпалы щебнем и трамбовала его, формируя «подушку».
Я в бригаде, состоящей из четырех человек, работал на звеноукладке. Кроме меня и еще одного студента Юры, в бригаду входил водитель мотовоза Миша – плотный мужичок среднего роста чрезмерно болтливый. Он постоянно рассказывал бородатые пошлые анекдоты и сам же первый заливисто смеялся. Его постоянно сопровождал шлейф смешанного запаха самогона и солярки. При этом заметно пьяным я его не видел ни разу. Разве что с похмелья.
Четвертый член бригады – мастер-рельсоукладчик Саша – был человек флегматичный, немногословный и очень физически сильный.
К концу второй недели с начала работ, мы с Юрой наловчились вставлять болты одновременно в отверстия накладки и рельса ровно в тот момент, когда звено, подвешенное на тельфере, качаясь, приближалось к уже уложенному звену. Причем попадали, чаще всего, с первого раза. Это было причиной особой нашей гордости.
Через месяц с небольшим, укладывая звено за звеном, мы добрались до препятствия, которое мы сами не могли преодолеть. Это была довольно высокая железнодорожная насыпь, оставшаяся с довоенных времен. Узнать в этом земляном вале насыпь было довольно сложно, годы сильно изменили ландшафт. Все поросло деревьями, кустарником. Во многих местах земля осыпалась, однако при некоторой фантазии насыпь все же угадывалась.
Когда мы забрались наверх этого земляного вала, нас ждала неожиданность. На большой поляне, окруженной редкими избами, прямо на траве сидели несколько женщин и молча смотрели на нас. Между ними ползала по земле маленькая девочка, которая, по-видимому, еще не умела ходить. Справа, поодаль, располагался колодец с «журавлем». Двигатель мотовоза не работал и вокруг стояла тишина.
Около одной из женщин прямо на земле стояло помятое жестяное ведро. Пока я пытался понять, где мы и откуда здесь взялись люди, наш водитель Миша спрыгнул с насыпи и направился к мотовозу. Нырнув в кабину, он быстро вышел и пошел обратно, держа в руках металлическую канистру. Перевалив через насыпь, Миша подошел к женщине с ведром, перекинулся с ней парой слов, было не слышно, о чем они говорили, дал ей в руки какой-то сверток, взял ведро и стал переливать содержимое ведра в канистру. Потом я узнал, что это был обмен сала на самогонку. До сих пор не знаю, как Миша узнал, что его ждет ведро самогонки и прихватил с собой сало. На прямые вопросы, обычно болтливый Миша лишь улыбался, но не отвечал.
Мы с Юрой сходили к колодцу. Изловчившись, при помощи устройства «журавль», добыли ведро воды. Хотели попить, но вода оказалась такой желтой, что мы не решились ее попробовать. В ней явно было много торфа, что было не удивительно – вокруг болота. Потом я узнал, что деревня называется Конечки. Появилась ассоциация между цветом воды и названием деревни: Конечки-коньячки.
Наконец мы решили, что пора возвращаться. Сели в мотовоз и тронулись в обратный путь. Проехав несколько километров, Миша остановил мотовоз, заглушил двигатель. Из тумбочки, пристроенной в углу кабины он достал ведро и бросив на ходу: «Я за брусникой», исчез в лесу. Его не было минут сорок. Саша, устроившись в кресле, спал, громко храпя. Мы с Юрой ходили вдоль железнодорожного полотна и ели бруснику. Ее на самом деле было очень много.
Пришел Миша с полным ведром брусники и, обвязав его какой-то не очень чистой тряпкой, убрал обратно в тумбочку. Саша проснулся, посмотрел в окно и лениво сказал: «Вон, гляди, медвежонок на рельсах». На самом деле впереди метрах в тридцати на нашем пути на рельсах сидел медвежонок и смотрел на мотовоз. Издали он мне показался очень маленьким, каким-то игрушечным, симпатичным, как на картине «Утро в сосновом лесу». И я, непуганый идиот, со словами: «Я сейчас», выпрыгнув из кабины, побежал к медвежонку, не обращая внимания на крики, которые неслись из мотовоза.
Когда я подошел поближе к «ласковому» мишке, я понял, что сильно просчитался с размером. А когда медвежонок встал на задние лапы, он оказался с меня ростом, даже чуть повыше. Вот тут-то я запоздало понял, что надо бежать. Но было уже поздно. Медвежонок сделал шаг ко мне и обнял меня довольно плотно, после чего начал лизать мне лицо. Меня обдало смрадным дыханием, я чуть не задохнулся. Попытался вырваться, но звереныш зарычал и прижал меня посильнее, выпустив когти. Я по чуть-чуть старался освободиться, пытаясь не вызвать недовольство зверя, но все было бесполезно. Это вызывало лишь новое рычание и болезненное ощущение от когтей. Жуткий запах, липкая вонючая слюна на лице. Я так перепугался, что был не способен что-нибудь предпринять.
В этот момент мотовоз громко загудел и двинулся в мою сторону. Медвежонок на секунду потерял бдительность и ослабил хватку. Я умудрился вырваться и побежал , невероятным образом попадая ногами точно на шпалы. Добежав до мотовоза, который успел подъехать поближе, я в одно касание влетел в кабину и упал на кресло. Флегматичный Саша, посмотрев в окно, кивнул мне: «Посмотри». Я повернулся к окну и мне стало еще страшнее. Из леса вышла медведица. Медвежонок рядом с ней выглядел маленьким-маленьким. Мамаша повернулась к мотовозу и выказала намерение двинуться в атаку. Миша загудел, и медленно двинулся в сторону медведицы. Она еще постояла мгновение, как бы раздумывая, и они с медвежонком медленно ушли в лес.
«Ну как, понравилось»? – спросил Саша, Миша захохотал. Мне было не до смеха.
Самогон пригодился. Им смочили тряпку, и я долго оттирал волосы, лицо, руки. Тошнотворный запах долго не выветривался, одежду пришлось стирать.
После этого случая я уже был не уверен в том, что люблю животных.
***
УСТРИЦЫ
Предупреждение для любителей глотать живых устриц: не читайте этот рассказ. Вы меня не поймете, а я не хочу никого обидеть.
***
«У всякого свой вкус: один любит арбуз, а другой – свиной хрящик».
Из пьесы Александра Николаевича Островского «Бесприданница».
***
«Жирные остендские устрицы, фигурно разложенные на слое снега, покрывавшего блюда, казалось, дышали».
Гиляровский В. А., «Москва и москвичи»
***
Каждый приобретает свой жизненный опыт по-своему. Кто-то учится на своих ошибках, кто-то на чужих. И вроде бы с каждым разом мы должны становиться умнее. Но это не относится к тем людям, которые имеют привычку постоянно наступать на одни и те же грабли. Иногда мне кажется, что я отношусь именно к ним.
Недавно мы с моим товарищем неожиданно для себя оказались в галерее Менур на Сент-Андре-дез-Ар. Наши знакомые порекомендовали нам посетить выставку картин художницы Хьюгетт Каланд, скандально известной своими «эротическими абстрактными картинами и пейзажами тела».
Не знаю, что мы ожидали увидеть, но выставка нас разочаровала. Абстракция в картинах, конечно, присутствовала, но эротика была спрятана так глубоко, что обнаружить ее нам не удалось. Также мы не поняли, что такое «пейзажи тела». Видимо, здесь сказалось отсутствие у нас специальной подготовки и утонченного вкуса.
Для того чтобы хоть немного сгладить впечатление от выставки, мы решили прогуляться по одному из самых старых районов Парижа – Сен-Жермен. Аббатство Сен-Жермен-де-Пре было основано в VI веке. Оно пережило множество войн и Великую Французскую революцию. В IX веке викинги сожгли аббатство. До нашего времени сохранилась только главная церковь, построенная в X–XI веках в романском стиле.
На территории аббатства находятся могилы французских королей из ранних династий. Также здесь захоронено сердце короля польского и великого князя литовского Яна II Казимира. В одном из пределов находится могила философа Рене Декарта.
Приятно гулять по Сен-Жермен – здесь есть на что посмотреть, здесь можно ощутить дух старого Парижа.
Вскоре с улицы Дантон мы свернули на бульвар Сен-Жермен и направились на запад к набережной Орсе.
Надо сказать, что бульвар Сен-Жермен – одно из немногих оставшихся мест, которые сохранили дух блистательного Парижа середины XIX века. После того как бывший городской префект и друг Наполеона III барон Осман в середине XIX века придумал новый облик Парижа, город, хаотично застроенный, грязный и неухоженный, коренным образом изменился. И одним из первых мест, сформировавших новый образ французской столицы, стал бульвар Сен-Жермен – улица дорогих ресторанов, бутиков, выставочных залов. Здесь собирались художники, писатели, обменивались мнениями, показывали себя и свои наряды состоятельные горожане. До сих пор бульвар Сен-Жермен – один из центров культурной жизни Парижа.
Мы шли не спеша, разговаривая, делясь впечатлениями о выставке, любуясь архитектурой.
У перекрестка Сен-Жермен и Рю де Сена мой товарищ неожиданно остановился и, обернувшись ко мне, сказал:
– Ты мне как-то говорил, что никогда не пробовал настоящих живых устриц?
– Как-то не довелось. Вообще-то я не уверен, что хочу их пробовать. Не думаю, что мне это понравится. Я когда-то пробовал консервированные устрицы, так что имею какое-то представление. Понимаешь ли, я очень консервативен в еде. Кроме того, если честно, устрицы в раковинах напоминают мне скорее бижутерию, чем еду. Но к чему ты это спрашиваешь?
– Дорогой друг, своим предубеждением против устриц ты лишаешь себя огромного удовольствия. Консервированные устрицы – это совсем другое дело, они в сравнение не идут с живыми. Тебе необходимо попробовать настоящие живые устрицы и понять, как много ты до сих пор терял. Устрицы с вином – это не еда, это наслаждение, это праздник!
Я не нашел, что ответить. Видя мои сомнения, товарищ решительно продолжил:
– Не спорь, мы идем есть устрицы в Бистро-де-ла-Мер. Оно здесь совсем рядом. Можно сказать, что мы уже пришли.
В глубине души чувствуя, что совершаю ошибку, я все же не стал спорить.
Почувствовав мои колебания, товарищ, приобняв меня, решительно повел за собой. Оказалось, что за углом, на Рю-де-Сен, совсем рядом с бульваром, находится бистро «Huguette Bistro de la Mer». Я раньше слышал о нем и знал, что ценители морепродуктов отзываются об этом заведении весьма комплиментарно, считая его одним из лучших. Но то, что я сам приду сюда «лакомиться» устрицами, даже не предполагал. Я всегда был уверен, что устрицы – это не моя еда.
За зеленой изгородью обнаружился вход в бистро. Еще несколько шагов, и мы оказались в зале, совсем не похожем на ресторан. Кафельный черно-белый пол, деревянные стулья, столы. Стены и светильники больше напоминали обстановку речной пристани или дебаркадера. В глубине зала – бар, за ним во всю стену полки, уставленные разнообразными бутылками. Множество бутылок стояло также на баре. Там же были вазы с разнообразной выпечкой, бутылки с соусами.
В зале было много народа – люди всех возрастов, по-разному одетые – от строгих костюмов до одеяний, больше присущих хиппи. Царила обстановка веселья, хорошего настроения. Меня это немного успокоило. Вскоре мы смогли найти себе место за барным столом. К нам тут же подошел официант и принес меню и винную карту. Выглядело это весьма солидно.
Товарищ мой, видимо, имея опыт, тут же открыл меню в разделе «Устрицы». Поводив пальцем по списку, он произнес:
– Я думаю, мы возьмем вот эти.
Я посмотрел на строку, где остановился его палец. Там были написаны непонятные слова:
N.5 Gillardeau Papillon – Marennes-Oleron, 3 шт. – 12 евро / 6 шт. – 22 евро / 12 шт. – 38 евро.
– Да, пожалуй, их и возьмем, – сказал мой товарищ, – они не очень крупные, и тебе будет легче освоиться. Кроме того, у них приятный вкус, который нравится большинству. Я их пробовал – эти устрицы имеют переливающийся солёный вкус, в котором можно заметить ореховые и огуречные нотки. Некоторые говорят, что по вкусу эти устрицы чем-то напоминают несоленую красную икру.
Я неопределенно пожал плечами, не зная, что сказать.
– Очень поэтично, – наконец произнес я, – а что значит «переливающийся»?
– Ну, это сложно объяснить. Попробуешь и сам поймешь.
Я ничего не ответил, безуспешно пытаясь представить себе переливающийся вкус. Видимо, мой товарищ это где-то прочитал и сейчас просвещает меня.
– Хорошо, – продолжил он, не дождавшись моего ответа, – возьмем дюжину устриц, вино, я предлагаю Шабли, – он даже не взглянул на карту вин.
– Или ты хочешь шампанского?
Мне было все равно.
– Нет, я положусь на твой выбор. Я вижу, что у тебя есть опыт в этом деле. Однако тебе не кажется, что дюжина устриц – многовато?
– Отнюдь, дюжина – это совсем не много. Нам на двоих – только распробовать. Говорят, что Казанова за один раз съедал пятьдесят устриц, считая, что это помогает ему в общении с женщинами.
Он помолчал, видимо, думая о чем-то своем.
– Ну всё, решено, я заказываю.
Товарищ посмотрел мне прямо в глаза, улыбнулся и жестом руки подозвал официанта. Тот почти сразу подошел. Последовал диалог, состоящий из незнакомых мне слов. Видимо обсуждали, вкус каких устриц больше переливается. Поскольку мнения моего никто не спрашивал, я молчал.
Наконец официант радостно улыбнулся, изобразив на лице счастье, и летящей походкой удалился. Мой товарищ, только что не потирающий руки от удовольствия, радостно объявил, что сейчас он посвятит меня в искусство правильного употребления устриц.
Это было весьма кстати. Я абсолютно не представлял, что с этим деликатесом делать, боялся оконфузиться и стать объектом насмешек всего бистро.
Известно, что приличное, соответствующее этикету поедание устриц, лобстеров и других fruits de mer требует знаний, сноровки и умения обращаться с разнообразными ножичками, вилочками и ложечками, которые были созданы, кажется, исключительно для того, чтобы смутить непосвящённого. В ожидании заказа я украдкой пригляделся к тем, кто ел устрицы. Они вели себя непринужденно, ловко хватали раковины, поливали их соусом и отправляли в рот, откладывая пустую раковину в сторону. Запивали вином, при этом с лиц не сходило выражение восторга. Правда, наверное, мне это только казалось. Я позавидовал спокойствию и легкости, с которой они все это проделывали. У меня появилась робкая надежда, что и мне это понравится и что зря я столько времени отказывал себе в удовольствии.
Официант не заставил себя долго ждать. Буквально через несколько минут он поставил перед нами большую тарелку с дробленым льдом. На льду лежала дюжина уже вскрытых раковин с серовато-розоватыми комочками. На той же тарелке лежали крупно нарезанные куски лимона. Еще перед нами оказалась небольшая пиала с соусом. Товарищ пояснил мне, что этот соус, состоящий из винного уксуса и мелко нарезанного красного лука, называется миньонетт.
– Могут вместо миньонетта принести соус понзу – цитрусовый или ягодно-фруктовый легкий соус. Иногда подают еще какой-нибудь острый соус, например табаско. Но острый соус подают только к дешевым устрицам, поскольку они практически безвкусны.
Также на стол были торжественно поставлены два фужера бледно-желтого с зеленоватым оттенком Шабли 2022 года, как значилось в винной карте, которую я все-таки рассмотрел. Картину дополнили две двузубые вилки и две ложки размером с десертную.
– Ну вот, теперь приступим к обучению. Готов?
– Готов, давай учи, – я кивнул головой, подозрительно поглядывая на устриц, безмолвно лежащих на льду. При этом мне показалось, что они на меня смотрят. Стало как-то неуютно. Товарищ взглянул на меня и успокоил.
– Вообще-то все очень просто, но для начала немного истории. Когда-то устриц и другие морепродукты не от хорошей жизни ели только рыбаки, бедные крестьяне и прочие малоимущие. Выловленную рыбу рыбаки продавали богатым, а себе оставляли устриц и прочие морепродукты, которые попадались в сети.
Устрицы заменяли неимущим людям рыбу и даже мясо, которые были для них непозволительной роскошью. До начала ХХ века устрицы были одним из главных продуктов для бедняков.
С ХХ века по неизвестным причинам поедание устриц постепенно вошло в моду во всей Европе, и устрицы, которые приличные люди раньше не ели, неожиданно стали деликатесом. Причины этого феномена известны, наверное, только историкам кухни. Но это – только мое предположение.
Ну а теперь приступим к практической части нашей лекции.
– Вот гляди, перед тобой вилка и ложка, – товарищ взял в руки приборы и поглядел на меня, видимо, проверяя, внимательно ли я слушаю.
– Ложка предназначена для соуса. Вилка для устриц. Ещё могут подать нож – короткий со скругленным концом. В данном случае нож не подали, потому что, как ты обратил внимание, устрицы уже открыты. Резать устрицы ножом – моветон. Если устрица очень большая и ты боишься, что она в рот не поместится, можно ее разорвать на части при помощи вилки. Когда приносят нераскрытые раковины, в барах подают еще и пару одноразовых перчаток. Это чтобы не испачкаться, когда открываешь раковины.
В приличном заведении, как, например, в нашем бистро, устрицы уже открыты, поэтому перчатки и ножи нам не дали, – товарищ опять посмотрел на меня.
– Пока все понятно?
– Пока все понятно.
– Тогда давай пробовать. Бери раковину в левую руку. Вот так. Слегка сбрызни устрицу лимонным соком. Выдавливай прямо рукой. Не заливай всю раковину – иначе забьешь вкус. Впрочем, если опасаешься сильного привкуса от устрицы, можно сбрызнуть более щедро, но все равно не перестарайся.
Я тщательно повторял все, что делает мой товарищ. Дрожащей рукой взял раковину, выдавил на нее лимон.
– Добавь соус. Его нужно наливать в раковину ложечкой. Достаточно одной-двух.
Теперь, согласно этикету, надо поддеть устрицу вилкой или ложкой и положить ее в рот. Если устрица не слишком крупная, то можно целиком за раз. Если моллюск очень крупный, нужно аккуратно разорвать его вилкой и зацепить небольшой кусок. Когда съел устрицу, можно выпить из раковины сок.
В баре или в кафе, как в нашем случае, разрешается не пользоваться вилкой или ложкой. Отделенную устрицу вместе с соком можно сразу из раковины вылить в рот.
***
Когда-нибудь все хорошее кончается. Красивое бистро, праздничная обстановка, жизнерадостные люди, поглощающие устриц и прочие деликатесы, ведущие свои беседы, явно получающие удовольствие от процесса.
Я держал раковину в левой руке. Устрица была полита лимоном, соусом. Я держал устрицу и не мог решиться взять ее в рот. Перед глазами пробежала вся моя жизнь, поход в галерею, прогулка по Сен-Жермен.
– Ну что же ты, давай глотай и сразу запей вином.
Я лихорадочно искал причину, по которой я не могу это сделать. Но в голову ничего не приходило. В конце концов я решился. Взял ложкой устрицу и положил ее в рот. Сквозь кислоту лимона и соуса я ощутил вкус морской воды, йода, еще какой-то химии. И я не мог заставить себя проглотить этот деликатес. Мне показалось, или может так оно и было, устрица зашевелилась у меня во рту. Я лихорадочно проглотил ее и моллюск, подергиваясь, поплыл в желудок. В глазах у меня потемнело, я не ощущал ничего, кроме устрицы, ползущей по пищеводу. Про обещанное наслаждение я забыл.
Я даже предположить не мог, что это еще хуже, чем консервированные устрицы. Намного хуже, даже нет сравнения. Боже, какая же это гадость… живые устрицы.
САРАЙ
Когда Бог наводил порядок на земле, вся авиация была в воздухе
Это летчики сами про себя так шутят. Я здесь ни при чем.
Вообще-то авиационные части – одни из самых дисциплинированных в армии. Без дисциплины все что угодно может случиться. Если что, самолет на обочине не остановишь. Впрочем, всякое бывает. Я это точно знаю – сам служил в авиационной части.
Вот вам один случай, который произошел со мной.
Понадобилось как-то на хоздворе построить сарай. И надо же было такому случиться, что все специалисты по строительству, в том числе специалисты по строительству сараев, были заняты на других объектах.
Начальство крепко подумало, перебрало все варианты и, наконец, решило, что лучше меня на роль строителя сарая никого не найти. Оказывается, я ранее уже проявил себя успешным организатором покраски забора. Видимо, решили, что и с этим я справлюсь.
Меня ознакомили с приказом, и я отправился на хоздвор.
Опыта в строительстве у меня не было никакого, но с приказами спорить нельзя.
Заведующий складом майор – коренастый мужичок небольшого роста с красным, как после бани, лицом был явно чем-то озабочен. Мне почему-то казалось, что он сразу обрадуется, увидев меня. Но майор, едва взглянув, спросил совсем невежливо:
– Ты чего сюда пришел?
Я решил не обращать внимания на такой холодный прием и, постаравшись придать голосу оттенок энтузиазма, ответил:
– Сарай строить!
Прозвучало это, по-видимому, не очень убедительно, поскольку майор, не глядя на меня, выругался себе под нос, потом чуть погромче пробормотал: – Они там что, идиоты все?
Поскольку вопрос предназначался явно не мне, я решил не отвечать.
После некоторой паузы майор, будто приняв какое-то решение, спросил:
–Ты что, один будешь строить? Где твои люди?
Потом все-таки внимательно посмотрел на меня и поинтересовался:
– А ты вообще чего-нибудь умеешь?
Тут уж я замешкался, не зная, что ответить. Признаваться, что я совсем ничего не понимаю в этом деле, не хотелось. При этом почему-то очень-очень захотелось построить сарай. И я решил не сдаваться.
– Ладно, стой здесь,
Майор не стал ждать, пока я что-то скажу, и, повернувшись, ушел к себе в контору.
Я стоял и раздумывал, как выйти из этого положения. Откажусь строить этот сарай, будет плохо. Не построю, тоже ничего хорошего. Даже непонятно, что хуже.
Пока я раздумывал, майор вернулся явно повеселевший.
– Дадут солдат, обещали толковых. Скоро подойдут. Повезло тебе.
В чем мне повезло, я не понял, но настроение улучшилось.
– Пошли. В чертежах понимаешь?
Он поглядел мне прямо в глаза, будто пытаясь уличить меня в обмане. Но тут я был спокоен. В чертежах я еще со школы разбирался, уверен, что неплохо.
В конторе майор положил передо мной лист бумаги, на котором было красиво написано «ЧЕРТЁЖ САРАЯ НА ХОЗДВОР». Меня несколько покоробило это название, но я промолчал, решил не расстраивать человека. Под названием был изображен сарай. Нарисован он был по линейке, довольно аккуратно, но это был не чертеж, а рисунок. Правда, по краям листа стояли цифры – я понял, что это размеры, но то, к чему они относятся, было не совсем понятно. Вместо размерных линий, как это должно быть на чертеже, от цифр к изображению сарая шли стрелки. Я попытался было уточнить, что означает один из размеров: это высота сарая от земли до крыши или уже вместе с крышей? Но майор посмотрел на меня таким презрительным взглядом, что дальнейшая охота задавать вопросы у меня пропала. «Ладно, по месту разберусь», – произнес я примирительную фразу. Майор еще раз посмотрел на меня, но ничего не сказал. Может, он сам не знал, что это значит.
В этот момент подошли солдаты, направленные мне на помощь. Их было всего двое. Я думал, что дадут трех-четырех, не меньше.
Солдаты доложили о прибытии, как положено по уставу. Мелькнула мысль, что сам я доложиться забыл. Видимо, майор был в таком настроении, что об этом не вспомнил. «Черт с ним», – подумал я и поглядел на парней, которые стояли у двери, переминаясь с ноги на ногу.
– Все, отправляйтесь, – сказал майор. – В конце двора у навеса увидите прапорщика Сенина. Он с усами, не спутаете. Сенин расскажет вам, что делать надо.
Мы пошли искать прапорщика и по дороге познакомились. Из разговора выяснилось, что мои помощники никогда не занимались строительством сараев. «Вот попал, а сказали толковых дадут,» – подумал я обреченно. Но отступать уже было некуда. «Взялся за гуж, не говори, что не дюж» – весьма к месту вспомнил я пословицу.
Когда мы подошли, прапорщик Сенин мрачно колотил здоровым молотком по какой-то железяке, пытаясь ее согнуть. На нас он едва взглянул и продолжил избивать железяку. Мы попытались привлечь его внимание. Это оказалось непросто.
Но в конце концов прапорщик все же оставил свое занятие, бросил молоток и, ничего не сказав, махнул нам рукой, приглашая следовать за ним. Сам быстрым шагом направился в дальний угол складского двора, туда, где за кустами виднелись наваленные доски. Мы поспешили за ним.
Когда мы дошли до места, прапорщик наконец повернулся, оглядел нас и спросил:
– Это вы что ли сарай строить будете?
«Интересно, почему он раньше не мог спросить?» – подумал я.
– Кто старший? – Прапорщик быстро оглядел нас.
– Я, – я сделал шаг вперед.
Он мельком, без всякого интереса, взглянул на меня и продолжил.
– Слушайте внимательно. Надо вот здесь, – прапорщик показал рукой в сторону кустов, – построить сарай. Сарай, запоминайте, должен быть двух этажей. Двери будете делать слева, чтоб заехать удобно было. На второй этаж ПАНГУС сделаете, – «пандус», – подумал я, но промолчал. Судя по тому, как он произнес слово «пангус», оно ему очень нравилось.
– Знаешь, что такое пангус? – он показал на меня пальцем.
– Пандус, – сказал я вслух, все-таки решив поправить прапорщика.
– Не умничай. Пангус! Запомни!
Я решил не связываться и кивнул. Вроде на чертеже, который мне дал майор, никакого пандуса не было. «Потом разберусь», – снова подумал я и отложил решение проблемы на потом.
– Материал – вот… доски, понял? – прапорщик махнул рукой в сторону горы досок.
– Гвоздей вам хватит – там целый ящик, только не раскидывайте, знаю я вас. Если чего надо, обратишься ко мне. – Короче, у вас четыре дня.
Я попытался возразить, что четыре дня – это мало – не успеем. Я вообще-то рассчитывал недели на две.
Видя мои жалкие попытки выторговать уступки, прапорщик жестко повторил:
– Четыре дня, начиная с сегодняшнего. Все понятно?
Что тут было не понять. Появилась подлая мысль прямо сейчас признаться, что я не умею строить сараи, тем более за четыре дня мы не успеем. Но тут же ее заслонила другая мысль «Как-нибудь справимся». Вот это «как-нибудь» отчасти вернуло мою уверенность.
Прапорщик продолжал:
– Когда доски закончатся, привезете еще, с лесопилки. Вам дадут. Скажете, для сарая. Возьмешь лошадь, телега под навесом, – прапорщик кивнул в сторону кобылы, мирно щиплющей траву невдалеке.
– Всё, начинайте, не сачкуйте.
Прапорщик повернулся и быстро пошел к своей недобитой железяке.
Запоздалая мысль о том, что я никогда не запрягал лошадь и имею об этом весьма смутные представления, повисла в воздухе.
Проводив прапорщика взглядом, я повернулся к солдатам:
– Кто-нибудь умеет лошадь запрягать? – они дружно замотали головами.
– Ладно, что-нибудь придумаем. Ну что, вперед! – призвал я к началу работы.
Работа, как водится, началась с большого перекура, во время которого стало окончательно ясно, что никто из нас раньше не только сараев не строил, но и лошадей в телеги не запрягал и желания этим заниматься никогда не имел.
Конечно, было еще не поздно пойти к майору и признаться ему, что мы ничего не умеем. Только вот как он к этому отнесется? Сердиться и ругаться, наверное, будет. Глупое честолюбие на допускало такой вариант. Стыдно было признаваться в своей бесполезности.
Посовещавшись между собой, мы решили, что что-нибудь обязательно придумаем, и на этой оптимистической ноте отправились на место строительства.
Проведя рекогносцировку на местности, или, если по-простому, оглядевшись, мы обнаружили за кустами на месте, предназначенном для сарая, готовый фундамент, видимо, оставшийся от старого сарая. По углам были установлены столбы. Этому обстоятельству мы очень громко обрадовались, хорошо, что нас никто не слышал.
Наконец, нарадовавшись, мы приступили к строительству. Прибив пару досок, мы поняли, что это не так уж сложно. Постепенно работа вошла в свой ритм. Молотки стучали, доски ложились одна к одной, получалось просто великолепно. Мы любовались своей работой и при этом забыли про дверь, которая должна быть слева, забыли про второй этаж. Даже не вспомнили про «пангус».
Часа через три с небольшим в самый разгар работы доски закончились. Мы дружно посмотрели на пасущуюся лошадь, потом друг на друга и вспомнили, что лошадь надо запрягать в телегу. А кто это будет делать?
Пришлось мне, как старшему в нашей команде, брать инициативу в свои руки. У меня был некоторый опыт, если это можно так назвать. Во-первых, я видел однажды в кино, как один из героев запрягает лошадь. Процесс этот был показан очень подробно. Ну и в детстве мне несколько раз удалось прокатиться в телеге.
Начал я с того, что сделал несколько попыток подвести лошадь к телеге. Пытался и силой, и лаской, но кобыла оказалась своенравной и игнорировала мои старания, отбрыкивалась и продолжала пастись как ни в чем не бывало.
Мы стали действовать втроем. Я уговаривал лошадь. Двое тянули за подпругу. Все безрезультатно.
После ряда безуспешных попыток привести лошадь к телеге мы решили изменить тактику и привезти телегу к лошади. Двое встали сзади телеги и толкали ее, а я спереди тащил и направлял телегу в нужном направлении.
Таким образом мы покатили ее в сторону пасущейся кобылы. Эта сцена привлекла внимание окружающих. Постепенно стали собираться зрители, непонятно откуда взявшиеся: вроде раньше вокруг людей не было. Среди собравшихся отсутствовал только наш прапорщик Сенин. Он, видимо, домучил свою железяку и ушел.
Наши действия вызывали одобрительные или осуждающие возгласы, смех. Нам давали советы. Помогать, однако, никто не собирался.
Наконец после долгих трудов мы подвезли телегу к лошади и попытались пристроить ее сзади.
Однако в то время, когда наши старания уже почти увенчались успехом, кобыла неожиданно шумно вздохнула и отошла в сторону, встав к телеге боком.
Попытки воздействовать на нее убеждением или силой ни к чему не привели. Наши старания подвезти телегу к лошади продолжались. Двое по-прежнему толкали телегу, а третий удерживал лошадь от побега, уворачиваясь от копыт. Наконец, не более чем через час, нам удалось поставить телегу и кобылу в правильное положение, и я, как самый опытный, приступил к процессу запрягания.
Небольшая заминка произошла, когда я попытался вставить удила в рот лошади.
Моя команда пыталась меня убедить, что лошади это не понравится, что нельзя лошади в рот запихивать железяку. Я указал им на специальным образом выпиленные зубы, и они, оставшись при своем мнении, все-таки не стали больше спорить.
Уже не надеясь на какую-либо помощь я продолжил запрягать самостоятельно.
В конце концов с большим трудом методом проб и ошибок мне все же удалось запрячь лошадь и, как мне показалось, по всем правилам. Оглядев свою работу, я победно поглядел на своих товарищей и взял в руки вожжи.
«Но-о!» – воскликнул я, слегка стегнув вожжами по крупу лошади. Она взглянула на меня, как мне показалось презрительно, встряхнулась, и -… упряжь расстегнулась, сведя на нет все мои старания. Передернув крупом, кобыла сбросила все, что я с трудом на нее надел, и отошла в сторону от телеги, после чего невозмутимо продолжила пастись.
Я не сразу понял, что произошло, и растерянно смотрел на происходящее. В себя я пришел от хохота толпы зевак, наблюдавших за тем, как я воюю с лошадью. Им, видимо, нечего было делать, кроме как смотреть на мои мучения.
Меня охватило смешанное чувство злости, досады и азарта. Я ухватился за уздечку, которую коварное животное не смогло скинуть, и буквально потянул лошадь к телеге. Как ни странно, она спокойно подошла и опять посмотрела на меня, но уже вопросительно. Меня всегда удивляли лошадиные глаза. Эмоции, которые в них возникают, похожи на человеческие. Да что там похожи – они точно, как человеческие. Иногда оторопь берет, когда глядишь лошади в глаза и тебе кажется, что она читает твои мысли.
Я повторил свою попытку совместить лошадь с телегой. Уже имея некоторый опыт, я принялся запрягать, тщательно затягивая ремни и выравнивая ремешки сбруи. Дело шло споро. Не прошло и получаса, как лошадь стояла в полной упряжке.
Я еще раз оглядел результаты своего титанического труда и случайно заметил, что один из ремней (вроде бы он называется «шлея» – это я потом узнал) проходит вдоль крупа лошади рядом с каким-то колечком.
«Наверное, надо было ремень пропустить через это кольцо», – подумал я, но промолчал. Подергав подпругу, я решил, что продеть этот ремень в кольцо будет сложно. Для этого придется расстегнуть часть упряжи, а потом снова все застегивать. «И так сойдет, – подумал я – вроде держится».
Кинув взгляд на толпу зевак, я взялся за вожжи. Публика безмолвствовала. Стали понемногу расходиться. Меня это несколько обидело, но я все равно чувствовал себя победителем. «Но-о-о»,– сказал я уже во второй раз и тут же испугался. Но лошадь послушно пошла, и, что самое невероятное, за ней поехала телега. Я уже готов был ликовать, как вдруг тот самый ремень, который я забыл продеть в кольцо, сдвинулся с места. Телега начала постепенно разворачиваться боком, при этом продолжая двигаться за лошадью.
Я кинулся было к телеге, пытаясь вернуть ее на место, но на ходу это было сделать невозможно. И тут я понял, что кобыла меня не слушается. Как ни кричал я волшебное «тпру-у-у», как ни дергал за вожжи, перекошенная телега, подергиваясь, подпрыгивая и отчаянно скрипя, продолжала неуклонно двигаться к выезду с хоздвора. За воротами был мостик размером чуть шире телеги. Все было бы хорошо, но телега двигалась боком, все больше и больше сползая в сторону от дороги. И тут я понял, что на мостик мы не попадем.
Отчаянно пытаясь остановить кобылу, я живо представил себе, как телега, свалившись с моста, заваливается в канаву. Вскоре это и произошло. Телега плавно завалилась набок, упала в канаву и медленно развалилась на части.
Кобыла наконец остановилась и равнодушно поглядывала то на обломки телеги, то на меня. Я стоял поодаль и, понимая, что ничего уже исправить не смогу, безнадежно смотрел на телегу, на лошадь, чего-то ожидая. Краем глаза я видел майора, быстрым шагом идущего в мою сторону.
В том, что меня накажут, я не сомневался. И даже было любопытно как. Несколько человек пытались вытащить телегу из канавы, вернее то что от нее осталось. Стояла тишина, прерываемая всякими обидными словами в мой адрес. Я даже не обижался.
***
Меня наказали. Но, к моему удивлению, все наказание состояло из устного выговора с разными грубыми словами. И еще меня лишили звания «сараестроитель», запретив близко подходить к хоздвору.
Кстати, сарай так и не построили. Наверное, никто так и не смог запрячь лошадь в телегу. А может по другой какой-то причине. А еще выяснилось, что сарай этот вообще никому не был нужен. Они об этом потом вспомнили.
***
ОТ ЛЮБВИ ДО НЕНАВИСТИ
Чего только людям не снится. Кому-то приятное, кому-то совсем наоборот. Если заснуть на работе, снятся ужасы. Стыдно сказать, некоторые видят даже эротические сны. Правда, говорят, что в молодости это нормально, но тем не менее.
А вот что мне приснилось! Даже не знаю, как к этому относиться. Как понять смысл моего сновидения. Утром встал, походил по комнате и решил записать этот свой сон. А вдруг он вещий?
***
В одном большом многоквартирном доме на восьмом этаже, жил пенсионер. По общему мнению соседей, он был просто замечательный человек. Общительный старичок, несмотря на возраст, всегда был готов прийти на помощь, поддержать компанию, посоветовать что-нибудь. И даже если его советы были неуместны, а помощь бесполезна, на него не сердились. Только повторяли: «До чего же хороший человек»!
Шло время. Все было прекрасно. Но вдруг, как это увы бывает, замечательный сосед, которого все так любили, взял и умер. Было ему уже много лет – далеко за восьмой десяток. Соседи погоревали, помянули хорошего человека добрым словом.
А на следующий день после этого печального события в подъезде испортился лифт.
На экстренном собрании представитель соответствующей инстанции успокоил жильцов. Объяснил, что лифт поставлен в очередь на ремонт, и в течение одного двух лет его обязательно отремонтируют. А пока надо будет походить пешком – всего-то девять этажей, не четырнадцать, как у некоторых. Все молчали, пытаясь оценить весь ужас случившегося.
В наступившей тишине вдруг раздался чей-то голос: «Вовремя он успел умереть»!