Читать онлайн Согреть волчье сердце бесплатно

Глава 1

Воздух в Вещем лесу на заре был волшебным. Он пах диким медом, смолой и тайной. Я стояла босыми ногами на спине древнего, поваленного бурей дуба. Его могучие корни, похожие на скрюченные пальцы, все еще цеплялись за матушку-землю, а ветви-когти рвались в небо, к розовеющим облакам. Солнце-Ярило только-только выкатилось из-за елей, окрасив опушку в золото и янтарь. Я закрыла глаза, чувствуя под ступнями прохладный, бархатный мох, и начала утреннее обращение.

— Слава тебе, Солнышко-батюшка! — прошептала я, и ветерок, словно невидимый посыльный, подхватил мои слова и понес дальше, в чащу. — Благослови дух, душу и тело мое, чтобы в здравии пребывать да в ладу с миром. Велес Лесной, тропу мне освети, будь со мной, оберегай десницей своей незримой.

Открыв глаза, я увидела, как березы-сестры неподалеку встрепенулись и зашелестели листвой, будто в ответ на мой зов. Наверное, сам Хозяин Трех Миров послал мне свое благословение через них.

Сделав три земных поклона — лесу, небу и земле — я оставила на пне небольшую требу: румяное яблоко из нашей корзинки и горсть лесных орехов. Негоже было идти в гости к Велесу с пустыми руками, ведь это он благословил мою наставницу, бабу Озару, на путь ведуньи и передал через нее знания мне.

Восемнадцать зим назад, когда я была еще малявкой, меня привели к старой Озаре в избушку на самой опушке, где лес сходится с полями нашей деревни Вересень. Родители поняли: у дочки дар, глаза видят то, что другим не дано. Вот и отдали к ведунье на обучение. С тех пор чаща стала мне и домом, и школой, и лучшим другом.

Каждое утро мы с Озарой уходили по тропам, которые знали только духи да звери. Мы собирали травы в час росы, когда их сила крепчала, искали грибы-обереги по полнолунию, а на болотах, где танцуют огоньки, вели тихие беседы с кикиморами — ссориться с ними себе дороже. Озара рассказывала былины да сказы, и я узнала, что каждый ручеек здесь — с глазами, а каждый камень — с памятью.

— Лелька! Где ты, стрекоза неугомонная?! — прорезал тишину скрипучий, знакомый голос, сорвав меня с места.

Сжимая в ладони пучок серебристой полыни — травы против дурного глаза, — я рванула по тропинке к дому. Завернув за старый валежник, покрытый изумрудным мхом, я увидела свою наставницу.

Она стояла на крыльце, опираясь на резной посох из дубового корня. Ее седые, как первый иней, волосы были заплетены в тугую косу, а лицо с речками-морщинами, светилось гневом.

— Бабушка, что-то случилось? На тебе лица нет…

— Опять ты «бабушкой» меня обозвала? — огрызнулась старушка, и ее взгляд, острый как шило, пронзил меня. — Я тебе не родня по крови, а учитель! Помалкивай да слушай!

Я чуть не рассмеялась. Сколько лет она твердила мне одно и то же. Но я никогда не слушала.

— Виновата, Баба Озара. Не серчай. Я ведь принесла тебе то, что ты просила. Смотри-ка.

Я полезла в свою лубяную котомку и вытащила маленький холщовый мешочек. Внутри перекатывались, словно черные бусинки, маковые зерна, собранные мной накануне на краю ржаного поля.

— Дай-ка сюда, — властно протянула руку старуха, и ее проворные узловатые пальцы быстренько прихватили добычу.

Я догадывалась, зачем эти зерна. Сегодня ночью — последняя ночь полнолуния, время, когда грань между мирами истончается. В лесу, кроме привычных духов, просыпается нечисть, что тянется к первозданной тьме. Нам с Озарой предстояло приготовить обереги для деревни, пока добрые духи бдят, а злые только крадутся из своих нор.

С первыми сумерками, когда небо стало похоже на фиолетовый бархат, усеянный серебряными гвоздиками-звездами, мы вышли в чащу. Воздух холодел, наполняясь запахом болот, хвои и чего-то древнего, колдовского. При свете луны, холодной и всевидящей, мы принялись за работу на поляне.

Я плела венки из полыни, шепча над каждым заговор, а Озара готовила освященную воду, смешивая ее с четверговой солью. Потом мы пошли к границе, где заканчивался лес и начинались деревенские поля. Там, на плодородной черной земле, мы рассыпали мак с солью, выводя древние охранные знаки — символы Солнца, Берегинь и Велесовых печатей. Эти зерна, заряженные молитвой, должны были стать невидимой стеной для всякой нечисти.

Завершив работу, я развесила полынные венки на ветвях молодых березок у границы деревни. Лес вокруг затих, прислушиваясь. Даже сверчки смолкли. Только туман с реки, будто живой, стелился по земле, обнимая корни деревьев. Где-то в глубине чащи мелькнула пара любопытных глаз — лесная животина наблюдала за нашими колдовскими делами.

И в эту звенящую тишину ворвался крик. Нечеловеческий, полный ужаса. Он пронесся по лесу, заставляя содрогнуться каждое деревце. У меня по спине побежали мурашки, а сердце застучало где-то в горле. Я инстинктивно схватилась за оберег на шее — медвежий коготь, знак Велеса.

— Бабушка?… — прошептала я, отступая назад.

Лицо ведуньи стало серьезным, глаза сузились.

— Домой! — бросила она отрывисто. — Беги, Лелька, запирай дверь на засов, окна на крюки. И никому не открывай до рассвета. Даже если я сама приду и голосом моим заговорю. Поняла?

— Но как же ты?…

— Я сама о себе позабочусь! Ноги еще носят, голова соображает. Марш!

Я не стала спорить. Рванула к дому, крепко-накрепко заперла тяжелую дубовую дверь, захлопнула ставни. В избе стало темно и тихо, только трепетал огонек лучины. Я села на лавку при лучине, пытаясь успокоить дрожь в коленках.

И тут раздался стук. Тихий, будто совиным крылом по дереву.

Раз стук. Два. Пауза. Потом еще один — настойчивей, уже в ставень.

— Чую… чую дух девичий, — проскрипел за стеной хриплый, сладковатый голос. — Незамужней, чистой… Отвори, красна девица… Я тут… с гостинцем… Жду-пожду…

Мороз пробрал до мурашек по всему телу. Я зажмурилась, изо всех сил думая о светлом: о смехе младшей сестренки Милавы, о тепле родительской печи, об Озариной стряпне. Но чувствовала — оно там, за дверью. Чует меня. И ждет, когда страх мой заставит меня совершить ошибку.

— Леля, просыпайся, воды настой! — раскатистый крик Озары ворвался в избу, сметая мой леденящий ужас.

Я вскочила. Дверь распахнулась, и в проеме показалась моя наставница, а на ее сгорбленной спине безвольно висел какой-то незнакомый парень. Его рука в разорванном рукаве была вся в крови.

— На лавку его, живо! — скомандовала Озара, сгружая ношу на дубовую скамью, застланную домотканым рядно.

Она тяжело дышала, но в глазах горела привычная решимость.

— Рану промой ему, а я отвар достану.

Кивнув, я схватила чистую тряпицу и воду. Парень лежал без сознания. Его простую холщовую рубаху порвали в клочья, будто медвежьими когтями, а лицо было скрыто рыжими, спутанными прядями волос и грязью.

Я осторожно начала обтирать его шею и грудь, смывая запекшуюся кровь. И обомлела. Под слоем грязи и крови оказалось самое… самое красивое лицо, какое я видела. Высокий лоб, прямые брови, нос с едва заметной горбинкой, будто у ястреба, и упрямый подбородок. А волосы, когда я их откинула, оказались цвета осеннего листа клена — ярко-рыжие. Словно сам Леший, балуясь, вылепил его из глины и солнечного света, чтобы смущать сердца лесных девчонок вроде меня.

— Бабушка, — осторожно спросила я, пока Озара готовила мазь из подорожника и крапивы. — А что с ним?

— Охотник, — коротко бросила ведунья, накладывая повязку на его окровавленное запястье. — Их артель Леший в чаще закрутил, с пути сбил. А к полуночи на них упыри набрели. Этого я успела выхватить из-под самой черной пасти. Остальным… не повезло.

У меня похолодели пальцы. Упыри. Проклятые, что бродят по ночам, жаждая живой плоти и крови. Говорили, один укус — и ты становишься одним из них.

— Бабушка, пока тебя не было… в дверь стучались, — тихо сказала я.

Озара метнула на меня острый взгляд, и уголок ее рта дернулся в чем-то похожем на улыбку.

— И ты не открыла? Молодец, стрекоза. Открыла бы — сейчас бы не со мной болтала, а в болотной тине зубы точила русалкам.

Я сглотнула комок в горле, глядя на спящего парня. Такой молодой, такой… живой. И от этого еще страшнее стало.

Баба Озара вдруг фыркнула, прерывая мой тревожный осмотр.

— Что, Лелька, глаза разбежались? Приглянулся молодец-то? — прохихикала она, и в ее глазах заплясали озорные огоньки.

У меня от этих слов щеки вспыхнули, как маковы цветы. Я круто развернулась и сделала вид, что очень занята у печи, поправляя котелки.

— И чего застыдилась? — не унималась старуха, весело поблескивая глазами. — Все твои подружки по деревне уже на хороводах пару себе высмотрели, а ты все по мхам да болотам со старой каргой шляешься. А коли суженый твой объявится? Меня, старую, на печи бросишь?

— Никогда! — выпалила я, оборачиваясь. — Никакие мне молодцы не нужны! Я дала обет — учиться, стать ведуньей, как ты, и беречь наш Вересень. Любовь — это… это для других!

Озара лишь закатила глаза и, бормоча что-то вроде «ну-ну, посмотрим», удалилась в свою клетушку.

Забравшись на свою любимую, теплую лежанку у печи, я задернула ситцевый полог. Но мысли не унимались, кружась вокруг ужасного крика в лесу, настойчивого стука в дверь и… прекрасного, как летний сон, лица незнакомца. Засыпая, я шептала молитву-оберег за бабушку Озару, за родителей, за всю деревню. И клялась себе, что буду бдительной. Потому что тьма уже не просто маячила за порогом — она стучалась к нам в дом, и дыхание ее было холодным и сладким, как запах гниющего мака.

Глава 2

Сердце колотилось, как дятёл по сосне. Я сидела на лавке и не могла отвести взгляд от спящего гостя. Его лицо было будто вырезано из светлой бересты — четкое, с высокими скулами. А волосы… Они были цвета осеннего пламени, и даже в полумраке избы казалось, что они вот-вот вспыхнут. Интересно, он настоящий? Или это лесной морок, который исчезнет с первыми лучами?

Пальцы сами потянулись поправить выбившуюся прядь на его лбу. Но тут из соседней горницы донеслось мерное жужжание бабушкиной прялки. Я вздрогнула и отдернула руку, будто обожглась. Щёки вспыхнули. Что я делаю? Надо бежать, пока он не проснулся и не застал меня за этим глупым разглядыванием.

Я выскользнула во двор, притворив дверь беззвучно, и прижалась спиной к прохладным брёвнам сруба. Что теперь? Идти внутрь и делать вид, что ничего не было? Или закопаться в огороде с головой?

Этот молодец не был похож на наших деревенских парней. Те как открытая книга — всё на лице написано. А этот… От него пахло дальними дорогами, чужими ветрами и чем-то таким, о чём я только слышала в бабушкиных сказах.

— Гой еси, путник! Очнулся, поди? — из избы донёсся голос Озары, тёплый и даже… приветливый? С ней такое редко случалось.

Я навострила уши, но больше разобрать слова не смогла — мешал ветер, игравший в вершинах сосен. Только бабушкин смех — скрипучий, но довольный.

— …Мёду ставленного хочешь? — вдруг ясно услышала я.

Паника сжала горло. Если он согласится, мне придётся достать угощение из погреба. И смотреть ему в глаза! И говорить с ним!!

— Лелька! А ну-ка сюда! Да прихвати из погреба медовухи! — прозвучала команда, не терпящая возражений.

Делать нечего. Я спустилась в прохладный, пахнущий землёй и яблоками погреб, достала глиняный кувшин и, глубоко вздохнув, вошла в избу.

Разговор смолк. Лукьян сидел на лавке, уже прикрытый стареньким домотканым одеялом. Его глаза — цвета лесного ореха — встретились с моими, и в них мелькнуло живое любопытство. От этого взгляда у меня слегка задрожали руки, когда я ставила кувшин на стол.

— Благодарствую, красна девица, — сказал он. Голос у него оказался низким, бархатистым, как шум листвы в полдень. — Не робей. Я не кусаюсь.

Баба Озара фыркнула, и её смех заполнил горницу.

— Моя-то Леля? Да она сама, гляди, тебя по загривку отчешет, коли что! Она не из робкого десятка. Не то что иные, что при виде заезжего молодца в обморок падают!

Я силилась сохранить безмятежное выражение лица, но чувствовала, как уши горят. Лукьян лишь улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

— Не сомневаюсь. За таким светлым ликом часто скрывается буря. Или, как у вас тут говорят, нрав?

От этих слов внутри что-то ёкнуло, согрелось. Я вдруг перестала чувствовать себя глупо.

— Как звать-то тебя? — спросил он, чуть склонив голову.

— Леля, — выдохнула я. Улыбка его стала шире.

— А меня не спросишь?

— А на кой ляд ей твоё имя, милок? — вклинилась Озара, точащая что-то у печи. — Ты лучше скажи, как в наших дремучих краях очутился? И что вчера припомнишь?

Лицо Лукьяна посерьёзнело, в глазах промелькнула тень.

— Мои товарищи… Они…

— Не твоя печаль больше, — оборвала его старуха, но голос её смягчился. — Повезло тебе, что я вовремя подоспела. Иначе бы и тебя упыри на закуску прибрали.

— Упыри? — парень побледнел.

— А ты думал, волки? — Озара многозначительно хмыкнула. — Нет, милок, это похуже будет. Когти у них не звериные, а ледяные да загробные.

Лукьян сглотнул и кивнул, благодарно глянув на меня, будто ища поддержки.

— Лукьяном меня зовут, — сказал он уже мне.

Я кивнула и занялась разливом медовухи, чтобы скрыть новую волну смущения.

— Откуда же будешь-то? — не унималась бабка.

— С дальних краёв, с гор. С Карпат.

— Так и видно, — фыркнула Озара, окидывая его взглядом с ног до головы. — И бороды нет, и одежа заморская. Как иноземец какой.

Лукьян растерянно потер щёку.

— У нас… не в чести бороды, — смущённо пробормотал он.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Не слушай её, Лукьян. Бабушка у нас пряма, как дубовый сук. Что думает, то и говорит.

— Ах ты, змеёныш! Уж я тебе! — пригрозила Озара пальцем, но в глазах искрилось веселье. Она взяла свою кружку и удалилась в угол, к прялке, оставив нас наедине.

Лукьян сделал глоток, и жидкий солнечный свет медовухи разлился по его лицу.

— Хорошо у вас тут… по-домашнему, — тихо сказал он, оглядывая уютную, закопчённую избу.

— Не то слово, — улыбнулась я, чувствуя, как напряжение уходит.

Когда я собралась выйти, чтобы не мешать, он вдруг встал и легонько взял меня за запястье.

— Погоди. А это что? — Он указал на мой оберег — деревянную фигурку тура на кожаном шнурке.

— Оберег. Велесов, — пояснила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от его неожиданного прикосновения.

— Красивый… — Он потянулся к нему, но я инстинктивно отшатнулась, прикрывая ладонью.

— Его чужим трогать не положено, — сказала я твёрже, чем планировала.

Лукьян сразу отпустил мою руку.

— Прости. Отвык от хорошего обращения в дороге. И… он мне жизнь спас, наверное. От тех… волков. Только свой, похожий, потерял где-то.

— Свой? — удивилась я.

— Ага. Серебряный оберег у меня был. Мы его… адским камнем зовём.

— Серебро упырей отваживает, — кивнула я, уже как знающая ученица.

— Вот именно, — он вздохнул и поправил на себе рваный кафтан. — Извини за вид. Одежду всю волки порвали…

— Не волки, — снова из темноты прозвучал голос Озары. — Упыри. Запомни, милок. А теперь, — она встала, собрав свою бесчисленную поклажу, — Леля, проводи гостя до околицы. Пусть в деревне у старосты обогреется. А мне пора по болотам — коренья нужные искать.

Лукьян посмотрел на меня с немым вопросом.

— Мы тут… присматриваем, — просто сказала я. — Чтобы нечисть в деревню не просочилась.

Мы шли по лесной тропе, утопая в папоротниках. Лукьян шёл сзади, и я чувствовала его взгляд на спине.

— И как ты тут одна не боишься? — спросил он наконец.

— Я не одна. Со мной весь лес, — ответила я, оборачиваясь. — И я не боюсь. Я учусь его понимать.

Он прислонился к стволу сосны, задумчиво наблюдая за мной.

— А не скучно? Без подруг, без гуляний?

Я усмехнулась.

— Какая скука? У меня бабушка, которая за троих поспорит, травы, которые шепчут, духи, которые иногда шалят… Да и праздники у нас в деревне — не то что ваши заморские. Весело.

— В этом и есть твоя сила, — сказал он тихо. — Ты светишься изнутри. Не как другие.

Мы вышли к ручью, что пересекал тропу. Вода с утра была ледяная, ключевая. Я, не долго думая, подобрала подол сарафана и сделала шаг в воду. Холод обжёг ступни, и я ахнула.

Следующее, что я поняла, — меня легко подхватили на руки. Лукьян, не моргнув глазом, шагнул в ручей и понёс меня на другой берег.

— Эй! — вскрикнула я от неожиданности.

— Тише, стрекоза, — засмеялся он. — Быстрее будет. И суше.

Я замерла, опьянённая внезапной близостью, запахом хвои с оттенком чего-то незнакомого, сладкого, исходящего от него. Он нёс меня не как хрустальную вазу, а легко, уверенно.

На том берегу он не сразу поставил меня на землю, а какое-то время просто смотрел, и в его глазах плясали солнечные зайчики.

— Легкая ты, как пушинка, — пробормотал он наконец и отпустил.

Я спрыгнула, отряхиваясь, лицо горело.

— Я бы и сама перешла! — огрызнулась я, чтобы скрыть смущение.

— Знаю, — он ухмыльнулся. — Но не хотел, чтобы замёрзли эти прекрасные ноги.

Впереди, сквозь деревья, уже виднелись заборы Вересеня.

— Вон твоя дорога, — показала я.

Лукьян не пошёл. Вместо этого он подошёл ближе. Очень близко.

— Завтра, говорят, у вас праздник… Стрибога, бога ветров? Придёшь?

Я замялась, изучая его лицо. Оно было открытым, искренним.

— Не знаю… Дела…

— Приди, Леля, — он взял мою руку, и его пальцы мягко сцепились с моими. От этого прикосновения по спине пробежали тёплые мурашки. — Я буду ждать.

Я выдернула руку и сделала шаг назад, в тень леса.

— Посмотрим! — бросила я через плечо и скрылась среди берёз, оставив его одного на опушке.

А сама всю дорогу домой думала о завтрашнем празднике. И о том, что в сердце, вопреки всем обещаниям и обетам, затеплился какой-то новый, тревожный и очень тёплый огонёк. Совсем как его рыжие волосы на солнце.

Глава 3

Первые лучи солнца растопили ночную синеву, окрасив небо в цвет жидкого мёда. В деревне Вересень начинался праздник Стрибога — повелителя ветров, от чьей милости зависел урожай, удача в пути и даже прочность крыш над головами.

Я встала раньше всех, чтобы испечь обрядовую ковригу. Её тёплый, хлебный дух разбудил даже нашу кочующую по снам бабку Озару.

— Опять с первыми петухами на ногах? — проворчала она, протирая глаза. — То ли к празднику готовишься, то ли в облаках опять витаешь.

— И то, и другое, — честно призналась я, откладывая свиток с защитными рунами. — Хочу на капище нашу требу отнести.

Озара фыркнула и подошла ближе, её взгляд стал хитрым.

— А потом, ясное дело, на гулянье пойдёшь? Твой рыжик карпатский, поди, уже на дорогу смотрит, ждёт-не дождётся.

— Лукьян? — я почувствовала, как щёки наливаются жаром. — Да полно в деревне девиц краше меня! Нашёл бы уже кого слушать!

Ведьма упёрла руки в боки.

— Дура-дурой! Ума у тебя — на троих, да и краса не простая, а лесная, диковинная! Хватит тут киснуть. Иди, развейся! Сестру повидаешь, родителей. А я тебя провожу — мне к старосте надобно.

Я вздохнула, но внутри что-то ёкнуло от предвкушения. Не выдержав, обняла её за плечи, хоть она тут же начала вырываться.

— Отстань, пигалица! Ишь, прилипла, как репей! — ворчала она, но в уголках её глаз заиграли морщинки-лучики.

Я рванула на чердак, к своему сундуку. Что надеть? Праздник же!

— Неча на зеркало пенять, коли рожа крива! — донёсся снизу вечный бабушкин припев, пока я в сотый раз вертелась перед блестящим оловянным кружком.

— Да не кривая я! — крикнула я в ответ.

— А коли не кривая, чего час перед зеркалом корчишься? Иди уж, краса ненаглядная!

Я спустилась в белом сарафане с красной обережной вышивкой по подолу и вороту. В тёмно-русую косу вплела белые ромашки и васильки. Выглядела, пожалуй, как настоящая лесная дива.

За завтраком меня вдруг осенило.

— Бабушка, а расскажи про упырей. По-настоящему. Не только как от них защищаться, а… что они такое?

Озара насупилась.

— И с чего это за едой такие мысли в голову лезут?

— Просто хочу знать, — тихо сказала я, ковыряя ложкой в супе.

Старуха вздохнула, отложила ложку.

— Ладно, слушай. Днём они спят в глубоких норах или в болотной трясине. А ночью выходят стаей, ведомые маткой — самой старшей и сильной. Она ими правит, а они ей подчиняются, связанные жаждой крови. Укус её или любого из них смертелен. Не убивает сразу — превращает. Потому в иных деревнях укушенных… живыми хоронят. В могилах и оставляют.

У меня похолодело внутри. Аппетит пропал начисто.

— Жутко…

— Вот и отлично! — Озара довольнойо хлопнула ладонью по столу. — Будешь знать, как за трапезой о нежити разговаривать! Теперь доедай, а то в путь пора.

Лес встретил нас птичьим гомоном. Воздух звенел, пах мёдом и липой. Где-то высоко в ветвях закуковала кукушка.

Не удержавшись, я шёпотом спросила:

— Кукушечка, сколько лет жить мне?

Птица прокричала всего один раз — «ку-ку» — и умолкла.

— Баламошка! — огрызнулась Озара. — Будущее знать охота? Живи настоящим! Качество пути важнее его длины!

Но мне было слегка обидно. Всего один год? Хотя… бабушка права. Лучше прожить один яркий год, чем десять скучных.

Когда мы вышли на опушку, перед нами открылась вся деревня. Народ в белых праздничных рубахах стекался к березовому капищу. Волхвы в длинных одеждах с вышитыми символами ветра уже начинали обряд, призывая милость Стрибога. Пахло дымом тлеющих трав, мёдом и свежим хлебом.

— Глянь, сестра твоя уже тут, — кивнула Озара в сторону большой липы.

Под деревом, словно яркая ягодка, крутилась моя младшая сестра Милава. Увидев меня, она визгнула от восторга и помчалась навстречу.

— Лелька! Ты пришла!

Мы обнялись, а она тут же потащила меня к реке, где девушки плели венки для вечернего обряда.

— Боюсь, — призналась Милава, вертя в руках свой венок из васильков. — Вдруг мой венок не тому поймает?

— А ты дай ему в ухо, если начнёт приставать! — рассмеялась я.

— Я — не ты! Мне такое с рук не сойдёт.

— А мне, значит, сойдёт? Потому что я «лесная дикарка»? — подмигнула я.

Милава смущённо засмеялась.

— Ну… ты же знаешь, какие слухи…

— Знаю, — махнула я рукой. — Так что если что — все твои шалости на меня спиши! Мне не впервой.

Сестра просияла, а потом её глаза вдруг расширились.

— Лель, смотри! Да вон же он, твой рыжий!

Я обернулась. Через поле шла ватага парней. И среди них — Лукьян. Его волосы горели на солнце, как медный костёр. Он увидел меня, широко улыбнулся и помахал рукой.

Я быстро отвернулась, чувствуя, как сердце ёкнуло.

— Ой, да он на тебя смотрит как заворожённый! — зашептала Милава. — Откуда он? Кто?

— Гость. Бабушка его от медведя отбила, — соврала я, не желая пугать сестру рассказами об упырях.

— Бедняга! — Милава схватила меня за руку. — А венок ты сегодня спустишь? Уверена, он за ним поплывёт!

Я фыркнула и дёрнула её за косу.

— Лучше попробуй меня догнать!

Мы помчались вдоль реки, и наш смех смешался с шёпотом воды и ветра.

Праздник был в самом разгаре. Длинные столы ломились от угощений: пироги с ягодами, дымящаяся каша с грибами, творог с мёдом, бочонки с квасом и медовухой. Мы с Милавой разносили свежий хлеб, а воздух гудел от смеха, музыки гуслей и бубнов.

Когда я устроилась на лавке, рядом вдруг опустился кто-то. Я узнала его по запаху — не дымного костра, а свежей хвои и луговых трав.

Лукьян.

Он что-то оживлённо рассказывал соседу, но его взгляд то и дело скользил в мою сторону. Милава тут же толкнула меня локтем в бок, сияя как солнышко.

— Чего на меня смотришь? — не выдержала я наконец. — Вон красот вокруг сколько, угощений!

Он облокотился на стол, подперев щёку кулаком, и улыбнулся так, будто мы были одни во всём мире.

— От твоей красы все другие померкли, Леля. Смилуйся, не томи парня.

Щёки мои вспыхнули. Милава снова толкнула меня под столом — мол, держись! Я поджала губы, стараясь сохранить серьёзность, но внутри всё смеялось и пело.

— И хороша же ты, когда стесняешься, — продолжал он, и в его глазах играли озорные искорки. — Я ведь молодец простой, а сила твоя девичья грозит меня с ног сбить. Непорядок!

Не выдержав, я рассмеялась. И так мы завели наш особый танец — разговор, где каждое слово было как ход в весёлой игре. Он рассказывал о высоких зелёных горах своей родины, о смешных случаях на охоте, а я — о проделках леших и секретах трав.

Когда луна поднялась над полем, народ потянулся на высокий холм за деревней — древнее место силы.

— Зачем туда? — спросил Лукьян, глядя на вереницу людей со свечами.

— В эту ночь ветра разносят наши желания по свету, — пояснила я. — Нужно шепнуть их на вершине, и Стрибог, может, услышит.

Лукьян вдруг оживился и, обогнав всех, взбежал на самую макушку холма. Он раскинул руки и крикнул так, что эхо понеслось по всей долине:

— Влюбился я без памяти, Стрибог-батюшка! Сделай так, чтобы и она меня полюбила!

В толпе кто-то ахнул, кто-то засмеялся. Я остолбенела от ужаса и восторга одновременно.

— Что ты делаешь?! — прошипела я, подбегая к нему. — Желания шепчут! Тихо! Ветерку на ушко, а не всей округе!

— И правда, — подхватила подошедшая Милава. — И держать их нужно в сердце, визуализировать. Так сила Рода помогает!

Лукьян покорно кивнул, но его взгляд, полный нежности, не отрывался от меня.

— Я как раз визуализирую, — сказал он тихо, только для меня.

Дальше был обряд с венками. Девушки выстроились на берегу и один за другим пускали свои сплетённые из цветов круги на воду. Парни, стоя ниже по течению, готовились их ловить — чей венок поймаешь, с той и судьба, может, сойдётся.

Я на минутку почувствовала себя обычной девушкой и тоже опустила свой скромный венок из ромашек в воду. Лукьян, не раздумывая, нырнул за ним.

Но тут с берега кто-то бросил в него роскошный, пышный венок из алых цветов. Он на мгновение ослепил парня. Мой венок тем временем уплыл.

Я мельком увидела лицо бросившей — это была Беляна, дочь старосты. Красивая, статная, смотрела на Лукьяна с таким восхищением, что мне стало немного не по себе.

Но Лукьян, отряхнувшись, уже вылезал на берег, сияющий и мокрый, и в его руке поблескивал мой ромашковый венок. Он нашёл его ниже по течению.

Вечер завершался всеобщим хороводом. Огни костров, музыка, смех. Лукьян кружил меня в танце, и мир сузился до его улыбки, до крепких рук, до этого дивного чувства полёта.

Когда мы, запыхавшиеся, выскользнули за край поляны, он вдруг подхватил меня на руки и понёс через поле, к стогам сена. Я смеялась, запрокинув голову к звёздам.

— С ума ты меня сводишь, Леля, — сказал он тихо, когда мы упали на мягкое, пахучее сено. — Неужели не видишь?

Я замолчала, глядя в его глаза. Такие честные, такие тёплые.

— А сколько до меня девиц в тебя влюблялось, Лукьян? — спросила я шёпотом. — Не может быть, чтобы ни одной.

Он вздохнул и притянул меня ближе.

— Хочешь, я буду только твоим? Телом и душой. Скажи только слово. А если не хочешь… отпусти сейчас. Не мучай.

Его пальцы осторожно коснулись моей щеки. Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть.

— Я не верю в любовь с первого взгляда, — прошептала я.

— А ты приложи руку сюда, — он прижал мою ладонь к своей груди. — Чувствуешь? Вот так оно бьётся из-за тебя.

Я почувствовала. И ещё почувствовала жар, исходящий от него, слышала дрожь в его голосе. И знала страшную правду: его чувства могли быть не его. Они могли быть бабушкиной шуткой, злым приворотом, наложенным, пока он спал. И если я сейчас поцелую его — чары укрепятся навсегда. А если нет — рассвет развеет этот морок, как ветер дым.

Играть чужим сердцем… даже если оно бьётся так искренне у меня под рукой… я не могла.

— Нельзя нам, Лукьян, — вырвалось у меня, и я выскользнула из его объятий. — Прости.

И прежде чем он успел что-то сказать, я побежала. В лес. К дому. К той, что могла наложить такие чары. По щеке катилась горячая, горькая слеза. Лучше я буду одной, чем буду любимой поневоле.

Глава 4

— И прожужжала она мне все уши, старая кочерга! — ворчала за завтраком баба Озара, раздражённая вчерашними сплетнями деревенской ткачихи.

У меня же аппетит пропал напрочь. В голове крутились только вчерашние воспоминания: как крепкие руки Лукьяна обнимали меня, а его шёпот под луной согревал душу…

Если бабушка и заметила моё рассеянное состояние, то виду не подала. Собрав на рассвете нужные травы, мы отправились в деревню на утреннее славление Роду.

Проходя мимо пшеничного поля, я заметила на холме группу охотников. Может, Лукьян среди них?

— Лелька, иди сюда! — позвала меня Озара во время обрядовой песни. — Видишь вон ту девицу? Дочь старосты. Энергия от неё так и прет, злобная, прямо на тебя направлена.

— Беляна? — удивилась я. — Да нет, бабушка, нам нечего делить.

— Как нечего! Карпатского хлопца у неё из-под носа увела. Осторожней с ней. Коварная, как лисёнок.

Я грустно опустила взгляд.

— Неважно это уже… Я его отпугнула. Сказала, что нам нельзя быть вместе. Теперь он и смотреть на меня не захочет.

Ведьмино лицо исказила гримаса.

— С чего это вдруг?

— Не могу я обманывать его приворотом, бабуль. Это неправильно.

Озара фыркнула так, что чуть каша из миски не вылетела.

— Приворот? Да я и не думала ворожить! Сам он к тебе липнет, как мёд к ложке! Не слепая я!

Я уставилась на неё, широко раскрыв глаза.

— Как не ворожила? А зачем тогда говорила?

— Чтобы ты, дурочка, на праздник вышла! Иначе как из лесу-то тебя выманить? Приворот — шутка была! Неужели поверила?

— Ой… — было всё, что я могла выдавить из себя.

— Вот тебе и «ой»! — всплеснула руками старуха. — Наигралась в отшельницу? Беги, ищи своего рыжего, пока другие его не прикарманили! А то просидишь со мной до седых кос!

Сердце ёкнуло. Я сорвалась с места и помчалась прочь от капища, в сторону деревни.

Вдалеке, у лесной околицы, мелькнула знакомая статная фигура с огненными волосами. Сердце забилось, как птица в клетке.

— Лукьян! Постой! — закричала я, перебегая через поле, усеянное последними летними маками.

Он обернулся, глаза округлились от удивления.

— Леля?

— Ты мне нравишься! — выпалила я, запыхавшись, уже почти рядом. — Очень нравишься!

Лукьян бросил лук и сумку и бросился навстречу. Он поймал меня на лету и закружил в воздухе, а я залилась смехом от неожиданности и счастья.

Прежде чем я поняла, что происходит, его губы коснулись моих. Сначала робко, потом увереннее. Я закрыла глаза, боясь, что это сон. Такого не бывает с лесными ведуньями… а если бывает, то точно не со мной.

Его поцелуи были стремительными и тёплыми, как летний дождь. Ладони прижимались к моим пылающим щекам, а от его рубахи пахло хвоей и дальними дорогами.

— Ты моя суженая, Леля, — прошептал он, прижимая меня к груди так, будто боялся, что я испарюсь. — Я это с первой минуты знал.

***

— А когда же ты вернёшься? — спросила я печально, узнав, что ему нужно ненадолго отъехать в родные края.

Лукьян улыбнулся, взял мою руку и начал загибать пальцы.

— Смотри: сейчас вересень. Потом — листопад, грудень, студень… А в конце студня, на самое Коляду, я уже буду здесь. Обещаю.

Он поцеловал мой кулачок, и я почувствовала на безымянном пальце лёгкую прохладу. В полумраке сеновала заискрилось маленькое серебряное колечко.

— Чтобы ждала и помнила, — тихо сказал он, обнимая меня. — Вернусь — и свадьбу справим. Дождишься?

— Дождусь, — кивнула я, пряча лицо у него на плече. — Обязательно.

***

Четыре месяца пролетели как один день. Вся осень и начало зимы ушли на учёбу: травы, заговоры, защитные обереги. Ночи же были полны мыслей о Лукьяне. Я считала дни до Коляды.

В канун праздника баба Озара была не в духе — ругалась со старостой, который ставил капканы на лесных зверей.

— Идиоты! Лес обижают! — ворчала она, пока мы шли в деревню.

В воздухе висело странное напряжение. Люди перешёптывались, оглядывались.

— Опять без дела скулите? — огрызнулась Озара на мужиков у общей избы. — Делать нечего?

Она повернулась ко мне.

— А ты чего ходишь, словно лунная дева, в облаках? А вдруг твой рыжик не вернётся?

Я гордо вскинула голову.

— Вернётся! Он кольцо мне дал!

— Пф! Колечко — не клятва! Клятва — это дело, обряд или… кровь!

— Не надо крови! Я ему верю.

Мы зашли в избу, где Озара тут же начала спор со старостой о новых заборах. Я, чтобы не слышать перепалки, вышла — решила навестить семью.

Дом родителей встретил меня теплом и смехом. Сестра Милава обняла меня как родную.

— Леля! Как раз кстати, малыши приболели, твои травки нужны!

Мы просидели у печки, болтая обо всём. Потом вышли украшать деревню к празднику — развешивали красные ленты, гроздья рябины, звонкие колокольчики.

Забравшись на лестницу у совётной избы, чтобы привязать ветку ели, я не заметила, как ступенька подломилась. Я вскрикнула, полетела вниз — но вместо сугроба меня поймали чьи-то сильные руки.

Открыв глаза, я увидела знакомую улыбку. Лукьян.

— Вернулся, душа моя, — сказал он, и голос его прозвучал как самая сладкая музыка.

Слёзы навернулись на глаза. Я обняла его, уткнувшись носом в меховой воротник.

— Я так боялась, что ты забыл…

— Как я могу забыть свой свет? — прошептал он. — Ты — как путеводная звезда в самой тёмной чаще.

На следующий день вся деревня парилась в банях — старый обычай очищения перед Колядой. Я с Милавой и другими женщинами сидела в предбаннике, пила травяной чай. Стало жарко, и я вышла остудиться на морозец.

И тут из мужской бани напротив, гремя дверью, выскочил Лукьян. В одном лишь полотенце на бёдрах. Тело его блестело от пара и воды, с плеч поднимался лёгкий дымок.

Наши взгляды встретились. Я застыла, чувствуя, как горят щёки. Он тоже остолбенел, его взгляд скользнул по моей фигуре в тонкой, влажной от пара рубахе.

Лукьян резко развернулся и юркнул обратно в баню, хлопнув дверью так, что с крыши посыпался снег.

Из бани тут же донёсся хохот.

— Видали, как нашего заморского гостя банька взбодрила? Три ушата ледяной воды на себя вылил! — хохотал кто-то.

— У них, небось, бань-то нормальных нет! Вот и разошёлся!

Я, прикрывшись платком, не могла сдержать улыбку. Так вот из-за чего он так смутился…

***

Вечером, после общего застолья, Лукьян коснулся моей руки под столом. Мы вышли в тихую, заснеженную ночь. Луна висела низко, освещая наш путь к старому сеновалу.

Внутри он зажёг маленькие свечи, развешанные на стропилах. Запах сухого сена, тёплый свет и мы вдвоём — казалось, лучше этого ничего быть не может.

Мы разговаривали часами. Он рассказывал о Карпатах, я — о секретах леса. Его пальцы рисовали узоры на моей ладони, отчего по спине бежали мурашки.

Потом он поцеловал меня. Медленно, нежно. Я растворилась в этом поцелуе, но вовремя взяла себя в руки. Мы же ещё не обвенчаны.

— Выходи за меня, Леля, — прошептал он, отстраняясь. — Давай не будем ждать.

Я улыбнулась, гладя его по щеке.

— У нас вся жизнь впереди. Давай делать всё правильно: свадьба летом, по всем обычаям. Настоящая любовь подождёт.

Он вздохнул, но в глазах светилось понимание.

— Ты права. Я буду ждать. Сколько скажешь.

Мы просидели так до рассвета, укутавшись в один тулуп. Я дремала у него на плече, слушая ровное дыхание.

— Ты же не исчезнешь на рассвете? — пробормотала я уже во сне.

— Никогда, — услышала я в ответ. — Никогда.

Глава 5

Утро началось не с пения птиц, а с оглушительной какофонии криков. Мы с Лукьяном вскочили одновременно, сердце в груди стучало тревогой.

Спускаясь по скрипучей лестнице сеновала, я споткнулась, но он подхватил меня. Его янтарные глаза были серьёзны, а на лоб он опустил быстрый, тёплый поцелуй.

— Не бойся, — прошептал он. — Со мной.

Мы вышли в колючий, морозный воздух. Лукьян прикрыл меня полой своего тулупа, пока мы пробирались к центру деревни, где уже кипела толпа.

Бабы голосили, перебивая друг друга. Оказалось, на самой опушке нашли тело — вернее, то, что от него осталось. Кто-то из охотников, забредший слишком далеко в чащу.

— Вурдалаки! — неслось со всех сторон. — Это их работа! Окаянные!

Толпа гудела, как разгневанный улей. И тут в эту гущу врезалась баба Озара, расталкивая людей посохом.

— Заткнитесь, сороки! Дайте слово молвить!

Но её уже не слушали. Шёпот пополз по толпе: это ведьма ослабела, её обереги не работают, она не уберегла.

Я не выдержала.

— Она столько лет вас защищала! Без неё…

Мой голос потонул в общем гуле. И тут вперёд вышла Беляна, дочь старосты. Она бросила на меня холодный взгляд и громко, чётко сказала:

— А я видела Лелю сегодня на рассвете у леса. Одна шла. Куда это она, спрашивается, пробиралась?

Взгляд толпы стал тяжёлым, подозрительным. Лукьян сразу шагнул вперёд, заслоняя меня собой.

— Леля ни в чём не виновата! — заявил он, но признаться, что мы были вместе, не мог. По местным обычаям, это опозорило бы меня навеки.

Благодарность к нему горела в груди, но от взглядов людей становилось холодно. Беляна удалялась с едва заметной улыбкой. Мне захотелось броситься за ней, но бабушка железной хваткой схватила меня за запястье.

— Не дури! — прошипела она. — Сейчас им нужен виноватый, а не правда. Молчи и слушай.

Когда мы отступили от толпы, внутри закипела обида. Шёпотки, косые взгляды… Но руки Лукьяна и твёрдый взгляд Озары не давали пасть духом. Я поклялась себе прояснить эту историю. Во что бы то ни стало.

***

— На сходе скажешь, что Леля — твоя суженая, — позже сказала Озара Лукьяну, наблюдая за деревней из окна. — Что всю ночь была с тобой. Пусть эти языки чешутся в другом месте.

Лукьян вздохнул.

— А разве ей уже не поверили?

— Кому какая разница, поверили или нет? — фыркнула ведьма. — Им нужна жертва для спокойствия. А мы её не отдадим.

***

Днём старейшины собрали сход. Баба Озара пошла туда, хоть её и не жаловали. Я осталась прибираться в избе и случайно задела старое, заговорённое зеркальце — подарок бабушки на совершеннолетие.

В его мутной глубине вдруг проступили образы. Я видела избу совета, будто стояла там. Слышала голоса.

Старейшины горячо спорили. Говорили, что старые обереги не действуют, что нужна сильная защита. И один, самый седой, с бородой по пояс, предложил:

— Надо возродить древний обряд. Умилостивить Чернобога. Жертву принести…

В горнице повисла ледяная тишина. Баба Озара выступила вперёд, её голос прозвучал как удар бича.

— Вы с ума посходили? Кровью нечисть не умиротворишь — её только раздразнишь! Это путь в пропасть!

Но старейшины уже закивали. Страх затмил их разум.

— Предки так делали в лихолетье! — настаивал седой. — Одной душой — многие жизни спасли!

— Чёрен мак, да бояре едят… — прошипела Озара, видя, что её не слушают. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что в зеркальце у меня задрожали все изображения.