Читать онлайн Привести себя из прошлой жизни бесплатно

Введение

Здравствуй, дорогой читатель. Внутри каждого из нас есть своя собственная правда, есть чувства, которые, казалось, никто и никогда не сможет понять.

Эта история про меня и про то, как я верила в то, что это на самом деле правда. Но стоило мне только начать об этом говорить, как вокруг меня оказалось много людей, которые понимают меня и чувствуют точно так же. Оказалось, что мы ближе, чем кажется. Оказалось, что то, то тяготит внутри и беспокоит ощущается таким тяжелым только потому, что чувствам и ситуациям не место в душе одного человека, наши истории есть для того, чтобы объединять нас и делать сильнее.

Важно подобрать верное окружение для того, чтобы открывать свои чувства, себе в помощь я выбрала двенадцатишаговую программу взрослых детей алкоголиков. Эта книга не является рекламой программы, но говоря о своём выздоровлении и принятии своих чувств, обретении своей силы и самостоятельности – я не могу не сказать об этой программе. Я долго искала помощи в мире и, казалось, что её просто не существует или не существует способа, с помощью которого я могу обратиться за этой помощью. Помощь появилась тогда, когда я поняла, что без неё я просто не способна дальше жить.

Я надеюсь на то, что эта книга поможет вам принять себя и свой опыт так же, как мои попутчики помогли мне принять свой опыт. Я чувствую радость и гордость от того, что нашла этот путь, он стал началом моего полноценного жизненного пути.

Волшебных таблеток нет, но в единстве возникает смелость взглянуть на самое важное в своей жизни и обрести ясное понимание обо всём.

Для меня сначала очень громко и тяжело звучали слова «дисфункциональная семья», «насилие», «жестокое обращение», к сожалению, правда не всегда звучит приятными словами.

Вы можете отвечать на вопросы вместе со мной и прикоснуться к своему чувственному миру. Я буду рядом.

Мир любит тебя!

Добро пожаловать!

Принятие бессилия

Странно начинать свою жизнь с бессилия, но именно с этим открывается своя собственная правда и настоящая внутренняя сила.

Я никогда не смотрела на себя с той позиции, что в своей семье я играю какую-то определенную, заранее отведенную мне роль. Я верила в то, что мы все равны и каждый сам решает как ему вести себя, чем заниматься и кем себя называть. Я мечтала увидеть себя сверху и посмотреть на то, чем я занимаюсь в этой жизни всё это время.

Назовите свою роль в дисфункциональной семье.

Поначалу, на этот вопрос у меня было много ответов, с перепугу я называла все возможные роли, так как, казалось, что в панике жизни я пробовала брать на себя

ответственность за абсолютно всё. И в этом заключается моя собственная личная правда.

Жертва.

Ситуация:

Мне было около восьми лет. Мы с двоюродным братом пошли в гости к моей бабушке по отцу. Мы знали, что сейчас сезон клубники, и это знание грело мой запретный умысел – угоститься у бабушки клубникой.

Для бабушки, похоже, было делом обыденным угостить нас клубникой. С другой стороны, я чувствовала, что должна эту клубнику не только себе, но и всем своим родственникам – словно шла на охоту.

У бабушки по отцу была большая клубника, а у бабушки по матери – обычная. Её было меньше, она казалась менее вкусной, потому что ягоды были мельче, и чтобы собрать её, не нужно было преодолевать долгий путь. Одним словом, тот факт, что у меня была ещё одна бабушка с такой прекрасной клубникой, придавал мне внутреннее удовлетворение и радость – словно это делало меня полноценной личностью, о которой никто не знал.

Мы погостили у бабушки, и она позволила нам набрать клубники с собой. Мой брат либо съел всю собранную клубнику по дороге, либо сразу не стал её набирать, но в середине пути он обратился ко мне с просьбой:

– Отдай мне свою клубнику, – сказал он, кажется, безо всякой задней мысли.

Исходя из соображений честности, я ответила, что у него была своя клубника. На что он сказал, что у него болеет мама, и ей нужны витамины.

Я подумала, что помочь его маме – достаточный повод, чтобы отложить рассуждения о честности. Ведь у всех разные жизненные условия, и судить о честности здесь сложно. Я отдала ему свою клубнику. Чувствовала, что мой повод для гордости стал служением нуждающимся. И это было достойно.

Когда я пришла домой и рассказала маме, какая прекрасная у бабушки была клубника и как я всю клубнику отдала брату с больной мамой, она взорвалась истерикой:

– А обо мне кто позаботится?! А я что, здорова?! Бестолочь!

Я почувствовала себя обманщицей. Мне казалось, что я сделала это специально, чтобы оставить маму без клубники. Я почувствовала, будто могу повлиять не только на болезнь мамы брата, но и на мамину истерику – и совершенно забыла, что изначально радовалась просто тому, что у меня есть ещё одна бабушка по отцу, которую звали Валя. Она уже умерла, а в детстве я ходила к ней за клубникой. Меня любили. Бабушка пекла удивительный хлеб на кефире.

Чувства:

Покинутость, отвержение, ожидание, ревность, уязвленность, досада, страх, ужас, истерика, безысходность, загнанность, состояние тупика.

Мысли:

Это же я так и в будущем могу делать, я же могу и в будущем проникнуться к кому-то жалостью и отдать то, что у меня есть, мне нельзя жить. Я могу и в будущем не отличать своих от чужих и поэтому отдавать то, что у меня есть всем подряд, не видя того что мои самые близкие люди нуждаются в том, чтобы я их спасла.

Голос внутреннего критика:

Ну ты и мразь. Что бы ты ни сделала ты же сама будешь каждый раз помнить какая ты мразь. Как ты променяла родную маму, на иллюзию того, что ты хорошая и ты можешь кому-то помочь. Хотела себя самостоятельной ощутить? Хотела свободной себя ощутить? Мало тебе порки? Ты ещё получишь своё.

Голос внутреннего ребёнка:

Мне страшно. Нужно вернуться и делать то, что делают другие пока никто не заметил моего ужасного поступка, может быть меня оценят за что-либо ещё и не будут убивать или выгонять.

Голос внутреннего родителя:

Ты чистый светлый ребёнок. Твои побуждения светлы и чисты. Я поддержу тебя в любых твоих начинаниях. Доверяй себе, с тобой всё хорошо. У тебя получится прекрасная светлая жизнь.

Голос Высшей Силы:

Будь верна себе, твой голос самый правдивый. Я с тобой.

Черты выживания:

(2) Мы стали искателями одобрения, утратив при этом способность быть собой;

(5) Мы проживаем жизнь с позиции жертвы и эта слабость не позволяет мне строить дружеские или любовные связи;

(7) Я испытываю чувство вины когда предпринимаю попытки жить, любить, работать и проявляться. Я совершенно запрещаю себе строить свою семью и строить то, что делает меня счастливой, считая своё рождение ошибкой, в которой у меня нет возможности чувствовать себя виноватой. Вместо этого я сразу начинаю словно уничтожать своё желание.

Механизм покидания себя:

Компульсивное поведение.

После того как я выписала эту ситуацию, мой внутренний ребёнок испытал сильный страх и ужас:

– Мне страшно. Мне страшно, что кто-то узнает о том, что я прожила, и что это переживание я собираюсь оставить позади. Мне страшно остаться одной на этом жизненном пути и страшно, что кто-то погонится за мной и вернёт меня обратно в эту «карму». Страшно, что скажет мне, что я виновата в чём-то. Скажет мне, что это я на самом деле виновата в том, что у меня получилось родиться на свет. Никто не должен узнать.

– Но как же я тогда выберусь, если застыну на этой ситуации? У меня впереди было ещё много разных. Мне стоит подышать. Я ведь жива, никак не могу осознать это. Мне нужно время на это.

– Стыдно чувствовать эту жизнь.

Я работаю над проживанием своей травмы.

Недавно я поняла, что живу, видя перед собой смерть, и проживаю свою жизнь, подготавливаясь к ней: я не собираю какого-либо имущества, а всё, что у меня есть, долго не задерживается; я продаю это, как только понимаю, что вау-эффект от вещи прошёл, окружающие больше не видят в этом «диковинку» и не выражают особого внимания. Или если в процессе взаимодействия я понимаю, что я такая же, как и все, – это разочаровывает меня, расстраивает.

В моём понимании все люди боятся смерти. А я пытаюсь быть всегда готовой к ней, пытаюсь её не бояться и быть осторожной в жизни, вовремя уклоняться от опасностей. И вот однажды я решительно сказала себе:

– Да, я умру. Я на самом деле умру. Это на самом деле прервёт все мои дела, мечты, надежды и начинания. Это разорвёт все мои дружеские и любовные связи, это разорвет мои отношения с близкими мне людьми. Это будет резко, я не успею к этому подготовиться, даже если буду готовиться всю свою жизнь.

И что тогда? – спросила я себя. – А тогда мне придётся признать, что я чувствую всю эту боль разрыва отношений, разрыва доверия и потери всего, что было мне дорого и грело мою душу – одномоментно! Так резко, так внезапно.

– Но ведь это иллюзия, когда твоя тревога закончится, тебе незачем будет всё это резко признавать. Оно просто перестанет быть с тобой. И оно не имеет отношения к твоей смерти. Твои мысли о смерти показывают тебе то, насколько тебе трудно и одиноко без самой себя…

– Спасибо, что ты есть, мой внутренний спокойный и рассудительный голос. Всю свою жизнь я прилагала столько усилий на то, чтобы сдерживать так называемую, надвигающуюся на меня «правду», которая гласила, что я виновата всегда и во всём. Такая мнимая правда, которая, словно предполагала, что я родилась с инструкцией к жизни и никто толком не мог мне о ней рассказать. Я чувствовала себя виноватой за то, что якобы не умею распознавать свою встроенную инструкцию, о которой все как будто бы уже знают и все уже умеют играть по этим правилам. Все, кроме меня.

После признания этих историй у меня внутри стремилась развиться внутренняя истерика, которая старалась закружить мне голову и спрятать меня от моего же собственного не принимающего взгляда. Я ожидала, что меня ждёт наказание за то, что я чувствую обиду на то, как обошлись со мной мои родственники. Мне всегда говорили о том, что нельзя испытывать неприятные чувства по отношению к родственникам. И я себе запрещала.

Спасибо, что побыли со мной здесь, пойдёмте дальше.

На пути к желанию о любящем родителе

В последнее время принятие решений для меня происходит иначе, чем раньше. Я медленно примеряю: а как бы мне посоветовал мой внутренний любящий родитель? А что бы он мне сказал? Он бы помог мне отличить моё истинное желание для жизни и наполнения своих потребностей от того, что возникает во мне как импульс преодолеть детские страхи и неуверенность. Я замечаю это, когда вижу, что планируемые мной действия включают неоправданные риски – словно жертвоприношения во имя неизвестного мне светлого будущего. Это как игра в рулетку, когда я не представляю последствий своих действий, а скорее ощущаю нагрузку на психику и собираюсь туда пойти, при этом видя, что у меня есть другое желание и другая возможность сделать то, что я когда-то очень хотела, а теперь в суете просто забыла, как чувствуется это желание…

В этот момент я молюсь о создании для меня моего любящего родителя, который направит меня с любовью, терпением и заботой к тому, что для меня действительно сейчас важно – что позволит мне по-настоящему вырасти в своей силе, уверенности и доверии к себе и своим чувствам. Это приводит меня к тому, чтобы поверить своим чувствам прямо сейчас и поступить в соответствии с ними.

Я заметила, что часто злюсь из-за произошедшего и того, что это случилось без моего согласия. Скорее всего, это чувство связано с прошлым. И когда сейчас происходит какая-то коммуникация, в которой человек говорит о своих желаниях или мнении по какому-либо поводу, я сразу фоново чувствую злость и вину из-за того, что осталась без защиты в этом взаимодействии.

Настало время просмотреть одну значимую ситуацию из детства, связанную с этим.

Ситуация:

Когда мне было 3 года, мы с мамой пришли в больницу, чтобы у меня взяли кровь. Мы с мамой сидели в коридоре и ждали моей очереди. Я волновалась, но мамина уверенность в том, что это именно то, что нужно сделать, прибавляла мне сил и спокойствия. Наступила моя очередь. Мама открыла дверь в кабинет, там сидел человек в белом халате, я прошла вперёд, и мама закрыла за мной дверь, оставшись в коридоре. Она ничего не сказала мне о том, что будет так, что она отправит меня одну. Я ощутила ужас. Передо мной сидел незнакомый мне человек, и я знала только то, что должна позволить ему взять мою кровь.

Самоотверженность.

Врач сказала мне сесть и дать свой палец. По-моему, у меня был интерес в этот момент – быть послушной, чтобы они взяли только мою кровь и оставили мне меня. Я не знала, что это за люди, но, полагая, что если они могут забрать мою кровь, то могут так же и забрать всё, что угодно, и всю меня.

Вышла оттуда я уже другим человеком.

Я вышла оттуда взрослой, как я это понимала. В постоянной готовности отдать часть себя, если так кому-то нужно. Просто потому что мне так кто-то сказал. Или не сказал, но я вижу, что ему это нужно. Обычно я вижу это, когда вижу в ком-то его внутреннего ребёнка – его эмоции. Я считаю это искренностью, которой мне так не хватало в детстве. Я считала, что если бы в моём детстве родители признались в том, что они чувствуют, и говорили больше о том, что происходит, я бы не считала, что мой основной жизненный долг – делать для людей то, в чём они нуждаются и делать за них то, чего они и не видят даже.

Мысли:

Вот, я узнала себя, я родилась. Я – самоотверженный богатырь, готовый ради мамы отдать свою кровь, даже если ей не хватает смелости мне об этом сказать. Даже если в ней нет спокойствия, чтобы успокоить меня, даже если в ней нет слов для меня, чтобы создать любовь и доверие. Я готова рискнуть. И понадеяться на то, что мир на самом деле не хочет забрать у меня всю меня, как мне об этом сообщает мой страх. Я готова рискнуть и посмотреть, что будет на самом деле, даже если сейчас мои чувства говорят мне, что происходит ужас. Я не могу им верить, иначе у мамы не получится то, что она собралась делать дальше. Иначе… она оставит меня здесь и просто пойдёт по своим делам…

Внутренний критик:

– Да, да… Ты всё верно чувствуешь, тебя никто не любит, и ты никому не нужна. И тебе остаётся надеяться только на себя в любой ситуации. Тебе остаётся становиться взрослой прямо сейчас и делать взрослые дела. Тебе остаётся самой для себя открывать этот мир, и ты не можешь ни на кого рассчитывать, даже если рядом с тобой кто-то есть. Это обманчиво. Твои чувства – только твои, и никто не должен помогать тебе изучать этот мир и проходить через общение с собой и с другими людьми. Общение с другими людьми опасно, ведь они все хотят взять у тебя что-то самое дорогое, что-то самое необходимое. А ты – просто должна им это отдать, иначе от тебя откажутся, и ты останешься на улице одна. И я не знаю, хватит ли тебе твоей крови, чтобы прожить самой и раздать всем нуждающимся…

Внутренний ребёнок:

Ну за что? Разве я в чём-то виноват? Или только у меня такая хорошая кровь? И её обманным путём хотят у меня забрать. Или со мной что-то глубоко не так, и я должна её отдавать, потому что она для меня опасна? Тогда мне в любом случае нельзя её чувствовать… Ведь она течёт во всём моём организме. И я не знаю, в какой момент времени и где именно она находится. И я не знаю наверняка, окружающие хотят мне добра или это обманщики, которые хотят у меня взять то, что нужно им.

Любящий родитель:

Обалдел от того, что мне пришлось пережить, он плачет и молится.

Высшая сила:

Смотрит с доверием.

Правда в том, что внимание к здоровью реализовывалось как некий обязательный, обще-коллективный, заботящийся о будущем человеческой группы механизм. И тогда твоей маме самой мало что было понятно, и мало что было понятно о том, что чувствует ребёнок в такой ситуации и что ему нужно. Твой страх и ужас реален, но будь уверена – спокойствия больше. Весь мир для тебя и есть любовь.

Черты выживания:

•(1) Мы замкнулись в себе и стали бояться людей и авторитетных лиц;

•(2) Мы стали искателями одобрения, утратив при этом способность быть собой;

•(3) Нас пугают разгневанные люди и любые критические замечания в наш адрес;

•(5) Мы проживаем жизнь с позиции жертвы и эта слабость влечет нас в наши любовные и дружеские связи;

•(10) Мы глубоко запрятали чувства из нашего травмирующего детства и утратили способность чувствовать или выражать чувства, потому что это причиняет слишком сильную боль (отрицание).

Механизм покидания себя:

Отказаться от своих действий по направлению к своей цели или сделать и обесценить и действия, и навыки, и опыт, и саму достигнутую цель; ущерб.

Кажется, после этого опыта вся жизнь ощущается как предательство себя. На самом деле я не хотела туда идти, но меня радовало то, что как будто помогаю маме, помогаю какой-то великой цели сохранить жизнь на земле, словно я сдаю кровь для того, чтобы в мире не было чумы.

Закрыться от своих чувств и сделать то, что должна – стало в моём понимании самым главным и важным – не выливаться из общего потока движения.

Позиция жертвы ведёт меня в мир без знания о себе, без действия в своих интересах, ставя интересы других выше своих собственных. С установкой, что компромисс должен быть даже на этапе формирования желания. Это ощущается как страх, чувство вины и болезненные, звенящие ощущения в теле. Я хотела стать такой, как мама, чтобы в случае чего она защитила меня от внешнего мира, я хотела, чтобы у меня были её ценности, чтобы в случае даже того, что я ей на самом деле не нужна, она пустилась защищать свои собственные ценности, когда мне будет нужна поддержка, когда я решусь жить.

Сейчас я с горечью понимаю, что в детстве у меня на самом деле не было поддержки там и тогда, когда она мне очень была нужна, и это подорвало моё доверие ко всем людям в целом. Я уяснила в этом жизненном «уроке», что доверять и опираться на кого-либо нельзя. Что нельзя быть от кого-то в зависимости и правдиво рассчитывать на чью-то поддержку и помощь. И даже если я её ощущаю в один момент, в другой – она может исчезнуть вместе с этим человеком.

Когда я защищаю себя, я чувствую удивление от того, что у меня хватает на это смелости, и чувствую сжигающий меня стыд за глубокую веру в то, что права на это у меня нет. Мне кажется, что защищаю я себя автоматически, естественным образом обходясь с другими людьми жёстко, потому, что другого способа общаться с людьми у меня попросту нет. Это самое близкое и теплое, что у меня когда-либо было – без разговоров отдавать людям всё, что у меня есть. Я замечаю как в жизни меня прельщало то, что некоторые люди, забирая у меня то, что мне дорого интересовались моими чувствами, втайне от всех я очень радовалась такой неслыханной любезности…

Ощущаю печаль, проживаю горе.

Любящий родитель:

Ни у кого в мире нет такого права – отбирать у тебя что-либо. Теперь я с тобой и ты можешь чувствовать себя спокойно когда я защищаю твои границы, тебя и всё то, что у тебя есть. Я с тобой. Ты любима. Будь счастлива.

День спокойствия

Когда как будто вдруг мир вокруг стал спокойным мне захотелось просто расслабиться, мне захотелось слушать спокойного и умиротворённого Садхгуру, мне захотелось намолоть себе кунжута и позаботиться о здоровье своего сердца. Сегодня – один из редких дней без дождя. Сегодня светит солнце, я чувствую мир движущимся, а себя – живой. Я создаю нужные коммуникации и делаю шаги к действиям, которые запланировала некоторое время назад. Похоже, мои желания достаточно настоялись внутри меня. Я пережила гром моего внутреннего критика, запрещающего мне жить, и теперь делаю свои шаги к желаемому. Синхронизировалось всё – время, мои ощущения стали выносимыми, возможности мира настроились на меня. Как будто мир внутри меня наконец признал моё существование. Я чувствую радость. Я люблю свой страх. В каждый момент он напоминает мне о том, что я живу эту жизнь. В каждый момент я ощущаю, что у меня есть возможности и выбор, мои желания, мои цели, и в мире есть то, о чём я мечтаю. Всё создано друг для друга – могу двигаться я и может двигаться мир ко мне, когда я способна проживать свой страх, пуская ощущения в своё тело и наблюдая их. Всё получается, когда я не думаю, что мир отвергает меня, когда я боюсь. Теперь я думаю, что у меня есть время, чтобы наконец познакомиться с собой.

Я верю, что дальнейший путь может быть не таким сложным, каким я проходила его раньше. Я думаю, что теперь вижу мир немного иначе. Что-то изменилось в моих глазах, что-то изменилось в моём теле и разуме.

Я сделала хорошую работу и теперь могу принять мгновение благодарности и успокоения.

В новую глубину

Чтобы решиться заглянуть в следующие ситуации, нужен ресурс. Этот ресурс я получаю тогда, когда с новой надеждой решаю выстраивать новой глубины взаимопонимание между мной и другим человеком. Тогда, делясь переживаниями с ним, происходит наполнение возникшей чувственной потребности, ощущается нотка спокойствия, и пока ещё идёт разговор – находится что-то интересное и неожиданное в другом человеке. Что-то, что скреплено разными чувствами у меня – интересом, злостью, обидой, отрешённостью, отчуждением, желанием спасти, желанием наполнить это переживание и ощущение своего бессилия в этот самый момент, ощущение своей ограниченности в том, чтобы принять проблему и наполнить её прямо сейчас – в момент её обнаружения.

Бессилие

Стыд – о том, что я не всесильна. И тогда я берусь за решение этой чувственной ситуации с решимостью, злостью, отверженностью – чувствую её и прихожу делиться этим с человеком. А вместо ожидаемого общего счастья я получаю разочарование: человек уже и забыл про это. Это было важно мне одной. Я чувствую своё опустошённое одиночество. И теперь уже спасения жду я. И я не могу ничего сделать, потому что – ну как же – человек преодолеет долгий путь, найдёт решение, придёт, чтобы мне помочь, а меня просто нет. Я просто его не дождалась, я просто перестала в него верить. Я просто ушла. От скуки или разочарования, я разорвала эту связь – просто так, без видимых причин, в перемешке житейских событий.

Ситуация, которую я хочу расписать сегодня, обусловлена чувственным переживанием, которое охватило моё тело и которое я не сразу смогла собраться с силами и выложить на бумагу. Обычно мне помогает прожить моё переживание творческий импульс внутри меня. В описание ситуации я добавляю деталей, и получается, как будто это не такой шокирующий сюжет – там всегда находится что-то ещё, что помогало мне отвлечься, что помогало мне понять, что то, что происходит, – это не конец света, я вижу в этом что-то ещё. И после выписывания этой серии ситуаций я что-то ещё увижу. И пусть эта мысль поможет мне не убежать от процесса. Там, впереди, я знаю, что можно посмотреть несколько фильмов, а также есть возможность узнать, какие фильмы стоит посмотреть, или спросить у кого-то с совсем другим вкусом, чем у меня – чтобы совсем отвлечься.

Меня тревожит также то, что в любой момент в моём окружении могут оказаться другие люди, которые нарушат всю мою концентрацию и сфокусированность. Так и происходит, и мне нужно найти для себя безопасное место. Снова.

Увидит кто-нибудь, что я сейчас пишу, или не увидит – моему телу нужно ощущать контроль и безопасность. Путь до меня должен быть таким, что если кто-нибудь будет ко мне приближаться, я обязательно должна иметь возможность услышать шаги перед тем, как столкнуться с человеком, который ко мне пришёл, и ощутить его эмоциональный фон. Я думаю, что вы знаете, как формируется именно такое защитное поведение: это было очень давно, когда мы пытались «предсказать», в каком настроении придёт пьяный или критический родитель, и использовали для этого все органы своих чувств. Похоже, в этот момент я забывала ощущать своё тело и сформировала свою зависимость от действий и состояний других людей.

Ситуацию, которую я собиралась выписать, я пометила набором установок, которые определила для себя, находясь в ней: “Я была взаперти, мне нельзя было уходить, и что-то представляло собой угрозу для моей жизни, которую я ощущала.”

Мне вспомнился один эпизод.

Моё раннее детство почти сразу затянуло тёмными тучами, не пропускающими внутрь свет. В свои 2,5 года в своём маленьком прошлом я могла вспоминать только то, как взрослые обвиняли друг друга и жаловались друг на друга. Или как отец приходил пьяный, а мама сетовала сама с собой, одевая, переодевая и кормя меня, и убираясь в доме. Кажется, что семейные неурядицы и плохое настроение я впитала вместе с молоком матери.

Однажды мама пошла на работу или по каким-то другим делам. В большой квартире не оставалось никого, кроме меня. Родители снимали тогда комнату в трёхкомнатной квартире. В одной жили мы, в другой жила папина сестра – я помню, как к ней приходили либо парни, с которыми она развлекалась, либо много всяких подруг и гостей. И была третья комната. Там жил мужчина, который нам не родственник. Этого мужчину звали Сергей, мне нельзя было заходить в его комнату. Я не знала, кто он. Мои родители практически не разговаривали с ним. Я думала, что мне стоит его бояться, ведь иначе родители могли бы с ним дружить. Но по какой-то причине этого не происходило. Мне было грустно от этого. Мне нельзя было заходить в его комнату, и из-за этого я даже чувствовала некоторую злость, потому что считала, что мне запретили его узнавать и, соответственно, дружить с ним.

Так вот, мама пошла на работу, а я сидела одна дома. Так случалось не один раз. Мама говорила, что дверь никому открывать нельзя. Голос у мамы был строгий, и я боялась его сама по себе, а ещё было страшно осознавать, что именно этим голосом она мне говорит, что какой-то дядя с улицы может прийти к нам домой и унести меня или ограбить квартиру. Я воспринимала это серьёзно и всеми силами старательно не подходила к двери, ждала момента, когда у меня будет возможность решить – открывать кому-нибудь дверь или нет. И пока я этого ждала, думала о том, насколько правдивы мамины слова: ведь не все мужчины могут быть опасными или ворами. Как же это узнать? В самой нашей квартире живёт неизвестный мне мужчина. Откуда я знаю, может, он как раз и ждал того момента, когда на страже всей квартиры останусь только я – маленькая девочка. Он одной рукой сможет меня куда-нибудь унести, и я не могу не впустить его в квартиру – он же здесь тоже живёт.

Эта ситуация закончилась тем, что мама просто зашла, открыв дверь ключом. Гештальт не закрылся. Я позже поняла, что на самом деле не знала, как дверь открывать, и как работают замки.

Суть в том, что эта ситуация отразилась на моей жизни и на моих отношениях с людьми и с мужчинами. Это повлияло на то, что меня в отношениях привлекали люди, которые были эмоционально скрытными, недоступными, отстранёнными, отшучивающимися вместо ответа, рассказывающими всякие истории и легенды вместо того, чтобы сказать, что чувствуют.

Поэтому сейчас я наберусь всё-таки смелости и «пойду» смотреть свои чувства.

Чувства:

Страх, досада, зависть, бешенство, ярость, злость, истерия, раздражение, уязвлённость, неприязнь, возмущение, оцепенение, испуг, подозрение, тревога, беспокойство, боязнь, унижение, растерянность, вина, стыд, подвох, горечь, скорбь, лень, отчаяние, душевная боль, безнадёжность, отчуждённость, потрясение, скука, безысходность, печаль, ликование, оживление, ожидание, умиротворение, увлечение, любопытство, нетерпение, очарование, вера, смирение, разочарование.

Затем возникли состояния: апатия, безвыходность, неполноценность, недовольство, вредность, огорчение, нетерпимость, вседозволенность, тупик, усталость, безразличие, подавленность, холодность, равнодушие, отверженность, принуждение, холодность.

Знаете, там и тогда, в этом ожидании, где-то в глубине мозга, блуждая в своих размышлениях, я простроила такую цепочку: если может прийти плохой человек, который меня заберёт и что-то украдёт, то так же может прийти и хороший человек, который заберёт меня в хорошее место и что-то подарит… Мы же не можем знать.

И когда мы познакомились с моим мужем – так и было! Он подарил мне футболку. Это настолько «зашло» в мою душевную пустоту и самый абсурдный вариант исхода событий, что где-то в очень далёком раннем эмоциональном мозге я ему доверила свою жизнь и всё тело – без раздумий и переживаний отдала.

Мысли:

Мама меня не может бросить, я ей верю (но сомневаюсь и ищу доказательства) – она же уже была здесь со мной, у неё здесь вещи, она здесь живёт. А может быть, она уже в другом месте живёт? Я видела, как она веселится с подругами, ей там хорошо, я не смогу её задержать, если она решит меня оставить. Возможно, я здесь полностью одна и останусь в одиночестве надолго, возможно, останусь здесь на всю жизнь, возможно, сюда больше никто не придёт. Я злилась и ощущала бессилие.

Голос внутреннего критика:

Твой страх тебя сведёт с ума. Ты остынешь и умрёшь. У тебя просто не останется сил, тебя измотает твоя же собственная компульсия. Не чувствуй, не верь! Не сомневайся! Ты можешь полагаться только на себя.

Голос внутреннего ребёнка:

Ведь я же так умру. Я ведь умру в этой пустоте и холоде. Здесь никого нет. Правда в том, что здесь никого нет. Со мной рядом никого, и мне очень страшно. Мне очень страшно, когда рядом со мной нет никого. Мне даже не голодно, и холод я могу терпеть, мне просто очень больно – мне темно и страшно. Я осталась одна. И это ужас, который случился со мной.

Голос любящего родителя:

Твой мозг использует режим выживания, и поэтому ты не видишь меня, но я всегда с тобой, и я знаю, что ты веришь мне. Я присматриваю за тобой.

В теле:

Мурашки холодом пробегающие, то скатываясь с правой брови вниз к левой, то поднимаясь по краю левого ребра, напоминая мне о том, как больно я его зажала. Боль в переносице. Хочется поплакать, но поплакать некому, все мои слёзы пропадут в пучине пустоты, и я не смогу себя остановить и успокоить, я просто умру от бессилия.

Черты выживания, которые я приобрела в этом опыте:

– Люди – опасные существа, им нельзя верить, полагаться можно только на себя.

– Я стала искателем одобрения и похвалы, когда выхожу из изоляции, и выхожу я из неё только за этим.

– Меня пугают эмоции других людей, я не отличаю пустые угрозы от реальной опасности.

– Я очень хочу стать алкоголиком, но это так же мне недоступно, как и не доступно разрешить себе чувствовать все свои эмоции и переживания – я боюсь, что не выживу.

– У меня чрезмерно развито чувство ответственности за других. Ведь если я сумею позаботиться об их эмоциональном состоянии – тогда я останусь в живых, меня не изобьют, не накажут, а ещё одновременно я должна быть внимательна к изменениям, ведь в любой момент ситуация может измениться, и тогда мне понадобится изучать эмоциональные причуды ещё и других людей. Чувствую бессилие каждый раз и ожидаю, что когда-нибудь ошибусь и наказание настигнет меня. Или смерть. Я её приняла, и поэтому не планирую жизнь, я хочу всего лишь переждать это время и дождаться того момента, когда смогу принять единственно верное решение. Определить – от каких людей и ситуаций отказаться, а какие принять в свою жизнь. А какие выбрать и пригласить… А кого здесь просто увидеть.

Я хочу увидеть в этом мире себя. Я хочу увидеть, что мне спокойно среди людей, я хочу увидеть, что могу им доверять. Я хочу увидеть, что могу расслабиться, я могу быть спокойной во многих вещах, я могу все дела делать со спокойствием, знанием того, что имею право и верой в то, что что-то из этого у меня получится!

Я хочу этого.

Голос Высшей силы:

Иди, я даю тебе пути и способы жить и чувствовать себя так, как ты этого желаешь.

После разбора этой ситуации ко мне стали приходить новые вопросы, обращённые от моего внутреннего ребёнка, живущего в этой ситуации, к миру:

«Как же я буду жить в этом мире, если мои родители не смогли меня от него уберечь, и мне пришлось самой себя охранять теперь? Как же мне там действовать, если они сказали мне закрыть дверь от внешнего мира? Как я смогу жить, когда выйду в мир? Как же я останусь там живой, если выйду за эти двери одна? Я никогда не узнаю этого, если буду ходить по миру со своими закрытыми дверьми.»

Лучше мне их отпустить. Эмоциональная суета, как способ моего мозга жить.

Выводы и суждения о мире, сделанные по итогам проживания одной детской ситуации часто сбивают меня с толка, и мой внутренний ребёнок кричит и визжит, если его рассказ кто-то или что-то останавливает, так как он верит в то, что если этим мыслям не дать быть выраженными в мир, то он умрет. Ему кажется, что это его последний импульс к жизни и последняя возможность сохранить свою жизнь и продолжить её в этот мир, без этого, жизнь этой части меня останавливается и я с любовью позволяю ей проявляться, сопровождая её своим терпением и заботой.

Собираю правду из обрывков своего детского фильма и это единственный путь к правде – склеить то, что есть.

Следующая ситуация сформирована ощущениями и мыслями, которые можно назвать эмоциональным опьянением:

Ужас – когда кто-то выбирает меня.

Вина – когда я этого не хотела выбирать.

Мне очень страшно. Я думаю, что у меня нет права выбирать свои интересы. Все мои интересы обусловлены травмой, они связаны с тем, что в моём детстве надо мной творилось грубое бесчинство. Стараясь быть вежливой к тому, что мне не нравится, в чём я сомневаюсь или чего не хочу видеть в своей жизни, я всё ещё нахожусь в ситуации, когда дома и на улице, я встречаю своих властных родителей в каждом встречном человеке и я продолжаю с ними взаимодействовать из стратегий выживания – либо сдаваться, либо нападать.

Я чувствовала, что у меня нет права выбрать открывать или не открывать те самые двери. Сейчас я наслаждаюсь тем, что есть люди, которые, как и я, знают это чувство – быть взаперти теперь уже своим собственным разумом.

Ужас – каждый раз, когда я видела свою семью; вина – оттого, что я хочу променять их и быть с другими.

Однажды утром я проснулась, почувствовав лёгкое напряжение в теле, а мысли искали, куда и как мне применить себя в первую очередь. Вдруг я остановилась и вспомнила фразу, которую слышала на одном из собраний: «Не я для программы, а программа для меня». Эта мысль меня взбодрила, и попыталась распространиться на все жизненные ситуации и моменты неопределённости, смещая установку «надо правильно» на просто – живи. Когда я это заметила – всё прекратилось. Обычно по утрам мне «надо» было идти на собрания, а сегодня я быстро решила пропустить их, оправдав это желанием отдохнуть после насыщенного и напряжённого дня.

Мой внутренний ребёнок сказал: «Да разве можно сегодня быть более расслабленным только потому, что вчера перенапрягся? Если так, то выходит закон – понервничал хорошо, теперь можно отдохнуть, а это ведь не то, чего мы хотим». У меня очень умный внутренний ребёнок, и я слышу его голос, когда отодвигаю внутреннего «диктатора жизни». Тогда мы вместе можем исследовать, что имеем в настоящий момент и чего хотим привнести в свою жизнь.

Сегодня для меня важно укрепить связь с любящим родителем, и для этого у меня есть задание, которое нам нужно выполнить. Мы хотим сильного внутреннего любящего родителя и заботы о себе.

Я написала некоторые мысли, и знаешь, что меня выбило? То, что я этим не поделилась. У меня сбился процесс, как правильно это оформить – я считаю, что в любом случае сделала это неверно, потому что никто не посмотрел на мои записи и не сказал, что их нужно было оформить именно так. Как будто этот страх остался со школы – я помню, когда я очень боялась свою учительницу начальных классов.

Ситуация:

Мне было около 11 лет. В нашем классе в деревне, где жила бабушка, училось всего семь учеников. Моя подруга, которая почему-то сидела с другой девочкой, забыла ручку или у неё она закончилась. У меня была запасная ручка, возможно, даже небольшая пачка. Я дала её подруге. Сейчас эта ситуация вызывает у меня злость, возможно потому, что наша дружба сократилась. Я решила помочь ей и дать свою ручку, считая себя особенно бескорыстной и преданной благополучию других. В целом я была довольна и гордилась своим великодушием.

На перемене девочка, сидевшая с моей подругой, сказала мне жалко-спасительным голосом: «Да она твою ручку грызёт! Ты дала ей свою ручку, а она её не ценит и грызёт». Мне стало злобно и стыдно за то, что я не позаботилась о себе и своих вещах. Мне стыдно, что об этом сказала другая девочка, это воспринималось как упрёк в моей способности любить и беречь себя, свои ручки и подруг. Я забрала ручку, когда подруга ушла на перемену, а когда она вернулась и вместе с учительницей начали её искать, я сказала, что, может, мальчики решили пошутить и спрятали её. Тогда учительница подошла и шлёпнула меня по затылку ладонью.

Чувства:

Вседозволенность, раскаяние, отчуждение, разочарование, потрясение, гордость,

уважение, любовь к себе, взаимовыручка, надежда, застенчивость.

Мысли:

Ну всё-таки я молодец, что защитила свою ручку, пусть и обманом, но мне не нравится, когда меня не ценят. Все плохие: подруга какая-то странная – почему она дружит с той девочкой, учительница – ужас, мальчики – вообще никуда не годятся, хоть бы кто-то заступился. Дома, скорее всего, полное одиночество – мне негде разделить и радость, и тот подзатыльник, который получила сегодня. Я чувствую огромную сломленность.

Внутренний критик:

Ну всё, теперь ты одна из них – преступников, обманщиков, нарушителей. И хоть тебя никто там морально не изнасиловал так, чтобы ты захотела перестать жить, я этим займусь.

Внутренний ребёнок:

Ну вот. Несмотря на то, что я защитила свою ручку, я оказалась в ужасном положении. Мне некому верить, меня некому защитить, у меня почти нет друзей, и я – совсем не друг для кого-либо. Печаль, апатия.

Пошла на природу – отрешаться от людей и изолировать себя. Поэтому подумала, что сад и копка картошки, которые активно велись в деревне, – это мой приговор. Меня никто никогда не полюбит, со мной никто не захочет дружить. А стыд настолько силён, что я задыхаюсь.

Любящий родитель:

Мне жаль, что в такой ситуации рядом никого не было и никто не мог рассказать тебе, в чём дело, и никто не разделил с тобой твоих чувств. Выбравшись из этой ситуации, ты чувствуешь смысл происходящего и «держала эти чувства внутри только для того, чтобы однажды увидеть их, а не для того, чтобы руководствоваться ими в жизни». Ты молодец, что решилась заглянуть в эту ситуацию и поделиться чувствами. Я принимаю тебя. Я рада видеть тебя счастливой и свободной.

Черты выживания:

– Мы безответственны и эгоцентричны. Гипертрофированная самооценка мешает нам видеть собственные ошибки и недостатки характера.

– Мы отрицаем свои травмы и подавляем эмоции, выражая лишь те чувства, которые сами себе придумываем.

– Мы отрицаем влияние семейной дисфункции или вообще признание её существования.

– Мы ведём себя так, будто совсем не похожи на зависимых людей, которые нас воспитали.

– Мы стали искателями одобрения, утратив способность быть собой.

– Мы путаем любовь с жалостью и склонны любить тех, кого можем жалеть или спасать.

Действия:

Я попыталась тогда рассказать бабушке, но она сказала что-то вроде «тебе показалось».

Механизм покидания себя:

Закрыться, изолироваться, не говорить о своих потребностях в принятии и понимании, считать себя одиночкой, чтобы не испытать снова боль непринятия и непонимания.Все мои нынешние чувства развились в противовес той мощной душевной дыре, которую я ощутила, будучи в возрасте 2,5 года.

Сегодня я посмотрела фильм, который всколыхнул во мне эти воспоминания. Этот фильм называется «Взаперти», это жанр ужас/детектив, и обычно я не решаюсь смотреть ужасы, а этот был в рекомендациях к просмотру в чатах ВДА.

Я ощутила понимание к самой себе – почему я решила заблокировать и свои чувства, и свои воспоминания. В этот момент, кажется, показался мостик, соединяющий меня с собой же, соединяющий мой выбор с моими чувствами. Я никогда не винила себя в том, почему моя жизнь не такая прекрасная и сверкающая, как бы мне хотелось, а сегодня я поняла, как больно мне такую жизнь даже в мыслях планировать. Как больно мне планировать всё, что сулит мне отношения с людьми. А это всё – чем в этой жизни, в принципе, можно заниматься: отношения на работе с коллегами, отношения с родственниками, отношения с партнёром, с которым я выбираю жить свою жизнь, отношения даже с теми, кто просто поставил мне лайк или написал комментарий, отношения с человеком, который в магазине пробивает оплату за хлеб. Вся жизнь состоит из отношений, и внутри себя я сетовала на то, почему меня заставили жить. Что я такого плохого сделала, что оказалась в этой жизни? Или какие такие мои качества жизнь хочет, чтобы я поставила на передний план, потому что эта жизнь сама с собой не справляется и хочет видеть меня в своих помощниках? Кто начал жить эту жизнь? У кого мне спросить о том, что нужно сделать, чтобы она наконец завершилась? Я чувствую себя нужной в этой жизни, я знаю, что могу приносить пользу абсолютно всем, но сколько пользы я бы ни приносила – проблемы всё равно есть, а значит, я ничего не решаю. Так зачем же было меня сюда тащить?

Это всё то, что говорит внутренняя часть меня, которая оказалась взаперти семейных событий, о которых мне трудно вспоминать, о которых мне трудно говорить, в которых мне всё ещё страшно себя чувствовать. Я знаю, что все части меня адаптировались и научились жить так, как это делают все остальные. Но самая важная, самая живая и истинная часть меня когда-то передала свои «жизненные полномочия», передала все свои потребности, желания и способности к творчеству и созданию чего-либо в «надгробную плиту», защищающую свой труп от забавляющих кого-то насмешек. Таким образом я стала холодной, мёртвой, мраморной плитой, лежащей над смутным образом своего внутреннего ребёнка. Я сделала этот выбор так давно, что и не знаю теперь – жив он или мёртв, к нему так долго не проникало каких-либо чувств, что я боюсь встать с этой плиты и увидеть всё то, от чего хотела его защитить. Я останусь беззащитна перед этими чувствами, я останусь один на один со своим маленьким телом. Я боюсь, что эти переживания убьют моё тело или увеличат его в размерах в моём желании спастись от чувств едой. В любом случае, убьют они моё тело или сломают его, я больше не хочу сдерживать их. Я ощущаю бессилие, моё тело ощущает боль. И только пропуская через него эту боль, только чувствуя её и отличая своё тело, я верю, что становлюсь свободнее. Я словно контролёр, который раньше занимался тем, что решал – кого «пускать на бал», то есть в ощущения, а кого нет, а теперь он увидел, как ломает судьбы всех то, что я решаю, кому быть, а кому нет, как это порождает много ссор и споров среди тех, кто желает «попасть на бал», среди тех, кто хочет жить, кто хочет, чтобы его увидели, кто готовил всю ночь костюм, как и все остальные или кто получил свой костюм от прабабушки, которая уже давно умерла, но который хранит в себе память, любовь, заботу и жизненную энергию всего впередиидущего рода… Кто я такой, чтобы это течение вдруг прекратить? Кто я такой, чтобы запретить жить чему-то внутри меня?

•Я тот, кто усомнился в том, что мне хватит энергии, чтобы пройти через это.

•Я тот, кто усомнился в том, что мне будет достаточно жизни, чтобы через это пройти.

•Я тот, кто решил, что мне всего мало и жизнь не способна искупить свою вину передо мной.

•Я – упирающийся маленький ребёнок, который боится забыть самые важные слова в момент своего выступления. Я считаю, что не способна искупить вину за тех, кто создал мою жизнь. Я просто несу свою жизнь, с тяжкой мыслью о том, что кто-то мог бы сделать это лучше, чем я, кто мог бы справиться с жизнью лучше меня. Мог бы, если бы ему повезло иметь такой шанс и другие обстоятельства. Если бы мне повезло иметь другие обстоятельства, чтобы унести свою жизнь. Если бы мне повезло найти для этого свои ноги, чтобы убегать, если бы повезло увидеть свои руки, чтобы отталкивать опасности, если бы мне повезло научиться выбирать, куда направлять свой взор и чему следовать, если бы мне повезло знать, кому верить есть основания, а кому нет.

Я чувствую свою вину, свою жалость к себе, я чувствую своё собственное забытое желание притвориться инвалидом, чтобы образу смерти не было интересно со мной сражаться. И я так поверила в этот образ, в его силу, в его правду, что забыла, какой я была без него. Там внутри, по правде, на самом деле, стоящая перед жизнью и доверяющая ей. Смотрящая без страха, без упрёка, чувствуя свои силы и тело, чувствуя чувства и желания защитить, заступиться.

Как в этой суете мыслей из прошлого и мыслей о неудавшемся будущем можно определить своё настоящее, происходящее здесь и сейчас? Это невозможно без светлого образа будущего. Каким бы ни было прошлое – нельзя брать его в будущее.

В своё будущее нужно брать веру в то, что обстоятельства сложатся наилучшим образом и даже если что-то не получится, то получится что-то другое, как-то иначе, но что бы ни случилось, это составит ступень для следующего важного шага.

В своём прошлом я была фотографом, это то, чем я зарабатывала деньги, когда у меня была поддержка от мужа. Без этой части своей жизни я – совершенно другой человек. Я – тот человек, которому уже не интересно смотреть на мир через объектив фотоаппарата и молча наблюдать за тем, что вижу в нём, ощущая в самом неприятном случае своё бессилие. Это бессилие похоже на то бессилие, которое я ощущала, смотря на мамину жизнь и на всё, что в ней происходит, на её действия и способы проживать ситуации, в которых она находится. Я заметила, что с такими же глазами смотрю на мир и людей вокруг, и, хотя, по большому счёту, я рада, когда они рады, в глубине души я совершенно не согласна с тем, как они поступали, чтобы прожить свою жизнь.

Для меня это есть открытие сегодняшнего вечера. Только что я хотела отказаться от своей работы фотографа, потому что посчитала, что она уже слишком мала для меня. И в то же время для того, чем занимаюсь сейчас – исследование человеческого пути, коучинговое ведение людей – это то, в чём ещё слишком мала я.

Это состояние знакомо мне. Я познакомилась с ним в очень раннем возрасте, когда мне было 2,5 года, где я пыталась решать проблемы своих взрослых родителей. Я поняла, что для занятия «своими» делами, такими как рисование и творчество, я уже имею слишком большой жизненный опыт и ещё совершенно недостаточный для того, чтобы заниматься решением тех вопросов, которые я уже вижу в своём маленьком, но ёмком на чувства мирке. И те способности, которые у меня есть, – их недостаточно ни для того, чтобы помочь себе прожить и принять свою жизнь полноценно, ни для того, чтобы как-то помочь с этим другим.

В чём же тогда может состоять моя реализация теперь?

Это хороший вопрос. Как я недавно прочла в одном путеводителе: «У нас не только много частей внутри нашей внутренней семейной системы, но также и много внутренних детей, причём разного возраста и опирающихся на разный жизненный опыт». А мне – соединяющей эти части в единую меня – важно видеть и наполнять абсолютно все эти части внутри себя. Абсолютно все. И, поэтому, мне важно быть и фотографом, который фотографирует туристов с пингвинчиками, знающим внутри себя, что он способен на намного большее, чем создание цветных картинок с улыбками и пингвинчиками, и тем мудрым коучем, об которого люди смогут отражать части своей личности, изучать и принимать их.

Сейчас, работая по программе и отвечая на вопросы, я, кажется, в который раз ощутила такое состояние, когда то, что было, уже не работает, а как наполниться по-другому – ещё не знаю. Я открыла в себе внутреннего ребёнка, который рисовал рисунок специально для любящего родителя, а потом перестала ощущать, что структура любящего родителя вообще существует, стала ощущать страх, самокритику, осуждение себя. И, мне кажется, что в этот момент у меня появилась такая потребность, которую я пропустила (которую, как будто, пропустил мой любящий родитель, и из спокойного и любящего он стал чувствовать себя виноватым и критиковать внутреннего критика за слишком большие и неизвестные потребности).

Момент превращения считаю ключевой находкой. Внутренний ребёнок почувствовал тревогу, когда стал искать изъяны в своём рисунке. Похоже, это момент для того, чтобы любящий родитель проявился и поддержал внутреннего ребёнка, похвалив его за его видение и творчество, за его действия и старания.

Я сильно осуждаю себя за то, что в ответ на то, что я не могу что-либо найти, у меня проявляются матерные слова в голове, осуждающие волю случая. Я устаю. В действии я одержима успехом и идеальностью его исполнения, идеальностью движения каждого действия. Каждого действия, такого как вся жизнь. Действие, как вся моя жизнь, – я изучаю себя, проявляя и проживая каждую частичку боли, которая со мной случилась и продолжает случаться. Я выбираю становиться сильной тогда, когда это нужно. Кажется, это всегда было нужно только мне. Стать сильной, чтобы не увидеть, как я на самом деле рассыпалась в один из многих подобных моментов в детстве. И продолжаю отрицать, я продолжаю бороться с этими внутренними монстрами, заполняющими всю мою голову. Я думала, что каждый раз упускаю вариант, наиболее оптимальный для меня, желательный, правильный. Тот, где всё, что нужно, сошлось бы воедино.

На данный момент я нахожусь в слиянии со всей моей семьёй. И новый персонаж моей внутренней семьи – это «приёмный родитель». Он очень холоден и отпускает только мерзкие шутки: гадкие, с сарказмом, с жестокостью, с отрицанием всех детей в моей семье. Это примерно как тот мальчик в школе, который был придирчивым к девочкам, дразнился. Я считала, что с ним невозможно подружиться, но у меня не было варианта обезопасить себя от него, поэтому я была вынуждена подстраиваться. Я была вынуждена вырабатывать к нему интерес, чтобы занять его внимание и чтобы он забыл о том, что собирался быть жестоким. Лучше всего работал интерес либо к его личности, либо к тому, что интересно ему.

Знаешь, до меня только что дошло, что я всё это время жила в ощущении беспомощности и страха того, что не могу себя как-либо защитить от них. Я поверила в то, что это моя участь – убегать и уклоняться от тех, кто словно захватил/завоевал, скорее обманным или угодническим путём, применив манипуляции, оказался в выгодном положении перед тем, кто является для меня доверенным лицом. Доверенным лицом по факту великого случая. Просто потому что мы оказались в одной лодке давно утонувшего корабля под названием «Моя семья». А была ли она мне на самом деле семьёй? Была ли в ней та защита и безопасность, которую я всегда искала и ожидала от близкого ко мне человека? Был ли кто-нибудь по-настоящему близок ко мне когда-либо?

Когда мне было три года, я чувствовала, что живу на «базаре». Правда, тогда я не знала, что это можно сравнить с базаром, спустя время понимаю, что атмосфера идентична. Это значит, что она была непостоянная, небезопасная. В ней всегда происходило какое-то движение, в ней происходили перемены, у меня было ощущение, что вот-вот придёт какой-нибудь удобный дядя, которому меня и отдадут, и я должна быть готова не потеряться среди других людей, не потерять сноровки, готовности выполнять команды и прелестного вида. Иначе меня понизят в должности и будут забирать у меня больше здоровья и благополучия за те же самые обязательства.

Ощущение, словно мне выдуло слёзы из глаз. Это вынужденные слёзы, я всячески старалась их сдержать, но тиран тиранил меня именно с той целью, чтобы у меня потекли слёзы. Он этого очень хотел. Наверное, только так он мог ощущать значимость и ценность своей жизни. Наверное, только так он мог ощущать, что победил своего внутреннего врага. Получается, моё желание ощутить боль за весь мир не было моим изначальным желанием. Я получила его тогда, когда прошла через ситуацию:

Когда мне было около 10 лет, моя мама избила меня, так как это было не в первый раз – я не заплакала, я смирилась с болью сразу. И когда она в порыве злости спросила меня: «Что? Не больно? Тебе добавить ещё?» – я подумала о том, что её главная цель – доставить мне боль.

Я почувствовала разочарование, страх, бессилие, беззащитность, изумление, тупик, любопытство.

Я ощутила себя Иисусом Христом, который делал как лучше из всего, что видел, а получал огромную жестокость. Я подумала, что меня ждёт такая же участь, и если я буду следовать Богу и его заповедям, то и окажусь примерно там же, где и Иисус. Потом я подумала о том, что я и не хочу поступать так, как будет против людей и против человечества. Я стала относиться со вниманием к чувствам других людей, посвятив себя тому, чтобы сдержать их гнев и надеясь на то, что избегая вспышек гнева и страха, я проживу спокойную и радостную жизнь. Я поступала так, как велело мне сердце и моё великодушие, но страх и предвкушение грандиозной и мучительной смерти поглощали меня изнутри. Когда я оставляла себе свою тишину и радость от того, что вокруг нет насилия, я ощущала, что скоро произойдёт наступление какого-то неминуемого события. Я не понимала, что могу сделать, чтобы предотвратить это и моя внутренняя система безопасности запускала аутоиммунную борьбу с «врагами», то есть против самой себя.

Я чувствовала себя неживой в родительской семье. Я чувствовала, что не жить – единственный способ выжить здесь. Я пробовала заниматься творчеством, музыкой, танцами. И, наверное, эти занятия помогли мне сократить моё время этой полной мучительных ожиданий жизни. Кажется, я потеряла свой безопасный мир. Не было такой ситуации, где мир разделился на «до и после», была скорее такая картина, когда у меня было всё, а потом самые близкие люди стали насильно отбирать то, что делало меня живой, то, что доставляло мне радость. Когда я завершала своё творческое занятие, я словно оказывалась в реальности ужаса и предательства. И каждый раз это было очень мучительно, словно я сама себе устраивала предательство тем, что каждый раз пыталась порадоваться и найти своё единение с собой и миром. Становилось так страшно, когда я получала то, что хочу, потому что рядом со мной в момент радости не было никого. Моя радость разбита где-то там, в одной ситуации, которую я ощущаю так, словно меня размазали по жизненному стеклу как паштет из коричневой массы.

«Ты не сможешь съесть торт, я намажу говном твои руки.»

Когда я росла и в нашей семье появился отчим, я столкнулась с тем, что моё мнение и мои чувства ни для кого не были важны. Раньше они никем и не были оспорены, а теперь они просто стали публично игнорироваться, обесцениваться, подвергаться насилию. Они были просто убиты. Убиты какой-то нелепостью.

Ситуация:

Мне было около 8 лет. Я жила у бабушки. Мама приехала из города с мужиком. Они привезли торт. Стали собираться вокруг стола, греют чайник. Разрезают торт. Кому-то отрезали кусочек, и я кричу: «А мне? И мне!» – я радостно кричу, потому что вижу, что, казалось, ничто не может мне помешать получить этот торт, ведь я нахожусь в семье. Но в этой семье был другой мужик. И он сказал мне: «А у тебя рука в говне».

Всё разбилось.

Чувства:

Неуверенность, ошарашенность, подавленность, печаль, скука, сожаление, отвращение, негодование, обида, вина, стыд, сомнение, отчаяние, унижение, неполноценность.

Мысли:

Всё разбилось. Больше ничего в моей жизни нет. Один мужик у мамы был алкоголиком, второй – идиотом. Неужели ничего другого нет? Неужели там так страшно, что кругом только одни выродки? Лучше не любить никого. В каждом новом идиоте внутри – какие-то неизведанные тараканы или болячки. И идти узнавать это – только рисковать тем, что найдётся что-то такое ошеломительно неожиданное.

Внутренний подросток:

Слушай, мне до его внутреннего критика никогда не вырасти… Я, конечно, буду стараться изо всех сил, но он – полный мудак.

Внутренний критик:

Вместе с мамой они меня прикончат, мир – отстой, некуда жить.

Внутренний ребёнок:

Я боюсь радоваться, я боюсь быть счастливым.

Любящий родитель:

Понимаю, принимаю, люблю и забочусь. Я с тобой. А он – не с тобой. Чувствуй себя, иди на тёплые ощущения во взаимодействиях с людьми и не выдумывай теплоту, когда есть закрытость и холодность.

Высшая сила:

Я принимаю твой путь так, как ты считаешь нужным и правильным, чтобы быть свободным и счастливым.

Черты, которые выработались у меня в этой ситуации:

3 – я сокрушаю людей своим гневом и мысленно унижаю из своей критикой

4 – я занимаю позицию сверху и бросаю тех, кто не успел бросить меня

6 – я безответственна и эгоцентрична. Моя гипертрофированная самооценка мешает мне видеть собственные ошибки и дефекты характера

10 – я отрицаю свои травмы и подавляю эмоции, ярко выражая лишь чувства, которые сама себе придумываю

11 – «Спасая» когда-то родительскую семью, я проиграла, и теперь пытаюсь защитить себя от самообвинения, проецируя ненависть к себе на других, наказывая их, чтобы не наказывать себя

12 – я справляюсь с ощущением потери, развившимся из состояния детской покинутости, убегая из отношений, которые угрожают моей «независимости» («только не слишком близко!»)

14 – я веду себя так, будто совсем не похожа на зависимых людей, которые вырастили меня

Черты обратного списка:

4 – я занимаю позицию сверху и бросаю тех, кто не успел бросить меня, или вообще не вступаю в отношения с зависимыми от меня личностями. Чтобы никто не мог причинить мне боль, я ухожу в изоляцию, отстраняюсь и тем самым покидаю сами себя

5 – я действую с позиции насильника, меня привлекают значимые отношения с людьми, которыми можно управлять и манипулировать

10 – я отрицаю свои травмы и подавляю эмоции, ярко выражая лишь чувства, которые сама себе придумываю.

13 – я отрицаю, что нахожусь под влиянием семейной дисфункции, или не признаю, что она вообще была. Я отказываюсь признать, что глубоко впитала в себя семейные деструктивные установки и привычки поведения.

14 – я веду себя так, будто совсем не похожа на зависимых людей, которые меня вырастили.

Механизмы покидания себя:

Изоляция, одержимость, наваждение.

Погрузившись сегодня в чувствования, я ощутила желание делать дела, которые являются также «хорошими для общего пользования». В моей родительской семье «принято» держать горы грязной посуды. И я, пока их не было дома, решила эту посуду помыть. Обычно посуду я здесь старалась не трогать и весь местный бардак оставляла жителям этого дома, как будто взяв на себя воспитательную функцию семьи и, как я ощущала, это должно было открыть им глаза на то, что у них в семье жуткие проблемы и взаимное насилие друг к другу. Но я ощутила этот импульс – помыть посуду, чтобы внести частичку своего тепла в это пространство. И… я ощутила боль. Я ощутила свою огромную покинутость в детстве и изоляцию, в которой я оказалась, не зная как.

В моём детстве мама однажды устроилась на работу в городе, в то время как мы – дети – жили в деревне. И когда она приезжала из города, она старалась вымыть и вычистить всё, что видит: полы, люстры, детей, которых удалось поймать, и прополоть огород. Мне это ощущалось как потерянная жизнь. Если вдруг я попадалась маме на глаза, я либо была вымыта, либо заставлена работать, либо подвергалась причитаниям о том, какой здесь невыносимый мир и как ей никто не помогает жить. Она подавала признаки жертвы, при том что насиловала меня своими терзаниями и принуждениями жить то же самое, что живёт она. Вне этого меня окружали сухие стены, ограничивающие мои слёзы. И сейчас я словно оказалась перед этими стенами, которые очень плотно прилегают к моим глазам, настолько плотно, что никто не видит моих слёз даже, когда находится рядом, между мной и стеной впереди. Часто стена находится ближе ко мне, и она намного стабильнее и спокойнее, чтобы принять меня и мои чувства. Но только перед стеной мне так же трудно раскрыться, так как у моего внутреннего ребёнка внутри нет любящей структуры, которая могла бы понять меня, принять и выслушать. А я по умолчанию и по привычке пытаюсь найти понимание у стены – всё ярче, красочнее и громче рассказывая о том, как я себя чувствую.

Когда рядом со мной та, кого я считала самым родным и близким человеком, которая мне поможет ощутить взаимосвязь с миром, я чувствую пустоту, тревогу и одиночество. Это как мёртвый человек, только он шевелится и что-то говорит и делает. И всячески изображает из себя живого. Я думала, что она делает усилия для того, чтобы мы вместе жили в заботе и взаимопонимании, а она просто выполняет «свою программу», о которой я ничего не знаю и никто мне не говорит.

Одиночество и тревога

Когда-то я обиделась на родственников и начала жить свою жизнь, как я её понимала. Но в моём арсенале не было способности ощущать близость, и всё, что создавало мою жизнь, я либо держала на расстоянии от себя, либо на расстоянии от ощущений держала свои эмоции.

Постоянно суетящаяся тревога – моя мать.Сегодня у меня разбилось одно из моих ожиданий – вера в то, что я останусь тем, кто на самом деле может принести самое огромное счастье моей маме. И тогда она даст мне внимания туда, куда я даже не знаю, оно мне требуется. Как будто есть что-то во мне, что знает и видит только мама, что исправляет и воспитывает только мама, и я без неё не справлюсь с тем, чтобы себя отцепить от претензий к себе, от критики к себе, от подавления себя, от большого напряжения, от этой самой дисфункции, которая «не разрешает» мне делать то, что мне кажется сделать правильно и нужно. Я боюсь, что меня некому будет покритиковать, и тогда я не смогу избежать наказания, и оно меня настигнет.

Бывает, что я проживаю некоторые крайне безжизненные, на мой взгляд, состояния и хожу чернее тучи, омрачая собой всё вокруг. А бывает же наоборот – я словно птица, парю над всеми и излучаю любовь и принятие. При этом мой внутренний голос может звучать интонацией человека, который озвучил последний просмотренный мною фильм, и его созидательный настрой переносится и на мою жизненную историю. В этом есть своя прелесть, в этом содержатся разные вкусы жизни. И я жду, когда наконец мне удастся услышать тот голос, который будет рассказывать только обо мне. Только обо мне, а не о том, какой я стала после этого случая или после того. О том, какой я была всегда, во что я всегда верила и о чём мечтала, что всегда брало меня в свои руки и двигало вперёд, двигало меня искать новое, лучшее, приятное. Пока я вдруг не поверила в то, что некоторое из происходящего является приговором для меня.

К этому ощущению у меня есть ситуация.

Что бы ни происходило, я всегда оказывалась дома. Как далеко бы я ни зашла в попытках куда-то себя спасти – я неизменно оказывалась дома и жила с чувством вины. Я не знаю, что именно меня ждёт в моём новом рывке, но то, что я всё ещё пытаюсь там найти, – это обрывки из моего прошлого. Я пытаюсь там просто почувствовать себя, будто не веря всё ещё в своё существование. А что если наоборот? Пришло время для того, чтобы остановиться в своём убегании? Для того, чтобы наконец наладить свой постоянный контакт с жизнью? Для того, чтобы всё-таки сделать то, о чём я мечтала всегда. Может быть, пора перестать бегать туда-сюда, думая, что это позволит мне прийти к моей цели быстрее? Может быть, самый короткий путь – не такой быстрый? Может быть, короткий путь – не такой импульсивный, а уверенный и определённый? В последнее время очень популярно достигать ясности, думая, что для этого стоит преодолеть огромный путь, сделать много продуманных шагов – назад чаще всего. Назад. Я думаю о том, что сильно убежала от того, кто я есть на самом деле. А знаете почему? Потому что я хотела догнать всех остальных. Я хотела догнать всех тех, у кого есть символы свободной жизни, например работу, которая приносит хороший доход – и нет особого значения, что именно на этой работе предстоит делать. Здесь именно сумма, которую человек прокручивает через свой кошелёк, я думала, что это важно и мне. Но, как показывает жизнь, пока не важно. Не знаю, станет ли когда-то таковым? Может быть, и да. Мне всегда казалось, что жизнь «красна» тем, насколько много у человека в ней друзей. Но как возможно создать столько дружбы, имея внутри себя всегда множество сомнений о том, что предстоит делать, стоит ли делать это, поискать ли варианты поинтереснее? В мире – куда ни глянь, везде что-то происходит, и оно будет крутить передо мной окружающую картинку до тех пор, пока я сама не решу это остановить. Я видела, как далеко заводит людей желание обрести дом. Я видела также, насколько он им неприятен, когда путь к нему был вытоптан из пренебрежения собой. Сейчас я вижу, как всё ещё пытаюсь найти спокойный угол в моём детстве, находясь уже давно во взрослой жизни, я вижу только те углы, за которыми прячется и ждет меня что-то большое и ждущее моего внимания, каждый раз.

Мне хочется поделиться своей болью с тем, кто, возможно, никогда её не сможет услышать. И никогда не будет готов услышать её и никогда этого не захочет. Мне хочется поделиться болью с кем-то другим. Наверное, мне бы стоило не делиться ею вообще ни с кем, потому что сама концепция – довольно насильственная. Возможно, там есть любовь к себе, но также там есть насилие к другим.

Но не ошибаюсь ли я?

Чем отличается изнасилование от занятия любовью?

Раньше я думала, что только тем, что насилуют детей – тех, кто ещё не способен здраво принимать решения, кто не способен отличать любовь от манипуляций, от использования людей в личных целях.

Я хотела показать своей маме фильм, в котором показано насилие – почти такое же, как это было в моём детстве – её надо мной. Я хотела ей всё это время показать, что жертвой являюсь я, а не она. Я хотела, чтобы она увидела, какой ущерб наносит тем, кто от неё зависит. Возможно, мне стоит увидеть, что она давно этого со мной не делает. А внутри меня есть насильник, который вещает: «Смотри, она всё ещё продолжает стоять на своём, смотри, она всё ещё это делает, смотри, даже сам факт того, что она это делает – не достаточен для неё. Я помню, она хотела, чтобы мне было больно.» Она спросила меня с удивлением и возмущением о том, не больно ли мне? Как же так, она прикладывает все усилия, делает всё так, как знает, как чувствует, и что же: мне не больно? Всё ещё? Она ведь так старается. А мне так стыдно. Я обесценила свою боль, свои чувства, высмеяла её старания. Я часто ощущаю, что буду выглядеть нелепо, если я что-то буду старательно делать. Я ощущаю, что это будет полным предательством меня, если я это буду делать настойчиво и с доверием, надеясь на результат, как когда я делаю что-то для своего блага и для своего результата, для той цели, которую я хотела бы достичь в жизни. Я живу в боязни что вот-вот придёт тот, кто просто любит делать больно и разрушит всё, что у меня есть. Оказывается, в моем мире нормально любить делать больно… грусть, печаль, одиночество…

Я хотела писать и чувствовать, чувствовать всё, что происходит со мной! А оказалось, что я просто чувствую. Все осознания идут прямо в голове и прямо в теле – я могу наблюдать, как выстраивается внутри меня огромный защитный мышечный корсет. Как в глазах появляются блики, мешающие мне видеть полную картину. Как снова я здесь, окружённая теми же триггерами, что и тогда в детстве, вокруг – куча людей, к которым я чувствую страх и жертвенное состояние – они якобы виноваты сразу в том, что не защитили меня от семейной жестокости, не спасли, проигнорировали и готовы сделать это снова, продолжая беспечно заниматься своими повседневностями.

И в мире, где каждый занимается своим делом, я чувствую, как все они игнорируют что-то очень важное – умирающих где-то маленьких детей, страдающих беззащитных людей, где-то в укромном месте от жестокого насилия, связанными родом. Да, некоторых вещей я не хочу видеть всё ещё, я не хочу принимать то, что такое есть в мире, такое было со мной и как минимум происходит с кем-то ещё.

Сейчас происходит что-то важное, кажется, я понимаю обидчика и нахожу себя в нём, нахожу в нём себя, и это помогает мне оправдывать и его и

меня и мне страшно открывать что там ещё у меня есть внутри, я обязана буду принять это фактом своего существования.

У меня бывают компульсивные действия, основания для которых я не замечаю, и от этого теряю доверие к своим действиям. Но рассматривая это в увеличенном варианте, я наблюдаю всё больше и больше, словно у меня появляется основание для того, чтобы больше разрешать себе в этой жизни.

Я сейчас смотрю фильм с мамой, который описывает травму, которую я от неё ощущаю, как я вижу и понимаю. И я чувствую себя так, словно я накурилась травы. Мой организм испытал настолько огромный стресс сейчас, что включил все защитные механизмы, которые у него были и применил все возможные опиаты для того, чтобы пережить эту ситуацию. Они включились у меня и тогда в далекой ситуации в детстве и через эти ощущения я, словно перенеслась во всё то, что меня тогда окружало, внешняя картинка другая, но я чувствую себя так, словно это происходит сейчас и мне так же знакомо ощущение того, что я ничего не могу с этим сделать. Я сама сейчас устроила эту ситуацию, но только лишь для того, чтобы забрать оттуда свои ощущения. Какими бы они ни были больными – они мои и я хочу их себе взять обратно, чтобы о себе позаботиться так, как никто другой.

Я чувствую, как крапивой кто-то стегал мне руки и ноги. Я чувствую, как моё лицо полно настороженности, безэмоциональности. В теле бурлит сильная боль, мурашки и напряжение, жар, немного слышно сердцебиение. Может быть, я смогу отсюда выбраться? Там и тогда мне нужна была вся моя оперативная память, вся моя способность чувствовать, я выключилась от перегруза, мой мозг не нашёл никакой надежды на спасение. Он много раз прошёлся своими импульсами по моему телу. Возможно, сейчас у меня есть больше времени для того, чтобы обработать всю эту информацию.

Всё это время я не ощущала чувственной свободы на то, что мне можно себя кормить, мне просто нельзя есть, потому что необходимые мне потребности были в то время перекрыты моим стыдом за своё пожелание: «лучше бы меня здесь никогда и не появлялось». И как я могу после этих слов с открытой душой позволять себе хотеть жить? Этих слов в себе – я испугалась сама. Но суть в том, что это были не мои слова…

Эти мысли помогают мне видеть следующие за ними. Сейчас я понимаю, что всё моё компульсивное поведение вызвано потребностью «уложить» в мозге прожитый опыт.

Во время просмотра моя мама просто сказала, что не воспринимает этот фильм как реальность.

Я помню, как ощутила апатию и подумала, что бессмысленно с ней говорить, она всё равно меня не услышит. Я не смогу заставить её остановиться. Я не способна спасти свою жизнь, я не способна заботиться о своей жизни, я не способна защитить себя, я не способна это прочувствовать в одиночку, мне нужен человек. Любой человек, кто-нибудь, но только не она.

Очень интересно показано в фильме, что человек, переживший огромную утрату, переместил свою жизнь в то, что ушло и с чем он не смог попрощаться.

Мне кажется, что я так долго не могу полноценно вступить в свою жизнь потому что не могу попрощаться со своей несоразмерно большой детской утратой – у меня украли моё имя.

Интересно, как во время просмотра воспроизводится боль, кажется, неизвестно откуда. Сейчас я чувствую такую боль, словно я ударилась переносицей об диван. Эмоциональное опьянение, в которое вводит меня восприятие этого фильма проецирует в моей голове ожидание того, что как будто бы происходящее там должно обязательно со мной случиться здесь и сейчас, так в теле нарастает боязнь и ожидание опасности.

Я замечаю компульсивное поведение у себя. Оно возникает в момент страха, я боюсь, что буду одержима идеей мести так же, как и персонажи в фильме и, делая паузу, я понимаю, что в моей голове эта идея уже есть и я могу от неё избавиться только – если приму её и свою огромную боль, прилагающуюся к ней. От дополнительных идей из фильма у моего внутреннего страха становится только больше возможностей быть реализованным, помогает ли мне это перестать чувствовать к этому страху интерес? Я думаю, что через персонажей в фильме я пытаюсь почувствовать себя, я пытаюсь использовать фильм, как дополнительную возможность усмотреть дополнительные варианты выхода из той своей ситуации, которая закончилась для меня давным-давно, но о которой я ещё гадаю – был ли у меня вариант в неё не попасть?

Я посмотрела этот фильм с мамой и, словно прожила ситуацию своего насилия ещё раз, только в этот раз я видела, как осталась жива, я чувствовала всё то, что попыталась описать здесь, в моём теле проигрывалось так же то, что я упустила из внимания тогда. Теперь оно восстановилось.

Я чувствую, что могу радоваться, я словно не так уж и вижу проблемы других людей. Я словно хочу закрыться и не чувствовать полностью проблемы других людей, я просто хочу радоваться своей жизни. Теперь я словно не понимаю этих грустных и уставших детей, утомлённых школьной жизнью и мамиными наказами. Теперь мне интересно, как мои действия повлияют на мою жизнь в будущем. Стану ли я её приятнее и радостнее ощущать.

Уход из дома

Я, похоже, немного опоздала с уходом из дома. Ощущаю, что когда из дома уходят, то нужно попрощаться с теми, кто остаётся. Но, похоже, в этом доме никогда и не жил никто. Я ощущаю, словно бросаю то, чего нет, и я не могу понять – на самом ли деле оно отпустилось.

Дом – это ведь не здание, в котором я живу. Дом – это состояние, которое я олицетворяю, это состояние, в котором я чувствую себя в спокойствии и безопасности, я чувствую себя, а не кого-то другого.

Бежать, когда мне угрожали, было верным решением. Возвращаться, когда хотелось есть, было верным решением тоже. Держать свои вещи там, где я нахожусь, было единственным возможным вариантом. Идти туда, где я знаю, что смогу опираться на то, что мне знакомо во мне, – было верным решением. Желание выстроить полноценную опору – смелое и трудное решение, путь к нему – не такой близкий, как этого хотелось бы мне.

Это путь для той, кому на самом деле важно, как идёт моя жизнь. И в походе по наитию своей души я не нашла ничего из того, что когда-то кто-то мне дал. И я не нашла того, во что кто-то когда-либо верил. Я нахожу лишь саму себя и не вижу к себе двери.

Каждый день я рою глубокую шахту, в которой однажды засыпало мою маленькую душу. Я помню, что была маленькой и невинной, не умеющей за себя постоять, не знающей, кто это – я, не отличающей сон от жизни, чувствующей, где еда, плачущей, когда одиноко и страшно. По-моему, такой я осталась и сейчас. А когда случился обвал, я взяла себя с собой сразу, просто забыла себе об этом сказать.

Когда мне было 9 лет, моя мама уехала на море с будущим отчимом. Она не попрощалась со мной, ничего особо не сказала о том, куда и когда вернётся, о том, почему не берёт нас с братом с собой, просто сообщила, что уезжает, и, будучи вся в делах, не стала растрачивать на нас свои эмоции. Мы остались у бабушки «одни», то есть в чувствах полного одиночества, брошенности и оставленности. В отсутствии какого-либо интереса к нам и желания разделить с нами что-то. Тогда я подумала, что мы – семья теперь только с братом. Мамин брак разрушился, и у меня не стало семьи. Появился брат, и я подумала, что и мама теперь от нас уедет, я стала вести себя очень контролирующе по отношению к своему брату, стала очень за него волноваться, потому что казалось, что он – последний родственник, который у меня есть.

Однажды, когда он уехал кататься на велосипеде и задержался у друзей допоздна, когда ему было около 4 лет, я, чувствуя одиночество и отчаяние, бросилась его искать, я думала, что его кто-то унёс, опираясь на то, чем пугали нас родственники. До друзей было, наверное, 2 километра, я не знала, где именно их дом, было темно, мне было страшно, что я могу его не найти, я фантазировала неприятные последствия. Я чувствовала, что меня бросают все, кто у меня есть, и даже вероятно не чувствуют и не знают о том, что я верю и думаю, что они есть со мной и у меня. Я проживала много беспокойства, я была очень зла на то, что они не знают, и я передала своими криками много страхов и боли своему брату, много того, что контролирует его сейчас, как мне кажется. Я побила его, когда нашла. К сожалению, у нас были распространены фразочки: «умрёшь – не приходи», или «заболеешь – убью», или вот «убью, если не придёшь домой». Я чувствую сожаление о том, что так поступила, я чувствую своё детское бессилие перед тем, чтобы справиться с обстоятельствами, которые больше, чем я и, кажется, угрожали мне и моей целостности.

Думаю, пока не было мамы, я вырастила в себе обновлённого внутреннего тирана, который всё ещё бессилен перед страхом потери своей семьи. Потому что они – это всё, что у него есть из знаний о себе. Всё то, что способно когда-либо мне обо мне рассказать.

Когда вернулась мама, она привезла мне браслет, он имел аромат сандалового дерева. Так для меня пахнет радость и надежда на то, что в моей жизни останется кто-то ещё.

Я помню, как отчаялась, когда в будущем я его потеряла. Я смутно помню, но откуда то я нашла бусины, очень похожие на те, что были у меня в том браслете. Может быть, это именно они остались от того браслета, а может быть, мне сильно хочется верить в то, что это они, а на самом деле это какой-то другой браслет, из которого я настойчиво пыталась воссоздать тот, что мне подарила мама, наделив его даже точно таким же ароматом. Теперь я знаю как приготовить это ощущение —деревянные бусины скрепленные простой резинкой и окрапленные ароматом Akro East – немного сладкий, восточный, он отлично растворяется летним ветром, он словно держит мою руку и находится на ней для того, чтобы отвести меня туда, где пахнет сладко.

Сегодня мне в голову пришла удивительнейшая мысль о том, насколько гениален мозг каждого из нас и как ловко он учится проживать сложные ситуации своей жизни, начиная с детского опыта, жестокости и насилия и заканчивая тем, как мы научаемся после всего освобождаться от выученной настороженности и обретать способность быть искренне счастливыми и свободными заново. По правде сказать, расслабить мозг не так-то просто, как его напрячь, и тем не менее нас ведь это не останавливает. Мы искали счастье, создавали счастье и будем продолжать это делать, используя всё, что видим и знаем. И в том есть огромная уникальность, в этом есть нечто такое, что само по себе заставляет кровь по венам двигаться стабильнее и настойчивее. В этом есть сила жизни.

Я всегда о себе думала, что живу свою жизнь зря, словно цель моей жизни сгорела где-то там в прошлом, и, несмотря на уверенность в том, что так оно и было, я продолжала «поливать слезами сожжённое место» в надежде, что когда-нибудь оно снова вдруг оживёт. Ведь ничто другое не способно заставить меня ощутить жизнь.

Двигаться и идти механически возможно – я научусь, общаться с людьми, держать их за руку – это выглядит вполне осуществимо. Но что намного более сложно – это снова ощутить тепло от того, что касаешься другого человека, радость и близость от доверия и общения, к которому я буду стремиться, кажется, теперь всю жизнь.

Будучи в травмированном состоянии и забыв когда-то о своих желаниях и чувствах, я оставила себе только одно – рассказать, доказать и заставить других людей быть более человечными, более принимающими и любящими. Пытаясь показать им их же собственные ошибки, я пыталась сделать так, чтобы своим собственным умом они дошли до того, что и послужило причиной их нечеловечного проявления, и увидели, как это нелогично, аморально и жестоко. Но дойдя много раз до своего разочарования о том, что когда они до этого доходят, – не становится лучше мне, сделавшей из себя учителя, который словно учит обидчиков вниманию к себе. Тогда я поняла, что в попытках поменять внутренний чувственный набор других людей я словно приняла на себя то, что чувствовали они, глубоко приняв безысходность и бессилие перед этим опытом. Теперь я точно знаю, что помощь нужна именно мне. Да, я обезопасила себя от нападений, я адаптировалась и научилась жить в довольно опасной среде, став заодно с теми, кто обижал меня, ведь иначе они бы не приняли меня за свою и продолжили бы издеваться. Теперь же настала пора мне принять и свою боль. И разрешить себе впустить в свою душу других людей не для того, чтобы только забрать у них их боль, но для того, чтобы разделить утрату, которую оставляет переживание этого опыта. Утрату в отсутствии базового доверия, в отсутствии способности радоваться и ожидать лучшего, утрату веры в то, что жизнь содержит много прекрасных и интересных занятий для меня, утрату того, что раньше я могла прекрасно себя чувствовать, никогда не задумываясь о том, что такое смысл и насколько важно его наличие в жизни. Я скучаю по тому времени, когда я была слишком занята, идя по бордюру и стараясь повторять ногами такую же ровную линию, как и он сам, или тогда, когда я рассаживала свои мягкие игрушки полукругом и размышляла над тем, что бы им интересного показать. Знаете, кажется, именно тогда я узнала, что максимально интересным для людей может быть секс, и это наложило бессмысленность жизни на всё моё детство. Я ловила птиц и сажала в банку бабочек, я ненавидела колорадских жуков и боялась пчёл. А комары имели традицию раз в год перед каким-нибудь важным событием кусать меня в губу. Возможно, комары здесь были не при чём и это была просто стрессовая реакция.

Не знаю, можно ли сказать что-то одним словом в завершении этого потока мыслей, но с 26 лет, примерно в том возрасте, когда я развелась с мужем, я стала искателем своего внутреннего мира. И теперь мне кажется, что этот поиск займёт у меня всю оставшуюся жизнь. Интересно, что для этого мне будут нужны совершенно другие инструменты и способы, чем когда я закрывалась и пряталась от боли, которую боялась чувствовать.

Мне очень сложно быть с людьми и слушать других людей, если я точно не знаю, что скоро уеду от них далеко. Я чувствую себя в опасности и беспомощности, словно своим контентом они заполнят мою голову и будут продолжать это делать, пока я не лопну. Так было в моём детстве, когда контент шёл только от моей мамы и других взрослых, и он был в основном о том, какой трудный и тяжёлый мир, как он несправедлив и какие все наши родственники – бедные и несчастные, поэтому им ничего не остаётся, кроме как пинать друг друга в форме унизительных шуток и обесценивания того, за что можно было бы и поблагодарить. Я же в это время чувствовала свою боль от того, что в мою сторону интереса от семьи абсолютно не поступало, и я помню, как через огромную нелюбовь к себе пыталась сделать себя такой же остроумной, какими являются они, как мне тогда казалось. И чтобы я стала ещё более жестокой, чем они в своих изречениях, чтобы они словно опомнились, что их собственный ребёнок превзошёл их в их в способности унижать. Так и получилось. Чтобы стать мастером унижений, думаю, мне пришлось улечься на самое днище. И если они использовали свои негативные качества, чтобы защититься от насмешек над своими оставшимися каплями искренности и доверия, я же честно оперировала правдой. Только если правду говорить прямо как есть, то прямо ремнём и получала очень интенсивное к себе внимание. Поэтому мне нужно было показывать правду так, чтобы они и не догадались о том, насколько они бессильны, низки и подлы в своём поведении и неправде.

Скорее всего, то, что я говорила, просто заставляло их чувствовать свой стыд, а так как это переживание самое сложное для принятия и признания и чувствования, то они очень быстро забывали, к чему вели свою мысль, и так же быстро находили для себя другие, более важные и насущные дела. Так я и застряла словно между двух миров – не сделать ясное и понятное действие, чтобы не столкнуться с ответственностью и узнать значение своего поступка, так как часто бывало, что это значило для меня жёсткое телесное наказание, которое ощущалось как фатальная ошибка проявления в свет, а так же, так как я всё-таки хотела как-то расширить свои возможности жить и ощущать какие-то чувства от жизни, то всем моим интересом стал поиск способа вести коммуникации так, чтобы меня невозможно было задеть или обидеть своими мерзкими унизительными шутками. Получается, я стала тем, кто не должен действовать и не должен показывать, что видит правду.

Со временем я стала пробовать действовать под влиянием на себя окружающих мыслей: «надо работать». При условии, что внутри себя я дала своему внутреннему забитому ребёнку обещание не действовать. В тот же миг это огромнейшее противоречие проявилось в мире тем, что я перестала чувствовать ощущения телом. А так как мне ещё нельзя было говорить то, что я на самом деле думаю, то моя жизнь стала похожа на жизнь старого домашнего животного, которое уже так давно привыкло к своей жизни, что никаким «клубочком» его уже не расшевелишь.

Я ощутила большое облегчение, когда пошла в больницу и там, с интересом слушая и записывая всё, что я говорю, врачи давали мне столько внимания, сколько, казалось, я не получала никогда в своей жизни. Тогда я ещё не понимала, что мне приятно именно это, у меня самой проходило огромное исследование моих ощущений и моего внутреннего мира, и было удивительно то, что у меня есть слушатели. А так как моя болезнь не имела официальной причины происхождения пока что, это делало меня очень ценным исследователем в моих глазах – исследователем для всего человечества. Хотя я и чувствовала, что это несколько безнадёжно, у меня стал появляться небольшой интерес к тому, чтобы исследовать свой собственный путь. Я слушала таких, как я, и делилась тем, что есть у меня. И таким образом мы создавали нечто тёплое, о чём мы сами совсем ничего не знали, но это определённо было про нас.

Сейчас я замечаю, что то же самое происходит и в программе 12 шагов, только это касается уже не телесных ощущений и онемений, а больше душевных. Здесь я также нахожу много чего о себе.

Интересно то, что начинаю я свои исследования именно с того, что мне когда-то установили в виде: «надо вот так». Вот так я сейчас и начинаю действовать, и это приводит меня к необходимости решать те проблемы, к которым меня привело «тогдашнее послушание» – к моей собственной глухоте и чёрствости. И в этом есть свидетельство того, что пока что на меня ещё действует травма пережитого опыта, так как он является первым, что принимается делать мой мозг, когда решает чем-нибудь заняться. А что если отложить всё то, что мозг делает по привычке, по компульсивному импульсу, по зову «надо», и вместо этого найти себе комфортное место и сделать то, к чему я чувствую интерес? Примерно такой же тёплый, как тот, который возникает между людьми, когда они создают доверие между собой? Когда они делятся именно правдой, которую пережили, именно тем, что является частью их жизни и частью их самих.

Пора оставить попытки убежать от себя так, чтобы никогда не иметь возможности вернуться.

Я всё время буду с собой. Это непоколебимая истина. Да, в детстве от меня ушёл отец, да, от меня до сих пор убегает мама. И так же от себя пытаюсь убежать я. И чем же я тогда добрее к себе, чем они? Если после моих путешествий у меня складывается ощущение, что моя жизнь простаивает.

Как-то раз, когда мне было около 4,5 лет, папа взял меня в бассейн со своими друзьями. Так вот он был с друзьями, я сидела на бордюре бассейна и смотрела, как отец плавает – уплывает и возвращается. А затем он брал меня в руки и «катал» по воде. Вот в то время, когда он куда-то уходил, я сидела с ощущением того, что моя жизнь простаивает – то есть я сама плавать не умею, и мне отец запретил пробовать, и ничем другим мне нельзя было заняться, так как я сидела ногами в бассейне, и это было максимально далеко от всего, что я привыкла делать. Я ждала и чувствовала всякие чувства и думала свои мысли о разном. Эти мысли особо никому не были нужны, у нас никто не делился друг с другом своими мыслями. И в моей голове этих мыслей накопилось очень много. Правда, сразу они тонули где-то в моём сознании, но я знаю, что когда-то они с интересом там проплывали. С моим интересом, таким, каким я забыла его знать, а теперь достаю его на поверхность.

Я задумываюсь над тем, что же для меня значит убегать сейчас. Я думала, что это тогда, когда я куда-то уезжаю без видимой для окружающих причины, но видимой для меня. Я понимаю, что это значит притворяться, что всё из того, что происходит вокруг, мне интересно. На самом деле вырабатывать интерес ко всему, что происходит вокруг, – это защитная реакция от внезапной жестокости. А мне интересно далеко не всё, что окружает меня сейчас. И думаю, что было бы честнее к себе окружать себя именно тем, что мне приятно ощущать на самом деле.

Описывая ситуацию в бассейне, я вспомнила, как это интересно – наблюдать мир из головы маленькой девочки и примечать переливающиеся на солнце блики воды, которые радуют своей лёгкостью и игривостью. В мире полно таких прекрасных мелочей, которые зажигаются словно эндорфиновые лампочки в моём мозгу. И это так бережно по отношению к себе – замечать, на что откликается мой мозг, запуская эти лампочки, и на что он реагирует полной темнотой. Я думаю, что самый бережный к себе способ продолжить исследование своей радости от жизни – это исследовать также, каким образом можно сочетать то, чему я уже научилась, с тем, чему я хочу научиться вновь.

В этом разделе я была глубоко в тепле. Спасибо, что вы разделили со мной эти страницы.

Страх

Я боюсь шороха. Я боюсь рядом сидящего ребёнка, я не знаю, что от него ожидать, что он почувствует в следующий момент, и это пугает меня. Я не могу предсказать ничего из того, что меня окружает, и это заставляет плакать меня внутри. Я боюсь, если занимаюсь чем-то, я боюсь отпустить свой интерес и увлечься, в самом деле, рассказом, который хочу прочитать. Ведь если я мысленно уйду в рассказ, я не смогу контролировать то, что я вижу и воспринимаю вокруг. Мне тяжело от того, что рядом со мной нет пространства, в котором мой внутренний ребёнок мог бы чувствовать себя в безопасности. Находясь в доме со своими родственниками, я чувствую, как боится весь пласт моего тела между позвоночником и внешним миром. Я чувствую всё, что мелькает в ощущениях в моём теле: щекочется, горит, немеет, мурчит, сочится, иссякает.

Я помню, как в детстве, когда мама расстроилась и плакала от бессилия, у меня внутри происходила радость, ведь это значило, что у неё не будет сил, чтобы меня бить. Это давало мне спокойствие. А потом я замечала, как маме опять тяжело, и она жалуется на мир, и это значило, что если она встретит маленькую меня на этом пути, то растреплет, как небрежно валяющуюся куклу. И это очень печально. Я чувствую бессилие, вспоминая это. Ведь в жизни на самом деле есть трудные моменты, есть то, что сложно прожить без поддержки или опыта, без подготовки, а бывает, что и со всем этим всё равно сложно. Теперь я чувствую опасность от близких и ощущаю бессилие в своём теле, когда в моей жизни появляются ситуации, требующие помощи других людей для меня. И когда люди помогают мне, я ощущаю себя никчёмным, бессильным инвалидом, виноватым за то, что не сумела жить, и вынудившая чувством жалости к себе других людей помогать, вынудившая других людей что-то чувствовать по отношению ко мне и давать мне то, что мне нужно.

Скорбь

Я скорблю о своём украденном детстве, жестоко истерзанном по дороге во взрослую жизнь. Я чувствую, словно украла своё детство обратно: лысое и ощипанное, боящееся открыть глаза, дрожащее и в шрамах. Я вижу, что оно не отличает меня от других, кто жёстко обращался с ним, я вижу, что оно и не думает о том, что когда-нибудь всё может быть иначе.

У меня есть контроль себя и всех от самой себя и от других, страх перед чьим-то бессилием и такой же страх перед своим.

Мой внутренний следователь:

Всё началось с фразы: «А мне не разрешают», сказанной тоном, содержащим чувства уязвлённости, обиды и превосходства, словно подчёркивая этим фактом свою особенную касту – «нужные решения, если они примитивные, – не для меня».

–На что я на самом деле боюсь реакции своих родителей?

–На мой выбор.

–А какой реакции от своих родителей я боюсь?

–Непринятия.

–Я вижу, что у меня есть неприятный опыт на этот счёт.

–Да, всё верно.

–При этом я так же вижу, что, принимая решение, я опираюсь не на этот страх. Я скорее выбираю место, где этот страх будет максимально нейтрализован. Но знаю ли я, от чего этот страх всё ещё сопровождает мои жизненные выборы?

– Потому что я думаю, что я менее значима, чем мои родители. Я менее значима в моей жизни для себя.

–Почему?

–Потому что я не сделала для себя того поразительного ужаса, который бы сопровождал меня так долго. Я не сделала для себя ничего более впечатляющего, чем они. Боль от рождения и жизни в этой семье осталась самым ошеломляющим меня событием.

–Я знаю, что могло бы меня ошеломить положительно и этим перевесить чашу весов значимости.

–Да, я тоже знаю.

–Могу поделиться?

–Да, давай.

–Это полёт на воздушном шаре!

–Да, это он!

–Мне не нужно, чтобы мои внутренние критичные родители разрешили мне то, что не разрешили мои физические критичные родители. Это всё равно, что пытаться перепрограммировать моих физических родителей, найдя подход и аргумент к критически настроенным родителям внутри себя. Так не работает. Да, люди со временем могут менять свои взгляды, и даже некоторые взгляды они могут поменять, взаимодействуя со мной. Но никогда таким образом они не станут теми, кто будет поддерживать меня, расширяя свой собственный страх.

Самое большое, что они запретили мне, – это жить. Они запретили мне свободу действовать, свободу быть и находиться там, где я есть, и подчинили для этого все мои эмоции.

Я чувствовала сильнейший страх и думала, что моя мама воспроизводит хаос именно потому, что чувствовала мои «неправильные и вредные для неё мысли». Я думала, что она психует, потому что я думаю над тем, как поступить неправильно, а потом, даже если я не успела сделать так неправильно, она всё равно меня поймала за моими неправильными мыслями. И побила. И так у меня начало просыпаться сознание. Раньше я ни о чём не думала, у меня был только интерес. И мыслепроцесс мой начался, думаю, именно с идеи о том, что я думаю, делаю и чувствую изначально неправильно. И интерес направился на то, чтобы это изменить.

Поэтому у меня есть намерение правильно думать. Это какой-то неизвестный мне способ думать, который бы объяснял и предугадывал желания и поведение мамы. А со временем – и тех, кто рядом со мной.

Таким образом запустилась мыслемешалка в моей голове, и чтобы мне услышать себя снова, я использовала тот же импульс – научиться думать правильно, только теперь для себя: как мне думать так, чтобы предугадывать мои реакции и поведение? И для этого я изучала себя. Правда в том, что, пытаясь заставить себя правильно думать, я стала такой, как моя мать; и похожими импульсами сформировалось моё тело.

Теперь я живу свою жизнь, зная, что вырастила на месте своего страха – свою мать и её главный способ жить – не признаваться себе в том, что чувствую, и не поступать так на самом деле, считая свои мысли тем, что запускает хаос в головах и истерику в чувствах. Это стало моей отправной точкой. Только я решаю, какие мысли во мне правда, а какие призваны стать противоположностью этой мысли.

Всё спокойно

Сегодня я ощутила боль, когда увидела, что у отчима есть интерес купить мотоцикл. А всё потому, что перед этим я позволила себе прокатиться на мотоцикле, позволила себе подружиться с тем, у кого есть мотоцикл, и купила себе шлем и моноколесо, чтобы чувствовать себя так же дерзко, как мотоциклист, только более незащищённо. Я проделала такой огромный путь для того, чтобы ощутить себя мужественной и отважной жертвой, и теперь, оказывается, мои родственники – всё равно такие же жертвы, как я, только ещё и те, которые могут о себе позаботиться больше, чем я. Это значит – все компенсирующие способы они себе тоже берут, но оставляют себе возможность меня обижать. А всё началось с чего?

А всё началось с того, что примерно в 8 лет я познакомилась с будущим отчимом. И он ошеломил меня тем, что обесценил всё то, что было интересно мне. Мои мысли. Он мог прямо сказать: «Ну, это популярное убеждение» или «Ну, это полный отстой», а когда мама попросила меня погладить ему рубашку, он сказал мне: «Кто тебя так гладить учил?». Мне было около 12 тогда.

Ситуация выглядела так:

Вечером мы сидели в комнате недавно купленной маминой квартиры, купленной с помощью будущего отчима. И мы сидели так, словно мы не семья, словно мы сидим на выставке друг перед другом. На мой взгляд, соревнования назывались «Кто выглядит счастливее?» И я, скорее всего, обратилась ко взрослым с каким-то своим интересом – поговорить или поиграть, и, помнится мне, что мама сказала, что ей некогда и я помогу ей, если поглажу рубашку. Мне было нетрудно погладить ему рубашку, особенно для того, чтобы получить потом то, что я ожидала. Но получила я совсем не то, что ожидала.

Отчим посмотрел на рубашку, а затем весело посмотрел на меня и сказал: «Кто тебя так рубашки гладить учил?»

Чувства:

Ошеломление, стыд, истерика, отвращение, мерзость, безысходность, отрешённость, отчаяние, апатия, досада, огорчение, ошарашенность, замешательство, грусть.

Мысли:

Я ему глажу рубашку, чтобы маме было легче, а он ещё и спрашивает, кто меня учил гладить, имея в виду, что прям рубашку я погладила из рук вон плохо.

Внутренний критик:

Видишь, как он ненавидит мать? Он плохой человек.

Внутренний ребёнок:

Я спасу, мама не должна терпеть, мама не должна…

Любящий родитель:

Я горжусь тем, что ты такая честная у меня. И я вижу, что тебе было жаль маму. Ты хотела её спасти. Я люблю тебя. Ты полноценная личность. Ты не Бог. И ты не беспомощная. Ты попала к родителям и пережила опыт насилия вместо любви и заботы. Твой родитель – я. Я могу о себе заботиться, и я позабочусь о тебе. Ты можешь их просто отпустить.

Черты выживания:

Спасти то, что больше меня, спасти мир от лжи.

Механизм покидания себя:

Найти того, кому труднее, и заменить жалостью свою неприятную эмоцию, такую как грусть.

Это переживание явилось открытием для меня, оно словно открыло мне ящик Пандоры. Спасибо моему внутреннему дышащему ребёнку, Высшей Силе и любящему родителю, который появляется в моей жизни.

Я так и не дождалась ни игры, ни внимания от мамы, ни извинений за что-либо из того, что она сделала в моей жизни.

Знаете, у меня с детства был в глубине души вопрос: «Чем отличается любовь от насилия?» или по-другому – «Чем занятия любовью отличаются от изнасилования?». У меня в самом деле было помутнение в этом вопросе. Я чувствовала, что то, что происходило между отцом и матерью, любовью не было. Скорее, это была какая-то неуклюжая попытка любить себя другим человеком. И так же и их отношения с отчимом любовью не были и не есть. Скорее, это попытка матери отдать своё чувство долга. И мой большой обман был в том, что моя попытка показать им то, что они себя не любят, – не была любовью ни ко мне ни к ним. Это был мой большой процесс, в котором я ощущала свою боль. Я чувствовала свою боль, уходила думать над своим поведением и возвращалась всё к той же проблеме – научить их любить друг друга, раз уж другой семьи у меня нет. Мне кажется, что я даже вышла замуж для того, чтобы своим примером показать им, как нужно было друг друга любить. Но я чувствовала своё явное бессилие в том, что не могла научить их, как любить друг друга в сексе, как научить любить друг друга так, чтобы получать от этого удовольствие. И, наверное, в моём браке именно по причине этого ощущения своей слабости и невозможности для меня было невозможным получить любовь, отдавая себя другому человеку, я не знала, как это – доверять себя и себе. Я не знала, как это – полагаться на другого своими чувствами, доверять на интуитивном уровне. Мне понадобилось 10 лет, чтобы почувствовать, что что-то идёт не так. Что-то здесь изначально идёт «не туда».

В какой-то момент мне стало страшно расписывать то, что чувствую. Страшно оставаться там, где я есть, страшно делать предсказуемые повторяющиеся действия, потому что это легко позволило бы окружающим сделать мне подлость, так как я не прячу то, что важно для меня. А для меня важно всё то, что я делаю и в чём принимаю участие. И внутри я стыжу себя за то, что пытаюсь делать то, что мне интересно, пытаюсь себе помогать жить.

Кто он – внутренний ребёнок? Какой он? Чего он хочет? Мне кажется, что этими вопросами я создаю почву, чтобы его проконтролировать, когда и если он покажется. Как в детстве, когда я ждала какого-то животного – кота или мышку, чтобы с ним поиграть, или я ловила птиц, и мне радостно было от того, что я поймала птичку. Это было для меня самой большой гордостью, которую, казалось, никто не понимает.

– Я поймала жизнь! – считала и чувствовала я.

– Я поймала себе жизнь – живую и игривую, посмотрите! —Она у меня! Она у меня в руках!

Я хотела, вероятно, показать её своим близким и ощутить радость от жизни вместе с ними, и наглядно им показать это. Невозможно будет никак опровергнуть то, что я говорю, если они будут видеть, что я держу в руках птицу. Весь ажиотаж, который образовывался снаружи, был прикрытием для моего тёплого внутреннего чувства: «Жизнь меня принимает и доверяет мне. Я хорошая.»

Таким образом, глубоко внутри у меня был маленький секрет о том, что мне разрешили жить, мне разрешила жить сама жизнь, даже если родители считали иначе и показывали мне своё видение ремнём за малейшие неточности в поведении. Я становилась очень точной в своих действиях и стратегиях. Мне хотелось бы увидеть, на что именно направлены эти стратегии.

Размышляя, я вижу, что мне хотелось заполучить искру, заполучить импульс к действию, заполучить новую попытку – пройти через опасности и препятствия и дойти до счастья и свободы.

Когда я проходила этот путь в первый раз, я старалась не чувствовать того, что больно, полагая, что после трудного периода наступит тот, в котором то, что я буду чувствовать, будет приятно. Оказалось для меня, что когда я привыкла не чувствовать и оказалась в незнакомой среде, я продолжила не чувствовать, потому что этот способ хорошо себя зарекомендовал моему мозгу, а другого способа у меня просто не было. Поэтому первым делом у меня идёт стратегия не чувствовать и подыгрывать. А для того, чтобы верно подыгрывать, нужно изучить правила, по которым все играют. Это было очень трудоёмко. Я учусь чувствовать и проживать свои чувства, я учусь следовать своему чувствованию. Я учусь доверять себе в первую очередь для того, чтобы затем безопасно для себя соединяться в отношениях с другими людьми.

Я чувствую постоянный саботаж своих желаний, упадок сил как реакцию на то, что хорошо бы мне было сделать прямо сейчас. Об этом напоминает мне вновь и вновь прожитый опыт насилия над мной. Ещё одна ситуация, ещё одно намерение, заново найденное желание жить и моё привычное ожидание телесного наказания.

Когда мне было 8 лет, и я пошла к мальчику просто так, потому что мне было скучно и хотелось что-то делать, и я почти автоматически нашла того, кто мне симпатичен и с кем я могу создать эту связь и занять своё времяпрепровождение. Мне кажется, уже тогда у меня была мысль: «А захочет ли он меня видеть, а захочет ли он со мной играть?»

Я помню, как приходила к нему домой, а у него была собака, и её было довольно сложно обойти. В мою голову приходили мысли о том, что я недостаточно хорошая, чтобы меня встречать или звать в гости. Я приходила, пробиралась через собаку к нему домой, находила его. У него были какие-то игрушки, у него был поезд. Мне это было очень интересно, и я боялась того, что он, наверное, не хочет, чтобы я играла в его игрушки, потому что я с ним ничем не могу поделиться. У меня совершенно ничего нет. А когда я пришла к нему в этот раз, кажется, его бабушка и дедушка были дома. Его дед был сильным алкоголиком, и я боялась его. Он говорил грозным тоном, он мог нас просто так выгнать, при этом он не особенно делал вид, что замечал нас, скорее смахивал нас, как надоедливых и нагоняющих разочарование в жизни крошки со стола. Мы с мальчиком пошли в «полусадник», так называлась площадь земли перед большим огородом. Там были сложены тыквы, и мы разместились в этих огромных тыквах, как в сказке про Алису из страны чудес. Казалось, что мы просто нашли место, которое нас чем-то заинтересовало и чем-то было нам привлекательным, чтобы играть там. Это действительно так и было, это было тем местом, где взрослые могли нас не заметить, где мы думали, что сливаемся с тыквами и можно просто так пропустить нас из виду. Бывало, мы играли с телефоном. Мы просто набирали какой-то номер телефона и говорили всё, что приходит в голову, желательно, чтобы это было смешно, и бросали трубку. Это было забавно, но после было ощущение того, что вот-вот неминуемо с какой-нибудь стороны нам обязательно достанется. Либо от его деда, либо от мира, которому мы постоянно звоним, либо от кого-либо ещё. И всегда не было известно, откуда будет эта опасность. Мы, раскиданные среди тыкв, уже словно смирились со своей участью и просто лежали в подавленном настроении, как вдруг свершилось то, чего я интуитивно ждала, но не знала как оно будет выглядеть сегодня. Принеслась моя мама, крича на всё подряд везде вокруг истеричным недовольным голосом о том, как это я посмела быть здесь, в гостях у другого мальчика. Как это мы – мелкие подлецы – совершили такой подлый заговор и спрятали себя в тыквах. Его бабушку записали в соучастники и прикрыватели сего беспредела. А меня волокли по всему огороду, причитая о том, какая я нелепая мразь, что ушла без спроса, без разрешения туда, где почувствовала, что могу на какое-то время спастись. Мне выдрали волосы, пока тащили за них домой. Меня высекли с полным истеричным звуковым сопровождением. Мне было больно и злостно. И мне нельзя было обижаться, так как они навешивали на меня кучу ярлыков, когда я сидела и проживала свои уязвлённые чувства.

Они звучали надменно и высокомерно: «О, царевна, губы надула», «Царевна Несмеяна». Бабушка любила говорить: «Ты гляди, лопнешь от своей вредности».

–Конечно, лопну. Какое это было огромное насилие – сначала бить, потом обесценивать чувства, а потом из чувства вины за свои чувства я делала то, что они затем приказывали делать. И это было автоматически, потому что я уже не могла вернуться к себе. Я знала, что там позади меня гнев и жестокость, там насилие. Нужно не подавать виду о том, что я вообще видела, что там было насилие, нужно не вспоминать о том, что мне было больно, нужно не разговаривать с ними о своих чувствах и о том важном, что меня беспокоило. Нужно сохранять свою эмоциональную оцепенённость, чтобы продолжить жить.

И, чувствуя свою усталость сейчас, я словно падаю именно в тот момент бессилия, когда потеряла концентрацию и бдительность в поиске безопасного угла для себя и понимаю, что ничего из того, что я нашла за это время, не избавляет меня от постоянной, беспричинно настигающей меня жестокости. Когда-то я думала: «Но ведь мои поступки не соответствуют такой жестокости, которая достаётся мне, это совершенно не равноценно».

Моя правда и бессилие перед ней. И как бы я ни пыталась себе помочь, реальность не поддаётся моему влиянию. Я думала о том, что когда я закончу школу, я смогу уехать. А до тех пор я нахожусь в тюрьме, потому что мир меня дальше не пропустит.

Я проживаю траур – заботливый и любящий, принимающий – похоронный шум ветра, поднимающий и уносящий то, что привыкло быть плотно прижатым к Земле. И сейчас, наконец, совершенно без сожалений долгожданный ветер уносит лишнее. Я понимаю, что когда-то я очень испугалась, что не спасу того, что у меня есть – моего тела. Я испугалась и напрягла его в попытке «не отдать». «Оно моё!» – кричал мой внутренний ребёнок: «моё!» И отчаивался, понимая, что никто, пожалуй, его волю не увидит, ведь самый близкий человек жестоко забирает у него всё то, что, как мне казалось, помогал оберегать. Потому, вероятно, мне так сложно вновь поверить в то, что внутри себя возможно вырастить крепкую структуру любящего родителя. Я боюсь его предательства в трудной ситуации, я боюсь того, что внутри меня он бросит меня умирать, оставив на «съедение» нападкам внутреннего тирана.

Я хотела стать «не такими, как они» любыми способами, убегая от них, сохраняя свои действия зависимыми от поступков моих родителей, сохраняя свои действия зависимыми от моих чувств глубокой печали, боясь её и убегая туда, где «никто не может меня достать» – в изоляцию. Я пробежала так далеко, не замечая ничего другого, кроме того, от чего пыталась убежать, и, остановившись и обернувшись, я увидела, как далеко от себя оставила свои чувства. «Мне нужно вернуться», – с грустью подумала я. И с тяжестью на сердце и в теле я каждый день «плетусь» обратно, учась брать себя с собой в каждый свой день и, разжимая своё тело обратно, надеясь, что никто не заметит, что оно дорого мне, и я снова ищу для него лучшее место.