Читать онлайн Чернила на асфальте бесплатно

Пролог

Снежные тролли попрятались в ужасе, оставив недоеденное мясо на снегу. Их до смерти пугала человеческая речь, звучащая не из королевских уст.

Пятеро в чёрных, не по сезону лёгких плащах, стояли посреди ледяной пустоши, беззвучно шевеля губами. Их слова, грубые и чуждые, резали идеальную тишину Эпоса, словно ножом. Они не видели красоты в застывших алмазных деревьях, не слышали музыки в перезвоне сосулек. В них не было чувства эстетики. Только цель.

Их интересовал лишь снег под ногами, на котором их острые посохи, вымоченные в чернилах с кровью, выводили сложную вязь скандинавских рун. Серебристая энергия сочилась из линий, наполняя морозный воздух гулом нарастающей мощи. Разрыв был почти готов.

Треск снега прозвучал как выстрел. Люди обернулись, как один, сжимая древки своих крючковатых посохов, готовые метнуть заклятие. Но противник уже был среди них.

Он возник из метели, которой за мгновение до этого не было. Седая кудрявая голова, лицо двадцатилетнего юноши и жуткие, нечеловеческие глаза с тëмно-фиолетовым белком. Белая трость в его руках вращалась с неуловимой для глаза скоростью. Длинная мантия не шелестела и не развевалась – она была частью самой зимы.

Первый заговорщик не успел издать ни звука. Трость описала короткую дугу, коснувшись его груди. Лёд, мгновенный и неумолимый, застыл в лёгких. Он вырвался наружу хрустальными шипами, запечатывая крик в прозрачной глыбе. За долю секунды на снегу стояла идеальная ледяная статуя с лицом, навеки застывшим в маске ужаса.

Хаос длился не дольше трёх ударов сердца. Посохи взлетали в воздух, ломаясь о невидимые ледяные барьеры. Сгустки чужеродной магии гасли, едва успев родиться. Чернила проливались из резервуаров, оставляя на льду уродливые кляксы.

Один из людей попытался бежать, но его ноги увязли в сугробе, который тут же схватился намертво – снег стал плотнее цемента. На секунду лицо юноши противника перед бегущим, а затем трость коснулась шеи, погружая незваного гостя в вечную мерзлоту.

Последний, тот, что стоял в центре рунического круга, успел вскрикнуть:

– Нет! Барон! Здесь…

Трость мягко упёрлась ему в лоб.

– Передавайте привет, – тихо сказал Снежный Король.

Сухой треск. Последнее ледяное изваяние замерло перед ним с застывшим в широко открытых глазах ужасом.

Тишина вернулась. Кристоф обвёл взглядом пять новых «скульптур», уродующих его владения. Ни тени волнения не мелькнуло на его лице, лишь холодная, безразличная усталость. Он легко, почти небрежно, тронул тростью каждую из фигур. Лёд с треском рассыпался, обратившись в мириады сверкающих осколков, которые ветер тут же смëл в небытие.

Затем он повернулся к руническому кругу. Его ботинок грубо стёр несколько ключевых линий. Серебристый свет погас, гул стих. Угроза была ликвидирована.

Он не оглянулся. Метель подхватила его, и через мгновение на снегу не осталось ничего, кроме ровного, девственного покрова и запаха страха, который ещё долго будет отпугивать местную живность.

Ничего, тролли как-нибудь это переживут. Покормить их свеженьким пару раз – и они вылезут из нор, снова став лояльными поддаными. Однако это уже забота Королевы.

***

Где-то в ночной Москве, на балконе сталинской высотки на Котельнической набережной, пахло дорогими сигаретами и речной сыростью.

– Не вышло, – покачал головой молодой проныра в необычайно дорогом для такого простого лица костюме. – Разрыв не открылся. Вообще. Провал.

Он развёл руками и чиркнул зажигалкой, закуривая новую сигарету. Женщина лет сорока, облокотившаяся на кованые перила, лишь брезгливо поморщилась от противного дыма. Её строгое бордовое платье, покрытые лисьим мехом плечи и убранные в тугой пучок волосы казались чужеродными на фоне пьяного блеска ночного города.

Баронесса Белла фон Глим никогда не любила Москву. Но по дурному стечению обстоятельств именно этот город был идеальным для замысла её господина. Все революции начинаются в столице.

– Место? – спросила Белла без эмоций.

– Наша точка была на Третьяковской. Их – где-то в снегах. Там, где этот… ну, вы знаете. – Курящий гость сделал театральную паузу. – Наш ледяной дружок порезвился. Жаль пацанов.

Баронесса медленно кивнула. Ей совершенно не было жаль, но досада раздражала хуже дыма. Она махнула рукой, показывая – «свободен». Гость сверкнул хитрыми глазами и исчез во мраке, будто его здесь никогда не было. Женщина развернулась и прошла с балкона в гостиную, тонущую в полумраке. Её голос, ровный и чёткий, вскрыл тишину хирургическим скальпелем:

– Сожалею, мой барон, но ваш план не увенчался успехом. Нельзя было доверять ученикам. Я лично должна пойти в Эпос и открыть следующий разрыв.

Казалось, в комнате больше никого не было. Затем из самого мрака, из угла, куда не доставал свет ночных огней столицы, донёсся голос. Спокойный, обволакивающий и полный непоколебимой уверенности.

– О нет, моя баронесса. Все идëт именно так, как и было задумано. Просто терпение. Наша пьеса ещë не сыграна до конца.

Голос умолк. Баронесса застыла, и впервые за вечер на её бесстрастном лице мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего страх.

Глава 1

– Доброе утро, любимый, – негромко проворковала девушка, которую я призвал прошлой ночью на Новом Арбате.

Я приоткрыл один глаз, потом второй. На серых шторах спальни плавали золотые блики от её тиары и браслетов.

Чудо-Женщина. Диана. Молодой миф, ей нет и сотни – слишком юна, чтобы колдовать. Но уже вполне материальна, если приложить достаточно силы к призыву, и податлива, если призывателю хватит обаяния. Мне хватило.

– Утро доброе, – пробормотал я, с наслаждением потягиваясь. Похмелья не было – побочный бонус от расставания со Светой и перехода на «лёгких» в плане энергозатрат фамильяров. Хотя, кто кого здесь фамильяр – ещё большой вопрос.

Диана провела пальцами по моей груди, оставляя на коже лёгкое покалывание магии амазонок.

– Ты был великолепен прошлой ночью. Как настоящий герой.

– Геройство у меня по рабочим дням, – усмехнулся я, садясь на кровать. – А вчера был выходной.

Четыре года. Целых четыре года с тех пор, как Петербург выстоял, а мы с Лизой сбежали оттуда, как ошпаренные. Новое руководство общины, пришедшее на пепелище, смотрело на нас, как на опасных радикалов. Наследников Кристофа и его метода. Поклонников и почитателей Снежного Короля. Пришлось вспомнить старые долги.

– Помните события двухмесячной давности? – я тогда не улыбался, глядя на главу Московской общины через его дубовый стол. – Ваше «недоразумение» с гадалками на ВДНХ? Кристоф Хаас – вот благодаря кому вы до сих пор в кресле. А долг, Александр Викторович, платежом красен.

Лагутин, дородный, с лицом уставшего чиновника, смотрел на меня без восторга.

– Шантаж, Марк?

– Нет, – я покачал головой. – Напоминание. Устройте нас в Москве, и мы квиты.

Он тяжело вздохнул, но кивнул. Не потому, что испугался – в конце концов, он отделался бы выговором. А потому что был не глуп. Он понимал, что мы – кусок той самой войны, которую он предпочёл бы забыть. И что такие куски лучше держать поближе, на виду.

Диана обняла меня сзади, прижавшись щекой к спине.

– О чём задумался, воин?

– О работе, – брякнул я, и тут же пожалел.

Зазвонил телефон. На экране – дерзкое селфи Лизы, на заднем плане фото – Кот-Учёный, состроивший рожицу. Я вздохнул.

– Белов, – поднял я трубку, стараясь, чтобы голос звучал официально.

– Крис в городе, – без предисловий бросила Лиза. Её голос был напряжённым, как струна. – Через три часа над ним суд. В здании Ордена.

В животе всё сжалось в ледяной ком. Кристоф. Здесь. Последний раз мы виделись в Эпосе, и он не изъявлял желания являться к нам в мир, и тут…

– Какой ещё суд? – выдавил я. – Он же… он там.

– А вот соберутся и решат, можно ли судить тёмного властелина за то, что он накостылял парочке немецких сказочников у себя дома, в Эпосе, – в голосе Лизы звенела язвительная нотка, но сквозь неё пробивалась тревога. – Будешь там?

Вот те на. Кажется, кому-то слишком хорошо жилось в отпуске с молодыми мифическими красотками. «Агент СРСП пропустил новость о суде над лучшим другом» – звучит, как анекдот. Но на деле – горькая правда.

– Конечно, – пообещал я. – Давай его встретим.

– Тогда жду в двенадцать у входа! – уже куда жизнерадостнее сказала она, после чего отключилась.

Диана смотрела на меня с лёгким укором.

– Уходишь?

– Дела, – коротко кивнул я, уже сгребая с пола разбросанную одежду. – Ты свободна. Спасибо за компанию.

Она сказала что-то ещё, но я уже не слушал. Мыслями я был там, в здании Ордена, где через несколько часов должен был появиться он. Тот, кто спас нам всем жизнь и ушёл в вечную зиму. Герой. К сожалению, это мнение разделяли не все.

Пока Чудо-Женщина одевалась и готовилась к переходу обратно в Эпос, то и дело стреляя в меня взглядом, я зашёл в соседнюю комнату за служебными принадлежностями. Из-за угла комнаты донёсся знакомый скрипучий голос:

– Ну что, шеф, снова рвём шаблоны? Наводим тень на ясный зимний день?

На полке, рядом с парой книг по криминалистике и потрёпанным томом Булгакова, сидел Колобок. Его изюминки-глазки смотрели на меня с привычным ехидством.

– Ты прям Пушкин сегодня, – буркнул я, натягивая джинсы.

– Да я хоть в тесто превратись, а за твоими приключениями уследить не успеваю, – проворчал он, подпрыгнув и мягко приземлившись мне на плечо. – То Чудо-Женщины, то суды над ледяными королями… Скучно не будет. А встретиться с Крисом – это ж как старую песню вспомнить. Только надеюсь, он не станет меня ревновать за все те пакости, что мы с тобой творили.

– Ему есть, кого ревновать, – усмехнулся я. Скомкав в руке удостоверение СРСП с моей не самой радостной физиономией, я сунул его в рюкзак, куда тут же юркнул Колобок.

Встретиться с Кристофом. После всего. Сердце колотилось где-то в горле от радостного предвкушения и лёгкого страха.

Потому что я знал его лучше всех остальных. И знал, что получение статуса Короля и «катаклизма» в 18 лет мозгов не добавляет. Только бы наш монарх ничего сегодня не натворил…

***

Последний день зимы ознаменовался в Москве небольшим плюсом, тоннами реагента на тротуаре и противной слякотью.

Белый «Мерседес» плавно затормозил на мокром асфальте и идеально вписался в парковочное место. Водительская дверь открылась, и миру явился… нет, он определённо не производил впечатление Короля. Скорее, просто обеспеченный бизнесмен-сноб в белоснежном костюме и с тросточкой. Его глаза были скрыты за аккуратными полупрозрачными очками, а двигался он так, будто вышел на сцену.

Когда Кристоф уже обошёл машину и приблизился к нам с Лизой, проезжающий мимо внедорожник щедро окатил белый борт «Мерседеса» грязной водой из лужи. Кристоф посмотрел ему вслед. На секунду его нечеловеческие глаза сузились, а затем он дважды стукнул тростью по асфальту.

Тук – вся грязь стекла с борта его машины на дорогу. Тук-тук – и под колёсами того внедорожника образовался тонкий слой льда. Его занесло на пустой тротуар почти боком. Я даже отсюда видел, как у водителя от страха чуть не вылезли глаза из орбит.

– Крис… – осторожно начала Лиза, дёргая его за рукав. – Может, как-то аккуратнее с людьми?

– Пусть головой думает, прежде чем права покупать, – холодно проговорил Кристоф, но я заметил на его губах лёгкую усмешку.

Мы с ним ударили по рукам и братски обнялись. Признаться честно, мне за всю зиму не было так холодно, как в момент этого приветствия. Но я был рад видеть старого друга, поэтому стоически стерпел.

– Но ведь у тебя самого нет прав! – не унималась Лиза.

– А я и не человек, – ловко парировал он, направляясь к дверям первым.

Это здание, продолжающее традицию сталинских высоток, построили ещё пять лет назад по заказу одной телеком-корпорации, но год спустя Орден Сказочников России полностью выкупил его после отставки Молотова и ряда реформ, расширяющих границы нашей деятельности в России. Теперь люди в бизнес-центре «Оружейный» занимались отнюдь не бизнесом, а самым настоящим оружием, пусть и направленным на обитателей другого мира.

Мы двинулись за Кристофом, оставив на парковке идеально чистый «Мерседес». Лиза быстро обогнала меня и теперь шла рядом с ним. Её пальцы всё ещё нервно теребили его рукав, будто она пыталась удержать на привязи живую стихию.

Внутри «Оружейного» царила стерильная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением кондиционеров, редким стуком по клавиатуре на ресепшене и шелестом шагов по полированному граниту. Воздух был прогрет до комфортной температуры, но с появлением Кристофа в нём повисла лёгкая свежесть, словно кто-то открыл окно в морозный день.

Стражи в тёмно-синих кителях, стоявшие у входа, чуть не подпрыгнули, когда их наручные часы-детекторы синхронно завизжали паническим сигналом, а экраны залились багровым светом с восьмёркой и надписью «КАТАКЛИЗМ». Их руки инстинктивно потянулись к пистолетам на поясах. Я резко шагнул вперёд, закрыв Криса собой, и махнул перед их носами своим удостоверением СРСП с двуглавым орлом, держащим не скипетр и державу, а посох и свиток.

– Свои! – бросил я коротко, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я чувствовал себя на самом деле. – Слово и дело Высшего Пророка, господа. Провожайте.

Это остановило их, но едва ли успокоило. Они замерли, а взгляды их метались от моего удостоверения к безупречно-холодной фигуре Кристофа, который смотрел на них поверх моей головы с лёгким, почти скучающим любопытством, как люди смотрят на муравьёв. Кажется, они просто не знали, кого сегодня собираются судить, и вид ожившего природного бедствия в холле здания Ордена вверг их в лёгкий ступор.

– Лифт, – мягко напомнил Кристоф тоном, не терпящим возражений.

Один из стражей, бледный как полотно, машинально нажал кнопку вызова. Двери бесшумно разъехались. Мы вошли внутрь. Когда они закрылись, отсекая нас от вытянувшихся в струнку солдат, Кристоф повернулся ко мне. Его губы тронула та самая лёгкая усмешка.

– Нервы у них ни к чёрту, – констатировал он. – В Питере стражи были покрепче.

– В Питере им приходилось иметь дело с реальными угрозами, а не с толстозадыми бумагомарателями, – возразил я, чувствуя, как Колобок в кармане моего рюкзака шевелится, будто одобрительно кивая. – В Москве такие тоже есть, но они в другом здании, и финансируют их скромнее…

– Реальных тварей победить проще, – задумчиво ответил Кристоф, глядя на меня своими ледяными глазами, уже без прикрытия очков. – Они, когда дерутся, не заставляют тебя соблюдать двадцать шесть параграфов рабочих инструкций. Мне даже интересно, сколько страниц регламента прочтёт обвинитель, прежде чем вынести приговор.

Лиза вздохнула, прислонившись к зеркальной стене лифта.

– Может, хватит уже нагнетать? Вы оба как дети. Крис, ты пришёл решить вопрос, а не объявлять войну.

– Я уже объявил её, Лиза, – его голос внезапно потерял все оттенки насмешки и стал плоским и холодным, как поверхность озера в безветренный зимний день. – Четыре года назад. А сегодня я просто пришёл посмотреть в глаза тем, кто решил, что у них есть право меня судить.

Лифт плавно остановился. Двери открылись, и нас встретила гробовая тишина зала заседаний и десятки пар глаз, в которых играла смесь страха, ненависти и любопытства. Кристоф вышел первым, и его трость отчётливо щёлкнула по мраморному полу, возвещая о прибытии Короля.

Процесс обещал быть серьёзным и долгим. Девять из десяти членов Совета Высоких Пророков уже восседали за полукруглым дубовым столом, возвышающимся над всем залом. Их лица были высечены из камня беспристрастности, но в глазах читалась настороженность, будто они сидели не в уютном кабинете, а в клетке со спящим тигром. Тигром в белоснежном костюме, который развалился в кресле подсудимого, как на троне, и скучающе изучал свои ледяные ногти.

Владислав Юдин, Высший Пророк, четыре года назад занявший место отошедшего от дел Молотова, поднялся. Его голос, усиленный магией, гулко разнёсся под сводами:

– Совет заслушал материалы дела и предъявляет гражданину Кристофу Харальдовичу Хаасу обвинение в умышленном лишении жизни пяти одарённых сказочников, находящихся под юрисдикцией Германии, со всеми вытекающими…

– Немецких? – Кристоф не поднял глаз, продолжая рассматривать свои пальцы. Голос его был тихим, но он резал речь Юдина, как лезвие. – Интересно. Они прекрасно изъяснялись на русском. Правда, в основном это были слова «стой» и «не надо»… но произношение чувствовалось. Кому, как не мне, знать? Или вы часто видите людей с отчеством Харальдович?

В зале пронёсся сдавленный смешок, тут же заглушённый кашлем. Юдин побледнел.

– Обвинение считает это неуместной насмешкой! – вступил Тарас Мезеров, глава передовиков, отчеканивая каждое слово. Его квадратная челюсть была сжата, а козлиная бородка при таких пылких заявлениях забавно качалась. – Мы имеем дело с вопиющим нарушением всех договорённостей! Самовольная расправа над иностранными подданными! Это ставит под удар всю внешнюю политику Ордена!

Лиза, исполнявшая роль адвоката только потому, что другого Кристоф наотрез отказался признавать, встала. Её чёрное платье резко контрастировало с позолотой зала.

– Господин Мезеров, протоколы осмотра места… события, проведённые вашими коллегами, однозначно свидетельствуют: «место события» находится в Эпосе. На территории, которую мы, по договору с тамошними… э-э… властями, признаём суверенными владениями моего подзащитного. Вы предлагаете судить британскую королеву за то, что она велела казнить террориста в Букингемском дворце?

– Не сравнивайте цивилизованную монархию с этим… самозванцем! – прошипел, вставая, главный ремесленник всея Ордена Леонид Грошев. Его взгляд был полон старой, неприкрытой ненависти. Я знал её причину. Именно Кристоф, тогда ещё просто странствующий ученик, не дал Грошеву сместить Лагутина, публично раскрыв его грязный заговор с гадалками на ВДНХ. – Он – угроза. Угроза нашему статусу, нашей безопасности! Он действует как капризный божок, а не как член общества!

Кристоф наконец оторвал взгляд от своих рук и медленно перевёл его на Грошева.

– А я и не член, Леонид Петрович. Я – явление природы. А с погодой, как известно, не судятся. Только прячутся от неё в подвал.

Я смотрел, как одна за другой поднимаются руки. Мезеров. Грошев. Ещё двое. Ещё. Сердце медленно и тяжело опускалось куда-то в сапоги. Лиза старалась, её доводы были железными, но её голос тонул в этом хоре лицемерия и страха.

И тут случилось неожиданное.

– Возражаю, – раздался спокойный, низкий голос. Поднялся Глеб Коса – с недавних пор директор СРСП, мой непосредственный руководитель. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой усталости. – Я видел, что гражданин Хаас сделал для Санкт-Петербурга. Видел его жертву. И я видел тела его врагов. Он не убийца. Он – оружие. А оружие не судят, его направляют. Голосую «против».

Следом поднялся седой архивариус Ордена, высокий и щуплый мужчина в коричневом твидовом жилете поверх белой рубашки, Аркадий Соломонов.

– В архивах Ордена Российской Империи сохранились прецеденты, – произнёс он, поправляя очки. – В тысяча восемьсот двенадцатом году против войск Наполеона сражались, по нашей просьбе, отряды леших и кикимор. Даже когда мировые Ордена пришли к соглашению в отказе от участия во внешней политике и межгосударственных конфликтах, злодеи Эпоса неоднократно вставали на защиту наших границ против своих «сородичей». Мы всегда использовали «тёмные» силы против внешней угрозы. Немецкие маги, желающие пересечь нашу границу через Эпос, – это угроза. Я также голосую «против».

Две руки. Только две. Против семи. Юдин с торжествующей жестокостью в глазах уже открывал рот, чтобы огласить вердикт, как сзади, у самых дверей, раздался до боли знакомый голос, тихий и чёткий:

– Кхм… Прошу прощения за опоздание, коллеги.

Все замерли. В дверях, освещённая светом из коридора, стояла она. Строгий наряд и лицо, в котором не осталось и тени той девчонки, что я знал.

– Арина Дорофеева, Око Ордена, – представилась она, не повышая тона, и её шаги отчётливо прозвучали в гробовой тишине. Она прошла к свободному месту за столом Совета и села, положив перед собой тонкую папку. – Я тоже приму участие в голосовании. И мне есть, что сказать в защиту обвиняемого.

С нашей последней встречи Арина почти не изменилась… и в то же время изменилась кардинально. Огненно-рыжие волосы, которые я помнил распущенными по плечам, были стянуты в безупречно строгий пучок, открывая выбритые виски с тонкими, мерцающими руническими татуировками. Её зелёные раскосые глаза сверкали теперь не озорством, а холодным интеллектом и той мудростью, что даётся слишком рано и слишком дорогой ценой. Вместо любимой зелёной олимпийки на ней была свободная белая мантия почти до пола, а на шее – огромный серебряный амулет в форме глаза, бездонного и всевидящего.

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Наши пути разошлись четыре года назад. После того, как мы с Лизой и Гришкой уехали из Питера, я почти сразу пошёл в СРСП и четыре года почти непрерывно ездил в командировки, расследуя дела чернокнижников.

Об Арине я слышал только обрывки: что Вера Матвеевна настояла на развитии её дара провидицы, что её способности выросли в геометрической прогрессии… Вот куда привело это «развитие» – в самое сердце власти Ордена. Когда-то, в начале нашего летнего странствия, я хвастался этой девочке, что займу место в Совете до тридцати лет. Кто бы мог подумать, что ей это удастся раньше меня, и что смотреть она на меня будет такими отчуждёнными, царственными глазами.

Арина обвела взглядом Совет, и её взгляд на мгновение задержался на Кристофе. В нём не было ни боли, ни тоски – лишь бездонное, тяжёлое понимание. Затем она заговорила, и её голос, тихий и ровный, заполнил собой всё пространство зала.

– Господа члены Совета, – начала она. – Мы собрались здесь, чтобы судить явление. Тень от прошлой войны, которую мы все предпочли бы забыть. Мы судим подвиг, обросший льдом и мифами. Мы судим жертву, которую сами же и приняли, потому что не нашли другого выхода. – Она сделала паузу, дав словам повиснуть в воздухе. – Четыре года назад Кристоф Хаас спас Петербург. Он заплатил за это своей человечностью, способностью чувствовать, своим будущим. Он стал стражем на той границе, которую мы, живые, не в силах охранять. Формально он не умер. Но является ли он человеком? Он может находиться в Яви лишь три зимних месяца, и только при условии минусовой температуры. Его тело – плоть и кровь, но дух его принадлежит Эпосу. Так кого мы пытаемся судить? Призрак? Стихию? Или нашу собственную совесть, которая не даёт нам покоя?

Лиза сдавленно ойкнула. Кажется, для неё это было не менее неожиданно. Арина повернулась к Тарасу Мезерову, и её взгляд стал острым, как стрела.

– Согласно уставу Ордена, преступления, совершённые порождениями Эпоса, находятся в исключительном ведении передовиков. И только их. Господин Мезеров, – её голос прозвучал с ледяной вежливостью, – вы, как глава передовиков, готовы взять на себя ответственность и официально выступить против «катаклизма», который не нападает на наши земли, а защищает их от внешних посягательств? На мой взгляд это равносильно объявлению крестового похода против Кощеева царства только потому, что вам не нравится, как владыка мёртвых обращается со своими поддаными.

Мезеров побледнел. Его челюсть сжалась так, что казалось, вот-вот хрустнут зубы. Весь зал замер. Арина своим вопросом поставила его в политическую ловушку. Любое его слово теперь могло развязать войну, о которой никто не был готов даже помыслить.

В этот момент Кристоф, до сих пор хранивший молчание, тихо рассмеялся. Это был сухой, ледяной звук, похожий на треск ломающегося льда.

– Ну что, Тарас Анварович? – произнёс он, и в его глазах вспыхнула знакомая старая насмешка. – Готовы ли вы устроить мне изгнание? Обещаю, зрелище будет… эпическим.

В этой напряжённой тишине, под взглядом бывшей возлюбленной, защищавшей его с холодной яростью юриста, и моим – взглядом некогда лучшего друга, сжимавшего кулаки в зале, Снежный Король выглядел как никогда неуязвимым и по-настоящему опасным. Я сидел на некотором удалении от него, но даже до меня доносился ледяной шлейф его ауры.

Кристоф встал, выпрямился во весь рост, и его трость, до этого казавшаяся просто стильным аксессуаром, описала в воздухе крутую, бесшумную дугу.

– Всё это очень увлекательно. И я искренне выражаю благодарность тем, кто меня поддержал. Но… Господа «присяжные», – он с лёгким презрением окинул взглядом стол Совета, – вы уверены, что мне не наплевать на ваше мнение и ваш суд?

Тишина в зале стала абсолютной, звенящей. Он сделал шаг вперёд, и его белый костюм будто вобрал в себя весь свет. Охрана зала резко шагнула навстречу, но тут же замерла – Глеб вскинул руку. А безопасностью судов занимается наше ведомство. Ох и не оберëтся босс проблем потом…

Кристоф тем временем продолжал:

– Я взял на себя роль не доброго покровителя сказочников, а тёмного властелина. И на своих тёмных землях я распоряжаюсь своей властью, как захочу. Вы можете вынести мне любой приговор, вплоть до смертной казни. Но перед этим спросите себя – а хватит ли вам силёнок меня казнить? – Он остановился, наслаждаясь всеобщим оцепенением. – Я в этом зале только с одной целью.

– И с какой же? – выдавил из себя Юдин, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– Убитые мной немцы, – отчеканил Кристоф, и каждое слово падало, как льдинка, – были учениками некоего «Барона». У меня есть очень конкретные подозрения на этот счёт.

В этот момент огромное витражное окно за спиной Юдина с оглушительным треском покрылось паутиной трещин и разбилось вдребезги. В зал, пахнущий озоном и пылью, ворвался ледяной ветер. Он взметнул со стола кипы бумаг, опрокинул графин с водой, заставил кого-то из стражей вскрикнуть от неожиданности.

А Кристофа уже окутал ослепительный снежный вихрь. Когда он рассеялся – на это ушла не больше секунды, – Снежный Король стоял не на своём месте. Он был позади Грошева. Остриё его белой трости почти касалось затылка бледного как смерть бизнесмена.

– Должен сказать, Леонид Петрович… Или правильнее Леонард фон Грохт? Так вот… – Кристоф шептал так, что слышно было каждому в гробовой тишине, – вы живы только потому, что у меня пока нет против вас доказательств, кроме того, что вы – внук недобитых нацистов и потомственный барон. – Он сделал паузу, давая каждому осознать услышанное. – И не дай бог эти доказательства у меня появятся.

Новый порыв ветра, уже не московского, а с арктическим привкусом вечной зимы, рванул из разбитого окна, подхватил белую фигуру и вырвал её из зала суда. Снежная мгла на мгновение затянула проём, а затем рассеялась, оставив после себя лишь стужу, разбросанные бумаги и абсолютную, оглушительную тишину.

Грошев, не в силах пошевелиться, стоял на дрожащих ногах, крупные капли пота стекали по его вискам. На его затылке, в том самом месте, где секунду назад лежала трость, красовалась маленькая, идеальной формы снежинка. Она не таяла.

В следующий миг зал взорвался. Грошев визжал, как подстреленный кабан, тыча пальцем в разбитое окно и требуя немедленно догнать и «заключить под стражу это исчадие ада». Мезеров, бледный и вспотевший, вытирал лицо платком, отчаянно пытаясь сохранить видимость самообладания.

Арина поймала мой ошарашенный взгляд и безнадёжно, почти незаметно покачала головой – мол, видишь, во что это вылилось? Глеб Коса, сверкая лысиной, накручивал ус на палец и смотрел на меня так, будто это я только что устроил в зале суда цирк с конями. И только старый архивариус Соломонов сидел, опустив голову, и прятал за ладонями… смех? Совсем старик из ума выжил.

Однако, осмотревшись ещё раз, я понял, что один человек в зале сохранял ледяное спокойствие. Владислав Юдин, Высший Пророк, сидел неподвижно. Ему было около пятидесяти, он был подтянут, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом, в котором сейчас копилась не ярость, а стратегия. Он пребывал в глубокой задумчивости, и эта тишина среди хаоса была страшнее любых криков.

Внезапно он стукнул ладонью по столу. Удар прозвучал негромко, но с такой неоспоримой властью, что все разом замолчали, даже Грошев.

– Барон, значит… – произнёс Юдин, и его голос был ровным и властным. – Господин Мезеров, проведите проверку в Эпосе ещё раз. Убедитесь лично в том, что мы сегодня услышали. Госпожа Дорофеева, сопроводите Тараса Анваровича. Ему понадобится ваша помощь и ваш дар провидицы. Господин Соломонов, составьте письмо для Министерства охраны магических границ Германии. Приложите все материалы, собранные коллегами. Передаём дело им. Господин Корнилов… – он повернулся к Глебу, – запустите проверку личного дела господина Грошева.

Грошев взорвался от возмущения, будто его окатили кипятком:

– Владислав Эрнестович! Я ничего не утаивал! Все годы моей службы Ордену известно и то, что мои предки действительно принадлежали к Третьему Рейху, и моё резко негативное отношение к этому!

– Мне также известно, – холодно парировал Юдин, – что господин Молотов поставил вас на эту должность не за магические способности, а за лояльность и деловую хватку. На ней даже не обязательно быть одарённым. Поэтому будьте добры содействовать проверке. Никаких санкций на вас не накладывается, кроме подписки о невыезде. Можете возвращаться к исполнению своих обязанностей. – Он откинулся на спинку кресла, давая понять, что тема закрыта. – Все свободны!

Юдин встал. И в тот же миг рядом с ним буквально из воздуха вырос его фамильяр – Марк Аврелий. Мой тёзка. Высокий, суровый мужчина в тоге, с короткой седой бородой и мудрым, усталым взглядом единственного в истории римского императора-чародея.

Прежде чем кто-то успел что-либо сказать или возмутиться, Владислав Эрнестович положил руку на плечо своего фамильяра, и их обоих смыло хлынувшим из ниоткуда прозрачным, серебристым ливнем, оставив после лишь лёгкую дымку и запах озона.

В зале воцарилась тишина, полная облегчения и нового, ещё более гнетущего напряжения. Юдин не стал разбираться с Кристофом, а просто перевёл стрелки, отдав дело немцам. Он не тушил пожар. Он его контролировал.

Мне после этого совещания предстоял крайне неприятный разговор с Глебом в его кабинете. Лизе выговор дать не могут, так как она в общине не состоит, но вот поднять вопрос об её даре – могут вполне. Кристоф… тоже молодец. Устроил переполох и ушёл к своей ледяной красавице на девять месяцев, а нам – разбираться с этим.

И глядя на разбитое окно, в которое унёсся вихрь, я понял, что настоящая буря только начинается.

Глава 2

Из кабинета Глеба я выполз только вечером, выжатым, как лимон. И нет, он не песочил меня за выходки моего некогда лучшего друга – он поступил гораздо прагматичнее, как и подобает настоящему начальнику.

Первые два часа я писал за него план мероприятий по «дипломатическому урегулированию инцидента с нестандартной сущностью», потому что ему из-за постоянных совещаний теперь некогда. Следующие два – составлял себе график командировок на три месяца вперёд, чтобы до лета не отсвечивать в Москве. Ведь кому-то после «часа суда» точно захочется отыграться, и скорее всего – на мне, ведь Лиза в общине не состоит, а Кристофа просто так не достанешь.

Наконец, этот бесконечный день закончился. Присев на подоконнике в пустынном коридоре, я достал из рюкзака Колобка. Тот недовольно хрустнул, расправляя свои бока.

– Всё слышал, герой? – просипел я, чувствуя, как закипает мозг. – Даже не представляю, как ты восемь лет с Крисом провёл… Так начудить – это ещё уметь надо. Мне сейчас безумно хочется выпить. Основательно.

– Только попробуй, – тут же отозвался Колобок, и его изюминки-глазки сузились. – Пьёшь ты – а бродить потом мне? Я же хлеб, Марк. Хлеб, который не хочет превращаться в пиво. Так что хренушки – либо сухой закон, либо ищи себе другого фамильяра. Кристоф хотя бы такой фигнёй не страдал.

– Эх, дурья башка… – вздохнул я, постукивая пальцем по его упругой макушке. – Ладно. Но против девочек-то ты ничего не имеешь?

– Не, это – пожалуйста, – бурчание Колобка стало чуть менее ворчливым. – Подружки у тебя, что ни говори, красивые. И пахнут приятно. Не то что какой-нибудь дешёвый вискарь.

Я шёл по пустому коридору, продолжая перекидываться колкостями со своим хлебным другом, когда из тени ниши меня буквально поймали за руку. Сухие, но цепкие пальцы сжали запястье.

– Марк, – раздался тихий, почти старческий голос. – Есть разговор. Пойдём.

Передо мной стоял Аркадий Соломонов. Интересно, что от меня нужно нашему главному архивариусу? Чтобы я помог ему донести стопку древних фолиантов? Или он всё-таки решил пожаловаться на Кристофа за испорченные нервы?

Мы зашли в его кабинет, и меня тут же окутала знакомая пыльная атмосфера. Здесь пахло старой бумагой, кожей переплётов и засохшими травами. Кто-то заботливый – возможно, тихая помощница архивариуса – уже налил в две матовые глиняные чашки душистый чай и… убрал со стола его любимые ванильные сушки. Видимо, чтобы не нервировать моего Колобка. Жаль, я бы не прочь похрустеть…

Аркадий жестом указал на потрёпанное кожаное кресло по другую сторону стола, заваленного бумагами и свитками. Пока я садился, он, поправляя очки, как бы невзначай спросил:

– Считаешь меня маразматиком, Марк?

Я чуть не поперхнулся глотком обжигающего чая.

– Аркадий Романович, я… – я растерянно замолчал, не зная, что сказать.

– Не тушуйся, – старик мягко махнул рукой и откинулся на спинку своего кресла. – Ты видел, как я смеялся после ухода юного Хааса. Думаешь, это старческий бред, и я выжил из ума?

– Что вы, я просто… – я снова запнулся, понимая, что любое оправдание будет звучать фальшиво.

– Так вот, запомни, – его голос приобрёл неожиданную твёрдость. – Я не считаю Кристофа ни сумасшедшим, ни плохим. Жестоким – да. Опасным, импульсивным – безусловно. Но в данном случае он был прав. Он действовал быстро и решительно, как и положено солдату на передовой. А на той границе, что он охраняет, любое промедление смерти подобно. – Он сделал глоток чая, давая мне осознать его слова. – Я помню все реформы, что протолкнул Юдин после событий в Петербурге, – Усиление стражи, новые протоколы, расширение полномочий… Всё это было нужно. Но вместе с мощью к нам пришла и бюрократия. И главная болезнь бюрократии – это паралич воли. Бесконечные совещания, согласования, комиссии… А тварям из Эпоса на наши регламенты плевать. Порой нужен кто-то, кто способен принять решение здесь и сейчас, не оглядываясь на инструкцию. Пусть даже это решение будет жёстким. Пусть даже за него потом придётся отдуваться таким, как ты.

Да, реформ, которые протолкнул Юдин после отставки Молотова, было действительно много. Начиная с создания общей электронной базы с МВД по всем одарённым, заканчивая самым спорным – притуплением дара для всех сказочников, кто выходит на пенсию или по другим причинам покидает структуры Ордена. Последнее было воспринято в штыки.

Простые работяги-стражи, которым оставалась пара лет до заслуженного отдыха, негодовали: почему из-за одного сказочника-безумца Вальди они не смогут на старости лет пользоваться силами своих фамильяров? Хотя бы призвать ослабленную Бабу-Ягу, чтобы пироги пекла, или домовёнка, чтобы по дому помогал. Но Совет утвердил это решение в рекордные сроки, лишь бы ещё кто-то не возомнил себя божеством без их ведома.

А потом, как по накатанной, полетели головы. Сначала Юдин методично убирал тех, кто открыто препятствовал его реформам. Потом – тех, кто был его конкурентом в гонке за кресло Высшего Пророка. Но больше всего досталось руководителям нашей Службы Расследования Сверхъестественных Преступлений – за четыре года у нас поменялось три начальника, пока не поставили Глеба.

Он меньше всех этого хотел, но у него было два неоспоримых преимущества. Во-первых, он был чертовски ответственным и не боялся грязной работы. Во-вторых – политик из него был никакой. А Юдину, как выяснилось, это на руку – место занял эффективный исполнитель, который не станет потенциальным соперником.

Однако я всё ещё не понимал, к чему клонит Аркадий Романович, поэтому, отставив чашку, спросил прямо:

– Простите, но к чему весь этот исторический экскурс?

– К тому, что подобное уже было в нашей истории, – его глаза за стёклами очков блеснули. – После наполеоновских войн, когда сказочники всего мира договорились не влезать в политическую грызню государств и окончательно обособились. Много голов тогда полетело в борьбе фракций «закрытия» и «открытия». А сейчас… история, увы, повторяется. Ты же не глупый мальчик, Марк. Ты видишь, что Юдин не гасит конфликт между воинами и торговцами, а умело питает каждую из сторон. Сегодня Грошев получил кнут, а Мезеров – пряник. Но завтра ситуация может легко измениться.

Вот оно что. Старик посвящал меня в большую игру. Пыль в его кабинете показалась мне необычайно вонючей, а стены – слишком тëмными.

– Аркадий Романович, вы уверены, что хотите обсуждать подобное со мной? – я намеренно сделал голос тише. – Я всё-таки из СРСП. И одна из моих задач – внутренняя безопасность. Это всё равно, что жаловаться на Сталина в КГБ сороковых…

– А с кем же ещё? – Соломонов развёл руками и сделал глоток чая. – С учёными, которым кроме своих манускриптов и рун ничего не интересно? Или, может, с искателями, которыми командуют старая ведьма Суворова и молодая неопытная Дорофеева? Они тут не помогут, Марк. Передовики хотят, чтобы Орден был закрытой структурой. Чтобы люди в России вообще ничего не знали про сказочников, пока мы «хорошо сторожим границу». Ремесленники, наоборот, желают полной интеграции в систему государственной власти, контрактов и финансирования. Этот конфликт будет только разрастаться, пока одна из сторон не победит. А победитель, как известно, пишет историю.

Он усмехнулся, наблюдая мою реакцию. Я почувствовал, как по спине бегут мурашки, и заговорил, уже нервничая:

– Зачем вы мне это говорите? Чего вы от меня хотите?

– Потому что я уже ничего не смогу изменить, – в его голосе впервые прозвучала неподдельная, горькая усталость. – За сорок лет работы я насмотрелся на разных Высших. Такие, как Юдин, приходят и ломают всё, что до них бережно строилось десятилетиями. Я пытался поговорить с ним, но… Кому надо слушать старого маразматика? А вот Глеб… Глеб только недавно разменял пятый десяток. Я знаю, вы близко общаетесь по работе. Он доверяет тебе, поручает сложные дела. Поэтому только от тебя будет зависеть, сделает он правильный выбор или нет.

Я почувствовал подвох и начал злиться по-настоящему. Только этого не хватало – чтобы меня, рядового опера, втянули в подковёрные игры верхов.

– И что? – я резко вскочил с кресла. – Теперь, наверное, расскажете, что это за «правильный выбор» такой?! Даже не пытайтесь использовать меня в своих интересах, Аркадий Романович, вам это боком выйдет!

Архивариус примирительно поднял руки, и на его губах снова играла та же ускользающая улыбка, что и в зале суда.

– Что ты, что ты, мой мальчик. Мне уже ничего не нужно. Ни постов, ни влияния. Поэтому выбор… – он посмотрел на меня поверх очков, и его взгляд стал острым, как шило, – выбор ты сделаешь сам. Когда придёт время.

Он снова тихо засмеялся, возвращаясь в образ «маразматика». Я ещё несколько минут стоял и смотрел на него, пытаясь понять, был ли это дружеский совет, предупреждение или первый ход в чьей-то сложной партии. Потом, наконец, выдохнул, сунул молчавшего все это время Колобка в рюкзак и вышел, захлопнув за собой дверь. В коридоре было тихо, пусто и как-то слишком уж безопасно.

***

На первом этаже от меня шарахались, как от прокажённого. Классика. Любой одарённый, видя серый китель и эмблему с голубой искоркой, испугается – либо за свою пятую точку, за которой идёт охота, либо за окружающую инфраструктуру, которая может быть разрушена до кирпичика, если мои коллеги вступают в бой.

Народная мудрость гласит: «Если сотрудник СРСП говорит, что один из его пистолетов для чудовищ – не верьте. Они оба для людей». Многие воспринимают это слишком буквально, но за четыре года я привык. Привык ко взглядам, полным страха и неприязни.

Иногда думал, что проще было остаться простым сказочником – стражем или передовиком. Но нет, я сам выбрал эту дорогу. И за всё время, что мне довелось работать с Женькой Коршуном, Глебом Косой и другими легендами, вроде Яхонта или Кати Раскаль, ни разу не усомнился в своём выборе.

Спустившись на подземную парковку, я сразу услышал обрывки разговора. Два голоса, оба женские, оба знакомые. Арина и Лиза. Они стояли рядом с ярко-зелёной «Феррари», и их фигуры в полумраке казались призрачными.

– …он не хотел нам проблем, ты же понимаешь, – доносился взволнованный голос Лизы. – Я знаю Криса. Он не злодей, хоть и отыгрывает эту роль на все сто.

– Я знаю его дольше тебя, – парировала Арина, и её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. – И хорошим он тоже никогда не был. Просто ему противостояли такие чудовища, в сравнении с которыми он – душка. Второе декабря восемнадцатого года – худший день в истории сказочного Петербурга. В тот день зло воевало против небытия, и победило. А добра… добра просто не завезли. Как, впрочем, и сегодня.

Я вышел из тени, и бетонный пол гулко отозвался под каблуками моих сапог.

– Вы обе правы, – сказал я, и они обе вздрогнули, повернувшись ко мне. – Я, чёрт возьми, знаю его дольше вас обеих. И он не должен быть ни плохим, ни хорошим. Но он должен быть. Как необходимый элемент системы. Как вынужденное, но всё-таки меньшее зло. – Я перевёл взгляд на Арину. – По возможности, донеси это до Мезерова и Юдина. Больше некому.

Арина на секунду опустила глаза, а затем посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то от той девочки, которую я когда-то знал.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Я постараюсь.

– Ариш… – я сделал шаг вперёд. – Я рад тебя видеть. Честно. Рад, что всё… так сложилось.

Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

– Из нашей троицы, как ни парадоксально, лучше всех сложилось у Криса. А нам с тобой теперь это разгребать. Но… – она сделала небольшую паузу, – я тоже рада тебя видеть, Марк.

Она сдержанно кивнула нам обоим и ловко прыгнула в низкий салон «Феррари». Рядом с ней на пассажирском устроилась Алиса – некогда мой фамильяр, а теперь спутница Арины, в более строгой одежде, но всё такая же молодая и задорная. Она послала мне воздушный поцелуй, и я мигом пожалел, что ещё соблюдал все запреты Ордена, когда она была моей.

Двери машины закрылись сверху вниз с тихим шипением, двигатель яростно взревел, и через пару секунд Око Ордена Арина Дорофеева уже скрылась за поворотом, оставив после себя лишь запах жжёной резины и лёгкий бриз дорогих духов. Мы с Лизой молча смотрели ей вслед, и не знаю, что творилось в душе у подруги, но у меня в глазах точно играла зависть. Не к машине, не к положению, а к той кристальной ясности, с которой Арина шла по своему пути. У меня же от всего этого в голове была одна сплошная метель.

Мне решительно не хотелось, чтобы этот понедельник и эта зима заканчивались на такой тяжёлой ноте, поэтому я усмехнулся вслед умчавшейся «Феррари» и посмотрел на Лизу:

– Поехали кататься! Надо же как-то разрядиться после этого цирка.

Лиза, всё ещё смотрящая в пустоту, где только что была Арина, подняла на меня удивлённый взгляд:

– И куда? В очередной дрянной бар, где ты даже пить не будешь, потому что твой хлебный надзиратель не велит?

– Какая ты догадливая, – фыркнул я.

– Ну уж нет, – она решительно тряхнула головой, и синие пряди в её чёрных волосах мелькнули в тусклом свете парковки. – Сегодня едем туда, куда скажу я. Ты был в «Диаманте»?

Воспоминание ударило, как обухом по голове. Я поморщился.

– Прошлой весной. С Женькой брали там одного «предпринимателя». Торговал «эльфийской пряностью».

– Усилитель дара? – уточнила Лиза.

– Для нас с тобой – да, – кивнул я. – А для неодарённых – настоящая наркота. Со всеми последствиями. И угадай, кому он впаривал эту дрянь в розницу? Правильно, обычным людям! Школьникам, Лиза! – Меня передёрнуло от внезапной ярости, и я с силой сжал кулаки. – Коршун тогда прирезал его прямо за углом, когда тот уже сдался и плакал. А я отразил в рапорте «ликвидацию при попытке вооружённого сопротивления». Потому что чудовища, торгующие смертью, не заслуживают сострадания. Чудовищ надо убивать.

– Вигилант, блин… – Лиза смотрела на меня с лёгким испугом, который быстро сменился пониманием. Всё-таки мы учились у одного человека, пусть он уже и не совсем человек. – Ладно. Тогда переоденься. Сегодня ты туда поедешь не по работе.

– И зачем мне это? – я с недоверием окинул взглядом свой серый китель.

– Там много хороших людей, Марк. Они мои друзья. Они не торгуют запрещёнкой, не убивают людей и не строят тёмные капища. Они просто… живут. Но им всё равно не стоит знать, что я дружу с чекистом из СРСП. У них на этот счёт свои, весьма специфические взгляды.

Я вздохнул, смирившись с неизбежным. Мысль о том, чтобы сменить обстановку и увидеть ту самую «изнанку» Москвы, которую Лиза знала так хорошо, внезапно показалась заманчивой.

– Ладно, чёрт с тобой. Поехали. Посмотрим на твоих друзей-недорослей. Только предупреди их, чтобы не тыкали в меня волшебными палочками. У меня аллергия на бузину.

Я нащупал в кармане ключи от своего верного «Мустанга» и направился к нему.

Внезапно из-за бетонной колонны бесшумно выскользнула чёрная тень, прыгнула с изяществом, не свойственным её размерам, и устроилась на плече у Лизы. Кот-Учёный породы мейн-кун, её фамильяр, поправил лапкой пенсне и промурлыкал густым баритоном:

– Госпожа, садиться в машину к этому человеку – весьма опрометчиво. На моей памяти он уже трижды попадал в аварии. Гоняет, как душевнобольной.

Из моего рюкзака тут же высунулась упругая «голова» Колобка:

– Зато весело! А ещё от него вкусно пахнет страхом и бензином!

Лиза рассмеялась, почесала Кота за ухом.

– Терпи, учёный. Иногда нужно и рискнуть.

Мы устроились в салоне, усадив фамильяров на заднее сиденье, где Кот с невозмутимым видом улёгся на весь диван, а Колобок устроился у него на боку, как живая грелка. Ключ повернулся в замке зажигания, и двигатель отозвался низким, мощным урчанием. Хоть какой-то плюс от работы «чекистом» – где бы я ещё так быстро накопил на такую тачку, пусть и не самую новую?

Я вжал педаль газа в пол. «Мустанг» с рычанием вырвался из подземного паркинга на Садовую-Каретную и понёсся по ночной Москве, оставляя за собой лишь басовитый гул и смех Лизы, в который потихоньку вплеталось ворчание её фамильяра.

Вечер обещал быть интересным. Лишь бы не пришлось работать в нерабочее время…

Глава 3

Где-то на Пятницкой, в самом, казалось бы, непримечательном месте, Лиза ткнула пальцем в очередной тёмный поворот, ведущий в глубь квартала.

– Вот сюда.

Я свернул, с трудом втиснув свой «Мустанг» между блестящим новым «Кайеном» и низким синим «Мазерати», и погасил двигатель. Моя видавшая виды тачка с парой царапин на бампере, казалось, съёжилась от такого соседства.

Форму от греха подальше действительно пришлось переодеть, благо «комплект для свиданий» всегда с собой. Китель сменился на кожаный плащ, брюки – на джинсы, а сапоги – на любимые со студенчества кеды, и плевать, что на улице холодно. Взяв на руки Колобка, я последовал за Лизой к ничем не примечательной, обитой чёрным металлом двери без вывески.

Она набрала на неприметной панели шестизначный код, вложив в каждое нажатие кнопки капельку дара. Воздух затрепетал, и дверь бесшумно распахнулась, пропуская нас внутрь.

«Диамант» шумел волнами приглушённой музыки и гулом голосов. Я бы посчитал это место обычной дорогой кальянной, если бы не свет. Он был неестественным, живым. Лучи его струились из прозрачных колонн, переливаясь ядовито-жёлтым и глубоким изумрудно-зелёным – явно магического происхождения.

И да, с прошлой весны заведение очень изменилось. Оно стало больше раза в три. Высокие потолки теперь терялись в дымке, а вместо одного зала был целый лабиринт из полутора этажей и нескольких зон. Более платёжеспособные посетители и новый вышколенный персонал – также налицо.

Я нахмурился. Такие метаморфозы обычно означали одно – у «Диаманта» появились влиятельные покровители. С одной стороны, это тревожило: влиятельные для подполья могли оказаться таковыми и для меня, что могло стать почвой для неприятных конфликтов. С другой – у таких людей было одно неоспоримое преимущество: они категорически запрещали кому бы то ни было срать на своей территории. Проблемы с барыгами, вымогателями или просто буйными клиентами решались быстро, жёстко и без нашего участия. Порой даже слишком жёстко.

Лиза, не останавливаясь, повела меня в самую глубину клуба. Мы миновали первый зал с его кислотными оттенками и прошли через арочный проём. Зелёный свет сменился синим и оранжевым, будто мы шагнули с берега в глубины океана, подсвеченные закатом. В третьем зале палитра снова сменилась – на багрово-фиолетовую, тревожную и чувственную одновременно.

Мебель в каждом следующем зале становилась дороже. В первом стояли матово-чёрные столы и простые стулья. Во втором – столешницы из тёмного дерева и удобные кресла с подлокотниками. Здесь же, в третьем, столы были покрыты чёрным бархатом, а вдоль них тянулись низкие диваны из той же ткани и мягкой, словно живой, кожи. Контингент соответствовал: деловые костюмы, дорогие платья, уверенные жесты. Здесь пахло деньгами, властью и слабой, но умело замаскированной магией.

Лиза уверенно вела меня к длинному столу у дальней стены, за которым сидела большая, шумная компания парней и девушек лет двадцати-двадцати пяти. И один из них был явным центром всеобщего внимания. Аккуратно уложенные русые волосы до подбородка, смазливое лицо и очень цепкий, хитрый взгляд, который бегал по залу, оценивая и вычисляя.

Я узнал его мгновенно. Герман. Он состоял в Московской общине, числился стражем. А ещё на его деле нас, молодых агентов СРСП, учили разбираться в людях. Его судили за причинение вреда неодарённым с использованием дара – якобы он покалечил несколько человек во время операции. А оказалось, парень просто делал свою работу – в одиночку закрывал внезапный разрыв, а люди травмировались из-за праздного любопытства, отказавшись соблюдать его требования. Дело развалилось, парня оправдали, но осадок, как водится, остался – и у него, и у нас. Я поморщился от неприятных воспоминаний и тут же заметил, как Лиза резко отвела взгляд, её плечи напряглись.

– Вот блин… – сквозь зубы выдохнула она. – Он-то зачем сюда припёрся?

– Ты его знаешь? – удивился я.

Лиза сгорбилась ещё сильнее, будто пытаясь стать невидимкой.

– Это мой бывший, – прорычала она так, что, кажется, даже Колобок у меня на руках съёжился. – С которым я, благо, рассталась, когда он начал вести себя как полный придурок.

– Он обижал тебя? – нахмурился я, и пальцы сами собой сжались в кулаки. – Только скажи – и устрою ему внеплановую проверку с конфискацией дневников и допросом под светом лампы. Или, если хочешь быстрее, просто начищу харю прямо здесь.

– Обидеть меня? – Лиза усмехнулась, но в её глазах не было веселья. – У него бы яиц не хватило. Нет, история куда приземлённее – он начал играть в карты. Сначала по мелочи, потом всё круче. И постоянно пропадать по вечерам, не отвечая на звонки. Ему дико везло, денег приносил пачками, а на все вопросы отмахивался – «деловая встреча», «важные переговоры».

Она сделала паузу, её взгляд стал острым и холодным.

– А потом я случайно узнала. Он призвал Пиковую Даму, подобно своему тёзке из повести Пушкина. Она и помогала ему выигрывать, а он платил ей возможностью путешествовать по нашему миру, смотреть на людей. А когда под него начали копать в общине и запахло жареным, он её изгнал. Не попрощался, не объяснился… а иглой и кинжалом, как обычную тварь. Говнюк редкостный.

– Тебе что, стало жалко фамильяра? – уточнил я, хотя ответ был уже ясен.

– Не только, – Лиза с силой выдохнула. – Ты разве не замечал, как много можно сказать о человеке по его отношению к фамильяру? Это же не просто инструмент. Это часть тебя.

Я задумался. Перед глазами поплыли образы. Глеб Коса, суровый и невозмутимый, в редкие минуты затишья мог позволить себе погладить Рапунцель по её непослушным золотым волосам. Коршун, чёрствый циник, разрешал Медузе дремать у себя на плече и неизменно называл её «леди». Даже Катя Раскаль, которая могла нахамить кому угодно в Службе – ни разу не сорвалась на свою Белоснежку, всегда общалась с ней просто и по-девичьи. Да что далеко ходить – я сам. Пусть мы с Колобком постоянно подкалываем друг друга и спорим, но он – мой самый верный товарищ и, если честно, самый близкий друг.

А Герман… Поматросил и бросил, называется. Конечно, не моей корове мычать после стольких ночей с красавицами из молодых мифов, но я хотя бы не обманываю их. Честно говорю – мне нужна близость на вечер, а ты получаешь чернила, кровь и, возможно, удовольствие от общества такого видного мужчины. Герман же наверняка обещал Даме золотые горы и весь белый свет, но кинул её, как кидают в мусор надоевшую игрушку.

– Да, – сдавленно выдохнул я, глядя на того, кто весело хохотал за своим столом. – И правда, говнюк…

Лиза уже развернулась к выходу, её поза кричала о готовности сбежать в «очередной дрянной бар», лишь бы не видеть эту рожу. Но было уже поздно.

Герман, словно почувствовав наш взгляд, медленно повернул голову. Его хищные глаза, блуждавшие по залу, остановились на нас. Но вместо едкой усмешки в них мелькнуло искреннее, почти детское удивление, которое тут же сменилось сложной смесью вины и надежды.

Он что-то коротко сказал своим приятелям и, не дожидаясь их реакции, быстро направился к нам, на ходу поправляя манжет рубашки.

– Лиза, – произнёс он, останавливаясь на почтительной дистанции. Его голос звучал мягко, без иронии. – Я не ожидал тебя здесь увидеть. – Его взгляд скользнул на меня, стал оценивающим, но не враждебным. Он протянул руку. – Привет. Герман.

– Марк, – кивнул я, пожав его ладонь. На лице сохранил маску нейтральной вежливости.

– Слушай, Лиза, – Герман перевёл взгляд на неё, и в его глазах читалось неподдельное смущение. – Я… я знаю, что прошлого не вернуть. И то, как я поступил… с Дамой… это было ужасно. Я не оправдываюсь. Но я хотел бы извиниться. Перед тобой. Я был другим человеком. Глупым и напуганным.

Лиза смотрела на него с холодным недоверием, скрестив руки на груди.

– И что, теперь ты стал другим?

– Стараюсь, – он развёл руками с обезоруживающей улыбкой. – Пытаюсь исправить то, что можно исправить. Не хочешь присоединиться? – он мотнул головой в сторону своего стола. – Там все свои. Будет возможность поговорить в более… спокойной обстановке.

Лиза, колеблясь, посмотрела на меня. Я понимал её нежелание, но любопытство и профессиональный интерес уже перевешивали. Кто эти «свои»? Я едва заметно кивнул.

– Ладно, – с неохотой согласилась Лиза. – Но ненадолго.

За столом нас встретили приветливыми, но настороженными взглядами. Лиза, казалось, знала почти всех.

– Ребята, это Марк, – представила она меня, легко входя в роль. – Аудитор из научного крыла Ордена. Занимается статистикой и архивами. Скучнейшая работа, но он не жалуется.

На меня посыпались кивки и необязательные улыбки. Образ безобидного учёного сработал идеально. Я сел, делая вид, что погружён в созерцание интерьера, и незаметно коснулся браслета на запястье. У агентов СРСП эти устройства выглядели как дорогие, но обычные смарт-часы, в отличие от громоздких чёрных погремушек стражей.

Притворившись, что читаю сообщение в мессенджере, я вызвал скрытый интерфейс и запустил сканирование. База данных Ордена начала выдавать краткие справки на каждого сидящего за столом. И картина стала складываться крайне любопытная.

Практически все здесь были зарегистрированы как одарённые. Но у большинства потенциал в документах был занижен, причём значительно. Вот рыжеволосая девушка напротив – в деле стоит отметка «недоросль», отчислена из школы общины после четырёх лет безуспешного обучения из-за «крайне слабого и нестабильного дара». Но по энергетическому шлейфу, который я чувствовал, она была лишь немногим слабее Лизы. Парень слева от Германа, громко рассказывающий анекдот, в базе проходил как «вольный пророк со слабым неконтролируемым даром». Но на деле его резервы тянули на крепкого стража второго разряда.

Я наклонился к Колобку, который изменил форму и спрятался в моëм внутреннем кармане. Тихо, будто откашливаясь, прошипел ему:

– Видишь это? В Питере у «золотой молодёжи» было принято либо гасить дар, либо хотя бы не скрывать его. А здесь… целый клуб скрытых талантов.

Колобок едва слышно хрустнул, что на его языке означало саркастическое согласие. Картина прояснялась. «Диамант» был не просто местом для посиделок. Это была лужа, где плавала очень специфическая рыба – сказочники, по каким-то причинам скрывающие свою истинную силу от Ордена. И вопрос был в том, кто и зачем их здесь собрал.

Разгадка обнаружилась быстро, стоило мне лишь присмотреться к лицам, а не к досье. Среди развязных сынков и нарядных девиц сидели другие – с более грубыми чертами, спокойными, внимательными глазами и осанкой, выдававшей не светскую выучку, а привычку к труду и дисциплине. Я узнал их. Это были дети Хранителей Путей, тех самых староверов, с которыми мы бок о бок сражались семь лет назад на Светлояре.

До меня доходили слухи, что не все из них благополучно влились в структуры Ордена. Кто-то не смог освоить нашу, отточенную до жёстких стандартов, учебную программу. Другие, выросшие на историях о четырёх веках изгнания, так и не простили Ордену старой вражды. А третьи… третьи были как Лиза – в меру лояльными, но на дух не переносившими строгой системы, бесконечных протоколов и запретов.

Государство, надо отдать должное, запустило мощную пропаганду. Профессия сказочника теперь была окутана ореолом героизма и почёта. После реформ Юдина нас, магических «спецназовцев», уже не только боялись, но и уважали.

Но выстроенная Орденом система больше походила на пожизненный призыв в элитные войска, куда забирали ещё детьми. Не видеть своих неодарённых родителей с шести до восемнадцати лет в стенах общин считалось нормой. Высокая смертность и разлучение с семьёй были «издержками профессии», на которые все предпочитали закрывать глаза.

И конечно, такая жизнь нравилась не всем. Особенно тем, кто вырос в куда более свободной, хоть и суровой, среде староверов.

– О чём задумался, учёный? – голос Германа вернул меня в реальность. Он наблюдал за мной с лёгким любопытством.

– Красиво тут, – ответил я, делая вид, что просто впечатлён обстановкой. – А кто хозяин такого заведения? Должен же быть человек со вкусом и возможностями.

Лиза выстрелила в меня грозным взглядом, будто один этот вопрос мог разоблачить во мне «чекиста» с потрохами. Но Герман лишь благосклонно усмехнулся, польщённый.

– Велимир Возгарь. Слышал о таком?

Знакомое имя отозвалось в памяти гулом. В Нижнем это был один из приближённых Борислава Веселина, лидера Хранителей. Молодой, но хваткий парень. Значит, не все лояльные Ордену староверы уехали поднимать общины в тихие городки Золотого кольца. Кто-то решил, что куда выгоднее организовать в столице бизнес – контролируемую биржу для недовольных системой одарённых.

Теперь картина складывалась ясная, как московский воздух после грозы. Никто из староверов не мог похвастаться богатством или связями в высших кругах, но это и не нужно, если заручиться поддержкой Ордена. Их грубо сотканные рубахи сменились на дорогие платья и пиджаки, рунические дощечки – на последние модели смартфонов, а борьба с тварями – на контроль над неодобряемым Орденом «серым» рынком магических услуг.

И главное – большинство из них, как Лиза, были свято уверены, что живут свободно, по своей воле, вне удушающей опеки системы. Они и не подозревали, что их «свобода» – всего лишь более изощрённая клетка, чьи прутья сплетены из денег, влияния и тонких манипуляций. Игра была грязной донельзя. Но я не мог не восхититься холодной, многослойной стратегией Высшего Пророка.

Он не подавлял инакомыслие. Он его возглавлял, канализировал и ставил на службу своим целям. И теперь я, агент СРСП, сидел в самом эпицентре этого гениального и циничного эксперимента.

За стол принесли кальян – вежливый мастер поставил его между Германом и его богатеньким приятелем, но те сразу выдвинули чашу в центр. Агрегат был поистине исполинским, даже по столичным меркам. Дым из него струился не белёсым, а глубоким тёмно-синим потоком, а сама чаша изнутри мерцала бледно-розовым светом, словно раскалённый уголёк.

– Что за вкус сегодня? – спросила Лиза, с любопытством разглядывая диковинку.

– Волчья ягода, – ухмыльнулся Герман. – Но не та, которой в детстве пугали. Эту выращивает Волк из «Красной Шапочки». Говорят, даже дар усиливает. Попробуй, очень свежий вкус.

Заинтересованный описанием, я тоже потянулся к свободной трубке. Но оценить магический табак и навредить здоровью не успел.

Из соседнего сине-оранжевого зала донёсся душераздирающий женский визг, тут же перекрытый оглушительным грохотом бьющейся посуды. Часы Германа на запястье противно запиликали тревожным сигналом. Точно так же завизжали мои смарт-часы и устройства ещё у пары ребят за столом. Следом за звоном посуды из-за арки вырвался звук, от которого кровь стыла в жилах – низкий, полный голода и ненависти рык.

– Твою ж налево… – вырвалось у меня. Я уже перепрыгивал через стол, даже не осознавая этого.

В тот момент я понял, что для долгой работы под прикрытием не гожусь – никакая легенда не скроет боевые рефлексы, выдрессированные годами. Пока остальные застыли в ступоре, я нёсся к арке. Не знаю, где фамильяры у этих ребят, а мой всегда наготове.

Колобок выскочил у меня из кармана, и ещё в воздухе его упругое тело начало стремительно расти. Чиркнула зажигалка, листы с заранее заготовленными рунами из моего кармана вспыхнули синим пламенем. Колобок, уже размером с баскетбольный мяч, подпрыгнул, вобрав в себя энергию, и приземлился с глухим ударом о пол уже в своей боевой форме – двухметровый голем с мускулистыми, сложенными из упругого теста ногами и кулаками-булыжниками.

Мы ворвались в сине-оранжевый зал и увидели виновника торжества. Буревестник. Призрак крестьянина двадцатых годов прошлого века, умершего от голода.

Его иссохшееся тело было полупрозрачным, зубы превратились в длинные, загнутые жёлтые клыки, а в костлявой руке он сжимал огромный, наполовину прозрачный серп, больше подходящий для жатвы душ, а не колосьев. От него в панике отползала по полу измазанная едой семейная пара – слабые одарённые, чьи силы явно не тянули на пятую категорию опасности.

И как, интересно, такая тварь могла образоваться в месте, где каждый вечер тусуется кто-то из общины? Ах да, здесь же все так любят «свободу»! И бесконтрольно используют пророческий дар, вызывая адские, даже по столичным меркам, колебания силы Эпоса!

Буревестник, заметив нас, развернулся. Его пустые глазницы уставились на Колобка, и он с рёвом бросился вперёд, занося серп.

– Привет, голодранец! – проревел Колобок, встретив атаку своим корпусом. Серп с визгом вонзился в его хлебную плоть, вырвав клок, но голем даже не дрогнул. Он ответил коротким, мощным ударом кулака, отшвырнув тварь к стене.

В этот момент в зал ворвался Герман. На его лице не было и тени прежней развязности – только холодная собранность.

– Тристан, ко мне! – крикнул он, и позади него из развевающейся тени материализовалась фигура в латах. Высокий, стройный рыцарь с печальными глазами и длинным мечом.

Буревестник, оглушённый ударом, поднялся. Его голодный рёв превратился в пронзительный вой. Он сделал выпад – не к нам, а к тем самым парню и девушке. Тристан шагнул вперёд, а его клинок описал в воздухе серебристую дугу, парируя удар серпа с градом искр. Бам!

– Марк! – крикнул Герман, занимая позицию с другой стороны. – Отвлекай! У меня есть идея!

Колобок снова пошёл в лобовую атаку, отвлекая тварь на себя, в то время как Тристан фехтовал с её серпом, не подпуская к людям. Я видел, как Герман что-то быстро чертил в воздухе, собирая энергию для рунического изгнания.

Но времени не было. Буревестник, ярость которого только росла, отбросил Тристана ударом призрачной руки и ринулся на Колобка, нанося бешеную серию ударов. Герман просто не успеет изгнать его – ни иглой, ни староверским методом с рунами.

Хватит. Я рванул с места, одновременно выхватывая из-за пояса массивный револьвер. «Кольт Анаконда», калибр .45 Магнум. Народная молва, как часто бывает, ошиблась – он вполне годится для чудовищ.

Я вскинул оружие. Ствол был покрыт тончайшей гравировкой с рунической вязью. Пули внутри – свинец с серебряной сердцевиной, и я лично нанёс руну «Сила» на каждую из них.

Буревестник, почуяв новую угрозу, развернулся ко мне, занося серп и открывая свою полупрозрачную грудь.

– С возвращением, – тихо сказал я и нажал на спуск.

Бах! Грянул гром – это мой оглушительный выстрел звуковой волной прокатился по залу. Вспышка ослепительного белого света на миг затмила всё вокруг. Руническая пуля впилась в центр груди твари. Та замерла, её вой оборвался.

На миг воцарилась тишина, а затем призрачное тело Буревестника начало стремительно рассыпаться, как пепел, уносимый невидимым ветром. Через секунду на полу не осталось ничего, кроме лёгкой серебристой пыли и звенящей в ушах тишины.

Я медленно опустил револьвер. Дымок тянулся из дула. Колобок, тут же сжавшись до размера булки, укоризненно хрустел, залепляя рану от серпа. Тристан с достоинством вложил меч в ножны и удалился в тень. Герман стоял, тяжело дыша, его незавершённое заклинание медленно гасло на кончиках пальцев.

Он посмотрел на меня, потом на дымящийся ствол моего «Кольта». В его глазах читалось не столько удивление, сколько переоценка.

– Аудитор из научного крыла, говоришь? – на его губах появилась кривая улыбка. – Интересная у тебя, браток, статистика. Сразу видно – работа с архивами требует жёстких мер.

***

Никого из общины вызывать не стали. Герман, сияя от сознания собственной значимости, сам составил протокол, лишь изредка сверяясь с Лизой по поводу формулировок. Он был жутко доволен собой – не каждый день удаётся легально «закрыть» тварь пятой категории без лишних глаз и отчётов перед начальством.

Пока он возился с бумагами, Лиза подошла ко мне. Её лицо было омрачено.

– Извини, что не помогла там, – тихо сказала она. – Кот, когда мы приехали, наотрез отказался вылезать из машины. Говорит, там пахнет бензином и свободой, а здесь – глупостью и опасностью.

Я от души рассмеялся.

– Да не извиняйся. И не ругай его. После сегодняшнего дня я его прекрасно понимаю.

И это была правда. Сегодня, после всего этого цирка с судом над Кристофом, а потом и здесь, в этом клубе, я вдруг разглядел то, что раньше упускал. Старую, незаживающую боль Лизы. Она, обладая чудовищным магическим потенциалом, могла бы удерживать и двух фамильяров разом. Но за четыре года она так никого и не призвала. Она, способная одним росчерком пера рождать сказки, добровольно заковала свой дар в цепи.

– Слушай, Лиза… – начал я, подбирая слова. – Насчёт твоего фамильяра… и других…

Она резко помрачнела, будто я ткнул пальцем в открытую рану.

– Давай потом, Марк, ладно? – перебила она, и в её голосе прозвучала усталая просьба. – Не сейчас. Хочу просто развеяться и немного подумать. Одна… Дай ключи от машины.

– У тебя самой-то права есть? – поинтересовался я, скорее по привычке.

Она скептически закатила глаза и развернула перед моим носом пластиковую карточку с фотографией и всеми необходимыми отметками.

– Училась, сдала, получила. Доволен, инспектор?

Я усмехнулся и протянул ей брелок с выгравированным мустангом.

– Только не разбей. И бензин не забудь заправить, там мало осталось.

– Вернусь где-то через час, – пообещала она, ловя ключ на лету. – Не натвори тут без меня ещё чего-нибудь, пожалуйста. Особенно с этим… – она кивнула в сторону оживлённо жестикулирующего Германа.

Я был уверен, что после скоротечной, но зрелищной схватки её друзья предпочтут держаться от «аудитора» с пушкой подальше. Но нет – у них вспыхнул совершенно нездоровый, живой интерес к парню с крутым фамильяром-големом и револьвером, стреляющим святым огнём. Мне пришлось на ходу сочинять новую легенду: якобы я передовик, списанный на «гражданку» с диагнозом ПТСР, и теперь моя аудиторская работа – это своего рода терапия. Пришлось даже убедительно изобразить отстранённый взгляд и лёгкую дрожь в руке, когда я подносил стакан с водой. Поверили мгновенно – образ «пострадавшего героя» оказался куда убедительнее безобидного учёного.

Лиза ушла, подбрасывая ключи в ладони, а я пристроился за барной стойкой. После инцидента с буревестником управляющий, бледный как полотно, лично пообещал мне и Герману «что угодно за счёт заведения целую неделю». Герман, окрылённый успехом, уже заказал для своей компании вип-комнату, ещё два диковинных кальяна и целые реки выпивки с горой закусок.

Я бы и взял какой-нибудь коктейль, но Колобок, снова устроившийся у меня на плече, будто вторая голова, тут же начал ворчать про «отвратительный запах перегара». Поэтому я просто заказал себе минералки с лимоном и продолжил наблюдать за этим диковинным местом, где сказка причудливо переплеталась с реальностью, а за дорогим фасадом скрывалась крайне непростая игра.

Колобку моя компания вскоре наскучила, и он попросил его отозвать. Поспать, мол, хочет. Он ушёл в Эпос, а я, углубившись в мысли о грядущих проблемах, вдруг вздрогнул, когда чьё-то лёгкое прикосновение прервало мой поток сознания.

Возле моего плеча, едва слышно трепеща крылышками, зависла крошечная фея, не больше ладони. Её свечение отбрасывало причудливые тени на столешницу.

– Это ты у нас сегодня герой? – пропищала она тонким, словно колокольчик, голоском.

– Меня, милая, такие маленькие не интересуют, – отмахнулся я, делая вид, что снова погружаюсь в созерцание своего стакана.

– Я уже взрослая, – обиженно фыркнула она.

И прежде, чем я успел что-либо сказать, её силуэт начал стремительно расти, расплываясь в воздухе. Через пару секунд передо мной уже стояла миниатюрная, но отнюдь не крошечная девушка в перламутровом, вызывающе коротком платье. Её крылья теперь казались хрупким аксессуаром за спиной. Её женские прелести тоже «повзрослели», и, надо сказать, впечатляли размерами, вызывающе контрастируя с хрупким телосложением. Позабыв о вежливости, я одобрительно закивал.

– Так лучше? – сладко промурлыкала она, сделав шаг ближе.

– С точки зрения биомеханики – сомнительно, – усмехнулся я, стараясь сохранить хоть тень невозмутимости. – По закону квадрата-куба с такими новыми данными ты летать не сможешь. Крылья твои теперь чисто декоративные.

– Зато красиво! Не так ли? – Она бросила на меня хитрый взгляд из-под длинных ресниц. – И мне не надо летать, чтобы показать тебе кое-что интересное. Меня зовут Моргана.

В голове зазвучали тревожные звоночки. Слишком уж знакомая тактика. Я молча достал из рюкзака небольшую баночку с чернилами и, смочив палец, быстрыми движениями нарисовал на ладони три символа – «Даждьбог», «Исток», «Берегиня». Простейшая, но действенная формула, выявляющая принуждение и насильственное удержание. Я повернул ладонь к фее, ожидая реакции.

Ничего. Ни судороги, ни крика, ни распада. Моргана смотрела на руны с лёгким любопытством, пока, наконец, не поняла смысл.

– Не старайся, – усмехнулась она. – Артурианский миф, конечно, переживает не лучшие времена, но я бы всё равно не пришла сюда по призыву. Считай, что мне просто нравится Москва.

Значит, она здесь по своей воле. Что, впрочем, не делало её менее опасной.

– И что ты хочешь, Моргана? – спросил я прямо, убирая ладонь. – Назвать цену на свои услуги? Озвучь сумму, и, возможно, мы с тобой поторгуемся.

Фея рассмеялась низким смехом, который не резонировал с её внешностью.

– Нет, мой герой, платить не нужно, – она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовал лёгкий аромат полевых цветов и чего-то древнего, дремучего. Её шёпот был горячим и влажным в моём ухе. – Я совладелица этого заведения. И мои услуги… только для избранных. Для тех, кто может быть полезен.

Я задумался. А что, по большому счёту, я теряю? ВИЧ от существа из Эпоса не подхватишь, детей случайно не сделаешь. А если эта фея-совладелица решила меня тихо убрать – она бы не стала так заморачиваться с соблазнением, есть и потише способы. Главное – успеть, пока Лиза не вернулась…

– Ну что ж, – я сдался, с лёгким стуком поставив стакан на стойку. – Пойдём. Покажешь мне ваш тайный город, фея.

Моргана сладко улыбнулась и повела меня за собой. Мы поднялись на второй этаж по узкой, крутой лестнице, которую я до этого как-то не замечал. Здесь царил полумрак, и свет создавали лишь редкие, мерцающие светлячки, запертые в хрустальных сферах. Она провела меня в небольшую комнату, где доминировала огромная кровать с чёрными шёлковыми простынями. Пахло ладаном, кожей и магией.

Фея повернулась ко мне, и её сладкая улыбка стала обещающей. Её пальцы, тонкие и изящные, уже ловко расстёгивали верхнюю пуговицу моей рубашки, а большая грудь недвусмысленно упиралась в меня.

– Свет, – мягко, как заклинание, прошептала Моргана.

Светлячки в сферах разом погасли. Вместе с цепкими руками сказочной феи меня объяла абсолютная, бархатная темнота.

Глава 4

Тьма. Не просто отсутствие света, а нечто физическое. Густая, вязкая, проникающая в лёгкие вместе с запахом тлена и в душу вместе с леденящим ужасом.

Три месяца назад, в объятиях феи Морганы, я отдавался тьме полностью и считал её идеальным проводником к забвению. Но здесь, в подземелье, она была другой – живой, чужеродной и откровенно чудовищной. Она прятала в себе вещи, от которых стыла кровь.

Длинная серия моих командировок должна была подойти к концу ещё вчера. Я уже видел себя в своей московской квартире, заваривающим кофе и ругающим Колобка за крошки на полу. Но, как обычно, что-то пошло не так.

Воздух был спёртым и ядовитым. Здесь жутко воняло помоями и мертвечиной. Первый запах для канализации был привычным, почти домашним. Второй – едкий, сладковатый и гнилостный – говорил лишь о том, что мы идём по верному следу. Самому мерзкому из всех возможных.

Что-то хрустнуло под моим сапогом с противным, влажным щелчком. Кажется, это была чья-то кость. Не старая и высохшая, а свежая, с остатками плоти.

– Стоять, – сипло бросил Коршун, идущий на два шага впереди. Он замер, а я понял это только на слух – настолько тут было темно.

Я инстинктивно присел, затаив дыхание. Тишина стала абсолютной, если не считать мерного капанья воды и бешеного стука сердца в висках.

– Ложись! – просипел у меня за спиной Колобок.

Он не стал ждать. Его упругое тело с силой толкнуло меня в бок, сбивая с ног. Я грузно шлёпнулся в липкую, холодную жижу, и в тот же миг коридор озарила ослепительная, кислотно-зелёная вспышка. Воздух с грохотом разорвался где-то прямо над нами. Горячая ударная волна вдавила меня в пол. Острая боль впилась в бедро – та самая кость, что хрустнула под ногами, теперь застряла во мне, как грязный шип.

Сдавленно выругавшись и стиснув зубы от боли, я поднял голову. Пять пылающих зелёных рун, похожих на ядовитых пауков, с шипением разбивались о полупрозрачный синий щит, который Женька успел выбросить перед собой в последний момент. В их зловещем, колеблющемся свете я разглядел того, кто их швырнул.

В дальнем конце тоннеля стоял тучный пацан. Лет девятнадцати, не больше. Лицо одутловатое, детское, но искажённое гримасой нечеловеческой ярости. И это было самым жутким. Не монстр, не древнее зло. Парень. Почти ровесник. Чья-то бывшая надежда, чей-то сын.

Последняя, самая крупная руна каплевидной формы впилась в центр щита. Хруст, будто лёд под колёсами. Щит Коршуна рассыпался на тысячи синих осколков. Он сдавленно ахнул и рухнул на одно колено, схватившись за грудь.

– Леди! – хрипло крикнул он, и его голос эхом покатился по тоннелю.

Из чёрной воды канализационного стока рядом с ним взметнулась тень. Медуза Горгона. Её змеиные волосы зашипели, а обращающий в камень взгляд был направлен в темноту, где скрылся нападавший. Не дожидаясь нас, она ринулась в погоню, бесшумно скользя по поверхности, как призрак.

Колобок, отряхиваясь от склизкой грязи, помог подняться сначала мне, потом – Коршуну. Нам обоим стало заметно тяжелее двигаться – я хромал, а Женька дышал прерывисто и хрипло.

– Быстрее, а то уйдёт! – прошипел Коршун, с силой опираясь на моё плечо.

Теперь было не до скрытности. Мы оба щёлкнули предохранителями и включили тактические фонари на пистолетах. Два ярких луча, как скальпели, вскрыли ужас, что творился вокруг.

Мы вошли в следующую секцию коллектора. Стены здесь блестели. Не водой. Чем-то густым, тёмным, отражающим свет. Я медленно провёл лучом по стене, и ужас, холодный и липкий, сковал мне горло.

Кровь. Ею было покрыто всё. Стены, потолок, пол. Она стекала ручьями и засыхала. Но самым чудовищным были нарисованные ею узоры. Огромные, сложные, изощрённые символы и круги, выведенные кровью на каждой доступной поверхности. И повсюду, словно жуткий декор, валялись… чёрт.

Когда-то это было людьми.

За четыре года службы я видел всякое. Видел, как твари пожирают плоть, как чернокнижники вырезают руны на коже жертв. Но это… это был конвейерный ад. Безумие, возведённое в абсолют. К горлу подкатила волна тошноты, кислая и неумолимая. Я сглотнул, сплюнул в сторону и понял одно: как-нибудь потерплю боль в ноге. Чудовище, устроившее эту бойню, по земле ходить не должно.

Пользуясь связью с Колобком, я превратил тот участок ноги в хлеб, вытащил кость и сделал шаг вперёд, отбрасывая её в сторону.

– Думаете, я не знаю, кто вы? – раздался из тёмного конца тоннеля его высокий, противный, до ужаса юный голос. – Сказочники дохнут, как обычные люди!

И снова ярко-зелёные руны, как стая светящихся ос, сорвались с его пальцев. Но они не долетели до нас, а зависли в нескольких шагах и вспыхнули. А следом раздался до боли знакомый звук – нарастающий пронзительный вой, будто сама реальность рвётся по швам.

Коршун, бледный как смерть, выругался так, что, казалось, стены задрожали:

– Твою мать! Разрыв!

Прямо перед нами, в двадцати шагах, воздух затрепетал и пошёл трещинами. Чёрная щель с мерцающими голубыми краями стала расползаться поперёк коллектора.

Чёрт. А в той тёмной комнате с феей было не так уж и плохо.

Когда из разрыва показалась облезлая голова и тощие, землистого цвета руки, мы инстинктивно ожидали мстителя. Или буревестника. Но реальность оказалась куда изощрëннее.

Наши часы на запястьях синхронно завизжали. Экран залился багровым, высвечивая чёткую и безжалостную шестëрку. В школе кто-то говорил мне, что, если тварь шестой категории в облике человека, надо радоваться – ведь это «чёрная душа», а не «крушитель». Мол, с первой можно бороться точечно, а второй просто снесёт полквартала.

Я не чувствовал ни капли радости. Потому что крушители, при всей их мощи, хотя бы не были ядовитыми.

Сущность выскользнула из разрыва и выпрямилась. Со спины она могла сойти за обычную исхудавшую женщину лет сорока в грязном платье. Но когда она повернулась, дыхание перехватило.

Её лицо было маской безразличной скорби, но на ладонях уже сверкали, переливаясь слизью, тончайшие нити паутины. А на шее, прямо под кожей, пульсировал и двигался огромный синеватый комок. Кожа натянулась и лопнула, обнажив хитиновые жвалы, которые щёлкнули, выпуская струйку едкого дыма.

– Не дай ей заплести ловушку! – крикнул Коршун, отступая.

Я вскинул «Анаконду». Выстрел. Грохот оглушил уши. Пуля, вспыхнув белым, ударила ей в грудь, отбросив к самому разрыву. Второй выстрел – в голову. Третий – в тот самый комок на шее.

Сущность дёрнулась, из ран хлынула чёрная жижа, но она не рассыпалась. Чёрная дыра разрыва, вместо того чтобы поглотить её, вытолкнула обратно, словно отпружинила. Она отлетела к противоположной стене, оттолкнулась от неё с нечеловеческой скоростью и ринулась прямо на меня.

– Суки! – проорал из темноты пацан. Его голос срывался от истерики и восторга. – Познакомьтесь с моей матушкой!

– Ну да, – издевательски сплюнул Коршун, отскакивая за угол секции. – У такой славной мамаши просто не мог вырасти другой сын!

Чернокнижник взвизгнул от ярости и швырнул в его сторону сгусток энергии. Но руны, долетев до края нестабильного разрыва, отрикошетили, как мячики, и впились в потолок и стены, прожигая в бетоне дымящиеся кратеры.

В это время Колобок, с рёвом бросившийся на мою защиту, замахнулся своей огромной лапищей. Но «матушка» ушла от удара со скоростью, непостижимой для её формы. Её пальцы дёрнулись – и невидимые до того паутинки, натянутые в воздухе, сомкнулись на руке голема с сухим щелчком. В следующий миг она дёрнула их на себя.

Раздался звук, от которого свело скулы, – будто режут свежий хлеб острым ножом. С руки Колобка несколькими аккуратными ломтями срезало огромные куски теста. Он отшатнулся с оглушённым хрустящим стоном.

– Осторожно, нити! – закричал я, паля по ногам твари, чтобы сбить её с ритма. Пули вязли в полу, но одна всё же чиркнула по её лодыжке. Она даже не вздрогнула, лишь повернула ко мне своё скорбное лицо. Рот её неестественно растянулся, и из горла, мимо жвал, вырвался тонкий плевок. Я инстинктивно отпрыгнул, и жёлтая капля, шипя и дымясь, прожгла камень там, где я только что стоял.

Из тени, как призрак, возникла Медуза. Её каменящий взгляд был направлен на чёрную душу. Но тварь, словно чувствуя опасность, резко дёрнула головой, и взгляд Горгоны лишь на миг скользнул по её плечу. Плечо тут же покрылось серым налётом, движение стало чуть скованнее, но не остановилось.

– Она слишком быстрая! – просипел Коршун, пытаясь зайти с фланга. – Не даёт сфокусироваться!

Чёрная душа между тем работала своими нитями, как дирижёр смертельной симфонии. Она опутала пространство вокруг себя невидимой паутиной, создавая ловушки. Колобок, пытаясь атаковать снова, едва не лишился ноги, лишь чудом успев отпрянуть. Медуза металась по периметру, но паутинки, расставленные на полу, жгли её змеиные волосы, заставляя отступать с шипением.

Мы оказались в ловушке. Впереди – чудовище с мономолекулярными нитями и кислотным плевком, позади – нестабильный разрыв, пожирающий реальность, а по бокам – стены, исписанные кровью. И где-то в темноте хохотал сумасшедший мальчишка, для которого всё это было лишь местью сказочникам, отобравшим у него, как он считал, мать.

Внезапно Колобок нашёл выход. Отчаянный, безумный и на сто процентов наш.

– Леди, подсоби! – прохрипел он, и его голос прозвучал уже откуда-то сверху.

Он оторвал от своего израненного хлебного тела свою же круглую голову и что есть сил метнул её в чернокнижника, пользуясь уцелевшей рукой и последними крупицами утихающей связи. Хлебная пасть противно щёлкала в полёте, обнажая острые зубы-сухари. Это было настолько неожиданно и отвратительно, что чернокнижник, вскрикнув, чисто рефлекторно шлёпнулся на задницу. Голова Колобка, словно окровавленный мяч, просвистела в сантиметрах от его лица.

И этого мига растерянности хватило. Медуза, в прыжке оказавшись рядом, наклонилась к пацану. Её змеиные волосы зашипели в унисон. Она посмотрела ему прямо в глаза – и наш толстый мальчик застыл с гримасой идиотского ужаса, превратившись в очередную жутковатую статую в этом подземном аду.

Он не успел ни крикнуть, ни защититься – просто стал каменным изваянием. Чëрная душа зашипела – то ли от досады, то ли от тоски по любимому сыночку. Теперь настала наша очередь окружать жертву.

– Гони её! – скомандовал Коршун, и мы с ним, как на учениях, начали работать.

Выстрел. Выстрел. Я палил слева, Женька – справа. Рунические пули из моей «Анаконды» и «Глока» Коршуна свистели, вынуждая тварь метаться. Она отскакивала, шипя, плевалась ядом, но мы держали дистанцию и не давали ей ни секунды передышки.

В панике она отступила в дальний угол, туда, где паутина была сплетена особенно густо. И сама же в неё угодила. Мономолекулярные нити, не различая своего и чужого, впились в её собственные конечности, сковав движение.

Она наклонилась, желая разрезать путы своими острыми когтями. В этот момент голова Колобка, оторванная от тела, но всё ещё способная прыгать, подскочила, как неуклюжий баскетбольный мяч, и вцепилась зубами-сухарями в её ногу, намертво приковав к месту.

Медуза, бесшумно зайдя сзади, действовала с хирургической точностью. Одной рукой она резко оттянула голову чёрной души за волосы, обнажив шею. Другой – размахнулась кривым клинком. Удар был быстрым и беззвучным. Голова отделилась от тела, которое медленно осело в собственные сети, дëргаясь в конвульсиях.

Горгона вытянула отрубленную голову вперёд, повернула к себе и пристально, в упор, посмотрела в её ещё живые глаза. Камень пополз по коже, сковывая последние подёргивания, навеки запечатывая в себе ужас и скорбь. Через мгновение в руке Леди была уже не голова, а тяжёлый булыжник.

– Персей плохому не научит, – цинично бросила она, отбрасывая «сувенир» в сторону, где он с глухим стуком покатился по кровавому полу.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием и шипением кислоты на стенах бетонной клоаки. Оставалось только одно – закрыть разрыв. Он всё ещё мерцал поперёк тоннеля, словно насмехаясь над нашей маленькой победой.

***

К счастью, из разрыва больше никто не вылез. Мы закрыли его старыми-добрыми путеводными нитями, работая иглами как настоящие портные. Золотое сечение медленно затянуло и схлопнуло дыру в реальности. Она с шипением рассосалась, а мы начали искать путь на поверхность.

Через несколько секций над головами замаячил одинокий лучик рассветного солнца, робко пробивавшийся сквозь ржавую дырку в чугунном люке. Медуза поднялась первой, выбила тяжёлую крышку точным пинком, и мы выползли наружу, как черти из табакерки, жадно вдыхая воздух, не отравленный смертью и тленом.

Плоть моя снова стала полностью человеческой. Наконец-то я смог нормально отдышаться и перевязать ногу. Двадцать пять градусов тепла тут же заставили расстегнуть прокопчённый китель после леденящего холода канализации. Яркие лучи летнего солнца слепили глаза и отражались от серебряного купола Знаменского собора, сиявшего в полусотне метров от нас. В Курске наступало утро.

Коршун вытащил из кармана смятую пачку сигарет и, отряхнув от налипшей склизкой гадости, молча протянул мне. Я лишь мотнул головой – не хотелось после многочасового зловонья травиться ещё и табачным дымом. Женька пожал плечами, закурил сам и сделал первую, глубокую затяжку, выпуская струйку дыма в чистый воздух.

Когда-то, в самом начале, я видел в нём живую легенду. Призыватель Лернейской Гидры и Медузы Горгоны. Суровый альбинос, прячущий титаническую силу воли за субтильным телосложением и вечно молодым лицом. Обладатель высшей государственной награды Ордена – медали «За защиту реальности», вручённой лично Молотовым.

Но спустя четыре года работы в паре я начал различать за легендой человека. Циничного, уставшего рыцаря в ржавых доспехах, который любил в этом мире, пожалуй, всего две вещи – свою работу и своего фамильяра. Ему было уже тридцать шесть, и даже альбинизм не скрывал морщинок усталости под его бледно-голубыми глазами. Подбородок его теперь украшала нелепая жидковатая белая эспаньолка, в данный момент испачканная в крови, нечистотах и боевой магии.

Женька достал влажную салфетку из походного набора, тщательно протёр руки и лицо, и, глядя куда-то поверх сияющего купола собора, сказал:

– Знаешь, ты молодец.

Я вздрогнул, чуть не выронив из рук телефон. Похвала? От Коршуна? Нет, сегодня в стоках мы видели всякое, но даже на фоне сюрреалистических ужасов подземелья добрые слова от Женьки казались явлением из параллельной реальности. Он будто почуял моё удивление и коротко усмехнулся, уголки его глаз сморщились.

– А что, я неправ? Брось. Я никогда не верил, что из того хвастуна и безнадёжного оптимиста, каким ты пришёл, получится хороший агент. Но сегодня… – он выдохнул новое облачко дыма и зажмурился, будто довольный кот, греющийся на солнце. – Сегодня я понял, что ошибался. Там внизу был настоящий кошмар, сплаттерпанк в чистом виде. Но ты действовал собранно и хладнокровно. Почти как ветеран.

– Спасибо, – криво усмехнулся я, чувствуя, как нелепая гордость смешивается с усталостью. – Но это, чёрт возьми, внезапно. Ты никогда не хвалил своих напарников. Вообще никогда.

– Просто до тебя не было нормальных, – выдохнул он, бросая окурок и наступая на него каблуком. – Все или трусы, или идиоты. А ты… просто делаешь свою работу. Без пафоса.

Мы побрели дальше, вдоль ограды Первомайского парка. Редкие прохожие – бабушки с сумками на колёсиках, мамы с колясками, спешащие на родимый завод краснолицые мужики – неслись мимо, по своим срочным и не очень делам. Они шли по асфальту, под которым всего полчаса назад бушевал филиал ада, и даже не подозревали, что двое грязных, пропахших смертью мужчин только что сохранили их привычное, мирное утро. В этом было и наше пожизненное проклятие, и наш главный смысл.

***

В Доме Курской общины мы отмылись с трёх раз, переоделись в чистую форму и получили служебные билеты на ближайший поезд до Москвы. Уже расположившись в нашем купе и заварив крепкий чай в звенящем стакане с подстаканником, я повернулся к Женьке, глядя на его усталое лицо, отражавшееся в тёмном окне.

– Слушай… Ведь ещё пару лет назад такого не было. Откуда берутся эти самоучки? Как этот пацан, шагу не ступавший в общину, смог открыть разрыв и привязать чёрную душу?

Коршун тяжело вздохнул, отставив стакан.

– Я бы списал всё на родственные связи или проклятое место, но нет. Всё гораздо хуже. После того как Орден поменял политику и стал «ближе к людям», любой, обнаруживший в себе пророческий дар, может начать колдовать не интуитивно, как раньше, а пользуясь открытыми источниками. Сам посмотри: для одарённых открывают ночные клубы и устраивают закрытые вечеринки. Заявить, что ты вольный пророк, теперь модно и круто, а не опасно. Есть даже просветительский канал на «Ютубе» про тварей и руны, которых они боятся – якобы для того, чтобы простые люди смогли справиться с ними сами, если поблизости нет сказочника. – Он горько усмехнулся. – И ты думаешь, что одарённому, который решил использовать дар во вред, будет сложно обернуть эту информацию в обратную сторону? Не нужно быть гением, чтобы понять: оружие сказочников работает против них самих.

Я молча кивнул, а Женька, нахмурившись, продолжил, глядя куда-то поверх моей головы:

– И я думаю, что в ближайшее время этого дерьма будет только больше.

– Почему?

Коршун отвёл взгляд к окну, за которым медленно проплывали уютные улицы спящего Курска, и накрутил свою жидковатую бородку на палец.

– Глеб вчера написал. Грошев все эти три месяца, пока мы по помойкам ползали, строчил законопроект, согласно которому Орден официально допускает существование даже сильных одарённых вне своих структур. Теперь, если ты хочешь использовать свой дар в работе или бизнесе – никаких проблем. Просто встань на учёт в Орден, тебе окажут методологическую поддержку и даже могут помочь с трансформацией дара, если обоснуешь необходимость. За твой счёт, разумеется.

– Да никто в жизни не подпишет такой бред! – возмутился я, сильно стукнув подстаканником о столик. – Это же… полная анархия получится! Они что, совсем с катушек съехали?

Женька снова посмотрел на меня, выдержав тяжёлую паузу. Его бледные губы искривились в безрадостной ухмылке.

– Я тоже так думал. Но вчера этот проект приняли во втором чтении. Осталось третье – чистая формальность.

Я чуть не поперхнулся чаем, сладость которого не смогла перебить внезапно возникшую во рту горечь. Мне всего двадцать два, но сейчас я чувствовал себя глубоким стариком, который смотрит на мир, ставший ему чужим. Через восемь часов я приеду в Москву, но не в ту, из которой я уезжал.

Это будет мир, где клубы вроде «Диаманта» станут нормой, а вскоре появятся «Пекарня Бабы-Яги», «Клининговый сервис Золушки» и чёрт знает что ещё. В то время как обычным сказочникам, отслужившим своё, нельзя будет полноценно использовать дар на пенсии, бизнесменам-одарённым в этом даже помогут. Ради «развития экономики» и подкрепления авторитета Ордена в стране.

Я залпом допил остывший чай, ощущая, как его тепло бессильно расходится по телу, не в силах согреть ледяную пустоту внутри. Забрался на верхнюю полку и изо всех сил зажмурился, пытаясь отогнать накатывающие дурные мысли. Старина Колобок, будто чувствуя мой настрой, устроился у меня под боком, и его присутствие на удивление помогло.

Я глубоко вдохнул, отвернулся к прохладной стенке вагона и уснул мёртвым сном, не собираясь открывать глаз до самой Москвы. Потому что тот мир, что ждал меня там, мне пока не снился даже в кошмарах.

Глава 5

Пять утра – моё любимое время. Если накануне не сражался с чудовищами в канализации и хорошо выспался, то проснуться на рассвете – настоящая отрада. В это время суток город замер, и никто не суетится, не беспокоит. Ну, почти никто…

– Не уходи, мой добрый волшебник, – раздался сонный, сладкий голос у меня за спиной, едва я влил в себя пол-литра холодной минералки, пытаясь потушить внутренний пожар. Всë-таки призыв и удержание таких ярких личностей отнимает немало сил. – Мне так нравятся твои губы…

Что же, надо признать, вчера, на пике нервного напряжения после Курска, я слегка промахнулся с желаемым образом. Вместо безобидной простушки из Канзаса получилась взрослая Элли из Изумрудного города. Та самая, что, повзрослев, не только научилась колдовать, но и страстно полюбила делать это. Ещё она любила целоваться. И многое, многое другое…

В общем, эта ночь стала по-настоящему волшебной во всех смыслах этого слова. До феи Морганы с её тёмным шармом этой рыжеволосой, конечно, было далеко, но мне, изголодавшемуся по простому человеческому (или почти человеческому) теплу, впечатлений хватило с лихвой. Особенно после трёх месяцев непрерывных разъездов, в которых я стабильно делил жилплощадь с Коршуном, а потому был лишён возможности нормально развлекаться.

Конечно, где-то в глубине души я понимал, что всё это – сладкий самообман. Что создать настоящую семью с существом из Эпоса, пусть даже и материализованным, мне не суждено. Кристоф вот смог, но цена, которую он заплатил за свой союз со Снежной Королевой… Нет, уж, спасибо. В конце концов, мне всего двадцать два. Я ещё успею остепениться, найти кого-то из плоти и крови. А пока…

Я повернулся к Элли и позволил ей ещё раз насладиться тем вкусом, который, судя по всему, пришёлся ей по душе – вкусом усталости, горечи и одинокой мужской нежности.

Пару секунд спустя малышка оказалась сверху, ловко усевшись на мне. Её огненные рыжие волосы упали на моё лицо шелковистым занавесом, а тонкие, но удивительно сильные руки сошлись у меня на груди в причудливом замке, будто она пыталась запустить там какой-то таинственный механизм. Светящиеся ярко-зелёные глаза сверкнули в предрассветном полумраке моей квартиры, а мягкие алые губы снова горячо приникли к моим.

Я бы с радостью забрал её на всю неделю, чтобы скрасить московское одиночество. Но тогда Колобок, мирно посапывающий в углу в виде буханки хлеба, точно бы на меня обиделся. А менять фамильяра, ставшего за четыре года частью меня, я пока не планировал. Тем более что на налаживание подобной связи с новой сущностью ушли бы годы.

– Наслаждайся, непоседа, пока я и впрямь добрый, – прошептал я, чувствуя, как её магия приятной дрожью растекается по моей коже.

Я выкатил нижнюю губу, позволяя Элли надкусить её, чтобы насладиться несколькими каплями моей тëмной и питательной крови. Такова была её цена. Невысокая плата за то, чтобы в очередной раз позволить мне забыть о грядущих реформах, политических играх и о том, что мир за стенами моей квартиры вращается быстрее день ото дня.

***

Звонок раздался в ту самую секунду, когда Элли, смеясь, пыталась накормить меня кусочком банана. Глянув на экран и увидев подпись «Босс», я выругался про себя, но сбросить не посмел – слишком грозно блестела его лысина на фото.

– Белов, – поднял я трубку, стараясь, чтобы голос не выдавал моего текущего занятия.

– Марк, ты уже в Москве? – голос Глеба Косы был ровным, деловым, без лишних предисловий.

– Только что приехал. В чём дело?

– Нужна помощь стражам московской общины. У них странное дело. Последние три дня во время патрулей находят… – Глеб сделал паузу, и я мысленно представил, как он морщится, – …аномалии. Вчера, например, обнаружили живую стену.

– И что? – Я не удержался от едкой усмешки. – У стражей лапки? Не смогли справиться со стеной, надо СРСП дёргать?

– Дело не в этом, Марк. – Глеб проигнорировал мой сарказм. Его голос стал серьёзнее. – Стену они, конечно, «успокоили». Проблема в другом. Просто это… не наш фольклор.

Эти слова заставили меня насторожиться. «Не наш фольклор» в устах Глеба Косы звучало куда тревожнее, чем любая живая стена.

– Понял, – коротко бросил я. – Куда ехать?

– Дом Московской общины, главный корпус. Будь там через час. И, Марк… – он снова замолчал на секунду, – будь готов ко всему. Лагутин говорит, что дело пахнет керосином.

– Когда у него пахло чем-то другим? Параноик чёртов… – буркнул я, но Глеб уже положил трубку.

Я вернулся на кухню. Элли как раз дорисовала на моей тарелке сахарной пудрой забавную рожицу. Теперь она пила из большой кружки мои чернила и смотрела на меня с лёгким вопросом в своих изумрудных глазах.

– Что случилось, мой волшебник?

– Босс, – вздохнул я, доедая остатки завтрака. – Вот ты, сама себе хозяйка, куда сейчас? Обратно в свой Изумрудный город?

Она кивнула, её рыжие волосы весело подпрыгнули.

– Пора. У меня там свои дела. Надо проверить, не проросли ли маковые поля на просёлочных дорогах. А ты?

Я отпил глоток кофе, глядя в окно на просыпающуюся Москву.

– А я на Большую Сухаревскую, двенадцать. Разбираться с одной стеной, у которой, судя по всему, не славянские корни.

Через пятнадцать минут, провожая исчезающую в переливах света Элли и уже засовывая в кобуру «Анаконду», я поймал себя на мысли, что предстоящее расследование на Сухаревке волнует меня куда больше, чем прощальный поцелуй сказочной принцессы. Пахло настоящим делом. И, если верить Глебу, – настоящим дерьмом.

***

В Московской общине с восьми утра царила привычная суета. На ресепшене первого этажа сидели не вежливые девушки в белых блузках, как в помпезном «Оружейном», а суровые, бородатые стражи с угрюмыми, прошедшими огонь и воду лицами. За это я и люблю Дома общин больше, чем главное здание Ордена – здесь не было очередей гражданских чиновников, ярких рекламных баннеров и прочих атрибутов, создающих впечатление очередной корпорации. Всё-таки я учился у старой школы, а Илья Сергеевич чётко вбил нам в головы: «Община – не клуб по интересам, а военное формирование».

На первом этаже я лишь молча махнул корочкой СРСП, и меня без лишних вопросов пропустили в главный оплот порядка мистической Москвы. В иное время стражи бы шептались за моей спиной или даже отпускали вслед колкости – одни помнили, кем стал мой лучший друг, других попросту пугал мой серый китель. Но сегодня я был им нужен, поэтому они помалкивали, а в их тяжёлых взглядах мелькало больше сдержанного уважения, чем привычного страха.

Стены кабинета Лагутина, как и полагалось кабинету главы военного формирования, были украшены не дипломами, а трофейным сказочным оружием: изогнутый клинок, отобранный у какого-то чернокнижника, щит со знаком Чернобога, пара старинных посохов. А вот на огромном дубовом столе царил идеальный порядок. Сам Лагутин сидел, слегка спрятавшись за тремя огромными мониторами, и с первого взгляда его можно было принять за сисадмина или уставшего трейдера.

– Доброе утро, Александр Викторович, – поздоровался я, закрывая за собой дверь.

Лагутин показал своё суровое угловатое лицо из-за заслона из экранов. Мешки под глазами говорили о бессонной ночи.

– Едва ли оно доброе, Марк. Но ты вовремя. Садись.

Я присел в кожаное кресло, стараясь расположиться поудобнее. Почти сразу же дверь приоткрылась, и милая девочка в строгом брючном костюме, секретарь, поставила передо мной чашку с дымящимся кофе. Но стоило ей мельком увидеть эмблему СРСП на моём кителе, как она, не встретившись со мной взглядом, ретировалась быстрее, чем я успел пробубнить «спасибо». Да, репутация. С ней, как выяснилось, не всегда удобно.

– Так чем могу помочь? – спросил я, сделав глоток из чашки.

Лагутин откинулся в кресле, сложив руки на столе.

– Последние несколько дней от моих людей поступают странные сообщения. Вчера, например, видели живую стену. Пьяница в узком переулке забрёл в тупик и не смог выбраться. Будь он менее громким или более пьяным – патруль прошёл бы мимо, но обстоятельства сложились удачно. Стражи учуяли подвох. Оказалось, стена заперла мужика в переулке сама. Она легко разрушилась парой базовых рун, но…

– Но что? – подтолкнул я его.

– Её не успели допросить. – Он нервно постучал пальцами по столу. Допросить стену? Что ж, в моей практике бывало и не такое. Лагутин продолжил, его лицо стало ещё мрачнее: – Но это не самое интересное. Буквально час назад вернулась ночная смена. Один из патрульных сообщил, что в парке Царицыно видели женщину-призрака в маске. Она подходила к случайным прохожим и спрашивала, красивая ли она.

– И что? – я пожал плечами. – Это вполне мог оказаться мирный дух уровня домового. Надоедливый, но не опасный.

– Чёрта с два, Марк, – Лагутин резко кашлянул. – Она хотела убить студента, который ей не заинтересовался. Бедняга еле унёс ноги. Мои люди остановили её, пытались провести допрос. Но потом она сняла маску и показала рот… Точнее, пасть. Если бы старший патруля не среагировал – могла бы унести всех троих. Это уже не стена, которую классифицировали как «морок». Рядом с женщиной индикаторы выдавали уверенную «четвёрку».

– При всём уважении, Александр Викторович, – вкрадчиво произнёс я, наклонившись вперёд, – я всё ещё не понимаю, причём тут СРСП. Я услышал от Глеба, что фольклор не наш, но… раз ваши люди боятся тварей, так вызывайте передовиков. Пусть Мезеров отрабатывает свои проценты.

Александр устало вздохнул, потирая переносицу.

– Ты не понял, да? Хорошо, объясню проще. Разрывов поблизости обнаружено не было. Ни вчера, ни сегодня. В обоих случаях на километр вокруг – ни одного колебания Эпоса.

И вот тут меня пробрало. Холодная волна мурашек пробежала по спине.

– Вы хотите сказать…

– Их вызывают, Марк, – Лагутин посмотрел на меня прямо, и в его глазах читалась та же тревога. – А ещё очень умело прячут следы. Наша провидица посетила оба места, но не смогла понять, откуда твари взялись. А значит…

–Тот, кто это сделал, сильнее неё, – закончил я за него. Хуже того, он знает, как скрыться от глаз Ордена. – Значит так. Дайте мне кабинет и вызывайте стражей по одиночке. Не парами и не тройками, желательно – чередуя оба патруля. Мы должны исключить фальсификацию легенды и участие в сговоре.

– Я уверен в своих людях, – спокойно, но твёрдо произнёс Лагутин, хотя в глазах его заиграло раздражение.

– Я тоже хочу быть уверенным в ваших людях, – парировал я. – Поэтому сделайте, как я сказал. Если они сойдутся в показаниях – составлю общую картину и буду исходить из описаний тварей. А ещё срочно передайте запрос в Орден, во фракцию искателей.

– Око Ордена? – Лагутин нахмурился. – Марк, я бы не хотел беспокоить Арину Алексеевну из-за каких-то призраков…

– Арина Алексеевна – моя давняя подруга, – жёстко перебил я. – А ещё – самая сильная провидица в стране. Она что-то, да обнаружит. Даже если все следы замели, всегда остаётся эхо. Нужно просто суметь его услышать.

Лагутин поколебался, его взгляд метнулся к мониторам, затем снова ко мне. Наконец он кивнул.

– Хорошо… Занимай триста второй кабинет. Он будет в твоём распоряжении.

Я кивнул, допил остатки остывшего кофе и вышел. Мысли в голове летали с сумасшедшей скоростью. Живые стены, непонятные призраки, скрытые следы… В Москве пахло новой бурей. И на этот раз её источник был не в Эпосе, а здесь, среди нас.

***

Спустя два часа бесед я мог совершенно точно сказать, что сговор исключён. Сначала в кабинет 302 зашёл плешивый ветеран с толстым шрамом на полголовы, обнаруживший стену. Он смог подробно описать и саму тварь – мерцающую, будто из влажного песка, с проступающими лицами, – и руны разложения, которыми изгнал её. Его фамильяр, одноглазое Лихо, во время нашего разговора чиркал карандашом по бумаге, и в итоге я получил почти фотографическое изображение встреченного явления.

Ученик этого дядьки, курносый растрёпанный мальчишка, только вчера начал своё странствие и пребывал в состоянии, близком к шоку. В качестве источника информации он был почти бесполезен, путался в показаниях и постоянно оглядывался на дверь. Плюс был только один – пацану ещё не успели как следует запудрить мозги насчёт роли СРСП, поэтому, оттаяв, он общался легко и свободно, без тени страха или ненависти.

Далее по очереди вошли двое молодых стражей примерно моего возраста – парень и девушка. Девушка, Настя, поведала про перепуганного студента, который нёсся им навстречу по парку Царицыно, спотыкаясь и что-то невнятно бормоча про смерть, тыча дрожащим пальцем в тёмную аллею. Парень, Стас, – про то, как сам пытался вступить в диалог с призрачной дамой, про её белый халат, маску и тот самый разрезанный до ушей рот с рядами огромных острых зубов, который она им продемонстрировала. Показания сходились до мельчайших деталей, и я, поблагодарив, отпустил обоих.

Оставалось только поговорить со старшим их группы, тем самым, кто изгнал эту зубастую кокетку и спас своих подопечных.

Дверь открылась. Моё лицо, благодаря годам тренировок, оставалось бесстрастной маской, но про себя я тихо и раздражённо матерился. На пороге стоял Герман – звезда «Диаманта», картёжник-шулер, бывший парень Лизы, мой недавний знакомый и соратник по спонтанному бою с буревестником.

Увидев меня за столом, Герман удивлённо поднял брови, а затем его губы тронула едва заметная, привычная усмешка.

– «Передовик», значит? – произнёс он с лёгкой издёвкой, окидывая взглядом спартанскую обстановку кабинета и мой китель. – Сразу видно – интересная работа

В «Диаманте» мы общались на равных, дрались плечом к плечу, и в другое время я, возможно, парировал бы его шутку. Но сейчас у меня не было ни времени, ни желания участвовать в этих играх. Нужно было с самого начала задать правильный, служебный тон.

– Сегодня вопросы задаю я, Герман, – сказал я ровным, безразличным тоном, каким обычно веду допросы. – Поэтому присядь и расскажи всё, что помнишь о вчерашнем ночном патруле. С самого начала. И не упускай деталей.

Показания Германа во всём сошлись с показаниями его подчинённых – и перепуганный студент, и описание женщины-призрака. Более того, появились новые детали: характер её силы был холодным и липким, как болотная тина, а лицо, по его словам, было густо покрыто белой пудрой, достигающей мертвенной, фарфоровой бледности.

– Хорошо. Очень хорошо, – кивнул я, делая пометку в блокноте. – Последний вопрос, и можешь быть свободен. Лагутин сказал, что ты успел среагировать на атаку твари в последний момент. А Стас сказал, что студента они встретили вдвоём с Настей, без тебя. Ты подошёл позже. Где ты был, Герман?

Он продолжал смотреть на меня с тем же лёгким вызовом, но его левая бровь едва заметно дёрнулась. Секундная задержка. Микроскопическое напряжение в уголках губ.

– Так, погоди, – сказал я тихо.

Не дав ему опомниться, я достал из внутреннего кармана кителя стопку бумаг с заготовленной призывающей сказкой и, чиркнув зажигалкой, поджёг их прямо на столе. Огонь вспыхнул синим пламенем, и из него, недовольно похрустывая, материализовался Колобок в своей самой простой форме – шара, ещё сонный и бледный.

– А? Что? Уже вставать? – проскрипел он, с трудом открывая изюминки-глазки.

Я аккуратно надрезал кончик пальца ритуальным ножом и сунул ему в рот вместе с шариковой ручкой.

– Подкрепись.

Колобок с хрустом разгрыз ручку, втянул каплю крови и наконец-то ожил, его «тело» зарумянилось и стало упругим.

– Ну, так-то лучше. Что тут у нас?

Я молча взял его одной рукой, а другой грубо схватил запястье Германа и прижал его ко лбу Колобка. В спорных ситуациях мой друг отлично чувствует ложь, если есть тактильный контакт.

– Вот, – холодно сказал я, глядя Герману в глаза. – Теперь отвечай.

Герман занервничал по-настоящему. Он попытался отдёрнуть руку, но моя хватка была железной.

– Я… там пацан был недалеко. Я за ним погнался, – выдохнул он, сдаваясь.

– Что за пацан?

– Не знаю! Невысокий, смуглый немного, волосы чёрные, длинные.

– И почему молчал раньше? – с сомнением спросил я, чуть сильнее сжав его запястье.

– Да он малой совсем, лет семнадцать от силы! – всплеснул Герман свободной рукой. – Я вообще не уверен, что он одарённый! Он просто стоял и смотрел туда, где ребята столкнулись с дамой, просто наблюдал… а потом, когда я его заметил, побежал.