Читать онлайн Шахматная Ладья Судьбы бесплатно

Хранилище "Омега". Ночь. Филигранный взлом

Холод. Не просто отсутствие тепла, а активная, агрессивная стужа, пронизывающая до костей. Воздух в Центральном Зале Хранилища «Омега» был сух, как пыль на Марсе, и пах озоном от работающих серверов и металлом – чистым, беспримесным, как скальпель. Тишина висела не просто густой, а гнетущей, материальной субстанцией, которую лишь подчеркивало едва слышное, низкое гудение где-то в толще стен: пульс недремлющих систем жизнеобеспечения и безопасности. Свет от потолочных светодиодных панелей был стерильно-синеватым, словно разлитый жидкий азот. Он безжалостно отражался от отполированных до зеркального блеска стальных стен и пола, создавая ощущение ловушки внутри гигантского, бездушного кристалла. Камеры – их углы виднелись в верхних гранях колонн, а скрытые объективы угадывались лишь по тусклым красным огонькам-индикаторам – замерли, немигающие, всевидящие стражники.

Камера (мысленная, но невероятно четкая) скользнула по залу, фиксируя неприступность. Ряды сейфов по периметру, похожие на саркофаги фараонов будущего, их электронные замки – темные, безжизненные глазницы. И в центре, под особым куполом невидимой угрозы – Витрина. Не стекло, а слоеный пирог из прозрачных полимеров, наверняка пуленепробиваемых, бронебойных. Внутри, на черном, как космическая бездна, бархате, горели пять довольно крупных бриллиантов невероятной, звездчатой огранки. Каждый ловил синеватый свет хранилища, дробил его на тысячи ослепительных искр, рассыпал холодные радуги по стальному полу. Сокровища. Но рядом с ними, чуть в стороне, почти теряясь в их ослепительном сиянии, лежал Он. Крипто-ключ. Матовый цилиндр из темного металла, длиной не больше фаланги пальца. Полностью неприметный, умышленно невзрачный, технологичный артефакт в мире слепящего великолепия. Над витриной клубилась невидимая аура паранойи: датчики движения, тепла, давления, вибрации. И лазеры. Невидимые в этом свете, но ощутимые напряжением воздуха, они ткали перед витриной и на подступах к ней трехмерную паутину смерти – сложную, динамичную, где нити могли смещаться с едва слышным шипением моторчиков, меняя рисунок каждые несколько секунд. «Танго», – пронеслось бы в голове знатока систем безопасности.

Он не появился. Он просто был. Как будто камера, скользя по залу, наткнулась на сгусток абсолютной тьмы у основания одной из стальных колонн и осознала, что эта тьма – живая. Александр Варенцов. Антигерой, замерший в позе готовности. Облегающий матово-черный костюм поглощал свет, сливая его с тенями. Капюшон и маска скрывали все, кроме очертаний скул и подбородка. Очки – не просто ночное видение, а сложный сенсорный комплекс – были единственными точками отсчета на этом безликом силуэте. Компактный рюкзак, пояс с плоскими, едва заметными чехлами для инструментов. Он дышал так тихо, что пар не вырывался из-под маски даже в этом ледяном воздухе. Полная неподвижность хищника перед прыжком. Его взгляд, скрытый за линзами очков, скользнул по камерам, по датчикам, по мерцающей паутине лазеров. Ни тени сомнения, только холодная оценка шахматной доски, где он уже видел ход за ходом. Никакого внутреннего монолога. Только знание.

Плавно, без единого лишнего движения, словно дирижер, начинающий увертюру, рука в черной перчатке скользнула к поясу. Извлечено устройство – прямоугольник размером с пачку сигарет, матовый, без опознавательных знаков. АВ поднял его, наведя на ближайшую камеру с ее немигающим красным глазком. На миниатюрном экранчике устройства забегали цифры, столбики кода, проценты. Тихий электронный писк, едва различимый над гудением стен. Перехват. Анализ протокола. Поиск слабины в шифровании. На экране устройства – зеленый значок. Одновременно, где-то в далекой комнате охраны, на одном из мониторов, показывающем Центральный Зал, изображение замерло. Не статичная картинка помех, а идеальная петля: пустой зал, спокойный, нетронутый. Индикатор на самой камере мигнул чуть быстрее обычного – мелочь, заметная лишь тому, кто искал сбой. Видеоповтор. 45 секунд. Варенцов мысленно отметил цифру. Роскошь. Более чем достаточно. Он сделал первый шаг из тени. На экране охраны – все та же безмятежная пустота.

Очки ожили. Мир преобразился. Теперь зритель увидел бы то, что видел АВ: густую, пульсирующую паутину из алых лазерных лучей. Они пересекали пространство на разных уровнях – у пола, на уровне груди, выше головы. Некоторые были статичны, другие плавно скользили по сложным траекториям, третьи пульсировали, меняя высоту. Центр этой смертоносной паутины – Витрина. Варенцов замер на мгновение, впитывая схему. Потом начал двигаться.

Это не было пролезанием. Это был балет предельной точности и телесного контроля. Он присел, почти касаясь пола грудью, пропуская над собой горизонтальный луч, который чуть задел материал капюшона. Замер. Луч сетчатки в очках фиксировал траекторию следующего – вертикального, медленно смещающегося влево. АВ выпрямился, но не до конца, сохраняя полуприсед, и сделал шаг вперед-вправо, в узкий просвет между двумя вертикальными лучами. Его тело изогнулось, как клинок, когда он пронес бедро в сантиметре от невидимой смерти. Гибкий стержень с крошечным зеркальцем на конце появился в его руке. Быстрый, точный щелчок – зеркальце встало под углом, перенаправив один из нижних горизонтальных лучей на долю секунды, создавая проход. АВ перекатился через освободившуюся зону. Пыль на полу не шелохнулась. Шипение – короткий спрей аэрозоля в воздух перед ним. Мириады частиц высветили невидимый луч, дрожащий прямо перед его лицом. Он замер, оценивая миллиметры. Вдох. Выдох. Мышцы живота напряглись – он прогнулся назад, почти в мостик, пропуская луч над переносицей. Впервые стало слышно его дыхание – учащенное, но контролируемое, шипящее сквозь фильтр маски. Шорох ткани о сталь пола. Датчики молчали. Их не тревожили. Ни мысли, ни слова. Только чистая, животная концентрация. Сектор D… пройден. Тело само знало следующий ход. Плавный выпад вперед, поворот корпуса, скольжение под наклонным лучом. И вот он – перед Витриной. Кристаллический куб, полный холодного огня и одной темной тайны. Лазерная сеть осталась позади, непроницаемая, но обманутая.

Замок витрины был не кнопкой, а лицом параноидальной безопасности. Три «глаза»: сканер отпечатка пальца, сканер сетчатки и маленький черный диск – датчик тепла и пульса, чтобы отличить живую плоть от силикона. «Цербер», как его звали в узких кругах. АВ не колебался. Две руки работали синхронно, с хирургической точностью.

Левая рука: Из тонкого чехла на поясе извлечена пластинка, похожая на контактную линзу для великана, утыканная микрочипами. Она легла на сканер сетчатки. Мини-экран на запястье АВ ожил. Полосы кода, бегущие как водопад. Проценты. Взлом. Перебор зашифрованных шаблонов сетчаток из базы. Уязвимость в протоколе обмена данными, найденная недели назад, использована как отмычка. 54%… 72%… 89%…

Правая рука: К сканеру отпечатка приложен «палец» – силиконовый слепок невероятной тонкости, повторяющий мельчайшие папиллярные линии. Но этого было мало. К боковому порту сканера подключено другое устройство – плоская коробочка с тонкими щупальцами проводов. Она посылала микроимпульсы, имитирующие электрическую активность живой кожи, и излучала точное, стабильное тепло. Обход биометрии. На запястном экране второй прогресс-бар: Синхронизация импульсов… Калибровка теплового контура…

Тишину нарушало лишь тонкое, высокое жужжание устройств и едва слышные щелчки сканеров, безуспешно пытающихся найти подвох. Гул систем хранилища вдруг показался оглушительным, давящим. Холодный пот выступил под маской на лбу Варенцова. Пальцы, держащие устройства, были неподвижны, как скала, но внутри запястий чувствовалась мелкая дрожь напряжения.

Внутри: Сетчатка… 94%… Отпечаток… тепловой контур… стабилен. Импульсы совпадают. Есть!

На экране – два зеленых индикатора. Почти неслышное шипение пневматики. Прозрачная крышка витрины плавно, бесшумно съехала в сторону, открывая доступ. Воздух над бриллиантами дрогнул от перепада давления. «Цербер» усыплен. Старая дыра в прошивке. Они не обновились. Самоуверенность – лучший союзник вора.

Рука в черной перчатке повисла в воздухе на долю секунды. Не над сверкающей россыпью, а над матовым, невзрачным цилиндром. Движение было быстрым, решительным. Пальцы схватили Крипто-ключ. Холодный металл, чуть шершавый. АВ поднес его к лицу, к линзам очков. Мгновение абсолютной концентрации. Цель. Достигнута. Ни тени сомнения, ни искры сомнения. Ключ исчез в специальном экранированном отсеке на поясе, глухом для любых сигналов, сканеров, случайностей.

Только потом он обратился к бриллиантам. Ни восхищения, ни жадного блеска в невидимых глазах. Быстрые, экономичные движения. Черный бархат опустел за несколько секунд. Ослепительные камни, каждый стоимостью состояние, бесцеремонно, но аккуратно ссыпались в небольшой матерчатый мешочек из нестатичной ткани. Мешочек исчез в рюкзаке. Эффективность. Приоритеты расставлены с ледяной ясностью. Бриллианты – фон, заработок, дымовая завеса. Ключ – суть. Цель.

Закрыть витрину сейчас? Отложить обнаружение? Да. Но сначала… Рука снова полезла в карман пояса. Появилась фигурка. Шахматная Ладья. Из слоновой кости, старинная, с едва заметной патиной времени на гранях. Она была тяжелой, весомой в перчатке. АВ положил ее на черный бархат витрины, прямо в центр пустоты, оставленной бриллиантами. Движение было аккуратным, почти церемониальным. Фигурка встала твердо, непоколебимо, как монумент на пустынном поле. Варенцов замер, глядя на нее. Ни кивка, ни улыбки. Только глубокая, безмолвная пауза, наполненная смыслом, известным лишь ему. Ритуал завершен. Подпись поставлена. Ладья уплыла снова.

Он отступил. Плавно, как тень, начал двигаться обратно, к точке выхода – едва заметному люку вентиляционной шахты в углу зала, замаскированному под панель. Его путь через лазерную сеть был уже частично известен, отрепетирован телом. Он не оглядывался на витрину, на свою «визитку». Его внимание было уже там, впереди, в темноте шахты, в следующих шагах плана…

Витрина. Пустаяй. Сиротливо сияющая холодным светом. И на черном бархате, как капля белой яда, как немой вопрос, как вызов – Ладья. Она стояла гордо, нелепо, зловеще. Символ дерзости, загадки и… неотвратимости. Где-то в недрах системы, отсчитывая последние миллисекунды видеопетли, сработал таймер.

Вжжжжиииииик!.. Вжжжжиииииик!.. Вжжжжиииииик!..

Звук не просто громкий. Он был физическим ударом. Пронзительный, леденящий душу вой сирены разорвал тишину хранилища, как кинжал – шелк. Одновременно залили зал кроваво-красные мигающие огни, превращая стерильную синеву в адский танец теней и алых вспышек. Витрина с пустым бархатом и белой Ладьей в центре этого хаоса выглядела сюрреалистично, как кадр из кошмара. Тревога! Нарушение! Видеопетля прервалась. Стражи проснулись.

Варенцов, уже у люка, лишь на долю секунды напряг плечи от неожиданной громкости. Не страх, а рефлекс. Его рука уже отодвигала панель. Он скользнул в черный прямоугольник шахты, как угорь в нору. Люк захлопнулся беззвучно.

В Центральном Зале «Омеги» бушевал хаос. Мигалки, вой сирены, бегущие по каналам связи сигналы тревоги. Но Крипто-ключ – был уже в пути, надежно спрятан. Подпись – Ладья – кричала о своем авторе тем, кто знал ее значение. А мастер, виртуоз хаоса, растворился в ночи, оставив после себя лишь первый, оглушительный аккорд грядущей бури. Игра началась. И первая фигура была сделана.

Точка кипения майора Петрова

Раннее утро вяло пробивалось сквозь высокие окна оперативного штаба Следственного Комитета, отбрасывая длинные, холодные прямоугольники света на хаос. Солнечные лучи, резкие и беспощадные, резали спертый воздух, смешиваясь с мертвенным сиянием люминесцентных ламп. Обычно безупречный, почти стерильный офис теперь походил на поле боя после артобстрела. Столы были завалены горстями бумаг – раскиданные рапорта, распечатки пиксельных изображений с камер «Омеги», схемы лазерных сетей, напоминающие сумасшедшие паутины. Мониторы мерцали застывшими кадрами ночного кошмара: идеально пустой зал хранилища в момент, когда вор уже должен был быть внутри; следующий кадр – ослепительная вспышка красных мигалок и вой сирены; крупный, леденящий душу план – она. Шахматная ладья из слоновой кости, стоящая с вызывающей гордостью на черном, пустом бархате сверхзащищенной витрины. На большой маркерной доске – фото пропавших бриллиантов, холодно сверкающих даже на бумаге, схематичное изображение крипто-ключа (небольшой матовый цилиндр, больше похожий на деталь прибора, чем на сокровище) и, снова, та же ладья, обведенная красным кругом. Воздух густел от запаха пережаренного кофе, пота, бумажной пыли и всепроникающего стресса. Мусорные корзины расползались по швам от стаканчиков; на линолеуме валялись скомканные листки – свидетельства ночных прорывов и тупиков.

Звуковая стена обрушивалась на сознание:

– Да…принято! Работаем! – кричал в трубку лейтенант, пытаясь перекрыть гул.

– Говорю же, он физически не мог пройти здесь! Датчики вибрации сработали бы! – спорил один оперативник с другим, тыча пальцем в схему лазерной сети.

– Нет, я не могу вам дать комментарий! Пресс-релиз будет позже! – истошно выкрикивал в другой телефон другой оперативник, его голос явно уже был на взводе.

Стук клавиатур был нервным, отрывистым. Гудение телефонов сливалось в один назойливый фон. Чей-то короткий, сдавленный смешок прозвучал как выстрел и тут же затих.

И над всем этим – грохот с улицы. Толпа. Микрофоны. Камеры. Вездесущие СМИ уже пьют кровь с самого утра, осаждая вход Следственного Комитета, в надежде на горячий материал.

Общая атмосфера – сдавленная паника на грани истерии. Лица оперативников напряжены до предела. Одни сидели, уставившись в экраны, пытаясь найти невидимую нить; другие метались без толку; третьи просто сидели, опустив головы на руки, в ступоре. Часы на стене неумолимо показывали 7:45. Майор Петров был здесь, видимо, с той самой минуты, когда завыла первая сирена. Или не уходил вовсе.

Он  возник не из двери, а словно выплыл из самой гущи этого хаоса, став его живым, дышащим эпицентром. Мужчина лет сорока, в дорогом, но безнадежно помятом костюме. Лицо – маска усталости и напряжения: глубокие тени под запавшими глазами, резкие складки у рта, щетина, пробивающаяся серой щеткой. Волосы, обычно уложенные с безупречной точностью, торчали вихрами. Галстук был ослаблен, воротник мят и слегка потемнел от пота. Он не стоял, а вибрировал на месте. Капли пота блестели на висках и лбу, хотя в помещении было прохладно. Его правая рука, сжимавшая папку, мелко, нервозно дергалась время от времени. Левой он бессознательно, раз за разом поправлял узел галстука, но тот упрямо съезжал вбок.

Действия Петрова походили на хаотичный танец паники:

Он резко рванулся к ближайшему столу, схватил трубку внутреннего телефона, не глядя, набрал номер.

– Периметр! Докладывай статус! Всех сотрудников «Омеги» – под подписку о невыезде! И никаких СМИ! – Его голос сорвался на визгливой ноте. Бросил трубку, не дослушав ответа.

Сделал два шага, налетел на стол молоденького старлея, сидевшего над распечаткой логов доступа.

– ЭТО ЧТО?! – Петров ткнул дрожащим пальцем в строку кода. – Откуда эти данные?! Проверь еще раз! Перепроверь всех, кто имел доступ к схемам вчера! ВСЕХ!

Сержант вздрогнул, заморгал.

Резко развернулся, схватил с соседнего стола почти полный стакан черного кофе. Сделал огромный глоток. Гримаса боли исказила его лицо – кофе был ледяным и горчил пережаренной гущей. Он чуть не поперхнулся, поставил стакан так резко, что темная жидкость плеснула через край, оставив жирное пятно на схеме хранилища. Не обратил внимания.

Его взгляд зацепился за маркерную доску. Он подошел вплотную. Не к сверкающим фото бриллиантов. Не к схеме "Танго". Его глаза, широкие, с безумным блеском, прилипли к изображению крипто-ключа. Матовый цилиндр. Он протянул руку, пальцы задрожали сильнее, почти коснувшись распечатки… и резко отдёрнул, как от огня. Отвернулся, резко вытер лоб тыльной стороной ладони.

Закрыл глаза, сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь втянуть воздух в сжатые легкие. Потер виски костяшками пальцев. Собраться. Надо собраться. Но хаос вокруг и внутри не утихал.

Он не руководил. Он был флюгером, бешено крутящимся в урагане, лишь добавляя неразберихи своими резкими, лишенными логики движениями. Его паника была заразной, растекающейся по штабу.

Давление снаружи достигло пика. Гул за окном слился в единый рокот, и вдруг прорезался новый, ледяной голос громче других выкрикивал, прямо на окна СК: « ВАШ КОММЕНТАРИЙ О «ЛАДЬЕ»! ЭТО СЕРИЙНЫЙ ВОР? ПОЧЕМУ ЕГО ДО СИХ ПОР НЕ ПОЙМАЛИ?!»

Петров дернулся всем телом, как от удара током. Резко повернулся к окну, за которым мелькали силуэты и блики объективов. Его лицо исказилось – смесь ярости, животного страха и беспомощности. Он машинально дернул пиджак, пытаясь придать себе вид. На одном из мониторов, где оперативник отслеживал новости, внезапно выплыла знакомая картинка: крупным планом – Ладья на черном бархате. Заголовок полз бегущей строкой: "'ЗНАК ЛАДЬИ' ВЕРНУЛСЯ! Дерзкая кража в 'Омеге' ставит под сомненье лучшую систему безопасности!" Ведущий в студии что-то говорил с многозначительной миной.

"Черт…" – прошептал Петров так тихо, что слова растворились в гуле офиса, лишь по движению губ можно было прочитать бездну отчаяния. "Ладья… Они уже знают… Это конец. Все…"

Давление сверху обрушилось мгновенно. Личный смартфон Петрова, лежавший на его столе среди бумажного хаоса, взревел специфичной, требовательной мелодией – сухой, как выстрел. Петров замер. Весь его позвоночник будто сжался. Он медленно, как в кошмаре, повернулся к столу. На экране горело имя: «генерал Иваненко» . Петров подошел, сделал еще один судорожный глоток воздуха и поднес дрогнувшую руку к трубке. Поднял.

"Майор Петров, здравия желаю, товарищ генерал!" – голос Петрова был натянутой струной, неестественно ровным, выдававшим лишь легкую хрипотцу.

Голос в трубке не просто кричал. Он бушевал. Металлический, лишенный всяких эмоций, кроме чистой ярости, он резал ухо даже стоящим рядом оперативникам, заставляя их невольно замолкать и отворачиваться.

– ПЕТРОВ! – рев заглушил на мгновение весь шум штаба. – ЧТО ЗА ЦИРК У ТЕБЯ ТВОРИТСЯ?! «ОМЕГА» ВЗЛОМАНА! «ЛАДЬЯ»! НА ПЕРВЫХ ПОЛОСАХ ВСЕХ ГАЗЕТ! ИНТЕРНЕТ РВЕТ ОТ КОММЕНТАРИЕВ! ГДЕ АЛМАЗЫ, ПЕТРОВ?! ВЫ ХОТЬ ЧТО-ТО УЖЕ МОЖЕТЕ ВНЯТНО СКАЗАТЬ?

Петров побледнел еще больше, его пальцы вцепились в трубку так, что побелели костяшки. Он попытался вставить слово: "Товарищ генерал, мы работаем… по горячим следам ничего! Все силы брошены! Трассируем цифровые следы, проверяем внутре…".

– РЕЗУЛЬТАТ! – голос генерала перекрыл его, словно таран. – "МНЕ НЕ НУЖНЫ ТВОИ ОТМАЗКИ! ТЫ ХОТЬ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, ЧТО ЭТО ЗА БРИЛЛИАНТЫ?! И КТО ИХ ВЛАДЕЛЕЦ?! ЭТО ЖЕ…!" Генерал сдержался, не назвав имени, но в его паузе слышался леденящий ужас. – НАЙДИ ИХ! И ЭТОГО… ЭТУ ТВОЮ ПРОКЛЯТУЮ ЛАДЬЮ! У ТЕБЯ СЕМЬДЕСЯТ ДВА ЧАСА! СЕМЬДЕСЯТ ДВА! ИЛИ ТВОЯ ПЕНСИЯ ПОКАЖЕТСЯ ТЕБЕ РОСКОШНЫМ КУРОРТОМ ПО СРАВНЕНИЮ! ЯСНО?!

Тишина в трубке была зловещей. Петров стоял, превратившись в статую страха. Пот струйкой скатился по виску. Он сглотнул ком, застрявший в горле. Голос его был пустым, лишенным всякой жизни:

– Так точно, товарищ генерал. Понял. Семьдесят два часа…

Щелчок отбоя прозвучал как хлопок гильотины. Петров медленно, словно в трансе, опустил трубку. Рука тряслась теперь непрерывно. Он закрыл глаза, но веки подрагивали. Фраза "пенсия покажется курортом" висела в воздухе, неся в себе невысказанную угрозу физической расправы, полного уничтожения. И было ясно как день – генерал орал про бриллианты. А Петрову было плевать на алмазы.

Петров снова подошел к доске. Мимо сверкающих фото ослепительных камней. Мимо схем. Прямо к изображению крипто-ключа. Его взгляд впился в матовый цилиндр с фанатичной, почти болезненной интенсивностью. Потом скользнул на крупное фото ладьи. На его лице мелькнуло нечто страшное – глубокая, бессильная ярость, быстро затопленная новой волной паники. Они знали. Они знали про ключ. И прислали именно ЕГО. Ладью. Это был знак. Выстрел в упор. Кто эти они, что за ним?

Внутри Петрова бушевал ураган:

"Ключ… Они взяли ключ. Это главное. Алмазы… черт с ними, пусть хоть в Тибет уплывают! Но ключ! И эта… проклятая фигурка! Как он узнал?! Кто слил данные?! Это не просто кража… Это ЛОВУШКА. Для меня. Они меня подставили. Нагло. С этим знаком… Надо найти ключ. ДО ТОГО, как они его активируют. ДО ТОГО, как всё всплывет. 72 часа… Боже…" Мысль оборвалась, как перерезанная струна.

Он резко повернулся к ближайшему оперативнику – капитану Сергееву, который как раз докладывал что-то по телефону про возможные каналы сбыта алмазов. Петров схватил его за плечо, заставив вздрогнуть и бросить трубку.

– Игорь! – голос Петрова был резким, срывающимся, глаза бегали. – Что по серверу?! Есть доступ?! Сигналы?! Трассировка?!

Сергеев опешил, моргнул.

– Серверу, товарищ майор? – переспросил он, искренне не понимая. – Какому серверу? Мы пока сосредоточили усилия на следах физического проникновения в хранилище и анализе путей возможного сбыта алм…"

– ДА?! – Петров перебил его почти криком, осознав чудовищную оплошность. Паника заставила его заговорить громче, чем нужно. – Ну и правильно! Алмазы! Конечно же, алмазы! Приоритет! Докладывай по алмазам! Быстро! Ищи любые зацепки!

Он резко отвернулся от ошарашенного Сергеева, снова вытирая мокрый лоб, пытаясь скрыть охвативший его ужас. Куда меня понесло… Идиот!

Петров отшатнулся от доски, как от раскаленной плиты. Он пробрался сквозь суету к своему углу, к столу, заваленному не меньше других. Опустился в кресло. Сгорбился. Опустил голову на руки, закрыв лицо ладонями. Со стороны – просто начальник на грани нервного срыва от провала. Но знающий зритель видел больше. Видел человека, загнанного в угол не столько воровством, сколько тем, что было украдено помимо бриллиантов, и тем, кто оставил свой знак.

Сгорбленная фигура, казавшаяся внезапно маленькой и беззащитной на фоне огромной доски с фото Ладьи, которая теперь доминировала в кабинете. Гул кабинета, крики СМИ за окном – все это приглушилось, уступив место одному звуку: тяжелому, прерывистому, почти стонущему дыханию Петрова. Он был на грани отчаяния, сдавленный паникой.

"Семьдесят два часа…" – билось в его висках. "Ключ… Ладья… Они сожгут меня. Полностью. Надо… Надо найти выход. Связаться… С кем? Как? Телефоны прослушивают? Наверняка. Компьютеры? Тоже. Они везде. Черт! Черт! ЧЕРТ!" Его рука, лежащая на столе, сжалась в кулак. Костяшки побелели от напряжения.

И тогда Петров резко поднял голову. Лицо было искажено гримасой чистого, животного страха. Но в глазах, красных от бессонницы и адреналина, вспыхнула искра решимости. Отчаянной, безумной, но решимости. Он смотрел не на фото алмазов на доске. Он смотрел сквозь них. В пустоту. В будущее. Мысленно вычерчивая план. Опасный. Неофициальный. Единственно возможный путь спасения из ловушки, захлопнувшейся с оставлением маленькой, костяной фигурки.

Обессиленный физически от морального прессинга, майор Петрова превратился в одинокий островок паники и тайны в центре океана оперативного хаоса. Сдавленный между молотом СМИ, наковальней начальства и невидимой, но смертоносной тенью того, кто взял Ключ и оставил Ладью. Игра продолжилась. И Петров только что осознал, что он – не охотник, а пешка. Пешка, которой осталось сделать всего несколько ходов.

Валентина Николаевна Андреева

Кабинет Валентины Николаевны Андреевой был оазисом выверенной тишины в бетонных джунглях здания Следственного Комитета. Просторный, с высокими окнами, он дышал холодной, почти стерильной рациональностью. Большой стол из темного венге тонул не в хаосе бумаг, а в аккуратных, геометрически выверенных стопках дел, каждая увенчанная этикеткой с грифом «Совершенно Секретно». Тяжелые папки с позолотой по корешкам соседствовали с современным компьютером, чьи три больших монитора излучали ровное сияние. На стене, вместо бесполезных украшений, висела детальная карта города, испещренная цветными метками и тонкими соединительными линиями, как нервная система невидимого организма, и строгие полки с криминалистическими фолиантами и кодексами, стоявшими по струнке. Воздух кабинета сух, наполнен ароматом старинной бумаги, свежей типографской краски и едва уловимым, горьковатым шлейфом зеленого чая – чашка с недопитым напитком стояла в стороне, уже холодная. Единственным источником теплого света была настольная лампа с глубоким стандартным абажуром, отбрасывавшим конус спокойного сияния на рабочую зону. За окнами клубился поздний вечер – серое марево дождя размывало огни города, превращая его в мерцающую абстракцию, созвучную настроению сосредоточенной меланхолии внутри комнаты.

Звуки здесь были иные. Не гул и крики, а тиканье старинных настенных часов с маятником – размеренное, неумолимое, как сердцебиение самой логики. Шелест плотной бумаги под пальцами. Редкие, отточенные щелчки компьютерной мыши. Глухой рокот города за стеклом был лишь далеким фоном, не смевшим нарушить царящую концентрацию.

В центре этого острова порядка сидела Валентина Николаевна Андреева. Женщина тридцати трех лет, стройная, миниатюрная, но обладающая такой плотной аурой сосредоточенной энергии, что казалось, она занимает все пространство. Строгий форменный костюм глубокого синего цвета, безупречно сидящий на хрупких, но точных линиях фигуры. Белая блузка с высоким воротничком. Ни одной лишней детали, ни намека на кокетство. Роскошные белые волосы были убраны в тугой, безупречный узел, подчеркивающий изящную линию шеи и острые скулы. Макияж? Почти незаметный, лишь подчеркивающий природную бледность и четкость черт. Но глаза… Серо-голубые, как лед над глубиной, они были главным инструментом, оружием и даром. Внимательные, проницательные, они сейчас с методичной точностью сканировали разложенные перед ней материалы. Выражение лица – спокойствие, переходящее в абсолютную отрешенность от всего, кроме задачи. Полная противоположность метущейся ярости Петрова. За эту непоколебимую холодность, безупречную логику и кажущуюся недоступность ее и прозвали за спиной «Льдиной». И прозвище было точным.

Ее пальцы с аккуратно ухоженными, безупречно чистыми ногтями скользили не по бумагам, а по невидимым нитям расследования. Перед ней лежали:

Схемы хранилища «Омега» – лазерная сеть, напоминающая абстрактную паутину смерти, с пометками красной ручкой: углы наклона лучей, точки переключения, мертвые зоны. Ее палец плавно повторял гипотетический путь через этот лес невидимых лезвий.

Фотографии. Крупный план пустой витрины уже без алмазов. И главное – фото Ладьи. Та самая, из слоновой кости, стоящая с вызывающей небрежностью на черном бархате. Каждая грань, каждая микроцарапина на старой кости были запечатлены с криминалистической жестокостью.

Папки с грифом «Архив. Закрыто». Отчеты о делах давно минувших: «Атлант» (5 лет назад), «Кристалл» (3 года назад), «Феникс» (1.5 года назад). На полях – ее же пометки той же красной ручкой: не эмоциональные замечания, а лаконичные формулы, стрелки, знаки вопроса и восклицания, похожие на математические символы. Методика инженера, разбирающего сложный механизм.

На центральном мониторе циклично воспроизводились те самые 45 секунд «пустоты» из камеры хранилища. Она знала. Знала про видеопетлю. Ее взгляд фиксировал не статичное изображение, а микроскопические артефакты сжатия на тенях колонн, по которым вычисляла момент внедрения петли.

Ее сознание работало как сверхчувствительный анализатор. Взгляд выхватывал не последовательность, а паттерны, аномалии, эхо знакомых приемов. Она сравнивала угол наклона Ладьи на фото с «Омеги» с углом на фото из дела «Атлант». Искала совпадения в микронеровностях поверхности, в способе установки. Пальцы вновь коснулись схемы биометрического замка «Цербер» с «Омеги», затем безошибочно нашли в папке «Атлант» описание точно такой же модели замка и метода его обхода.

Андреева взяла фотографию Ладьи с «Омеги» и наложила поверх аналогичной фотографии из самого старого дела – «Атлант». Не просто рядом, а вплотную, совмещая ракурсы. Серо-голубые глаза сузились на долю секунды. Затем она бегло, почти не глядя, перелистала технический отчет по взлому биометрии в «Омеге», тут же найдя идентичный абзац в отчете по «Атланту». Не было нужды в долгом сравнении. Узор совпал.

Внутри нее развернулся кристально ясный монолог аналитика: «Угол. Всегда восемьдесят семь градусов к продольной оси витрины. Не эргономика. Ритуал. Маркер. «Цербер»… Все та же фатальная уязвимость в протоколе обмена данными прошивки версии 2.4.7. Использована в «Атланте». Использована здесь. Идиоты… пять лет, и обновление не установили. Самоуверенность – ржавчина на броне. Лазерная сеть… «Танго». Траектории… Сектор D… Миллиметровая точность движений. Ни лишнего жеста. Ни следа волнения. Ни пылинки. Элегантно. Холодно. Как скальпель хирурга. Или… как шахматный ход гроссмейстера».

Ее губы, тонкие и бледные, едва заметно шевельнулись. Голос прозвучал тихо, лишь для себя, но с железной, не допускающей сомнений твердостью, как удар печати на документе:

«Ладья. Снова в игре».

На ее обычно бесстрастном лице не промелькнуло удивления. Было лишь глубокое, почти интимное понимание. Понимание манер, логики, психологии того, кто стоял за этим знаком. И в этом понимании читалось нечто большее, чем профессиональное признание мастерства противника. Было холодное, как сталь, уважение к точности исполнения. Смешанное с чем-то иным… ожиданием? Как будто она знала, что этот день настанет. Ждала его.

После произнесения слова «Ладья», ее взгляд, словно против воли, сорвался с фотографий преступлений и поплыл вправо, к краю стола. Туда, где среди безупречного порядка документов стояла единственная личная вещь – простая деревянная рамка со стеклом. За стеклом – фотография. Не постановочная, а живая, пойманная мгновением. Молодая Валентина, лет двадцать пять, с распущенными, сияющими на солнце волосами, смеется, запрокинув голову. Рядом с ней, обняв ее за плечи, стоит мужчина – Дмитрий, ее старший брат. Тот же разрез серо-голубых глаз, та же линия упрямого подбородка, только мягче, озорнее. Ему лет тридцать. Они стоят на фоне золотистого осеннего леса, счастливые, беззаботные, застывшие в луче давно угасшего солнца. Контраст с нынешней Верой, закованной в ледяную броню рассудка, был раздирающим.

Валентина Николаевна не сразу отвела взгляд. Он прилип к улыбающемуся лицу брата. Ее спина, всегда прямая как стрела, чуть замерла, будто под невидимым грузом. Пальцы, только что уверенно скользившие по схемам, непроизвольно сжались, прижавшись к столу костяшками, побелевшими от напряжения. И на ее лице – на этом безупречном фасаде аналитического спокойствия – проступила трещина. Мгновенная, яркая, как вспышка молнии в ночи. Боль. Глубокая, ноющая, как незажившая рана. Тоска. Бездонная, по тому смеху, по той легкости, по тому человеку рядом. И поднимающаяся из глубин ярость. Слепая, животная, направленная в пустоту неведения. Все это мелькнуло и исчезло за доли секунды, но было столь интенсивным, что казалось, воздух в кабинете дрогнул.

Внутри нее, в нарушение всех правил логики, вспыхнул хаос личных демонов: «Дима… Господи, Дима… Где ты? Опять эта фигурка. Та же… точь-в-точь. Тогда… перед самым… Перед тем, как ты… исчез. Или…» – мысль споткнулась о пропасть неизвестности.

Вопросы, лишенные ответов о таинственным исчезновением Дмитрия не так давно, висели в воздухе тяжелым, невысказанным грузом, жгли изнутри, как раскаленные угли.

Валентина Андреева резко, почти физическим усилием, отвела взгляд от фотографии. Она сделала глубокий, ровный вдох, наполняя легкие ледяным воздухом кабинета. Выпрямилась так, что казалось, позвонки звонко щелкнули. Все тени эмоций были мгновенно сметены, убраны в самый дальний, самый надежный сейф души. Заперты на ключ. Ее внимание, усиленное стальной волей, вернулось к фотографии Ладьи с дела «Омега». Но теперь в ее серо-голубых глазах горел уже не просто профессиональный интерес криминалиста. Горела холодная, несгибаемая решимость. Сталь, закаленная в горниле личной трагедии.

Внутренний монолог сменил тональность, став приговором и клятвой: «Эта Ладья… эта проклятая Ладья… она ниточка. Многолетний опыт и интуиция просто кричат внутри, что пропажа Димы и это ограбление связаны. Да, фактов нет, даже намеков. Но чутье просто зашкаливает. И эта Ладья приведет меня к ответам. К Диме. Живому или мертвому. Или…» – ее мысль замерла на лезвии ножа, – «…или к тому, кто знает. Кто должен знать. Игра возобновлена. Ладья сделала ход, взорвав привычную жизнь, притянув все внимание на себя, как раз после пропажи брата. Вызов принят»».

Она протянула руку. Не дрогнув. Взяла не ручку, а красный карандаш – инструмент для финальных, решающих пометок. На чистом листе бумаги, поверх всех схем и отчетов, поверх хаоса прошлого и настоящего, она вывела крупные, четкие, бескомпромиссные буквы:

Операция «Рокировка». Ее личная операция. Независимая от официального расследования.

Рядом, с той же хирургической точностью, она нарисовала стилизованную шахматную ладью. Не просто фигурку. Символ. Вызов. И дважды, с нажимом, подчеркнула и название, и рисунок. Красные линии легли на бумагу, как кровь на снег.

Тиканье настенных часов, до этого бывшее лишь фоном, внезапно обрело новое качество. Оно стало отсчетом. Громким, неумолимым биением сердца начавшейся миссии. Тик. Так. Тик. Так. Каждый удар – шаг навстречу неизвестности…

Лист бумаги с алыми буквами «Операция «Рокировка»» и нарисованной Ладьей… Рука, глубоко задумавшейся, Валентины Николаевны лежит рядом. Пальцы не просто сжаты – они стиснуты в кулак, белые от напряжения, но неподвижные, как гранит. Символ собранной воли, концентрации всей ее сущности на одной цели. На столе стоит в рамке фото. Счастливые лица. Смех. Осенний лес. Исчезнувший брат…

И отражение в огромном окне – силуэт женщины с безупречной спиной, сливающийся с темнеющим, залитым дождем городом. Одиночество охотницы, вступающей в игру, где ставки – не карьера, а душа и память. Игра, где фигура под названием «Ладья» только что вышла из тени, и Валентина Николаевна Андреева сделала свой первый, решительный ход.

Майор Андреева принимает дело

Кабинет генерала Иваненко дышал не воздухом, а сгущенной властью. Просторный, залитый холодным светом высоких окон, он был выстроен вокруг массивного стола из черненого дуба, похожего на остров в море идеально отполированного паркета. За спиной генерала, в строгой раме, застыли флаг и герб – символы системы, которой он служил костяком. Книжные шкафы с рядами одинаковых темных корешков юридических фолиантов и скромно, но весомо выставленными наградами в бархатных футлярах говорили не о тщеславии, а о долге. На столе царил минимализм: мощный компьютер, три аккуратные папки с грифами, серебряная ручка в держателе, хрустальная пепельница – чистая, как и весь кабинет. Порядок здесь был не просто эстетикой, а формой контроля, резко контрастирующей с бурей бумаг и нервов в общем зале СК. Гул огромного здания лениво цеплялся за толстые стены, но внутрь проникал лишь глухим, почти неощутимым фоном. Царствовало громкое, размеренное тик-так старинных напольных часов в углу – механическое сердце, отсчитывающее секунды с неумолимой точностью.

Перед столом, в лучах дневного света, стояли двое. Иваненко, закинувшись в кресло из темно-бордовой кожи, медленно перелистывал папку с маркировкой «Омега». Его лицо, с резкими морщинами у глаз и проседью на висках, выстриженных «под ноль», было непроницаемо, как скала. Крепкая выправка чувствовалась даже в этой расслабленной позе; острый, оценивающий взгляд скользил по строчкам отчета, словно скальпелем вскрывая каждую нестыковку. Усталость в уголках глаз говорила о давлении свыше и извне, но воля была стальной.

Валентина Николаевна Андреева стояла чуть правее центра, безупречная и неподвижная, как выточенная из льда статуя. Ее строгий синий костюм, безукоризненная прическа, прямой, но не напряженный стан – все излучало холодную концентрацию. Руки свободно опущены вдоль тела. Серо-голубые глаза прикованы к генералу, выражая не раболепие, а глубокое профессиональное уважение и полную готовность. Ее взгляд, скользнув мимо портретов на стенах, коллекции наград за стеклом шкафа, на мгновение задержался на циферблате напольных часов – 10:47 – и так же спокойно вернулся к Иваненко. Аналитик фиксировал детали среды, но главным объектом оставался начальник и дело в его руках.

Чуть поодаль, почти в тени книжного шкафа, нервозно отсвечивал майор Петров. Его дорогой костюм был безнадежно помят, галстук съехал вбок, на щеках серебрилась небритость. Он старался держать спину прямо, но плечи были неестественно напряжены, руки сцеплены за спиной, пальцы нервно терли друг друга, выдавая внутреннюю бурю. Взгляд его метался: то на полированный паркет, то на профиль Иваненко, то украдкой, словно обжигаясь, скользил по безупречной фигуре Андреевой. Когда ее аналитический взгляд случайно пересекался с его мечущимся, он резко отводил глаза, как пойманный школьник, и его челюсть непроизвольно сжималась.

Внутри Петрова клокотало: «Зачем она здесь? Суд? Доклад? Не может быть… Черт возьми, она же видит всё! Эти ее проклятые глаза… как рентген. Держись, просто держись. Семьдесят два часа… всего семьдесят два…» Мысль о сроке, озвученном генералом утром, вызвала мелкую судорогу под левым глазом. Он едва сдержал желание провести по лицу нервной рукой.

Иваненко закрыл папку с глухим стуком, прозвучавшим в тишине как выстрел. Он медленно поднял голову. Сначала его взгляд, тяжелый и нелицеприятный, остановился на Петрове, заставив того внутренне съежиться. Затем перевелся на Валентину Николаевну. Взгляд стал другим – все так же острым, но с оттенком ожидания, почти доверия. Он задержался на ней дольше, изучая, взвешивая.

– Петров, – голос генерала был ровным, без повышения тона, но каждое слово падало с весом гири. «Ваш отчет по «Омеге». Напоминает сводку с поля боя после артналета. Много шума, паники, перечисленных потерь. Конкретных следов, вменяемой версии – ноль.

Он сделал микро-паузу, дав словам осесть. Петров дернулся, губы его шевельнулись:

– Товарищ генерал, позвольте пояснить… обстановка крайне сложная…

Иваненко одним плавным, но не допускающим возражений движением ладони прервал его. Повернулся к Андреевой:

– Валентина Николаевна. Вы ознакомились с материалами?

Она ответила немедленно, четко, голосом, лишенным интонационных волн, но полным неоспоримой уверенности:

– Так точно, товарищ генерал. Ознакомилась детально. «Ладья». Стиль исполнения, операционный почерк, финальная «подпись» – идентичны серии нераскрытых дел категории «А» за последние пять лет. Взлом – работа высочайшего класса. Чистая техника. Холодный расчет. Слаженные действия.

Иваненко кивнул, едва заметное движение головы, но в нем читалось удовлетворение. Лаконичность, содержание, отсутствие истерики – то, чего ему не хватало последние часы. Петров стиснул зубы так, что выступили желваки на скулах. Он мельком, словно искрой, метнул взгляд на Андрееву – в нем вспыхнула дикая смесь злости, унижения и первобытного страха. Он тут же уткнулся взглядом в пряжку своего ремня.

– Верно, – подтвердил генерал. Его взгляд снова стал ледяным, когда он обратился к Петрову:

– Вы увязли в оперативном хаосе, Петров. В деталях, которые не складываются в картину. В криках СМИ. У вас нет… фокусировки в суть.

Петров побледнел, как мел.

– Валентина Николаевна, – тон Иваненко смягчился, стал почти деловым, но не менее весомым. – Дело «Омега», включая весь аспект деятельности этого… «Ладьи», передается под ваше оперативное руководство. Формируйте группу. Берите, кого сочтете необходимым из любого подразделения. Все ресурсы СК – к вашим услугам. Ваша задача: найти вора, вернуть алмазы и… разобраться, наконец, с этим проклятым «знаком» раз и навсегда.

Он не упомянул крипто-ключ. Или не знал о его истинной цене, или считал это пока второстепенной деталью на уровне его отчетов.

В сознании Веры Александровны пронеслось: «Группа. Полный доступ. Официальный мандат. Теперь «Рокировка» – не тень, а законная операция. Первый ход на доске сделан».

Петров не выдержал. Он сделал резкий шаг вперед, пытаясь выпрямиться во весь рост, но его поза оставалась скованной. Голос, когда он заговорил, предательски дрожал, выдавая внутреннюю панику:

– Товарищ генерал… Позвольте внести предложение. Я… глубоко погружен в оперативную разработку, наработаны связи, известны каналы возможного сбыта…

Он сделал паузу, глотая воздух.

– Возможно… целесообразно оставить меня следователем по делу? В составе группы… Для обеспечения быстрой передачи информации?

Глаза его умоляли. Это была попытка остаться в игре любой ценой, сохранить рычаг влияния, контроль над информационными потоками. Особенно над тем, что касалось крипто-ключа.

Иваненко посмотрел на него так, будто Петров только что предложил нечто абсурдное. Холод его взгляда мог обжечь.

– Ваша «глубокая погруженность», майор, привела оперативную группу в полный тупик за двенадцать часов, – произнес он с ледяной вежливостью, от которой кровь стыла в жилах. – Вы будете работать под непосредственным руководством Валентины Николаевны. Выполнять ее приказы. И докладывать ей о каждом шаге. Это ясно?

Фраза «докладывать ей» прозвучала как пощечина.

Петров замер. Весь его облик исказила гримаса – смесь глубокой обиды, крушения надежд и накатывающей волны паники, которую он с трудом сдерживал. Костяшки пальцев, все еще сцепленных за спиной, побелели. Он опустил голову в резком, почти машинальном поклоне:

– Так точно, товарищ генерал. Ясно.

Голос был глухим, лишенным жизни, как эхо в пустой пещере. Он не поднял глаз на Андрееву.

Валентина Николаевна не упустила момента. Ее взгляд, холодный и бесстрастный, как объектив камеры, скользнул по лицу Петрова в момент его унижения. Она зафиксировала не просто обиду – за ней маячил настоящий, животный страх. Страх, который не объяснялся простым ударом по самолюбию. Она отметила неестественную скованность его плеч, тень в глубине глаз. Что он так отчаянно боится? Что я найду в этом деле? Или… что он не успеет найти что-то первым? Мысль о матовом металлическом цилиндре витала в воздухе незримо, но ощутимо.

Она повернулась к Иваненко всем корпусом, безупречно прямая. Четкий, почти военный кивок головы.

– Есть принять дело, товарищ генерал, – ее голос прозвучал твердо, как кремень. Она смотрела ему прямо в глаза, устанавливая контакт профессионала с профессионалом.

– Группа будет сформирована в течение часа. Первый аналитический доклад представлю к восемнадцати часам.

Уверенность, контроль, конкретика – все было в этих фразах.

Иваненко ответил едва заметным кивком. В его взгляде читалось: «Наконец-то». Облегчение человека, передавшего бремя в надежные руки.

Затем Валентина Николаевна повернулась к Петрову. Не резко, а плавно, как шахматная фигура, делающая ход. Ее взгляд встретился с его опущенным. Он был как ледяной ветер – пронизывающий, лишенный злорадства, но и какого-либо сочувствия. Чистая констатация факта его нового положения.

– Майор Петров. Вадим Сергеевич. – Ее голос был ровным, деловым, как диктующий машинистке текст, но вполне снисходительным.

– Предоставьте мне в мой кабинет к одиннадцати часам все оперативные материалы по делу «Омега», собранные за последние двенадцать часов. Оригиналы. Без купюр. Плюс полный список всего персонала и посетителей, имевших любой доступ к хранилищу «Омега» или его техническим схемам за последний календарный месяц.

Это был не запрос, а приказ. Фраза «без купюр» прозвучала с едва уловимой, но отчетливой режущей гранью – тонкий намек на то, что она не только ожидает попыток утаивания, но и мгновенно их распознает. Особенно если речь шла о чем-то матовом и металлическом.

Петров вскинул голову, будто его толкнули. Его глаза встретились с ее ледяным взглядом. Он попытался удержать его, выказать остатки достоинства, но зрачки забегали, не находя точки опоры. Он сглотнул с усилием, будто ком застрял в горле.

– Да… Валентина Николаевна, – голос сорвался на хрипоту. – Будет… сделано.

Иваненко жестом, полным окончательности, отпустил их. Валентина Николаевна встала и уверенным, бесшумным шагом направилась к тяжелой дубовой двери. Она не оглядывалась, не сбавляла темпа. Петров остался на мгновение, как вкопанный. Его взгляд, полный немой ярости, животного страха и щемящего отчаяния, впился ей в спину. Затем он резко рванулся с места, почти бегом, пытаясь догнать ее стремительную тень. Он поравнялся с ней в дверном проеме, но не осмелился идти вровень, отставая на полшага, сгорбившись, словно неся невидимый груз. Его подошвы скрипели по паркету, нарушая тишину коридора, в то время как ее шаги были почти бесшумны, целеустремленны и неотвратимы.

Дверь кабинета генерала тихо закрылась за ними, отсекая гул коридора. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь громким, размеренным «тик-так» напольных часов. Иваненко тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Его взгляд упал на папку Петрова, затем на фотографию шахматной ладьи, лежавшую поверх отчета. Он взял снимок, посмотрел на старую костяную фигурку, стоящую на черном бархате – символ дерзости и неуловимости. Затем, с тихим стуком, положил фотографию обратно, прямо поверх хаотичных строчек отчета майора. Немой приговор. Часы продолжали отсчитывать время. Для Петрова. Для вора. Для Валентины Николаевны. Игра вступила в новую фазу, и фигуры на доске были расставлены заново. Ладья вышла, и ей был сделан первый ответный ход.

Андреева начинает действовать

Мрак заброшенной типографии «Красный Октябрь» был не просто отсутствием света. Это была субстанция, густая, почти осязаемая, пропитанная десятилетиями пыли, окислившегося металла и мертвых чернил. Гигантский главный цех погружался в бездонную тишину, нарушаемую лишь редким, методичным «кап-кап-кап» воды, сочившейся из порванных труб где-то в высоте, да глухим «скри-и-ипом»  расшатанной металлической фермы, отзывавшимся на порыв ветра за выбитыми окнами-глазницами. Лунный свет, пробиваясь сквозь дыры в прогнившей кровле, резал пространство косыми, пыльными лучами, выхватывая из тьмы фрагменты былого величия индустрии: громадные, покрытые ржавыми струпьями линотипы и ротационные машины замерли, как окаменевшие доисторические монстры. Их очертания были зловещи, отбрасывая длинные, искаженные тени, которые сплетались в причудливый лабиринт. Повсюду валялись гигантские рулоны пожелтевшей практически полностью сгнившей бумаги, некоторые размотаны и раскиданы по бетонному полу, как внутренности поверженного колосса. Под ногами хрустели и шуршали бесчисленные грязные едва узнаваемые листы – одни нетронуто-пустые, другие покрытые призрачными, полустертыми оттисками заголовков давно минувших дней. Запах висел тяжело: пыль, кисловатая плесень, гниль, металлическая горечь ржавчины и едкий, въевшийся аромат засохшей типографской краски – черные и бурые озера которой застыли на полу, перемежаясь с чьими-то давними, размазанными следами. Холод пробирал до костей, вырывая изо рта и ноздрей замаскированных фигур короткие струйки пара, тут же растворяющиеся в темноте.

В этой сюрреалистической пустоши, среди теней и ржавых исполинов, замерли тени иного порядка. Бесшумные, недвижимые, они сливались с мраком так совершенно, что лишь пристальный взгляд мог уловить матовый блеск шлема, контур приклада или мерцающий в ИК-диапазоне окуляр прибора ночного видения. Бойцы группы захвата были разбросаны по цеху с математической точностью, превратив заброшенное пространство в безупречную, невидимую ловушку. Каждый – часть единого, дышащего организма, управляемого холодным расчетом. На балках под прогнившим потолком, словно пауки в паутине стальных ферм, затаились «Соколы» – снайперы и наблюдатели. Их ИК-прицелы и лазерные целеуказатели, невидимые глазу, прочесывали каждую щель, каждый угол внизу, рисуя незримые линии смерти на тепловой карте цеха. У массивных оснований колонн и за корпусами станков, в глубоких карманах тени, замерли «Призраки» – штурмовики, контролирующие все возможные проходы и укрытия на уровне земли. Их оружие, оснащенное глушителями, было направлено в сектора ответственности, пальцы лежали вдоль цевья, в миллиметрах от спускового крючка. Выше, на полуразрушенных металлических галереях, опоясывавших цех, притаились «Грачи». Их позиции позволяли вести убийственный фланговый огонь вниз, перекрывая любую попытку движения по центральным проходам. У основания единственной относительно целой лестницы, ведущей на эти галереи, стояла группа «Щит». Баллистические щиты в состоянии готовности к мгновенному развертыванию, светошумовые гранаты висели на разгрузках, пальцы бойцов сжимали рукоятки. Воздух над полом был почти недвижим, лишь изредка едва слышно жужжали микроскопические дроны-наблюдатели, замершие в стратегических точках или притаившиеся среди груд мусора, их крошечные линзы передавали панораму хаоса на экраны командного пункта. Датчики движения и вибрации, замаскированные под обломки кирпича или слипшиеся листы бумаги, были расставлены не только на входах, но и вдоль специфических маршрутов – тех, что отмечены на планшете командира как «Вероятные пути Ладьи». Глушитель связи, спрятанный в одном из ржавых шкафов, тихо гудел на строго определенных частотах. Тишина абсолютная, нарушаемой только редкими, приглушенными щелчками раций в наушниках бойцов и их собственным ровным, контролируемым дыханием. Никто не наступал на шуршащие под ногами листы бумаги. Никаких источников белого света – только тусклое мерцание ИК-подсветки и красных фильтров на тактических фонарях. Ожидание висело в воздухе, тяжелое и звенящее.

В самом сердце этой замершей машины смерти, за массивным корпусом линотипа, чьи ржавые шестерни нависали как челюсти, стояла майор Андреева. На ней – тактический жилет поверх темной, функциональной одежды, но шлема не было – ее светлые волосы, собранные в тугой узел, и бледное, сосредоточенное лицо выделялись в полумраке. Легкий наушник с микрофоном плотно прилегал к уху. В руках – планшет, экран которого светился тускло-зеленым, проецируя схему типографии, испещренную цветными метками, трекерами дронов и данными с датчиков. Осанка прямая, поза – спокойная и властная. Глаза, серо-голубые и холодные, как ледники, перемещались между экраном планшета и мраком цеха, сканируя, анализируя, предвосхищая. Лицо за непроницаемой маской собранности, лишь легкое напряжение в уголках губ выдавало предельную концентрацию.

Тихий, ровный голос, почти шепот, но четкий и не допускающий разночтений, прозвучал в наушниках каждого бойца:

«Сокол-1, доложите сектор Альфа… Принято. Удерживать. Никаких движений.»

Палец скользнул по экрану, увеличив изображение с дрона, зависшего у дальнего угла галереи.

«Призрак-3, сместитесь на два метра глубже за колонну Браво. Ваша проекция на пыльный участок пола заметна при текущем угле лунного света».

Она знала. Знала, что их противник обратит внимание на такую мелочь. Что его взгляд, привыкший выискивать несоответствия в идеальной картине безопасности, отметит эту тень, падающую не туда, где ей следовало быть. Знание его привычек было ее оружием.

Он здесь. Мысль пронеслась в ее сознании с ледяной ясностью. Чувствую его. Эта тишина… она не естественна. Слишком чистая. Он заглушил слабый гул трансформатора в подвале – его стандартная процедура, когда концентрируется или… чует западню. Взгляд скользнул по тепловой карте на планшете, к зоне, помеченной как «Окно» – узкая щель в стене на втором уровне. Должен проверить обзор. Сейчас. Три… Два… Один…

На экране в секторе «Окно» мелькнуло слабое, аморфное тепловое пятно, похожее на отражение или сбой. Оно исчезло так же мгновенно, как появилось. Но Валентина Николаевна не сомневалась. Да. Он там был. Микросекунда. Знает, что его ищут. Но не знает, что я знаю его карту как свои пять пальцев. Знаю его любовь к высоте, к контролю, к позиции доминирования… Галерея. Ключ ко всему. Ее внутренний взор видел его возможные пути: не по открытому пространству, а по краям, от тени к тени, от укрытия к укрытию, всегда с запасным выходом в поле зрения, всегда с точкой доступа к коммуникациям. Красные круги на схеме – датчики – стояли именно там, где его тень или легчайшее прикосновение могли выдать его, где он, по ее расчетам, должен был проверить ложные укрытия по отработанной годами привычке. Галерея. Наша ставка. Его королевство. И его клетка.

Признаки его незримого присутствия множились, как тени от колеблющегося пламени. На тепловой карте в глубине цеха, у старых серверных стоек, где, по ее анализу, он мог оборудовать временный пост, снова дернулось и погасло слабое пятнышко тепла. Не животное, не грызун – слишком быстрое, слишком целенаправленное движение. В наушнике тихо прошелестел голос «Сокола-1»: «…движение. Галерея. Сектор Чарли. Занавеска из промасленной бумаги. Легкое колыхание. Не ветер».

Там. Валентина Николаевна медленно подняла голову от планшета. Ее взгляд, острый и неумолимый, приковался к темному пролету галереи в указанном секторе. Оттуда, сверху, сквозь звенящую тишину, донесся едва слышный, но отчетливый звук: «клик-клик-клик». Ритмичное, механическое переключение. Не скрип металла, не капанье. Четкий, контролируемый звук проверки канала связи. Глушитель держит, мысленно констатировала она. Ты в сетях, призрак. Но чувствуешь ли ты шелковую нить, уже обвивающую тебя? Знаешь ли ты, чьи это сети?

Напряжение сгущалось, становясь почти физическим грузом. Бойцы замерли еще неподвижнее, если это было возможно. Дыхание в наушниках почти прекратилось. Валентина Николаевна медленно, с хирургической точностью, поднесла руку к микрофону нагрудной рации. Ее пальцы сжались в готовности нажать кнопку передачи – кнопку, которая откроет ад. Это был немой сигнал, понятный каждому: Готовность номер один. Штурм – по ее слову.

В ответ по невидимым нитям управления пробежала едва уловимая волна. Бойцы «Призраков» у колонн и станков синхронно сместили центр тяжести, приготовившись к броску. Пальцы на разгрузках «Щита» у лестницы на галерею плавно обхватили рукоятки светошумовых гранат. Пальцы штурмовиков легли на спусковые скобы. Взгляды, невидимые за ИК-приборами, прищурились, фокусируясь на назначенных секторах и на фигуре командира у линотипа. Тишина перестала быть просто отсутствием звука. Она стала живой, звенящей, натянутой как струна перед разрывом. Где-то вдалеке учащенно застучало «кап-кап-кап», словно спешащий метроном. Или это было эхом собственного сердцебиения Валентины Андреевой, гулко отдававшегося в ее ушах?

Дима… Имя брата вспыхнуло в сознании не мольбой, а стальным клинком. Сейчас. Сейчас я докопаюсь. Доберусь до правды. Или он ускользнет. Но если уйдет… Ее взгляд, прикованный к темному пролету галереи, стал еще жестче, в нем загорелись искры ледяной ярости, смешанной с непоколебимой решимостью. …то только через меня.

Она глубоко, беззвучно вдохнула, наполняя легкие ледяным, пыльным воздухом типографии. Воздухом западни. Палец начал давить на кнопку микрофона. В этот миг, в проеме галереи сектора Чарли, там, где колыхалась промасленная бумага, мелькнуло движение. Темное, стремительное, едва уловимое – не тень, а скорее сгусток более глубокой тьмы, который на мгновение замер, будто почувствовал десятки невидимых прицелов, внезапно сфокусированных на одной точке. Сотню невидимых взглядов, пронзающих мрак. Тишина взорвалась немым грохотом ожидания. Палец Веры Александровны завис на микросекунду перед финальным нажатием. Команда застыла на губах. Выстрел не прозвучал. Но в звенящем мраке «Красного Октября» между охотницей и призраком пробежала первая искра прямого, смертельного противостояния. Игра началась.

Лицом к лицу

Тишина "Красного Октября", звеневшая секунду назад напряженным ожиданием, взорвалась. Не грохотом, а лезвием голоса майора Андреевой, разрезавшим эфир нагрудной рации: "ШТУРМ! ВСЕ ГРУППЫ! ЦЕЛЬ НА ГАЛЕРЕЕ! СЕКТОР ЧАРЛИ!" Команда была не криком, а холодной сталью, брошенной в механизм засады.

В тот же миг из черного зева проема на галерее, куда был направлен десяток невидимых прицелов и взгляд ВА, не шагнула, а материализовалась фигура. Тень обрела плоть. Ладья. Он не прятался за маской, но глубокий капюшон бросал лицо в непроглядную тень, выхватывая лишь острый угол челюсти и скулу, мелькнувшие в косом лунном луче. Одет в матово-черный тактический костюм, облегающий, как вторая кожа, не стесняющий ни одного мускула. Он стоял не в позе загнанного зверя, а с расслабленной, почти небрежной готовностью хищника, давно знающего о западне и принимающего вызов. Его руки висели свободно вдоль тела.

Ответ группы захвата был мгновенным, сокрушительным. Десяток ослепительных белых копий тактических фонарей вонзились в галерею, выхватывая из мрака фигуру во всех деталях. Десяток алых точек лазерных целеуказателей заплясали на его груди, лице, руках – тревожные, смертоносные веснушки. Воздух наполнился резкими, приглушенными командами: "Стоять! Руки за голову! На пол! Сейчас же!", лязгом затворов, топотом сапог по бетону и хрустящей бумаге, когда бойцы рванулись из укрытий. Сверху, с балок, снайперские прицелы замерли, впившись в цель. Галерея превратилась в освещенную сцену, а Ладья – в мишень.

Он не поднял рук. Не дрогнул. Стоял неподвижно, будто ослепительный свет и алые точки были лишь дождем. Капюшон слегка приподнялся – не от страха, а как бы для лучшего обзора. Его взгляд, быстрый, как удар кобры, прошелся по бойцам внизу, сканируя позиции, оружие, угрозы. Мгновенная тактическая оценка. Затем этот взгляд, острый, пронизывающий, лишенный тени страха, но полный ледяного, бездонного любопытства, нашел Веру Александровну у подножия линотипа. На его губах, в тени капюшона, дрогнуло нечто, похожее на усмешку – мимолетное, едва уловимое признание достойного противника.

Ярость – не слепая, а холодная, профессиональная, замешанная на годах поисков, на боли от исчезновения брата, на дерзости этого взгляда – вспыхнула в Валентине Андреевой белым пламенем. Расчет группы? Блокировка путей? Это требовало секунд, которых не было. Ее рука, не дрогнув, рванулась не к стандартному служебному пистолету, а к плоскому, компактному «Глок 17» в кобуре у бедра – личному, мощному оружию человека, готового к настоящей войне. Два выстрела, коротких, как хлопки, разорвали гул. Не в грудь, не в голову – в ноги. Обездвижить. Взять живым. Пули прошили воздух там, где мгновение назад была голова Ладьи.

Он не уворачивался от пуль. Он двинулся до них. Как только ее рука коснулась рукояти «Глока 17», его тело уже было в действии. Не назад, в глубину галереи, а вперед и вниз – стремительный спад, почти падение, позволивший пулям пройти над капюшоном. Но не вниз на пол цеха, где его ждали. Вперед! Через перила галереи! Акробатический прыжок-кувырок, сокращающий дистанцию не к выходу, а прямо к ней! Он приземлился на согнутых, пружинящих ногах в облаке пыли, бесшумно, как кошка, в метре от Валентины. Ровно там, где ее не прикрывал никто из «Призраков». Бойцы, рванувшиеся вперед, застыли на долю секунды, ошеломленные дерзостью и скоростью.

Валентина, инстинктивно отшатнувшаяся от неожиданного прыжка, инерцией повела ствол за стремительной фигурой. Ладья был быстрее. Его правая рука – ребро ладони, закаленное годами тренировок – бритвой ударила по ее запястью. Удар был точен, парализуя нерв. «Глок 17» вырвался из онемевших пальцев, звонко шлепнувшись на бетон. Одновременно его левая рука, сильная и цепкая, схватила ее за предплечье выше локтя.

Он не стал бить. Используя ее инерцию отшатывания и свой захват, Ладья сделал короткое, мощное движение бедром, подсек ее ногу и рванул на себя и вниз. Классический бросок через бедро – чистое дзюдо, исполненное с жестокой эффективностью спецназа. Валентина взмыла в воздух, мир перевернулся, ржавые машины и лучи фонарей промелькнули калейдоскопом. Падение на бетон могло быть смертельным или калечащим.

Но он не бросил ее. В последний момент, когда ее спина была в сантиметрах от пола, его руки – одна все еще на предплечье, другая вцепилась в ворот тактического жилета – резко потянули ее вверх и к себе, гася инерцию. Они замерли в немыслимой близости. Ладья стоял, слегка наклонившись, крепко держа ее за руку и за ворот. Валентина – полуприсевшая, почти на коленях, лицом к его груди, ее свободная рука инстинктивно уперлась ладонью ему в солнечное сплетение. Ее голова была запрокинута, вынужденно, волосы выбились из узла. Их взгляды встретились. Сверху вниз – его, из глубины капюшона. Снизу вверх – ее, из положения подчинения. Расстояние – меньше вытянутой руки. Секунды растянулись в вечность. Шум вокруг – крики бойцов, бегущих к ним, команды, щелчки переключенных предохранителей – отступил, превратившись в глухой фон. Слышно было только их дыхание – ее, прерывистое, хриплое от ярости и усилия; его – более ровное, но тоже с напряженным свистом в легких. И бешеный стук сердца – чьего, она не могла понять.

В ее глазах – расширенные зрачки, полыхающие чистой, неразбавленной ненавистью. Но под адреналиновой волной гнева, в глубине этих серо-голубых льдин, мелькнуло и нечто иное. Мгновенная, профессиональная оценка: «Скорость… Точность… Контроль… Он не стрелял. Не добивал. Почему?» Искра неподдельного, почти шокирующего интереса к этому уровню мастерства. Столкновение с силой, равной ее собственной, а может, и превосходящей. Тень вынужденного, горького уважения к виртуозу темного ремесла.

Его глаза, теперь видимые в просвете капюшона при свете фонарей, такие холодные и ясны, как горные озера. Ни злобы, ни триумфа. Только предельная концентрация и… аналитическое любопытство. Он всматривался в ее лицо, залитое светом, будто сверяя с каким-то внутренним образом – с фотографией? С воспоминанием? С чертами ее брата? Увидел ли он ту самую искру в ее глазах – смесь ненависти и признания? Что-то дрогнуло в его взгляде – вопрос? Микроскопическое удивление? Или просто блик света на влажной роговице?

Два-три удара сердца. Вечность в пыльном аду типографии.

Затем Ладья действовал. Не резко, а с расчетливой плавностью. Он не швырнул ее на пол. Слегка, но сильно толкнул ее в сторону – не вниз, а так, чтобы она отлетела, потеряв равновесие, но не упала. В тот же миг, пока её тело откатывалось по инерции, он резко присел. Его свободная рука дернула за почти невидимый, покрытый грязью и ржавчиной трос, прикрепленный к основанию ближайшего печатного станка.

«Щелк-скр-р-р-р!» Часть ржавого, казавшегося монолитным фальшпола под станком провалилась вниз с грохотом, открывая узкий, черный, как могила, лаз. Из лаза вырвался клуб вековой пыли и ледяного, пахнущего сыростью подземелья воздуха.

Ладья не оглядывался. Он нырнул в лаз головой вперед, как угорь в нору, с акробатической ловкостью, не оставляя никакой части тела для прицела. Прежде чем полностью скрыться в черноте, он повернул голову. Его взгляд в последний раз мелькнул в сторону Валентины, которая, спотыкаясь, только что обрела равновесие. Взгляд был нечитаемым – вызов? Предупреждение? Или намек на что-то общее, что только что мелькнуло между ними в этом аду?

"Лаз! Он уходит! Блокировать все выходы! Вниз! Вниз!" – заорал кто-то. Прозвучали запоздалые выстрелы, рикошетившие от края лаза. Бойцы кинулись к зияющему отверстию, светя мощными фонарями вниз – пустота, лишь пыль, оседающая на обломки, и быстро удаляющийся звук шагов по металлическим ступеням или решеткам. Ни дыма, ни гранат – только мастерство исчезновения.

Андреева не бросилась к люку. Она стояла на месте, дыша глубоко и неровно, чувствуя, как дрожит рука, которой она упиралась ему в грудь. Она смотрела на черный провал, затем медленно перевела взгляд на суетящихся вокруг него бойцов, на ослепительные лучи фонарей, выхватывающих клубы пыли. На её лице не было гнева поражения. Была глубокая, сосредоточенная мысль, пытливость хищника, изучающего новый, неожиданный след.

Она медленно подошла к месту, где он приземлился после прыжка. Подняла свой "Глок 17", холодный и тяжелый. Затем взгляд скользнул к точке броска, к траектории его падения, к месту, где его рука дернула трос. Она мысленно воспроизвела его движения: прыжок, перекат, обезоруживание, бросок, толчок, рывок за трос, нырок… Бросок через бедро… Обезоруживание – прием САМБО спецназа ГРУ. Точно по лучевой кости, на онемение. Лаз… не импровизация. Подготовлен давно. Знает планировку этого гроба лучше, чем мы с чертежами. Чувствовал засаду… и вышел навстречу. Не убегал. Контролировал ситуацию до конца. Мысль была горькой, но честной. Не просто талантливый вор. Не заурядный головорез. Профи высшей пробы. Его уровень… Впечатляет…

– Он знал о засаде, – её голос прозвучал громко, четко, режуще ясно в хаосе, обращаясь к ближайшему капитану из группы "Щит". Без упрека, но с леденящей весомостью факта.

– Рассчитал каждый шаг. От прыжка до лаза. Профессионал экстра-класса. Ищите скрытые коммуникации, вентиляционные шахты, все чертежи здания, включая послевоенные перепланировки. Он не действует вслепую. Никогда.

Капитан кивнул, лицо под каской напряженное, и бросился отдавать распоряжения.

Андреева машинально поправила тактический жилет, ощущая, как дрожат пальцы. Застегнула расстегнутую липучку на вороте – именно там, где его рука вцепилась в ткань, чтобы притянуть и стабилизировать ее при падении. Ее пальцы скользнули по оторванному краю… и нащупали в боковом кармане жилета посторонний предмет. Не ее блокнот, не ручка. Плотный, сложенный квадратик. Она замерла. Достала его. Ровный белый кусочек бумаги, на котором четкие, ровные строчки, выведенные несмываемой черной химической ручкой. Внимательно развернула.

Глаза пробежали по строчкам. Сначала бегло, затем медленно, еще раз:

«Ищи не того, кто взял, а того, кому это нужно. Они уже в движении. Твой Ладья»».

Ее лицо, только что собранное в ледяную маску аналитика, начало меняться. Брови непроизвольно сдвинулись – непонимание, попытка осмыслить масштаб. Зрачки расширились – осознание, что почва уходит из-под ног. Губы плотно сжались, белея от нажима – ярость против игры, в которую ее втянули, и вызов, брошенный прямо в лицо. Челюстные мышцы напряглись, как тросы. Он подложил… Когда? В момент броска? Когда притягивал к себе? Его пальцы у ворота… Быстрее мысли. "Твой" Ладья? Он знает. Знает, что я охочусь не просто за вором. Знает про Диму. Знает, что для меня это личное. Но откуда?.. И это был намек – подтверждение моей интуиции. Я на верном пути! "Они"… Кто "Они"? Крипто-ключ… Алмазы… Все это было ширмой? Для кого? Петров – пешка? Или часть "Их"? Ладья… он не главный игрок. Он знал, что меня назначат. Знает систему. Это… игра. Глобальная. И он только что сделал первый настоящий ход, выведя меня из тупика. Посмотрим, что последует дальше…

Эмоции бушевали: унижение от того, что ее не только физически переиграли, но и использовали как почтовый ящик; ярость против невидимых "они" и против самого Ладьи, осмелившегося касаться ее, намекать на самое больное; острый, неподдельный интерес к размаху заговора, к уровню противников, в игру которых она только что вступила; и, наконец, холодный, всепоглощающий азарт охотника, получившего самый сложный и важный след в жизни. Адреналин от схватки сменился иной энергией – энергией аналитической ярости и жажды докопаться до сути, до самой сердцевины.

Она сжала записку в кулаке так сильно, что бумага смялась, а костяшки побелели. Потом медленно разжала пальцы, аккуратно разгладила драгоценный клочок. Подняла голову. Ее взгляд, больше не пылающий слепой ненавистью, а наполненный непоколебимой решимостью и всепроникающим поиском истины, устремился сквозь ржавые стены "Красного Октября", туда, где растворился Ладья, и дальше, в непроглядную тьму, где скрывались "они". Вызов был брошен. Принят. Игра перешла на новый, смертельно опасный уровень, где ставки были выше алмазов и выше мести. Где часы, тикавшие в ее сознании, отсчитывали время до схватки с тенями, о которых она даже не подозревала час назад.

Гнев, анализ и первые сомнения

Типография «Красный Октябрь» гудела, как растревоженный улей. Гул голосов, лязг оборудования, резкие команды в рации, топот сапог по бетону, перемешанному с хрустящей бумагой – все сливалось в какофонию оперативного провала. Бойцы копошились у черного провала лаза, светили фонарями в бездну, кричали что-то о туннелях и блокпостах. Их движения были резкими, почти паническими, отбрасывая гигантские, дерганые тени на ржавые стены. Пыль, поднятая суетой, висела в лучах тактических фонарей золотистой взвесью.

Майор Андреева стояла посреди этого хаоса, словно каменный остров в бурном потоке. Неподвижная. Спина – прямая, неестественно жесткая, будто выточенная из гранита. Все мышцы были напряжены до предела, сведены в единый, тлеющий узел ярости. Ее правый кулак, сжимавший ровный клочок бумаги, дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью волнения. Бумага мялась, скрипела под неистовым давлением пальцев, но не рвалась – последний бастион сознательного контроля даже в эпицентре эмоционального землетрясения. Лицо вполоборота к суете у лаза было обрамлено выбившимися из узла прядями светлых волос. Скулы резко вырисовывались под кожей, челюсти сжаты так, что болели зубы. Губы – тонкая, белесая линия. Но взгляд… Взгляд был прикован не к лазу, не к мечущимся фигурам. Он был устремлен внутрь, в пылающий котел собственного возмущения и гнева, упираясь в грязный бетон пола перед ее ботинками, не видя ничего вокруг.

В ушах стоял гул – не внешний, а внутренний, накат крови. Собственное сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Дыхание срывалось – короткое, прерывистое, как у загнанного зверя. Голоса оперативников доносились словно из-под толстого стекла: "…ничего! Чисто! Ушел, как по маслу! Проверить все подземки!.." Фраза "ушел" пронзила сознание острой иглой.

Дотронулся. Его пальцы. На моей коже. На воротнике. Схватил. Как вещь. Бросил. Как мешок с мусором. Полуприсевшая… на колени… перед ним. Картины мелькали, обжигая. И этот… этот клочок! Подсунул! Как милостыню нищей! Насмешка! "Твой Ладья"… Твой?! Мысль вонзилась в самое больное, в незаживающую рану. Что ты знаешь о Диме? Какое право ты имеешь?! Какая связь? Я тебя… я тебя найду. Не просто найду. Я раздавлю. Как букашку. Выжму из тебя каждую каплю правды, каждое… Мысль, ядовитая и бессильная, оборвалась резко, на самом пике, словно уткнулась в стену.

Она зажмурилась. Плотно. Так, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Мир на мгновение погрузился в абсолютную, тихую черноту. Глубокий, протяжный вдох через нос. Воздух ворвался в легкие, неся с собой тяжелый коктейль запахов: вредная пыль, сладковатая гниль бумаги, едкая ржавчина, пот, адреналиновый привкус страха и гнева… и вдруг – тончайшая, чуть горьковатая, холодная нотка. Дорогой одеколон. Чужеродный. Его запах. Он витал на месте схватки, на ее воротнике, прилип к памяти. Она задержала воздух, почувствовав этот след.

Затем – долгий, медленный выдох через слегка приоткрытые губы. Словно выпуская пар из перегретого котла. Когда она открыла глаза, в них не осталось слепой ярости. Остался огонь – но не безумный, а холодный, сфокусированный, как луч лазера. Лед и пламя профессионала, сжигающего эмоциональный шлак. Ярость – роскошь. Смертельная ошибка. Он играл? Рассчитывал на нее? На мою боль из-за Димы? Или нет?… Ее аналитический ум, пробиваясь сквозь пелену гнева, выхватывал другую грань. Он использовал её? Как щит. Как дымовую завесу. Отвлечение. Время… теряется время. Нужно мыслить. Только мыслить.

Она разжала кулак. Пальцы, онемевшие от напряжения, разгибались с трудом. Она бережно, почти с нежностью, расправила мятый обрезок бумаги одной рукой, не глядя пока на зловещие строчки. Ее взгляд, теперь острый и беспощадный, переместился на зияющий провал в полу – вход в лабиринт, что увел Ладью прочь.

Подошла к краю лаза целенаправленно, игнорируя капитана, суетливо предлагавшего ей фонарь.

– У меня свой, – бросила она коротко, доставая свой, с узким, режущим лучом. Встала на колени у черного прямоугольника, не обращая внимания на въедливую грязь и крошки бетона, впивающиеся в ткань брюк. Луч фонаря, как скальпель, вонзился в детали.

Лаз. Не просто дыра. Это был шедевр конспирации и инженерии:

Края: Не рваные, не взрывные. Идеально ровные, словно вырезанные по лекалу. Следы плазменного резака или высокоэффективного химического состава, аккуратно прошедшего по контуру старой, замаскированной ревизионной панели. По краям – остатки искусственной патины: краска, слой ржавчины, нанесенная грязь, сливавшиеся с окружающим полом так безупречно, что даже при близком осмотре до вскрытия они были неотличимы. Работа не недельной давности.

Петли: Не ржавые скрипучие железки. Специальные, бесшумные, из нержавеющего сплава, с едва заметным синеватым отливом. Смазанные чем-то долговременным и эффективным – они сработали бесшумно и плавно, несмотря на годы бездействия в сырости.

Механизм: Простота гения. Рычаг с тщательно рассчитанным противовесом, скрытый в нише под основанием станка. Активация – тонким, словно паутина, кевларовым тросом, идущим вдоль ножки линотипа вверх, к месту, где стоял Ладья. Достаточно было резкого рывка – и ловушка открывалась.

Спуск: Вертикальная шахта метра два-три глубины. Не просто яма. С аккуратно приваренными металлическими скобами – ступенями для быстрого и бесшумного спуска. Луч фонаря, пронзая пыль, выхватывал внизу начало горизонтального туннеля, уходящего в непроглядную тьму. Отсутствие паутины, мусора, затхлости – лаз поддерживался в рабочем состоянии. Регулярно чистился, проветривался.

Воздух: Из глубины тянул устойчивый, свежий, холодный сквозняк. Значит, выход наружу. Значит, система вентиляции. Значит, путь был продуман до мелочей, как военная операция.

Андреева методично, с хирургической точностью, замерила размеры лаза и расстояние между скобами маленькой стальной линейкой из кармана. Ее палец в тонкой перчатке осторожно провел по идеальному краю среза, ощупывая гладкость металла. Потом коснулась бесшумного механизма рычага, проверив его ход. Наклонилась ниже, втянула носом воздух из туннеля – холодный, с примесью сырости, но без затхлости. Движения были не просто осмотром. Это был диалог. Уважительный, почти ритуальный разговор с умом и методикой того, кто это создал.

Не неделя. Не месяц. Годы. Мысль звучала в голове с вынужденным, горьким признанием. Он знал это место. Изучил. Выбрал задолго до "Омеги". Подготовил не просто путь отхода. Убежище. Опорный пункт. На случай именно такого сценария – провала, окружения. Механизм… примитивен в гениальности. Надежен. Незаметен. Предусмотрел все: шум открытия, свет, возможную погоню, даже мой рывок… рассчитал силу толчка, чтобы я не разбилась. Использовал пространство. Время. Мою ярость… как часть своего плана. Восхищение, холодное и невольное, кольнуло ее острее ненависти. Профи. Не просто талантливый вор. Не головорез. Стратег. Его уровень… Уровень, который она понимала. Уровень, где ошибка стоит жизни. Уровень вызывающий невольное уважение.

Она непроизвольно коснулась пальцами воротника тактического жилета, чуть ниже кадыка. Того самого места, где его пальцы вцепились в ткань с железной хваткой, чтобы притянуть, стабилизировать, предотвратить жесткое падение. Вспомнила силу захвата – не жестокую, не ломающую, а контролирующую. Четкую. Профессиональную. Запах его – смесь пота, пыли типографии и того холодного, чуждого одеколона – снова всплыл в памяти. Зачем? Украл – беги. Максимально быстро, максимально далеко. Но он… остался. Специально засветился, чтобы вызвать на себя силы захвата, не пожалев такого надежного укрытия. Рискнул схваткой. Рискнул пленом. Чтобы… передать вот это? Ее взгляд упал на развернутую записку в левой руке, подсвеченную лучом ее же фонаря.

Поднесла бумагу ближе к свету. Перечитала. Не эмоциями, а холодным сканером аналитика, впитывая не только слова, но и форму:

«Ищи не того, кто взял…»  – Отказ от ответственности? Отрицание роли главного злодея? Или… указание вектору? Смещение фокуса?

«…а того, кому это нужно».  – Клиент? Заказчик? Очевидно. Но зачем тогда записка? Почему предупреждение? Значит, "Тот, кому нужно" – не просто заказчик. Он – угроза? Или более глубокий, скрытый игрок? Другой «Охотник»? "Они"?

«Они уже в движении».  – Констатация? Угроза ей? Предупреждение ему самому? Или… констатация факта для всех, кто в игре? Кто "Они"? Движение куда? Зачем?

«Твой «Ладья»». – Присвоение имени? Почему «твой»? Или… горькое признание связи? Указание, что он – лишь часть чего-то большего, что касается лично ее?

Сомнения, как ядовитые ростки, пробивали лед аналитической уверенности:

Почему предупредил? Если он просто наемник, отработавший заказ… Зачем рисковать контактом? Зачем оставлять след? Если он настоящий "Ладья"… почему "мой"? Что связывает его с делами Димы? Почему он знает, что для меня это может быть личным?

Алмазы… ключ… Ключ! Петров. Его паника была неадекватна. Не из-за бриллиантов. Он боялся за ключ. Боялся, что его связь с ним вскроется. Он – пешка? "Они" – это те, кто стоит за Петровым? Кто дергает за ниточки?

Взлом "Омеги"… слишком… театральный. Ладья на виду. Подпись. Засада, которую он предвидел и использовал. Как будто… спектакль. Как будто он хотел, чтобы его нашли. Чтобы выманить именно меня. Чтобы… передать сообщение. Лично мне. Предупредить? Вовлечь?

На смену ярости и даже горькому восхищению пришла холодная, щемящая настороженность. Лицо ВА стало абсолютно непроницаемым, классической маской "Льдины". Но глаза – серо-голубые глубины – выдавали фейерверк работы мысли, сопоставления фактов, построения и разрушения гипотез. Игра обретала новые, пугающие масштабы.

Она аккуратно, с почти ритуальной точностью, сложила записку вдвое, затем еще раз. Не в карман тактического жилета, а во внутренний, глубокий карман своей темной рубашки, прилегающий к телу под жилетом. Застегнула его на мелкую, крепкую молнию. Знак. Записка перестала быть уликой. Она стала талисманом. Компасом. Свидетельством вступления в новую, темную игру.

Поднялась с колен, отряхнула ладони о бедра – жест механический, бессмысленный в этой грязи. Окинула взглядом оперативников. Они все еще метались у лаза, светили в пустоту, кричали в рации невнятные распоряжения. Ее взгляд был лишен презрения. Скорее – отстраненной констатации несоответствия. Они были добросовестными солдатами, но их уровень был уровнем пехоты, брошенной против гения спецназа. Инструменты, не пригодные для этой работы.

– Все, – ее голос прозвучал в наступившей вдруг относительной тишине твердо, властно, но без прежней режущей резкости. Командный тон сменился тоном констатации и постановки задачи.

– Оставьте лаз. «Щит» – остаться здесь. Ничего не трогать. Ждать криминалистов. Максимальная фиксация.

Она указала на механизм, края.

– Остальные – прочесать здание еще раз. От чердака до подвала. Не ищите его свежие следы – их нет. Ищите следы долговременного присутствия. Пыль, сдвинутую не сегодня. Чертежи, схемы – даже обрывки. Тайники. Пустые упаковки еды, воды долгого хранения. Места, где могла стоять аппаратура наблюдения. Точки, откуда он мог вести наблюдение за объектом до инцидента. Задолго «до».

Акцент сместился кардинально: не погоня за призраком, а изучение его логова, его методов, его подготовки.

Она отвернулась от лаза. Стояла спиной к черному провалу, лицом к гигантскому, мрачному пространству цеха, залитому теперь искусственным светом фонарей. Рука, неосознанно, легла на грудь, над местом, где под тканью рубашки лежала записка. Не поймать вора… Мысль кристаллизовалась, холодная и четкая. Понять игру. Распутать нити. Найти "Того, кому нужно". Раскрыть "Их". И тогда… "Твой Ладья"… В глубине сознания всплыло лицо брата, Дмитрия, улыбающееся на той старой фотографии. …тогда я найду и тебя. И правду. Всю правду о Диме.

Интуиция подтвердила. Все так и будет!

Плечи под черным тактическим жилетом оставались прямыми, но теперь они несли иную тяжесть – не физическую усталость, а тяжесть знания, сомнений, предстоящей борьбы с невидимыми врагами. Интеллектуальную тяжесть стратега, вступившего в партию с неизвестными правилами. Ее взгляд, острый и непреклонный, устремился сквозь ржавые стены "Красного Октября", сквозь ночь, в непроглядную паутину заговора, которую только что обозначила записка. Вызов был брошен. Принят. Часы, отсчитывавшие время до встречи с Ладьей, теперь тикали громче, отсчитывая время до схватки с призраками, чьи имена и лица были скрыты во тьме.

Троянская ладья Петрова

Кабинет Валентины Николаевны был островком выверенной тишины после шторма провала в «Красном Октябре». Безупречный порядок царил на столе из темного дерева, но на нем, как шрам, лежал толстый отчет с жирным грифом «Неудовлетворительно» – хроника вчерашнего фиаско. На большой маркерной доске рядом застыли свидетельства ночной драмы: криминалистические фото идеально вырезанного лаза, схемы типографии, испещренные пометками Валентины, и, в центре, увеличенный снимок той самой записки – «Ищи не того, кто взял, а того, кому это нужно. Они уже в движении. Твой «Ладья»». Воздух был густ от запаха ароматного, зеленого чая «Гринфилд» – чашка стояла нетронутой. Валентина Николаевна сидела не за столом, а в кресле у окна, спиной к комнате. Ее фигура была неподвижна, лишь легкое движение плеча выдавало глубокое, ровное дыхание. Она смотрела не на серые крыши города, а сквозь них, вглубь собственных размышлений. Пальцы лежали на подлокотниках, кончики их слегка касались друг друга – жест сосредоточенной медитации. В уме раскладывались карты: связь между дерзким предупреждением Ладьи, безупречно подготовленным побегом и тенью брата Дмитрия, на которую это все неизбежно падало. Но прямой и неопровержимой связи она не находила. Одно только предчувствие, хоть и кричащее, но для следствия не аргумент. Факты! А их пока не было. Но Андреева верила, что только «пока»! Шелест страниц отчета, который она мысленно перелистывала вновь и вновь, был единственным звуком в тишине.

Тишину разрезал резкий, нервный стук в дверь. Не просьба о входе, а настойчивое, почти истеричное барабанное дрожание костяшек. Дверь распахнулась, не дожидаясь ответа.

Следователь Петров ввалился в кабинет, словно его вытолкнули. Он выглядел так, будто не просто не спал, а провел ночь под пыткой. Лицо серое, осунувшееся, с темными, провалившимися впадинами под воспаленными глазами. Щетина серебрилась неряшливо. Волосы торчали в разные стороны. Галстук завязан криво, а узел съехал почти к ключице. В руках он сжимал потрепанную папку так крепко, что костяшки побелели. От него исходила волна лихорадочной, неуместной энергии, смешанной с запахом пота и дешевого одеколона, которым он, видимо, пытался заглушить немытое тело и страх.

– Валентина Николаевна! – его голос сорвался на высокой ноте, слишком громкий для тихого кабинета. Он почти бросился к столу, шаркая подошвами по паркету, и с размаху шлепнул папку на полированную поверхность, едва не задев холодную чашку чая.

– Нашел! Наконец-то! Слабое звено! Тот самый «Скример»! Иногда работал на Ботаника, по словам информаторов, копался в сети для него! Левин! Все! Все сходится один к одному! Вполне мог сработать по заказу «босса» и отхватить алмазы для него.

Его палец, дрожащий и влажный, тыкал в закрытую папку, не решаясь ее открыть сразу.

Не дожидаясь реакции, не глядя ей в глаза (его взгляд метался от папки к дверям, к часам, куда угодно, только не на нее), Петров лихорадочно раскрыл папку. Оттуда посыпались бумаги. Он выхватил фото Бориса Левина – застенчивого, испуганного парня в очках. Потом – распечатки биографии: неудачливый программист, уволенный из мелкой софтверной конторы год назад за попытку «покопаться» в защите сервера «из любопытства», живущий с больной матерью в хрущевке, основное хобби – коллекционирование шахматных фигур. Петров швырнул на стол снимки захламленной квартиры Левина: книги по криптографии для начинающих, дешевые китайские наборы пластиковых шахмат, разбросанные по столу.

– Смотрите! – Петров говорил скороговоркой, как заученный текст, его голос хрипел от напряжения.

– Знает криптографию! Теорию! Мог разобраться, мог взломать биометрию «Омеги»! Не так уж сложно для знающего!

Петров проигнорировал пропасть между уровнем курсов для чайников и взломом "Цербера".

– Коллекционирует шахматы! Вот, вот смотрите!

Он ткнул в фото дешевой белой пластиковой ладьи среди таких же фигурок.

– Ладьи! Целый набор! Совпадение? Ха!

Его смешок прозвучал фальшиво.

– Уволен со скандалом! Мотив есть – месть системе, плюс деньги, алмазы! Асоциален! Типичный одиночка-гений, как мы и предполагали! Сработал на Ботаника на заказ.

Он выпалил это, не делая пауз, как будто боялся, что его перебьют. Постоянно поправлял сбившийся галстук, капли пота выступили на висках. Давление на него было почти физическим – он должен был впихнуть эту версию сюда и сейчас.

И вот, с театральным, но неуверенным пафосом, Петров извлек из недр папки прозрачный полиэтиленовый пакет с доказательством. Внутри лежал небольшой, аккуратный обрывок темной ткани – типа куртки или толстовки. На нем был ярко-красный, дешево выглядящий логотип – стилизованный дракон, изрыгающий пиксельное пламя, что-то из дешевых киберпанк-магазинов. Ткань была чистой, без пыли, без следов эксплуатации. Края обрыва… они были не рваными, не затянутыми, а идеально ровными, как будто отрезанными ножницами.

– И вот! – Петров попытался вложить в голос торжество, но получился лишь сдавленный визг. – Гвоздь программы! Найден сегодня утром! При повторном осмотре периметра хранилища «Омега»! Зацепился, понимаете, за острый выступ ограждения! Его ДНК! Его фирменный знак!

Он стукнул кулаком по столу для убедительности, но звук был глухим, жалким.

– Совпадение? Не-е-ет, Валентина Николаевна! Не думаю! Это ОН!

Андреева не потянулась за пакетом. Она сидела неподвижно, лишь ее голова медленно повернулась от окна. Ее взгляд скользнул сначала на пакет. Серо-голубые глаза, холодные и невероятно острые, задержались на кричаще-неуместном логотипе, на чистоте ткани, на идеально ровном срезе. Потом этот взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно поднялся на Петрова. Он встретил его мечущиеся глаза, заставив того невольно отвести взгляд и сглотнуть. Она откинулась на спинку кресла, сцепив пальцы перед собой. Поза абсолютного контроля и леденящего сомнения.

– Повторный осмотр? – ее голос был тихим, ровным, но каждое слово падало, как камень. – Сегодня утром? Петров, хранилище «Омега» – объект режимный, первой категории. Его осмотр проводился трижды: немедленно после обнаружения кражи бригадой немедленного реагирования, через шесть часов группой криминалистов под руководством майора Семенова, и вчера вечером – под вашим личным контролем. Протоколы осмотра подписаны, в том числе вами. Никакого обрывка ткани на периметре зафиксировано не было.

Она сделала микроскопическую паузу, давая фактам врезаться.

– Где именно он был обнаружен? В каком секторе? Кто обнаружил? Немедленно предоставьте рапорт о находке с подписями свидетелей и полный видеоархив с камер наблюдения за этим сектором периметра за последние сорок восемь часов. Каждую минуту.

Петров побледнел еще больше.

– Видео… видео могли… могли стереть! Или… или он подбросил позже! Уже после осмотра! – выпалил он, но голос дрожал.

Андреева не обратила внимания на его лепет. Ее взгляд скользнул на фото Левина.

– Этот… господин Левин. По вашему же предварительному отчету о нем, основанному на данных наружного наблюдения, он не выходил из своей квартиры в течение трех дней до кражи и трое суток после. Включая вчерашний вечер. Как он мог подбросить улику сегодня утром? Его алиби подтверждено визуально и данными с камер подъезда?

– Алиби… может, сговорился с кем-то! Или данные неточны! – Петров схватился за соломинку, роняя несколько листов из папки на пол.

– Его «знание криптографии», – ВА продолжила методично, голос как стальной прут, – Ограничивается, согласно вашим же источникам, бесплатными онлайн-курсами начального уровня и одной жалкой попыткой взломать примитивную защиту сервера его бывшего работодателя. Попыткой, которая была мгновенно обнаружена и пресечена их штатным сисадмином среднего звена. Вы всерьез полагаете, что этот человек смог бы справиться с биометрической системой «Цербер» уровня «Омега»? За секунды? Сомнительно. Более чем.

В ее голосе прозвучало не презрение к Левину, а откровенное неверие в компетентность самой версии.

Она указала подбородком на пакет с тканью.

– А этот… «символ».

На ее губах дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее усмешку.

– Вы искренне считаете, что человек, который с миллиметровой точностью обошел динамическую лазерную сеть «Танго», взломал зашифрованную биометрическую базу за секунды и оставил на месте преступления ладью из слоновой кости как визитную карточку… будет носить на задании вот эту… кибер-подростковую атрибутику?

Ее палец легонько ткнул в сторону пакета.

– И зацепится за ограждение? Он оставляет произведения искусства, Петров, а не дешевый текстиль с принтом для тинейджеров.

Слишком нарочито, пронеслось в голове Валентины Николаевны, ее взгляд буравил Петрова. Слишком глупо. Слишком топорно. И слишком… отчаянно. Он паникует не на шутку. Кто так давит на него? «Они» из записки? Зачем им этот Левин? Пешка для отвлечения внимания? Чтобы выиграть время, пока я копаю не в ту сторону? Или чтобы просто был «виновный» для отчета?

Под шквалом неоспоримых вопросов Петров окончательно развалился. Он побледнел до зеленоватого оттенка, его руки задрожали так, что он едва удержал оставшиеся бумаги.

– Но улика-то есть! – он почти закричал, в голосе слышались истеричные нотки. – ДНК! Она подтвердит! Мы должны его задержать! Сейчас же! Нам нужен результат! Результат любой ценой! Начальство… СМИ… они давят! Понимаете?!

Его взгляд дико метнулся к часам на стене, словно там тикал таймер его собственной гибели. Фраза "любой ценой" повисла в воздухе тяжелым, откровенным признанием.

Результат любой ценой… Мысль ВА сработала мгновенно. Кому? Не генералу Иваненко. Иваненко требует качества, глубины, а не ширмы. Значит… «Они». Давят на него. Шантажируют? Чем? Его прошлыми грехами? Его связью с ключом? Значит, у него есть что скрывать. И он боится их куда больше, чем меня или позора. Это понимание, холодное и четкое, пришло вместе с почти жалостью к этому сломленному, загнанному человеку.

Медленно, с ледяным достоинством, Андреева поднялась. Ее фигура встала во весь рост, доминируя над съежившимся Петровым. Она протянула руку и взяла пакет с "уликой" небрежно, двумя пальцами, как берут что-то неприятное и потенциально заразное.

– Майор Петров, – ее голос был тише прежнего, но в нем звенела сталь, не оставляющая сомнений.

– Ваше «доказательство» будет немедленно направлено на комплексную криминалистическую экспертизу. Полный спектр: ДНК, микрочастицы, волоконный состав, химический анализ красителей, возможные следы искусственного состаривания ткани. Определение даты производства материала. И я лично, – она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, в которых читался только животный страх, – просмотрю каждый сантиметр видеоархивов периметра «Омега». От первой минуты после кражи до текущего момента. До последней пылинки на кадре.

Она выдержала его взгляд, не позволяя отвернуться.

– Что касается господина Левина… Наблюдение за ним продолжить. Фиксировать все контакты, перемещения. Но основные силы группы, все оперативные ресурсы и аналитический потенциал остаются сфокусированы на первоначальных векторах расследования.

Она отчетливо выделила слово "первоначальных" – ключ, Ладья, бриллианты.

– Вы меня поняли?

Петров не выдержал ее взгляда. Его голова опустилась, плечи ссутулились. Он кивнул, но это был кивок капитуляции, человека, выбитого из седла.

– Понял… Валентина Николаевна, – пробормотал он глухо, почти беззвучно.

Не дожидаясь дальнейших указаний, он развернулся и почти побежал к двери, походка была спотыкающейся, ноги заплетались. У самой двери он уронил шляпу, которую, видимо, держал в другой руке, судорожно нагнулся, поднял, уронил снова, с проклятием схватил ее и выскочил в коридор, не закрыв за собой дверь.

Валентина стояла у стола, держа злосчастный пакет с ярким лоскутом на вытянутой руке, словно демонстрируя его абсурдность самому воздуху. Ее взгляд провожал убегающего Петрова – не с презрением, а с холодной, аналитической жалостью и окончательным пониманием степени его порабощенности. Потом ее глаза медленно перевели на записку Ладьи, лежавшую под стеклом на столе. Взгляд стал жестче, острее. "Ищи не того, кто взял…" – слова будто зазвучали громче. Ее рука сжала пластиковый пакет, смяв его в ладони. На столе, рядом с растерянным лицом Левина на фото, лежала та самая дешевая белая пластиковая ладья – жалкая пародия на настоящий знак, символ фальши, которую ей только что попытались подсунуть. Хлопнувшая дверь в коридоре отозвалась эхом в тишине кабинета, и тихим скрипом кресла, когда Валентина Николаевна опустилась в него, сжимая в руке смятый пакет с доказательством чужой отчаянной лжи.

Андреева добавила новые данные на свою секретную доску «Рокировка»: рядом с первой Ладьей, диссонируя с этой историей высокого профессионализма и тайны, были прикреплены новые фото – молодой мужчина с невзрачным, растерянным лицом за толстыми стеклами очков («Скример» – Борис Левин, 31 год, Ботаник – лидер криминальной группировки «новой волны» – Реутов Максим Иванович, 39 лет ), и крупным планом – обрывок ткани с кричаще-ярким логотипом стилизованного кибер-черепа… «Интересные персонажи, – пронеслись мысли в голове Андреевой.– «И кто решил их превратить в жертвы? «Они» из записки? Очень вероятно. Буду наблюдать дальнейшие движения…»

На стене часы отсчитывали секунды громким, навязчивым «тик-так», звучавшим как укор или отсчет времени до новой неизвестности.

Первый «Туз Пик»

Холодный, пронизывающий ветер, пахнущий мазутом и промороженной землей, рванул с трассы, проталкиваясь сквозь зияющие дыры в ржавых стенах ангара. Валентина Николаевна Андреева резко захлопнула дверь черной служебной «Нивы» с надписью «Следственный комитет» на красной полосе корпуса, отгородившись на секунду от воя сирен, сливавшихся в один протяжный, неумолчный стон. Синий и красный свет мигалок полицейских машин и «скорых» прыгал по разбитому бетону, по грязным сугробам у входа, придавая сюрреалистичную, пульсирующую динамику застывшему внутри хаосу. Она поправила бронежилет с надписью «СЛЕДСТВИЕ» поверх темного шерстяного свитера, ощущая его непривычную тяжесть – не физическую, а предчувствие той тяжести, что ждала внутри. Тридцать три года , хрупкая миниатюрная блондинка с лицом, которое многие поначалу принимали за неопытное, пока не встречали взгляд – огромные серо-голубые глаза, пронзительно умные и проницательные, сдержанно холодные и невероятно сфокусированные, как лазерные целеуказатели.

Она шагнула вперед, под низкий козырек над дверью ангара. Шум обрушился на нее стеной: гул десятков голосов, перекрикивающихся команд («Сектор три – чистый!», «Медика ко второму телу!», «Не трогать гильзы!»), треск раций, хруст битого стекла и металлической стружки под тяжелыми ботинками, приглушенный, прерывистый стон где-то в глубине. За всем этим – фоновый гул трассы и завывание ветра в разбитых окнах под потолком. Воздух был густым, едким коктейлем: едкий пороховой дым въедался в ноздри, смешиваясь с резким запахом разлитого машинного масла, сладковато-тяжелым духом свежей крови, пылью десятилетий и чем-то еще – острым, животным страхом, витавшим здесь, как туман.

Ангар предстал перед ней картиной апокалипсиса. Тусклый, мерцающий свет аварийных ламп, пробивавшийся сквозь клубы пыли, выхватывал фрагменты разрушения. Опрокинутые деревянные ящики, из которых вываливался непонятный хлам и мотки проволоки. Темные, маслянистые лужи, отражавшие мигалки. Металлические стеллажи, исковерканные пулями, с вырванными полками. И повсюду – блеск. Десятки латунных гильз, усеявших пол, как смертоносный горох. Валентина Николаевна автоматически классифицировала их: короткие пистолетные 9мм, более длинные и узкие – 7.62х39, от автоматов Калашникова. Стены и стойки были испещрены свежими выщерблинами, белыми на темном металле и бетоне, черными на ржавчине – отметинами яростного, близкого боя.

И тела. Несколько мужчин в грубой, рабочей одежде – толстовках, телогрейках, брюках навыпуск – лежали в неестественных, скрюченных позах. Одного накрыли куском грязного брезента, из-под которого торчал тяжелый ботинок. У другого, лежащего лицом вниз у опрокинутой бочки, из-под спины растеклась темная, почти черная в этом свете густая лужа, смешавшаяся с масляной пленкой на полу. Оперативники ОМОНа и местные следователи двигались осторожно, пригнувшись, автоматы и пистолеты наготове, взгляды метались по углам, по черным проемам дальних пролетов. Адреналин висел в воздухе густым электрическим зарядом. Перестрелка отгремела совсем недавно, стрелявшие могли затаиться или вернуться.

Валентина Николаевна шла уверенно, ее маленькая фигура казалась невероятно плотным, сосредоточенным ядром посреди этого вихря. Ее взгляд, скользя по ужасу, вычленял детали: позу первого тела – он явно пытался укрыться за ящиком, но пули настигли его в спину. Количество видимых входных ранений. Траекторию пуль по выбоинам на стене за ним. Она отметила два старых АКС-74У, валявшихся рядом с одним из убитых – стволы обшмыганные, приклады сняты. Оружие наемников, братков, а не профессионалов. Ее лицо оставалось бесстрастной маской, лишь легкое напряжение у переносицы выдавало интенсивную внутреннюю работу.

Крупный ОМОНовец в тяжелом шлеме перегородил ей путь к самому эпицентру, подняв руку. Валентина Николаевна одним плавным движением достала удостоверение СК, поднесла его к лицу бойца, не замедляя шага. Ее голос, четкий и громкий, легко перекрыл гул:

– Андреева, Следственный комитет. Старший на месте? Живые свидетели? Танкист?»

Она не ждала развернутого ответа, ее взгляд уже искал знакомую фигуру начальника оперативной группы. ОМОНовец кивнул вглубь, пропуская, его лицо под шлемом было бледным, глаза широко раскрыты – контраст с ее ледяной собранностью был разителен.

Она продолжила медленный, методичный обход. Ее блокнот был уже открыт, ручка скользила по бумаге, фиксируя схемы расположения тел, направление выстрелов. Она наклонилась над гильзой 9мм, не трогая ее, изучая положение, потом аккуратно пинцетом положила ее в маленький бумажный пакет, пометив место. Рядом собрала несколько гильз от АК – в другой пакет. Позже баллистика скажет, кто и откуда стрелял. Она присела у тела, накрытого брезентом, осторожно приподняла край. Лицо мужчины, лет сорока, было искажено последним криком, на груди – три темных пятна. Она отметила отсутствие оружия рядом. Застигнут врасплох? Или обезоружен? Взгляд скользнул по карманам – пусто, телефон разбит рядом.

Она искала неочевидное. То, что не вписывалось в картину бандитской разборки. Чужие гильзы другого калибра? Следы взлома? Микрочастицы нехарактерных материалов? Разбитые телефоны лежали тут и там, но все типичные «трубки». Ее внимание привлекло что-то блестящее в луже масла – кусок пластика от дешевой зажигалки. Ничего.

К ней подошел бледный, трясущийся от шока молодой оперативник в форме местного УВД. Он что-то бормотал, глотая слова.

– Что видели? – спросила Валентина Николаевна резко, но не повышая голоса. Ее взгляд пригвоздил его.

– Они… они приехали как угорелые! – выпалил он. – На двух машинах, вломились прямо через ворота! Начали орать… про алмазы! Где, кричат, их блеск? Где камни?

– Чьи камни? – уточнила она.

– Ихние! Кричали: «Скример» слил! Отдавай, что «Скример» тебе слил!» – парень закашлялся от нахлынувших эмоций. – Ботаник… он там, в углу… в шоке полном. Его чуть не зацепило…

Алмазы. Ботаник. Мысль пронзила сознание Валентины Николаевны острой иглой. Значит, Танкист поверил. Поверил в то, что «Скример» украл алмазы из «Омеги» и… сдал их ему, Ботанику? Какой абсурд. В памяти всплыл фальшивый обрывок ткани, который ей так старательно пытался всучить Петров, как улику против «грабителя Омеги», на которого не было ни одного реального следа. Утечка. Целенаправленная утечка ложной информации. Петров? Или его кукловод – «Тень»? И тут же, как эхо, возникли слова из той записки, подкинутой ей в карман таинственным «Ладьей»: «Они уже в движении». Слова обретали зловещую, кровавую плоть здесь, среди гильз и трупов. Начали войну из-за фантома. Из-за лжи.

Она двинулась туда, куда показал оперативник, в относительно уцелевший угол склада, где тень была гуще. Там, на перевернутом пластиковом ящике из-под бутылок, сидел человек. Сухощавый, атлетически сложенный мужчина, лет плюс-минус около тридцати. Теперь он казался сильно подавленным. Дорогая кожаная куртка была в пыли и темных, засохших брызгах – не его крови. Лицо землисто-серое, челюсть безвольно отвисла. Глаза, маленькие и запавшие, смотрели в никуда, полные злобы и непонимания. Длинные пальцы судорожно сжимали полупустую бутылку виски. Рядом топтались двое таких же потерянных, молодых «шестерок» в спортивных костюмах, и явно нервничавших.

Ботаник. Авторитет «новой» формации. Человек наглый, привыкший к грубой силе и страху, который он внушал своей агрессией и беспределом. Сейчас он был просто ошеломлен.

«Сука…» – его хриплый голос был едва слышен над общим шумом, он бубнил в бутылку, словно заговаривая боль. «Всех… всех перестреляли. Моих пацанов… Барыги проклятые… Из-за стекляшек… Сопляк этот… очкастый…» Он поднял мутный взгляд, но не на Валентину, а куда-то в пространство. «Подстава галимая… Найдем, сука… Заплатят… По полной…» Он снова уставился в бутылку, качая головой.

Валентина Николаевна подошла вплотную, ее тень упала на него. Она не стала ждать, пока он выйдет из ступора. Ее голос, резкий и властный, как удар хлыста, прорезал его бред:

– Ботаник. Смотри на меня. Кто напал? Узнал кого-то? Зачем они пришли? Конкретно.

Он вздрогнул, как от толчка, и медленно поднял на нее глаза. В них мелькнуло что-то дикое, звериное, не осознающее до конца, кто перед ним.

– Кто? – он фыркнул, и в голосе прорвалась ярость, смешанная с истерикой. – Да эти ублюдки с пристани! Свидетелей море! Люди Танкиста! Приперлись, суки, как черти! Орали про бриллианты! «Где, мол, их блеск? Что «Скример» тебе слил? Отдавай!» – Он закричал, тряся бутылкой, брызги коньяка летели на пол. – Танкист… он у меня поперек горла всегда был! Всегда с ним на ножах… Недавно думал замирились… Ан нет! Сука! Кровь смывать будет! Всех перебил! Моих пацанов!

Он снова захлебнулся, опустив голову, плечи затряслись.

Валентина Николаевна слушала, не шелохнувшись. Танкист. Группировка с пристани. Конкуренты. «Бриллианты». «Слив». Фрагменты сходились в чудовищно абсурдную картину. Беспредельщик Ботаник, разгромленный из-за веры в то, что тщедушный «Скример», неудачник из мира цифр, смог провернуть ограбление века и… сдать камни ему? Подстава была настолько грубой, настолько очевидной для стороннего взгляда, и настолько эффективной. Ботаник был слишком потрясен, слишком пьян и зол, чтобы выдумывать детали или врать связно. Его ненависть к Танкисту была подлинной, искрой, на которую умело плеснули бензином лжи.

Она кивнула про себя, закончив мысленную запись его показаний, и отошла, предоставив его горю и бутылке. Осмотр нужно было завершать. Ее взгляд скользил по стенам, по уцелевшим участкам, ища любые аномалии. И вот, в дальнем углу, на относительно чистом от копоти и разрушений участке стены, почти скрытом тенью от выступающей балки, он зацепился за что-то. Не хаотичное граффити, не похабную надпись. Что-то другое.

Она подошла ближе, включив мощный тактический фонарь. Яркий луч выхватил из полумрака изображение.

Свежее граффити. Нанесено черной баллонной краской, которая еще не успела покрыться пылью и казалась чуть влажной, глянцевой под лучом. Туз Пик. Но не просто карточная масть. Он был изображен с агрессивной, почти злобной стилизацией. Сама пика, обычно прямая, была изогнута, как кинжал или хищный коготь, и пронзала не просто центр туза, а его сердцевину, будто нанося удар. Контуры туза были не плавными, а зубчатыми, с острыми шипами, словно сама карта ощетинилась. Стиль – четкий, графичный, почти геральдический в своей мрачной торжественности. Ничего от мазни уличных хулиганов. Размер – примерно с лист бумаги А2. Граффити красовалось на видном месте, но не на самом центральном – нужно было специально повернуть голову, чтобы его заметить среди общего хаоса.

Валентина Николаевна замерла. Ее голова слегка наклонилась вправо, взгляд стал еще более пристальным, аналитическим. Она отмечала свежесть краски – ни пылинки, ни потеков дождя (окно рядом было разбито, но граффити было сухим). Точность линий – каждый изгиб «клинка», каждый шип был выведен уверенно, без смазываний, не наспех. Место – почему здесь? Почему именно этот угол не был изрешечен пулями? Почему не заляпан другими надписями, которых тут было предостаточно, хотя и более примитивных?

Слишком… аккуратно, – промелькнуло у нее. Слитно… нарочито. Ее взгляд скользнул к телам грубо одетых бандитов, к валявшимся обшмыганным «калашам». Не их уровень. Не вяжется с этим бардаком. Вопросы роились в голове: Кто? Когда? До перестрелки? После? Предупреждение? Подпись? Чья? Догадок не было. Было лишь стойкое ощущение аномалии, детали, выбивающейся из общего фона насилия, но при этом несущей в себе свою собственную, пока не проявленную угрозу. Как шипение змеи в траве, которое слышишь, но не видишь источник.

Методично, без суеты, она достала служебный смартфон с защищенным корпусом. Сделала несколько снимков: общий план граффити в контексте стены и места, затем крупные планы – всего изображения, пронзающей «пики-кинжала», зубчатых краев. Убедившись в резкости, она подозвала криминалиста, молодого парня, чье лицо тоже было напряжено от пережитого.

– Снимите это полностью. Макросъемка всех линий, краев краски. Анализ состава краски, маркировку, если есть микрочастицы от баллона. И всю поверхность стены вокруг – на возможные отпечатки, микрочастицы, любые следы контакта.

Она указала на граффити.

– Это… необычно. Фиксируйте все.

Криминалист кивнул, его взгляд тоже задержался на зловещем черном символе, и в глазах мелькнуло что-то похожее на суеверный страх. Валентина Николаевна уже отворачивалась, запоминая изображение с фотографической точностью – этот шипованный «Туз Пик» теперь был вбит в ее память, как гвоздь.

Она отошла от стены, сделав пару шагов назад, к центру ангара. Ее взгляд медленно скользнул по всей картине бойни: по накрытым брезентом телам, по лужам, смешавшим кровь и масло, по оперативникам, выносившим еще одного раненого на носилках, по гильзам, блестевшим в луче ее фонаря. Он остановился на пластиковом пакете с гильзами, которые собрала ее команда – вероятно, от оружия нападавших, людей Танкиста. И вдруг мысленно перенесся в ее кабинет, к другому пакету – с тем самым жалким, фальшивым обрывком ткани, который майор Петров так старательно подсовывал как улику против мифического грабителя «Омеги».

Цепь замкнулась в сознании с леденящей ясностью. Петров подбросил улику на мнимого грабителя «Омеги» -> Утечка информации о «сливе» алмазов «Скриммером» Ботанику (Петров? «Тень»?) -> Танкист верит, что «Скример» украл алмазы и сдал их Ботанику (или «Тени»?) -> Танкист пытается «разобраться» с Ботаником, надавить? -> Люди Танкиста, его группировка (конкуренты Ботаника), узнают про алмазы? -> Нападают на Ботаника первыми, чтобы забрать алмазы и/или устранить конкурента? -> Бойня. Горечь заполнила рот. А алмазов… нет. Их украли другие. Ключ… цифровой ключ от хранилища… не здесь. «Скример»… вероятно, невиновен в ограблении «Омеги». Люди мертвы. Репутации разрушены. И снова, как наваждение, слова записки: «Они уже в движении». Кто «Они»? – напряженно думала она, пытаясь разгадать намек Ладьи. Тень? Петров? Сами группировки, ставшие пешками? И этот… «Туз Пик». Зловещая метка на стене. Что дальше? Кто следующая мишень в этой игре?

Ее рука почти машинально поднялась к наушнику рации. Голос, когда она заговорила, был низким, жестким, лишенным всяких эмоций, кроме железной воли:

– Майору Петрову. Немедленно установить круглосуточное наружное наблюдение и скрытую физическую охрану на Танкиста. Полную. Он – следующая вероятная цель. И найдите источник утечки информации Танкисту о якобы причастности «Скримера» и Ботаника к алмазам. Кто шепнул? Отчет в течение двух часов. Капитану Семенову соответственно, скрытное наблюдение и, возможно, тоже негласная охрана за Ботаником, на случай повторных инцидентов.

Приказ был прямым, не оставляющим пространства для манёвра. Петров был загнан в угол необходимостью охранять того, в чью виновность он, вероятно, не верил, и поиском утечки, к которой мог быть причастен сам или его теневой кукловод. «Тень» – так отметила Андреева этого кукловода в своих записях.

Валентина Николаевна стояла посреди разрушенного склада, островок хладнокровного разума в эпицентре кровавого безумия. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. В одной руке планшет, на экране которого все еще горело изображение черного «Туз Пик», подсвеченное лучом ее фонаря, выхватившего его из мрака стены. На заднем плане силуэты медиков, склонившихся над носилками, сливались с более темными, неподвижными силуэтами под брезентом. «Мигалки» полицейских и «скорых» окрашивали ангар в тревожные, бегающие пятна синего и красного, превращая его в гигантский, пульсирующий калейдоскоп смерти. На ее лице не было ужаса или отвращения. Была лишь абсолютная, ледяная решимость. И глубокое, до боли ясное осознание той пропасти лжи, провокаций и насилия, в которую катилось это дело, и той скорости, с которой невидимый противник разворачивал свою игру. Ее собственная тень, длинная и черная, ложилась на окровавленный, замусоренный пол, тянулась к центру хаоса.

На мгновение показалось, что время замерло. Воющий гул сирен, крики, треск раций – все слилось в один приглушенный, давящий фон. Тишина была не настоящей, а напряженной, звенящей, как струна перед разрывом. И вдруг ее прорезал новый, нарастающий вой еще одной приближающейся «скорой», и громкая, хриплая команда оперативника: «Выносим следующего! Живо!». Звуки мира, пытающегося убрать последствия только что разыгравшейся трагедии, обрушились вновь, но Валентина Николаевна уже не слышала их. Ее взгляд был прикован к черному «Тузу Пик» на экране планшета – первой, пока еще неразгаданной ниточке в кровавом клубке, который только начинал разматываться. Война кланов, разожженная «Тенью» через Петрова, началась. И она знала – это только первая кровь.

Похищение курьера Танкиста – ответный удар Ботаника?

В оперативном штабе Следственного комитета воздух был густым, как кисель, пропитанный терпким запахом пережаренного кофе, кисловатым оттенком пота и невидимой, но осязаемой электрической статикой напряжения. Поздний вечер за окнами тонул в городской мгле, но здесь, под мерцающими люминесцентными лампами, царило искусственное, нервное утро. Центральную стену занимала гигантская маркерная доска, превратившаяся в зловещий коллаж. Фотография Ботаника, сделанная на складе – лицо землистое, глаза безумные, бутылка в дрожащей руке – висела рядом со снимком «Скримера»: молодой человек в очках с тонкой металлической оправой, снятый скрытой камерой где-то на улице, выражение лица замкнутое, почти безэмоциональное, но в уголках губ читалась тень высокомерия. Между ними – шокирующие кадры с места бойни: тела под брезентом, кровавые лужи, море гильз. И, как тревожный рефрен, выделенный красным кружком, – четкое фото зловещего граффити "Туз Пик" с пронзающей сердцевину кинжалообразной пикой. Новые элементы врезались в эту картину: городская карта с жирной красной линией маршрута от "Склада Северный" до казино "Золотой примус", и рядом – распечатка кадра с камеры наблюдения: темный микроавтобус без номеров, расплывчатые фигуры в масках, блокирующие черную "БМВ".

На огромном экране в углу комнаты в цикле прокручивались обрывки записи с камеры дорожного наблюдения – прыгающее, зернистое изображение съезда с эстакады, внезапное появление микроавтобуса, мелькание теней, и затем – пустота. Оперативники, сидевшие за мониторами или стоявшие у карты, двигались с лихорадочной усталостью. Гул стоял непрерывный: трещали рации с обрывочными докладами ("Блокпост 4, ничего подозрительного, повторяю, ничего!"), стучали клавиатуры, перебиваемые раздраженными выкриками: "Где следы этого микроавтобуса после эстакады?! Проверьте все боковые въезды на трассу М9! Ни чего не сходится!"

Валентина Андреева стояла у своего стола, заваленного папками и распечатками. Ее пальцы механически перебирали край листа с баллистической экспертизой гильз со склада Ботаника, но взгляд, острый и невероятно сфокусированный, был прикован к экрану монитора, транслирующему изображение из квартиры Танкиста. Объект находился под усиленной скрытной охраной и наблюдением – две машины снаружи, два оперативника в подъезде. На экране Танкист сидел перед мощным компьютером. Неуклюже и неумело, с яростью, обрушивающейся на клавиатуру, он что-то печатал. Его обычно бледное лицо было искажено гримасой гнева и… страха. Губы плотно сжаты, мышцы щек дергались. На краю стола лежала мятая распечатка – новостной сводка о кровавой разборке на складе Ботаника, его имени, как предполагаемого заказчика, выделено жирным шрифтом. Он швырнул в сторону пустую банку из-под энергетика, не отрываясь от экрана.

Тихий, но настойчивый вибрирующий звук заставил Валентину Николаевну резко перевести взгляд на служебный телефон, лежащий рядом с клавиатурой. Номер на экране – экстренная линия дежурного. Она схватила трубку раньше, чем прозвучал второй гудок. Голос ее был низким, абсолютно ровным, как поверхность замерзшего озера:

– Говорите.

Голос в трубке выдохнул, запыхавшийся, срывающийся на хрипоту – явно человек бежал или только что пережил адреналиновый всплеск:

– Валентина Николаевна! Курьер Танкиста! Похищен! Только что!

Она не шелохнулась, лишь пальцы, сжимавшие трубку, побелели в суставах. Взгляд скользнул к карте на доске, к красной линии маршрута.

– Детали. Быстро.

– Маршрут стандартный: со «Склада Северный» вез «выручку» в «Золотой примус». На съезде с Центральной эстакады, где сужение… Темный микроавтобус, «Форд Транзит», без номеров, резко перегородил дорогу его «БМВ» X5. Трое. Маски, балаклавы. Оружие – автоматы, короткоствол, похоже на АКСУ или «Кедр». Водителя «БМВ» – Семена, кличка «Боцман» – вытащили через разбитое окно. Сопротивлялся – получил прикладом. Впихнули в микроавтобус. Максимум десять секунд – и микроавтобус умчался в сторону промзоны. БМВ бросили. Груз из багажника – исчез. Как сквозь землю провалился!

Валентина Николаевна уже схватила ручку, чиркая на чистом листе блокнота: Микроавтобус. Форд Транзит. Эстакада. Съезд. Груз. Подчеркнула последнее слово дважды.

– Что конкретно вез? – спросила она, голос оставался стальным, но в нем появилась ледяная острота.

– Выручка, Валентина Николаевна. Недельная «дань» от подконтрольных Танкисту точек: автомойки на выезде, пары ларьков, того самого «Примуса». Два алюминиевых чемодана под замком – наличка. Это наши оперативные данные. Танкист сильно нервничает, говорит, что ничего противозаконного, немного денег для личных нужд, вроде как взял из своего сейфа и везли к нему домой. Танкист не назвал точную цифру, но по нашим старым данным, там от ста пятидесяти косарей минимум. Плюс кейс. Небольшой. Золотые слитки – грамм по пятьсот, штук пять-шесть. И…

Голос в трубке понизился, хотя вокруг явно никого не было.

– И флешка. Зашифрованная. С «налоговой отчетностью» его сети. Полная раскладка по всем потокам, обналу, шифрованным кошелькам. Это нам информатор «слил». Танкист темнит. Не выдает весь расклад.

Флешка. Валентина Николаевна мысленно повторила слово, вписав его в блокнот с восклицательным знаком. Выручка – прямой удар по экономике Танкиста, по его способности платить людям, восстанавливать силы после разгрома на складе. Но золото… и флешка… Это уже не просто деньги. Это информация. Компромат. Инструмент влияния. Или разведданные для следующего удара? – анализировала она молниеносно. – «Они» собирают не только алмазы, но и рычаги давления? Или Ботаник решил не просто отомстить, а получить доступ к финансовым потокам врага?

– С места не уходить. Жду полный фотоотчет, все, что запечатлели камеры до и после отключения. И найдите того, кто видел микроавтобус до блокировки БМВ. Каждую мелочь, – приказала она и положила трубку. Звонок оборвался, но гул в комнате не стих, он лишь на мгновение затих, все взгляды невольно устремились к ней.

Она подошла к большому экрану, где продолжала мерцать петля записи с эстакады. Указала пальцем на застывший кадр с микроавтобусом, блокирующим «БМВ».

– Ответ Ботаника, – произнесла она тихо, но так, что оперативники у мониторов замерли. – Холодный. Расчетливый. Месть за покушение на его репутацию и жизнь. Удар не по людям – по кошельку и по нервам Танкиста. Забрать «дань» – значит показать, что Танкист больше не хозяин, что его бьют по самому больному, по деньгам и по информации.

Ее взгляд теперь переместился на монитор с Ботаником. За которым тоже велось скрытное наблюдение и охрана на случай новой эскалации. Он сидел развалившись в кресле, с той же, а скорее всего с новой бутылкой виски, и мерно потягивал ее прямо из горлышка. Его лицо, освещенное приглушенным освещением, выражало не только гнев, а что-то вроде… лихорадочной сосредоточенности. Физически он здесь, под колпаком. Но это его заказ. Его воля. Его месть. Грубая сила, примененная со свойственной ему безрассудностью и наглостью. Где он взял ресурсы? – размышляла Валентина Николаевна, наблюдая за его нервными движениями. – Наемники? Но такие операции не делаются по объявлению в даркнете. У него должна быть своя «команда». Теневая, незасвеченная, для «черной» работы. Те самые люди, которых не видно в его повседневности, но которые выполняют приказы. Перебитые люди на складе, вероятнее всего, были малой частью его братвы.

– Прослушка Ботаника за последние сорок восемь часов, – ее голос прозвучал громче, обращаясь к группе анализа цифровых следов. – Все! Не только его основные каналы. Глубинный скрейпинг: анонимные форумы, крипточаты, теневая биржа услуг в даркнете. Ищите запросы на наем группы захвата. Закупку оружия – именно короткоствол, АКСУ. Аренду или покупку микроавтобуса «Форд Транзит» темного цвета. Любые следы подготовки этого удара.»

Она видела логику эскалации, как четкую формулу: Танкист атаковал Ботаника (физически или репутационно) -> Ботаник наносит удар в ответ (экономический и информационный). Спираль раскручивается. Но что-то резануло ее аналитический ум. Слишком молниеносно. С момента нападения на склад Танкиста до этой атаки на его курьера – менее суток, каких-то несколько часов. Где набор команды? Где разведка маршрута? Где получение точных данных о времени выезда, составе груза? Такое не провернуть без подготовки. А времени у Ботаника на подготовку, учитывая шок от обвинений и необходимость скрываться после нападения, просто не было. Нестыковка.

Ее шаги привели ее к городской карте. Палец ткнул в точку съезда с эстакады – место похищения. Идеальное место для засады. Одна дорога, стена бетонных ограждений по бокам, никаких боковых улиц для бегства или наблюдения. И главное – камеры. Она повернулась к оперативнику, отвечавшему за городские системы наблюдения.

– Статус камер на этом участке перед инцидентом?

– Отключены, Валентина Николаевна. Примерно за час до события. Взлом системы. Очень чистая работа, без следов, как в «Омеге». Судя по стилю…

Слишком чисто, – пронеслось в голове Валентины Николаевны. «Скример» Ботаника – не гений цифровых лабиринтов, взломать камеры для него не самое простое дело, но теоретически, с большой натяжкой допустить можно. Но полевую разведку? Точное знание маршрута, времени выезда курьера, состава груза – особенно про секретную финансовую флешку? Откуда? Опять утечка. Ее взгляд непроизвольно скользнул в сторону кабинета майора Петрова. Дверь была приоткрыта, внутри – пусто. Петров? Или его кукловод, «Тень», подкинул Ботанику эту информацию? Дал ему инструмент для мести, подтолкнул к открытой войне? Сделал его зубастым агрессором, который вполне может дать достойный отпор, в глазах Танкиста?

Она вернулась в свой кабинет к небольшой секретной своей, отдельной магнитной доске, спрятанной специальными шторами от посторонних глаз. На ней – неофициальная схема ее расследования, озаглавленная ею рукой «Рокировка». Здесь не было фотографий жертв, только имена, стрелки, вопросительные знаки. Она взяла красный маркер. От пункта «Фальшивая улика (Петров?)» провела стрелку к «Вера Танкиста в вину Ботаника». Оттуда – жирная стрелка к «Атака Танкиста на Ботаника (Склад)». От Ботаника теперь потянулась новая, только что нарисованная стрелка к «Ответ Ботаника (Похищение курьера)». Но перед этой стрелкой появился новый узел: «Утечка данных о курьере (Тень?)». И стрелка от этого узла шла прямо к Ботанику. Красный маркер замкнул круг, проведя линию от «Ответа Ботаника» обратно к «Тени» и к «Петрову?». Рядом с местом смыкания она крупно написала: Кому выгодна война?

Голос Валентины Николаевны, когда она заговорила в рацию, был низким, но резал тишину штаба как лезвие:

– Группа майора Петрова. Немедленный санкционированный обыск по месту жительства и всем известным «хабам» Ботаника. Ищите не только следы причастности к взлому «Омеги». Ищите деньги. Наличку, свежие пачки. Золотые слитки. Флешки. Особенно флешки, зашифрованные или нет. И все устройства – телефоны, планшеты, роутеры, модемы – которые могли получить анонимный сигнал, сообщение, файл за последние 24 часа. Все, что могло быть каналом получения данных для этой атаки.

Она отложила рацию. Внезапная тишина, воцарившаяся после ее приказа, была громче любого гула. Она подошла к большому окну, выходящему на ночной город. За стеклом плыли огни неоновых вывесок, фары машин, где-то вдали мигнула синяя «мигалка». В руках бессознательно сжимая распечатку маршрута курьера Танкиста – тот самый роковой путь со «Склада Северный» на «Золотой примус».

Ботаник ответил, – думала она, глядя на бесконечную паутину городских огней. – Жестоко. Эффективно. Теперь Танкист не остановится. Это уже не разборка, не выяснение отношений. Это война на уничтожение. Полное стирание противника с карты. И эта «флешка данных»… Ее пальцы сжали бумагу. Не тот уровень, что криптоключ из «Омеги». Но это карта финансовых потоков Танкиста. Его связи, его клиенты, его слабые места. В руках «Тени»… или даже в наших… это оружие мощнее автомата. Мысль о Петрове всплыла снова, окрашенная холодным подозрением. Он в центре всех утечек. Фальшивая улика. Возможно, утечка к Танкисту про Ботаника. А теперь… утечка к Ботанику про курьера? Но кто дергает за ниточки Петрова? Кто над ним? Ее взгляд, скользя по карте города в ее сознании, невольно нашел район старой промзоны, где среди заброшенных цехов пряталась та самая, неработающая типография – предполагаемое убежище неуловимого Ладьи. Что ты знаешь, игрок в тени?

Она резко повернулась от окна, ее фигура, небольшая, но несущая в себе стальную волю, стала воплощением сжатой воли. Андреева вернулась в оперативный штаб расследования. Все взгляды снова устремились к ней.

– Приоритеты, – ее голос звучал четко, рублеными фразами. – Первое: найти курьера, Семена «Боцмана», хотелось бы, живым. Шансы минимальны, но пока он дышит – он свидетель. Проверяйте все подозрительные объекты в промзоне, куда мог уйти микроавтобус. Склады, гаражи, стройки, заброшки. Второе: «Флешка с данными финансовой сети Танкиста». Это ключ. Кто может быть потенциальным покупателем такого компромата? Кому выгодно контролировать или разрушать сеть Танкиста? Ищите следы попыток ее продажи в даркнете, через крипту. Третье: Ботаник. Мы переводим его из статуса потенциальной жертвы в статус заказчика тяжкого преступления. Брать в плотную разработку. Анализировать все его связи, все перемещения его «невидимой» команды. Но – физически не трогать. Пока. Он теперь не цель. Он приманка. Ключ к тем, кто его спровоцировал и снабдил информацией («Тени» или «Тень» – подумала она про себя, – те самые «они» из записки, скорее всего!)

Она стояла спиной к ярко освещенной комнате оперативного штаба, лицом к темному окну. В черном стекле, как в зеркале, отражалась комната: оперативная доска с фотографиями – Танкист с безумными глазами, Ботаник с лицом, искаженным гневом за монитором, зловещий «Туз Пик». И на это отражение накладывался ее собственный силуэт – прямая спина, светлые волны волос, огромные, сосредоточенные глаза. Внизу, на улице, мелькнули и замерли синие огни еще одной подъехавшей полицейской машины. Ее отражение нависало над отражением города, как тень рассудка, пытающегося осмыслить надвигающийся хаос.

В этот момент дверь штаба распахнулась. Молодой оперативник, только что вернувшийся с кофе, запыхавшись, выпалил:

– Товарищ майор! Майор Петров… Он только что самовольно выехал на место похищения курьера. На эстакаду. Один. Просто сорвался с места и рванул туда. Мы что-то не знаем? Появились новые вводные?… – Он осекся на полуслове.

Тишина, повисшая после этих слов, была гулкой и многозначительной. Валентина Николаевна не повернулась. Ее отражение в окне оставалось неподвижным. Лишь уголок губ, почти незаметно, дрогнул. Петров выходил из тени. Игра входила в новую, еще более опасную фазу…

Случайная встреча и странная информация

Холодный, бесконечный коридор Следственного комитета казался артерией какого-то гигантского, бездушного организма. Линолеум цвета промокшей грозовой тучи поглощал шаги, отражая мерцание люминесцентных ламп, чей синеватый свет придавал лицам проходящих людей нездоровую, подвальную бледность. Стены, украшенные выцветшими плакатами о «Борьбе с коррупцией» и схемами эвакуации при пожаре, выглядели ироничным декором к рутинной суете. Вдалеке, угасая в перспективе, двигался поток теней: оперативники с папками, прижатыми к груди, как щиты; техники, балансирующие с коробками загадочного оборудования; задержанные в помятых куртках под невидимым, но ощутимым конвоем – все это сливалось в размытый, шумный фон. Воздух был густ от запахов: пыли, выцветшей бумаги и резкого, химического дезодоранта, безуспешно пытавшегося перебить человеческое присутствие. Гул голосов – приглушенные разговоры, внезапный смех из-за приоткрытой двери, нервный кашель – смешивался со скрипом дверей, ритмичным топотом деловой походки и редким нервным шарканьем. Где-то далеко, словно из-под земли, доносился назойливый телефонный звонок.

Валентина Николаевна Андреева шла этим коридором быстрым, экономичным шагом, ее каблуки отбивали четкий, властный ритм на линолеуме. В одной руке она несла увесистую папку с грифом «Дело №…», края которого выдавали толщину накопленного хаоса: перестрелок, похищений, теневых махинаций. Под мышкой был зажат планшет – цифровое окно в тот же самый хаос. Ее взгляд, огромные серо-голубые глаза под чуть нахмуренными бровями, был устремлен вперед, в точку за поворотом коридора, где располагался оперативный штаб и чуть дальше – кабинет генерала Иваненко, а напротив –его заместителя по особо важным делам. Но мысли ее вращались не вокруг предстоящей встречи.

Похитители курьера Танкиста… Капкан захлопнулся идеально. Залягут на дно, как крысы, жрать украденную добычу. Танкист… его люди, сопровождавшие груз, перебиты, выручка украдена, репутация в клочья. Он сейчас как раненый кабан – будет искать случай отомстить, копить злобу. Ботаник… Мысленный взгляд перенесся к экрану планшета под мышкой, где в реальном времени могла транслироваться его крепость-квартира. Забаррикадировался. Ощетинился. Ждет ответного удара. Где слабое звено в этой цепи безумия? Ее пальцы чуть сильнее сжали папку. Петров. Его странный визит на место похищения… Слишком на виду. Глупость? Или… намеренная демонстрация? Провокация? Кто дергает его ниточки? Где и кто «Тень» в этой игре?

Она почти достигла развилки коридоров, когда из бокового прохода, словно неуправляемая подводная лодка, всплыл следователь майор Никита Олегович Смирнов. Мужчина лет сорока пяти, невысокий и сутуловатый, словно нес невидимый груз веков. Его поношенный, но безукоризненно чистый форменный костюм висел немного мешковато. Очки в старой роговой оправе сползли на самый кончик носа, за которыми поблескивали живые, беспокойные глаза. В руках он нес шаткую пирамиду из ветхих, перевязанных бечевкой папок, а поверх них, как нелепый шпиль, балансировала толстая книга в синем переплете. Валентина Николаевна успела прочесть золотые буквы на корешке: «Международное Морское Право. Том II».

Смирнов, уткнувшись в верхнюю папку своей пирамиды, не глядя под ноги, сделал неосторожный шаг прямо на ее пути. Папки закачались с угрожающим скрипом. Валентина Николаевна инстинктивно притормозила, но столкновение казалось неизбежным. Однако Смирнов с неожиданной, почти акробатической ловкостью рванулся в сторону, одновременно подхватывая сползающие папки и прижимая к груди книгу о морском праве.

«Ох! Простите! Валентина Николаевна! Тысячу извинений!» – выдохнул он, запыхавшись, поправляя очки, которые едва не слетели. Его лицо выражало искреннее смущение и добродушную озабоченность.

Валентина Николаевна остановилась. Ее поза оставалась собранной – папка все так же была прижата к груди, планшет надежно зафиксирован под мышкой, словно щиты перед неожиданной, но неопасной помехой. Взгляд, мгновенно переключившийся с анализа стратегии «Тени» на коллегу, был внимательным, но в его глубине читалось легкое, сдерживаемое нетерпение. Она кивнула, коротко и деловито:

– Никита Олегович. Ничего страшного. Что случилось?

Голос ровный, вежливый, но без лишней теплоты.

Смирнов, явно обрадованный возможностью излить душу, оживился. Он придвинулся чуть ближе, понизив голос до конспиративного шепота, хотя вокруг них просто тек коридорный поток.

– Вы только вникните в этот форменный цирк, Валентина Николаевна! Веду я дело… – он постучал костяшкой пальца по верхней папке, где криво отпечатанная на машинке этикетка гласила: «Облигации Востока. Дело № ХХХ. Финанс. махинации», – … по этим самым «Облигациям Востока». Финансовые пирамиды, аферы с несуществующими активами, стандартно, да? Но загадки-то там – вообще не по теме! С ума сойти!

Валентина Николаевна слушала, сохраняя выражение вежливого внимания. Ее внутренний аналитик, однако, уже начал сканировать входящую информацию на предмет релевантности текущему хаосу. Облигации Востока… Другое управление, фоновая афера…

Смирнов, не замечая ее внутренней дистанции, продолжал с возрастающим драматизмом:

– Суммы, Валентина Николаевна! Суммы солидные испарились! Как вода сквозь песок! Фальшивые облигации, поддельные гарантии от липовых банков… цепочка офшоров!

Он развел руками, изображая нечто грандиозное, и папки снова закачались.

– Длиннее, прости господи, Великой Китайской стены! Панама, потом Кипр, потом еще какая-то экзотика!

Он сделал театральную паузу, закатив глаза под потолок, усыпанный светильниками.

– И вот вам, Валентина Николаевна, жемчужина всего этого безумия! Прослеживаю я один конкретный денежный поток… самый жирный! Куда ушли гигантские деньги? Не на виллы в Ницце! Не на яхты с золотыми унитазами!

Он наклонился еще ближе, шепот стал почти неслышным:

–На аренду!

Валентина Николаевна чуть наклонила голову. Вежливость требовала реакции. Сухой, деловой тон не изменился:

– Аренду чего, Никита Олегович?

Смирнов торжествующе выпрямился, чуть не сбив книгу о морском праве.

– Глубоководного исследовательского судна! – объявил он, как фокусник, вытаскивающего кролика.

– «Нептун-2»! Специальный аппарат, Валентина Николаевна! Не просто кораблик. Для работ на экстремальных глубинах! Со всякими манипуляторами, батискафами! И все это – через два подставных офшора! Сперва панамская контора «Морской бриз Инк.» перевела кипрской «Атлантик Холдинг», а та уже – владельцам «Нептуна»! Аренда оплачена… – он выдержал паузу для пущего эффекта, – … на несколько месяцев вперед! Совсем не малые суммы!

Глубоководное судно? Мысль Валентины Николаевны, до этого полностью погруженная в бандитские разборки и тени Петрова, на мгновение споткнулась об эту нелепицу. Для криминала? Контрабанда? Но в океанские глубины? Чтобы затопить улики? Так дорого? Так сложно? Абсурдность утверждения резанула своей нестыковкой. Любая криминальная схема стремилась к прибыли или сокрытию, но аренда глубоководного комплекса выглядела как запредельно дорогой и сложный способ достичь того же. Абсурд…

– Кому это надо?! – воскликнул Смирнов, разводя руками в полном недоумении. Папки снова завалились, он судорожно их подхватил.

– Какой бандит или аферист полезет в океанские пучины?! Нефть красть? Рыбу ловить? Да затраты в сотни раз больше любой потенциальной выгоды! Затонуть – еще дороже! Или, простите, Атлантиду искать? Полнейший бред!

Он пожал плечами, и на его добродушном лице смешались профессиональное возмущение криминальной нелогичностью и искреннее непонимание.

– Просто пир безумия!

Валентина Николаевна кивнула. Ее взгляд на секунду расфокусировался, ушел куда-то внутрь, за пределы стерильного коридора и папки в ее руке. Внутри, с холодной четкостью криминалиста, фиксирующего странную улику, возникла ментальная карточка:

[Облигации Востока] -> [Крупные суммы хищений] -> [Сложная офшорная цепочка (Панама -> Кипр)] -> [Аренда "Нептун-2" (спец. судно, глубинное оборудование)] -> [Мотивация: АБСУРД / ???]

Аномалия. Яркая, кричащая своей нелепостью. Она не вписывалась ни в шаблоны финансовых махинаций, ни в текущий кровавый криминальный сериал с Танкистом и Ботаником. Но именно эта нелепость заставила ее внутренний радар дрогнуть. Аномалия.

Взгляд вернулся к лицу Смирнова. Ее собственное лицо не выразило ни удивления, ни скепсиса, лишь легкую, вежливую заинтересованность, как у врача, выслушивающего описание странного симптома.

– Действительно, нестандартное вложение, Никита Олегович, – произнесла она ровно. – Спасибо, что поделились. Если что-то еще всплывет по… морской тематике – дайте знать, пожалуйста.

Фраза «морская тематика» прозвучала почти невинно, но внутри это был четкий маркер, зарубка для ее собственной памяти и вежливый сигнал Смирнову, что информация услышана.

Смирнов радостно закивал, явно довольный тем, что его «жемчужина безумия» не осталась без внимания столь уважаемой коллеги.

– Обязательно, Валентина Николаевна! Обязательно! Там же еще куча несуразицы в этом деле! Настоящий пир для параноика! – он уже отходил, бормоча себе под нос что-то неразборчивое про «акул офшорного бизнеса» и «глубины преступного разума», снова борясь с норовливой пирамидой папок и пытаясь не уронить «Международное Морское Право».

Валентина Николаевна на пару секунд задержала на нем взгляд, наблюдая, как его сутулая фигура с книгой о морях и грудой финансовых дел растворяется в потоке людей. Легкое, почти незаметное движение бровей – единственный внешний признак внутренней работы. Рука, не выпускавшая папку с делом о перестрелках и похищениях, отпустила ее на мгновение, скользнула в карман строгого пиджака. Она достала не служебный, а личный смартфон, с матовым черным корпусом. Большой палец быстро пробежал по экрану, открыв приложение для заметок. Еще несколько точных касаний:

ОблигВост -> Нептун-2 (глуб/аренда/офшор/АБСУРД)

Заметка сохранена. Смартфон исчез обратно в карман так же быстро и незаметно, как появился. Пальцы снова обхватили ручку увесистой папки. Она повернулась к двери своего кабинета, расположенной рядом. На табличке из матового металла четко значилось: «Оперативный штаб СК».

Глубины океана… – мысль пронеслась, пока пальцы сжимали холодную металлическую ручку. Бессмыслица? Случайный шум в системе? Или… кусок пазла, который сейчас кажется лишним, но которому позже найдется свое, страшное место? Ее внутренний взгляд скользнул по мысленной карте разворачивающейся операции «Рокировка». Пока – просто странность. Но «Тень»… «Тень» любит сложные схемы. Многоходовки. И масштаб… офшоры, гигантские суммы… Это вписывается вполне в его стиль. Рука повернула ручку. Посмотрим. Посмотрим, куда встанет этот нелепый кусочек пазла, если он… когда-нибудь… пригодится. Глубокая, холодная фиксация факта. Случайности… редко бывают случайными.

Щелчок открывающейся двери разрезал коридорный гул. Из кабинета хлынула волна звуков – сдержанные, но напряженные голоса оперативников, треск раций, гудение компьютеров. Ее группа ждала. Хаос сегодняшнего дня требовал продолжения. В спину ей, уже входящей в кабинет, долетел последний отголосок бормотания Смирнова, теряющийся в общем шуме коридора. На пороге, перед тем как шагнуть в свою оперативную реальность, Валентина Николаевна бросила последний взгляд вглубь коридора. Сутулая фигура с книгой о морском праве уже скрылась за поворотом, унося с собой загадку «Нептуна-2» и абсурдную тень будущей бури. Табличка на двери, освещенная сверху, отбрасывала на темное дерево длинную, резкую тень.

Убийство Елены Сомовой – ритуал в тени криминальной войны

Глухой промышленный тупик встретил Валентину Николаевну Андрееву запахом тлена и свежепролитой крови, смешанным с пылью и едкими испарениями бензина от работающих генераторов. Закат только-только перестал размывать черноту неба грязно-серым маревом, и здесь, в этом закоулке, царила уже резкая ночь, разрезаемая прожекторами. Грунтовая дорога, утыканная осколками кирпича и битым стеклом, тупиком упиралась в высокий забор. Краска на нем облупилась, обнажив ржавую жесть, а у подножия громоздился свалкой мусор – сплюснутые покрышки, груды битого кирпича, скелеты каких-то механизмов. Единственный фонарь на покосившемся столбе моргал, будто в агонии, отбрасывая прыгающие тени. Центром этого ада, залитого ослепительным белым светом прожекторов, было тело.

Валентина Николаевна вышла из черной служебной «Нивы», резкий ветер тут же потянул полы ее темного плаща поверх бронежилета. Она инстинктивно подняла воротник, не столько от холода, сколько создавая барьер между собой и давящей атмосферой места. Ее лицо, скрытое в тени воротника и козырька кепки, оставалось непроницаемым, но огромные серо-голубые глаза, как два сканера, мгновенно охватили картину целиком, пропуская суету оперативников, мигалки машин на въезде в тупик. Она предъявила значок бойцу ОМОНа, перекрывавшему подход ближнего кольца оцепления, и шагнула вперед, ее каблуки уверенно ступали по неровному грунту, игнорируя грязь. Взгляд миновал группу криминалистов, склонившихся с фотоаппаратами и пинцетами, и уперся в главное – в позу жертвы и в то, что зияло на заборе за ней.

– Убита гражданка, Елена Петровна Сомова, 30 лет, последнее место работы – галерея «Эпатаж». Проникающее ранение в сердце острым предметом. Подробности у криминалистов, – доложил оперативник местного УВД, уже обследовавший предварительно место преступления.

– Спасибо, дальше я сама, – поблагодарила Андреева и продолжила осмотр места и жертвы.

Не случайный грабеж, – пронеслось в голове с первой же секунды. Не бытовая разборка, не убийство на почве страсти. Слишком… театрально. Постановка. Послание? Кому?

Она остановилась в метре от тела, соблюдая дистанцию, чтобы не мешать работе криминалистов, но достаточно близко, чтобы видеть детали. И детали кричали. На грязной, ржавой поверхности забора, прямо над склоненной головой женщины, зияло изображение. Выполненное не баллоном, а чем-то густым, вязким, темно-красным, почти черным под лучами прожекторов. «Туз Пик». Тот самый символ, что она видела на складе Ботаника. Но здесь он был крупнее, монументальнее. Линии – толще, грубее, словно не нарисованные, а выжженные на металле яростью. Краска стекала вниз длинными, медленными струйками, как запекшаяся кровь. Сам символ казался более агрессивным: пика-кинжал не просто пронзала сердцевину, а впивалась с такой силой, что контуры туза трескались, расползаясь в стороны. Зловещая эмблема, парящая над убитой.

И сама Елена Сомова… Она не лежала, как сраженная жертва. Она сидела. Прислонившись спиной к забору, прямо под страшным знаком. Ноги неестественно вытянуты вперед, ступни чуть развернуты носками наружу. Руки аккуратно сложены на коленях дорогого, но теперь испачканного и помятого шерстяного костюма. Пальцы правой руки сплетены с пальцами левой, будто в момент спокойного размышления или… смиренной молитвы. Голова слегка склонена, подбородок почти касался груди. Лицо, обрамленное темными, аккуратно уложенными волосами, выглядело относительно спокойным, бледным, с закрытыми глазами. Лишь резкая, темная щель под левой ключицей, на шелковой блузке под пиджаком, и огромное темное пятно, растекавшееся оттуда по груди и бокам, говорили о жестокости конца. Удар в сердце. Точечный. Смертельный. Кожаная сумка дорогой марки лежала рядом, нетронутая.

Валентина Николаевна сравнивала этот «шедевр граффити» с мысленным фото из склада. Почерк? Аналогичная зловещая театральность, но здесь – больше масштаб, больше… презрения. Поза… Унижение? Посвящение? Ритуал завершения? Мысль сформулировалась холодно: "Чистка… но с демонстрацией. Послание для тех, кто поймет".

– Поза жертвы, – ее голос, ровный и тихий, разрезал гул генераторов и приглушенные переговоры криминалистов. Она обратилась к старшему криминалисту, мужчине с усталым лицом, который аккуратно укладывал в пакет что-то с земли рядом с телом. – Насильственно придана? Или так упала?

Криминалист взглянул на нее, потом снова на тело. Его голос был профессионально бесстрастным, но с оттенком чего-то неприятного.

– Предварительно: придана посмертно. Сухожилия под коленями… подрезаны. Чтобы ноги не сгибались. Руки уложены. Следов волочения или попытки сопротивления в такой позе нет. Работали… знающие люди. Быстро. Чисто.

Он сделал паузу, глядя на зловещий символ над головой жертвы.