Читать онлайн Свидание бесплатно

СВИДАНИЕ

Юные рецидивисты или невинные шалуны.

Освобождаясь от школьных занятий, мы с Николсом обычно бродим по «Бродвею». Нет, не перемещаемся в Нью-Йорк, к примеру, в уютный Таймс Сквер, окруженный небоскребами сплошь стеклянными, словно ледяными, иными многоцветными высотными зданиями, тесно стоящими, чуть ли не выталкивающими друг друга на мостовую, соревнуясь в величественности, монументальности, блеске, изысканности, вдохновляющие на новые возможности. А внизу здания обзавелись мраморными подъездами отелей, стеклянными витринами кафе, магазинов, с массой вещей, обладать которыми райское наслаждение. И тут и там прочая богатая мишура и пустяки в виде всевозможных реклам, с размещением на них женских лиц, силуэтов грации, мечтательно-красивых; мужских образов, отчаянно лелеемых женским воображением. Все это приводило бы к истероидному позыву иметь все и всех. Нам чужда такая распущенность: для воспарения духа не нужен приземляющий балласт материальных желаний и искушений.

Отнюдь, наша улица объединена не со столь широкой дорогой, подобной бродвейской в оригинале. Здания наши, окружающие местное шоссе, малоэтажные, порою с обсыпавшимися углами, из которых торчит дранка, в лучшем случае красный кирпич, разъеденный ветром и непогодой. Но они стоят, терпят свой возраст и беспечность проживающих в них граждан. Здесь мало предлагается услуг для проходящего люда: перекусить на свежем воздухе решительно никто не предлагает, развалиться на функциональном креслице подле гостеприимного столика с напитками не получится – их нет в ассортименте предложений, как нет и самого ассортимента. Уличные музыканты и оживающие статуи не украшают собою мостовые и не услаждают искушенный слух. Глаз, окрыленный жаждой впечатлений, жаждет удивительных красот бесчисленных архитектурных изысков и не находит их, лишь упирается в однообразные коробки домов, скучно выкрашенные «охряной» краской либо розовой (туманная роза), но непременно с сероватыми дождевыми потеками. Великолепное пешеходное покрытие, кажущееся мягким нестираемым, расчерченное в приятный хаотичный геометрический рисунок не досталось нашей улице. Вместо него мы имеем бугристое заплатанное асфальтовое покрытие, испещренное климатическими трещинами, подрытое вездесущими корнями деревьев, а то и его временно-постоянное отсутствие, бордюры, конечно, стремятся к самостоятельности и каждый выбирает свой угол наклона. Все здесь норовит к хаотичности, самодостаточности, не прилизано, не приглажено, но это же весело!

Облюбованная нами улица озеленена с обеих сторон автомобильной дороги раскидистыми деревьями, исполинскими сталинскими тополями, сбрасывающими ежегодно пух, формирующийся в небольшие, непрерывные «сугробики», отнюдь не радующие собою трудовое население. Но пуховые «снеговые наносы» прекрасно воспламеняются и горят от наших спичек как бикфордов шнур, устремляя свой скорый огонек вдаль, по палисадникам и по дворам так, что не успеваешь охватить взором этот феерический бег, и где-нибудь, наверное, умирает или будет затоптан какими-то паникёрами.

Конечно же, любой скажет, предпочтительнее было бы лицезреть вокруг себя деревья абрикосовые, инжир, не помешали бы кое-где апельсиновые рассадить (ладно не надо магнолий, хотя кустарниковые, почему нет?), это было бы гораздо живописнее и для здоровья полезнее (под плодоносящей кроной можно было бы перекусить на скорую руку или наполнить ведерки фруктами для консервации), но как-то не торопятся они у нас произрастать, и, стало быть, ландшафтные дизайнеры напрасно жуют свою еду. Зато изредка встречаются цветущие весной липы, в прилегающих скверах и, разворачивающемся в конце улицы парке, (весьма смутно напоминающем Таймс Сквер) старые клены, устраивающие в знойное лето спасительную тень и наполняющие ароматом все в округе, а осенью бахвалятся, между собою, изысками цветовой палитры. Густые кустарники акации и поросли сирени вкупе создавали интимные условия для сокрытия влюбленных и прикрытия хулиганствующих поползновений.

Шеренга из доставшихся на нашу долю деревьев с нестриженной кроной, едва прикрывала пешеходов от редких автомобилей и почти полностью закрывала вторую половину улицы, по которой мы иногда возвращались, разнообразя прогулку, встречая своих девчонок, предпочитающих, по неизвестным причинам (каждый имеет свою орбиту), прохаживаться по другой стороне дороги. Эта улица всегда была умеренно наполнена хулиганствующей молодежью. Жителям окрестных домов на первых этажах порою было рискованно открывать форточку в вечернее время, поскольку могло что-то прилететь дурно пахнущее или тлеющее едким дымком, приносящее мало радости жильцам, а жизнь малолетних мерзавцев от безобразных проделок наполнялась романтическим смыслом и незабываемыми воспоминаниями, отражающимися в наглых улыбках на страхолюдных физиономиях.

Эта улица многое значила для нас: там появлялись озарения, рождались и умирали идеалы. Ходили по ней всякий день, будто творили обход крестным ходом в православный праздник (порою хоругви заменял орущий приемник на плече), осененные духовными чувствами, попутно разбираясь с обыденными проблемами. И, бывало, мирный гомон переходил в разнузданные шалости, которые иной раз заканчивались трагикомично, в то время как один торжествует, а другой задыхается от бессильной ярости, при этом никто не погибал и не травмировался – все происходило в теории. Случалось, к нам присоединялись Петруччо и Генрих, если пересекались интересы и тогда градус эмоций переполнялся: споры и глумливые характеристики, не переполненные добродетельными пожеланиями и светскими выражениями, перебегали с одного на другого как пинг-понг на столе.

Изо дня в день мы мерили шагами старый асфальт, испещренный трещинами словно морщинами на лице древнего и мудрого старика, временами он напоминал рябь морскую, но натруженные стопы ловко преодолевали все эти безалаберно-природные барьеры. Наш путь мог бы оказаться и лунным грунтом, прерываемым глубокими кратерами с безвоздушным пространством, а мы бы этого и не заметили, шуршали бы подошвами, не видя ни окружающего мира, ни обступающего вокруг нас скудного ландшафта. Существовали только мысли, перемещающие сознание, казалось, вместе с телом в другие воображаемые дали. Иногда мы, не сговариваясь, недолго хранили молчание, обдумывая с чего лучше начать очередную тему, чтобы не зряшной казалась ее идея и сыграть на нервах друг друга, так чтобы вытянуть по ниточке мысли, не свойственные для привычного обихода. Для этого приходилось перемолоть привычные шаблоны, которыми напичкала нас с детства повседневность и выжать из них новую суть.

Но зачастую все было проще, тема прорывалась как перезрелый нарыв, как фонтан с кричащей мелодией еще на этапе перепрыгивания ступенек школьной лестницы, переполненной спешащими, вымученными школярами. Это могло обозначать, что волей препода, доведенного до белого каления разыгранной тупостью ученика, было произнесено пафосное прочувствованное слово, ставящее крест на попытках неразумной особи своего дальнейшего развития, его бесповоротной обреченности, а также ненужности дальнейшего жалкого полуживотного существования. «Тупоголовый» обычно был нашим героем и на перемене его дружески-поощрительно похлопывали по бокам за театрализованное представление. Но, бывало, и пинком угощали по штанам сзади благодарные, ликующие подельники-ученички, если перегибал палку. Тем самым, была получена горяченькая пища для неокрепших головенок, из которых вмиг вываливались формулы, уравнения, литературные выражения, уступая место шкодливым проискам непокорно-уличного самовыражения. Бог весть откуда берется жажда к противоречию всем и всему, поскольку этому никто не обучает. Наверное, она рождается как буфер самосохранения личности от напора усердно обучающих педагогов и педагогствующих родителей, как защита от посягательства на проклевывающуюся личность воспитуемого, ничтоже сумнящегося в своей даровитости и исключительности.

«Бродвей» слышал и понимал в подробностях то, что было и додумывал то, чего не было, но могло бы статься. Наша вольная болтливость подобна лаю и взвизгиванию щенков-подростков оглашала окрестности с неукротимой энергией. Это нельзя было остановить иначе было бы все другим, и эмоции, которые надо пережить и выплеснуть остались бы внутри запертые в неволе. Мы были выдумщиками, и подобно девице в предчувствии непременно счастливой любви, также и мы находились в ожидании неизвестной жизни, с жадностью вглядываясь в даль, стояли в преддверии захватывающих приключений. Мозг развивался и требовал пищи, хотелось все узнать, начиная с изнанки, распотрошить до основания и переиначить все услышанное, либо высмеять, если суть вещей не поддается пониманию.

Дома у меня были книги русских классиков. Читал Тургенева, Лескова, то, что досталось. Все сознание трепетало от романтичных, чистых и поэтичных образов героев, созданных воображением авторов, невинных отношений персонажей, и тонко чувствующих подвижное дуновение легко преходящих женских мыслей, живое описание природы, реально перемещающее в лето с его божественно-природными звуками, свежими и терпкими запахами. Все это открывало другой, неизведанный мир чувств, стремилось перекроить все мое восприятие обыденной жизни, ранее представленное моим глазам и вложенное в уши прозаической повседневностью.

Там, на страницах, было все интересней, живее и гармоничней. Тогда как улица и школа не спешили окружить меня лирическими образами и благочестивыми помыслами. Отнюдь, буквальный смысл происходящего словно в кривом зеркале лепил мне совершенно другую действительность. И я, еще не остывший от литературных фантазий, идущий в обнимку с художественными наваждениями, способный восторгаться всему доброму, пленительному, торжественному, а затем погрузиться в негу благородных мыслей и поступков в «школьной гармонии» мною воображаемой предполагал: сейчас зайду, открою рот, и молвится из него дивное, благородное слово, и девочки вдохнут восхищенно вольный воздух в свои трепетные груди и выдохнут облегченно со словами «ну наконец-то появился наш герой», не то что эти болваны с кривыми рожами от ехидных ухмылок. Мне мнилось, что девочки созданы какими-то особенными способами и в этих божественных созданиях лишь чистота, тонкое устройство, благочестие и, конечно, безусловная непогрешимость. В дальнейшем, когда-то потом я разобрался, что воображаемое иногда расходится с действительностью.

На самом деле, увы, все складывалось не так, как мне грезилось, и творилась пером вдохновенная фееричность великими классиками. И тогда происходил разрыв, между тем как ожидалось и как всё случалось?

Переступив порог класса, я будто покинул уютный и безопасный кокон духовной гармонии. Все чувства и переживания прекрасных образов, воспринятых мною от гениальных литераторов, вдруг исчезли, оставив меня обнаженным дитем перед, как мне казалось, чуждой стихией, внезапно разворачивающейся предо мною: бестолковым шумом, бессмысленной возней, первобытным гиканьем и похрюкиванием голосов одноклассников. Тут же вынырнул Петруччо как подловато-вороватый кот из-под ветхого крыльца и остановился поблизости, нацелившись на меня, усиленным очками ехидно-обрадованным взором:

– Слон, ты снова спишь с открытыми глазами, разве что не всхрапываешь, и опять напыщенный словно гусак на именинах, не подозревающий того, что он уже изжаренный и его сейчас будут кушать. Или снова приснилось неземное, или не вышел из образа изнеженного маменькой барчука? Щас тебе будут бить поклоны в пол холопы с дырявыми портами на задах, мять потные картузы, сорванные с голов, а улыбающиеся краснощекие крепостные девки начнут кормить сладкими кушаньями и приговаривать «милости просим, барин»! – при последних словах его физиономия расплылась в деланной добродушно-сладостной улыбке, головенка крутилась по сторонам, призывая взглядом сочувствующих на безобразный пир высмеивания. Краем глаза ловлю, как подбираются голодные до насмешек людишки, по сути дружки, а в моменте пересмешники, готовые поступиться святым ради веселого ржания, и девчонки за партами пригнулись в ожидании разворачивающихся событий.

Мгновенно все перевернулось на ноги или на голову, не суть. Перед моим сознанием вплотную встала обыденность, мир обрел другие тональности и значения. Быстренько пришлось осознавать, что я ступил не в светское интеллектуальное и благовоспитанное общество, и мой приход не объявит лакей в дворцовой ливрее с приличествующим титулу почтением и заслуженным регалиям. Здесь может быть ты и друг, но ежели ослабел, то тут же станешь добычей. Может быть, тебе окажут уважение, однако если у тебя достает сноровки отбить удар. Может быть, на тебе остановит взгляд симпатичная и популярная девчонка, но в том случае если ты парируешь мусорный вопрос зловредного Петруччо и сохранишь невозмутимый, бодрый вид. Он давно заприметил странности в моем поведении, появление новых слов и понятий в разговоре, это его удивляло. Но, если он заметил, значит заметили и другие, и вектор внимания, особенно девчонок, мог отвернуться от него и направиться в другую сторону, в мою, предположим. Этого нельзя было допустить малому с амбициями неформального лидера, надо было затоптать ростки чьего бы то ни было возрождения, а это достигается беспощадным и безответным унижением.

– Петруччо, любезный дружище, быть может, тебе хочется поговорить об увлечениях, изволь голубчик! Давно я в тебе заприметил некие странности, да вот как-то не досуг было прояснить свои наблюдения. А вот ты и напомнил мне, братец, спасибо! Ты ведь дрожишь, как осиновый листок, над каждой иностранной кассеткой! А они же, несмотря на твое любовное к ним отношение, все равно хрипят и шипят как голодные змеи. А у тебя от них какая-то дутая гордость: альбомы, винилы, сорокопятки, синглы, пленки десятый раз переписанные, которые слушать невозможно кроме тебя, чахнущего над своими каталогами. Среди какофонии помех, тобою лелеемых записей, слышны только слабенькие отголоски модных групп, а тебе радостно, будто сидишь на концерте в одиночестве и гордость тебя распирает от нового, замусоренного помехами приобретения. От твоих вопящих и шаркающих шарманок можно оглохнуть или получить ранний склероз.

Коллекционер шипящего, бренчащего и завывающего, может быть тебе заняться собирательством бакалейных товаров, то бишь коробков спичек, бутылочек или заинтересоваться полиграфией соцреализма? Голубятню можешь смастерить, свистеть-то умеешь, дурного воздуха в голове вволю. А, быть может, тебе бросить свои фальшивые увлечения, почерпнутые от тлетворного запада и перекинуть внимание на другое, полезное для ума? Или, к примеру, заняться вышиванием, русским народным промыслом? Глядишь и поспокойнеешь, и умиротворение придет в твою раздираемую смутными страстями, мятущуюся душу.

– И это все, на что ты способен? – Петруччо краснел и белел, выслушивая топтание по его гордости, по его хобби. Но затем спокойно дослушал своего противника, ему известно, что все равно к нему каждый напросится, с благодарностью, послушать собранную им фонотеку и Слон об этом отлично знает.

– Отнюдь, это тезисные советы, если желаешь проведу углубленную предметную беседу, только намекни.

Двое замерли, стоя напротив, на их лицах деланно сияло умиление от «приятной беседы». Затем во взглядах отразилась удовлетворенная ухмылка. Осталось пожать руки и разойтись по своим местам в классе, но вдруг, со стороны входной двери, неожиданно раздался голос GalMaxi (это наша гениальная математичка). Голос, как всегда гортанный, презрительно-ироничный, подчиняющий и лишающий воли свободомыслия. Вокруг всё вначале застыло, а затем стыдливо и поспешно бросилось занимать свои места.

– Друзья мои, позвольте узнать, если, конечно, я стою вашего драгоценного времени, и вы удостоите меня своим вниманием, сейчас урок начался риторики или же, не побоюсь этого слова, математики? Молчите! Ах, я, вероятно, ошиблась кабинетом, зданием, временем года, эпохой! – голос ее от робко-дружелюбного-заискивающего и вкрадчивого постепенно нарастал до громоподобного, угрожающего. Отвечать на это не надо было, а лишь только молчать и не шевелиться. – Смоленский, к доске! – GalMaxi избрала интонацию с принужденно-обреченной окраской, мол здесь ждать ничего не приходится, но исполнять долг педагога надо. – Наш ритор, вскормленный пошлыми находками из репертуара дурной компании и взращенный уличным ветром, сейчас решит задачу прошлого занятия, конечно, если соберет в кучку изредка разбросанные в мозгу серые клеточки . . .

2.Сплетение прозы и поэзии.

Мне попадались книги с произведениями зарубежных классиков. И иногда, подметая клешами (своеобразные штаны в эпоху RollingStones и Мика Джаггера) тротуары в моменты временного оскудения насущных тем и в периоды охлаждения к перетиранию в фарш друг друга, я пересказывал их содержание, обычно в эти моменты слушателем бывал Николс. Мы всякий раз находили с ним общий язык и задушевные темы для разговора, и на нем я всегда проверял свои мысли и возникающие чувства без опаски быть сданным на осмеяние шелупони из нашей гопкомпании. Он сам не часто находил времени для чтения, или книг удачных у него не было, поэтому подчас ему интересно было меня послушать. Однажды я ему рассказал с самого начала «Собор Парижской Богоматери», где переплетались любовь и ненависть, христианские догмы и людская слабость перед наживой и страстями. Жизненная книга! Он удивился,

– Как ты все это подробно запомнил и живописал чуть ли не в лицах? У меня даже сложилась живая картинка перед глазами. Чувствуется ты передаешь манеру речи персонажей, потому что это совсем не твой стиль разговора? Почему же ты в школе не блещешь красноречием? У тебя сейчас получается почти гениально. И память прекрасная, ты что, на уроках дурака валяешь?

– Да, в школе что-то не получается, нет интереса, что ли. Навязанное в голову не въезжает.

– Что же у других въезжает?

– Наверное, я по-другому сделан. То, что интересует, мигом откладывается. Так же, как всякая дурь в стихах, её же никто не учит, сама зараза пристает, да еще навязчиво свербит и крутится в башке, попробуй отделаться. Как говорится, эрудиция паразитирует на слабости человеческой.

– Согласен, анекдоты и шансонные песенки с лету запоминаются. Почему не происходит наоборот? Досада. К завтрашнему утру надо выучить отрывок «Мцыри» из Лермонтова, чую попортит он крови, и угораздило же ему взяться за поэзию. Если я его вот сейчас бы встретил, руки бы не подал. А ты подал бы?

– Пожалуй я бы тоже не подал.

– Надо добавить, если бы при встрече нас заметили бы кто-нибудь из них.

– Ну да! Сказал бы, иди погуляй и подумай, вон Пушкин легок и виртуозен в своих рифмах, поучись, а потом навязывай детям свое творчество.

Вот так слово за слово обсуждали мы свои, порою, невыносимо сложные дела.

3. Бег с препятствиями по облакам.

– Слон, что с твоим лицом? Отчего такая мертвенная бледность, оторопелость? Взгляд остекленелый, дрожишь всем телом, ты не здоров? Присядь-ка лучше тут, у ограды, я сбегаю за врачом, поликлиника тут не далеко!

– Николс, уймись не надо врача! Гляди в ту сторону, всё происходит там, словно Божество спустилось, прекрасное наваждение, воплощение невинности и чистоты!

– Что ты выдумал? Я ничего такого не вижу! Ты что начитал перед прогулкой, Евангелие от Фомы? Или к пасхе готовишься?

– Она только что вывернула со двора, гляди же, открой свои глаза, это же Ирен! Эх! Ты, толстокожий, не замечаешь, а вокруг нас, между тем, засияло сиянием! Удивительно как она легко идет, словно парит над землею не человек, а облачное создание! А неповторимая прическа, как хороша! А этот удивительный чудесный хвостик на голове летает плавно и легко, словно пушистый беличий! Или нет, он соткан из солнечных лучей и невесомо парит в пространстве! Погляди же, как гордо у нее сидит голова, будто у придворной дамы эпохи всех Людовиков, а, может быть, даже как у дофины, Марии Антуанетты! Да и фигура-а, как у подрастающей принцессы, по правде сказать, это лучше угадывается в ее грациозном движении. Похоже одежда так продумана, что прикрыты все изящные линии от «будто бы» нескромных взглядов, но я-то все замечаю. Увы, наша легкая промышленность так ревностно заботится о целомудрии граждан, что только пристальный и заинтересованный взгляд может различить Богом созданное естество! Ты почему в другую сторону смотришь, я с тобою беседую или же с этим холодным каменным забором? Да ты посмотри в эти глаза, там бездна не открытых тайн и множество высоких устремлений! А эти губы, такие яркие, такие живые, и слегка полураскрыты в пленительной полуулыбке, глаз не отвести от этой прелести! И надо же, это неземное очарование учится в нашем классе! Такое целомудренное сокровище следует надежно охранять и оберегать родителям. Да куда ты свою башку воротишь, деревенщина, неужели девичья красота тебя не пленяет? Завтра насмотришься в ту сторону или потом когда-нибудь, куда ты там таращишься! Вот там отдохновение всего земного и суетного! Туда гляди!

– Дружище, остынь, успокойся, обычно мне хватает взгляда, чтобы заприметить что-либо стоящее. А здесь не вижу ничего примечательного: походка как у цапли, выглядывающей лягушек в болоте, хвост на затылке типа хлыста над попой коровы, будто метет им для острастки слепней. И где ты фигуру узрел, прозорливый слепец, где же там талия, замысловатые линии, которые тебя так пленили? Все сливается в единую массу. Взгляд как маска, ничего не выражает, глаза мутные стекляшки, нос гороховый стручок, губы пусть яркие, но рот как резиновый растягивается всякий раз, как только в мозги придет какая-нибудь глупость. Может быть, она и принцесса, но к которой никто и не посватается, ну разве что Робинзоны с необитаемого остова передерутся за это не оформившееся женское начало. Эх ты, простофиля! Наверное, на солнце насмотрелся, а теперь в глазах бликует и отсвечивает!

Кстати сказать, глаза твои случаем не приметили, что рядом с нею уже идет охрана в лице Макса? А ты готов выскочить из башмаков и бежать вприпрыжку за ней как мальчишка с аденоидным статусом, сверкая худенькими коленками.

– Да что ты несешь!? Ты сегодня зол и циничен, друг мой, и своими возмутительными характеристиками теперь хочешь обидеть ранимую исстрадавшуюся душу?

– Обидеть? Нет! Я хочу лишь водворить тебя на твёрдую почву здравого смысла, а ты как воздушный шарик в майские праздники, все рвёшься к облакам.

– Ладно, прощаю, поскольку тебе не свойственно быть жестоким. Однако, в дальнейшем, поостерегись голубчик от поношений чужих идеалов, даже если их не разделяешь!

– Знаю, голубчик, тебе она нравится, ты в нее влюблен, так сказать, вляпался. А может быть вбил в свои незрелые мозги эту лирику из-за книжек своих? Все это как-то не серьёзно, право! Или время пришло, потеплело во дворе, деревья ожили, под корой соки побежали, выскочили свежие листочки, может быть, и у тебя что-то оживает, только не знаешь, что с этим делать? Ты же читал, собака такая, Мольера «Собака на сене» и мне, помнится, виртуознейшим образом живописал как избавиться от слепого любовного наваждения! Да представь ты ее мокрой, скользкой, с колтуном на голове в выцветшем, рваном халате, в галошах на босу ногу, или лыковых лаптях с вылинявшими портянками, еще чего-нибудь, у тебя воображения хватает, вижу начерпал из литературы! Вмиг избавишься от чумного наваждения!

– Не неси ахинею! Сам собака! Да, нравится, влюблен, но она же с Максом крутит, ты верно все подметил! – последние мои слова были с горчайшим завыванием, достойным унылого фанатика, способного принести беду себе и окружающим, не успевшим вовремя отмежеваться от параноика.

– Брось ты! Это еще ни о чем не говорит, – Николс был несколько напуган крайней эмоцией и безумным взором Слона, грозящей неконтролируемо и безвозвратно перейти в депрессивный статус, и решил слегка примириться с бредовой ситуацией, чтобы держать разворачивающиеся события под контролем – да они же в одном доме живут, и с детства друг друга знают как облупленные, какая же тут любовь может быть, сам сообрази?

– Но ты видишь, он обнимает её за талию, это же о чем-то говорит?

– Мне это говорит о том, что она даже не ощущает его прикосновения, потому что он ей безразличен, или может быть она больная и ее знобит!

– Спасибо дружище, но мне это говорит, что при такой жаре он ее обнял потому, что она ему позволила это сделать и сама не против пообжиматься.

– Дурак ты право слово! Девушка подросла, гормоны проснулись . . .

– Ты мне еще про дерево с листочками пробормочи . . .

– Все подружки обзавелись мальчишками, а ей что же ходить одинокой гордой гусыней, потому что еще нет настоящей и «чистой» любви?

– Слыхал, потеплело и соки под корой двинули вверх . . .

– Или ждать тебя пока ты ломаешься, медлишь, потеешь от страха, да загадку разгадываешь: подойти или не подойти? Озабоченный как местный Гамлет с сумасшедшим взглядом.

– У нее что, тоже что-то, где-то оживает, по-твоему?

– Да прекрати ты рев устраивать! Девка современная, хочет покрасоваться на людях, перед юношами, не все же в домашней тиши царапать носом учебник! А тут Макс всегда под рукой, так чего же с ним не пройтись на свежем воздухе, не все же с подружками разговоры сплетничать. Сама хочет быть источником сплетен, пусть позавидуют и позлословят, да хоть лопнут на пополам. Ты меня слушай, я знаток женских душ. И тебе мой совет – не ротозейничай. Если влюбился, подкатывай к девке и добивайся своего. – и тут же сделал сакраментальный жест будто рвет себе передне-верхний белый зуб в залог сказанного (наверное, молочный ещё сохранился: слишком легко расстается).

– Ты серьезно, или так языком мелешь. Видишь же, я на положении больного, могу тебе и поверить, учти это. – Слон внимательно, изучающе с душевной болью вглядывался в глаза другу, будто собака, вымаливающая еду у прохожего – Ежели, как всегда, глумишься надо мной, грех на тебе будет несмываемый, прими к сведению! Влюбленных и убогих не тронь своей циничной иронией!

– Вот ты Фома неверующий, я дело говорю. Дождись того, когда она будет одна, и подваливай, только продумай всё вначале и подготовь текст своей речи. А то подойдешь немым и мычащим, кому дефективный будет нужен, разве что заслужишь сострадание, а оно тебе надо? Заговоришь вначале сам, она тебе что-то ответит, девки болтливые, только зацепи, трещат как сороки, там и сориентируешься как дальше речь держать. Дело и пойдет! Не тушуйся! Но самый лучший способ скажу тебе по секрету, сам опробовал, это когда в башке у тебя есть несколько новеньких подготовленных тем для разговора. Ты вначале одно закручиваешь на уши и когда у неё глаза остекленели от удивления, сразу впариваешь другую заготовку и тут она «падает», открывши рот и делай с нею что хочешь, твоя!

– Что делать-то с нею? Ладно, потом просветишь, смотри-ка, они домой идут. Распрощались, она к себе – он к себе. Ты, наверное, прав. Пойду и я хоть сирени надергаю с куста, да попробую к ней подойти.

– Ну вот погляжу ты становишься на путь исправления. Свершилось-таки, подействовала моя наука. Ступай себе! Удачи!

– Ты не обидишься если я тебя теперь срочно брошу?

– Беги, не думай об этом. Сейчас Генрих на подходе, мы с ним догуляем.

Я сбегал к поликлинике, где за забором росла лучшая сирень в нашем районе, нетерпеливо с душевным трепетом нарвал букет и прибыл к двери возлюбленной полный решимости действовать. Потоптавшись у двери, мужество меня покинуло, стали обуревать навязчивые сомнения. Эх, жаль нету рядом моего мудрого Николса, он бы подбодрил и поддал бы нужный импульс. Но не слушать же мне вечно друга разинув рот, не стоять же мне пред дверью вечным истуканом, пора бы привить в себе решительность и самостоятельность. Я ощущал, как флюиды страха и неконтролируемой робости потоком выходили из моего тела, и имели тенденцию проникнуть через дырявые старые двери к соседям, где живущая чуткая сучка могла унюхать чужеродный дух и поднять истеричный лай, взбаламутив соседей. Те начнут лихорадочно перепрятывать от напастей своё накопленное добро и звонить в милицию. Попробуй потом отплеваться от инсинуаций разъяренных обывателей. Всё это прошумело и унеслось в моём мозгу словно морская волна, обнажив на оголившемся берегу остатки раковин и скелеты ракообразных. Так образно мне представлялась хмурая действительность, пожирающая остатки моей воли. Я смотрел на кнопку звонка словно на далёкую мерцающую звезду созвездия «Малой Медведицы». Затем отяжелевшая рука выпросталась вверх и в замедленном вираже остановилась на мгновение на лезвие бритвы возле кнопки. Мгновение и раздался звонок.

Звонок получился скромным, непродолжительным. Все же рука дрогнула, чуть было не подвела, очень уж была тяжела. Но дело сделано, то, чего я так не решался сделать, произошло, назад отступать и сбежать было поздно и позорно – окончательно потеряю самоуважение, да и Николсу надо достойно держать ответ на его расспросы к завтрашней прогулке. Хотя я не уверен, что придумал разумную причину, чтобы объяснить свое появление на глаза моей обожаемой, но как есть, так и в печь придется лезть.

– Кто там? – неожиданно для меня раздался за дверью изумленно-любознательный голос Ирен.

– Это Слон – ляпнул как будто у меня нет человеческого имени. Эта нелепая кличка сорвалась с языка Петруччо, когда я в азарте игры бегал на школьной спортивной площадке, расталкивая неувернувшихся, создавая топот, поднимая пыль при этом и извлекая утробные звуки от усердия. С этого момента мое родное имя забыто практически всеми и было нацарапано лишь на тетрадях. Всех переименовали пусть чужеродными, но человеческими кличками, а меня пасут за животное. А училки морщились от несоразмерности моего облика и заявленного образа крупного хоботного млекопитающего.

– Какой Слон? Все слоны в зоопарке обретаются, либо в африканских кущах поедают листву. А ты под дверями или твой хобот достал до пятого этажа и трубит человечьим голосом?

– Смоленский я, собственной персоной. – все, сознание вмиг опустело, ни одна мысль, хотя бы ради интереса, не задержалась, а губы и язык шлепали сами по себе, казалось отделившись от меня в пространстве.

– Один со своей персоной?

– Одна моя персона как таковая, а вокруг больше никого нет рядом – продолжал я молоть чушь, думая, что за дверью решили надо мной вначале традиционно покуражиться. Ярость на себя самое нарастала из-за того, что несуразная жизнь загнала меня в такую ловушку.

– Позволь узнать причину твоего прихода, то есть с добрыми намерениями или как?

– Самые добрые (вовремя я вспомнил слова мамы). – Мне хотелось бы узнать задание на завтра и нужна помощь в решении задачи по тригонометрии, если ты, конечно, сама ее решила – резво прошлепали мои губы к немалому удивлению хозяина.

– Ну заходи, Слонище, раз уж пришел, не выгонять же, только не снеси входные двери с петель, ужмись как-то. – я покраснел от стыда, чего навязался-то, дать бы завтра Николсу в рыло, за то, что сбил с толку, то же мне еще добрый самаритянин, думает нашел юродивого для насмешек и экспериментов? А кого еще мне отделать за позор осмеяния? Себя, больно! Ошалелые мысли как бесполезные слепни кружились, сталкиваясь, и исчезали из моей, звенящей от пустоты головы.

– Ирен, ты меня уж прости, наверное, я пойду назад к себе. Хотелось вот увидеть тебя, извини что не сдержался, и двери твои будут целы.

– Нет, нет, раз уж пришел, проходи, теперь не отпущу. Однако мне желалось понять одно обстоятельство. Мы с тобою каждый день видимся в школе – тебе что же, этого мало?

– Да видимся, конечно, но не так как полагалось бы, хотелось бы в неформальной обстановке.

– А что это, по-твоему, быть в неформальной обстановке, отвечай?

Спина моя уже мокрая. Что ответить на такой тупиковый вопрос? Издевается паршивка, чует свою силу надо мною, как дознаватель допрашивает со своими девичьими вывертами. Ну помоги же мне, Господи, сдвинуть и одолеть эту твердыню, и чтобы остались сухими и не дурно пахли мои штанишки! Чтобы найти подходящее слово и быть победителем в этой словесной перепалке! Это немного, это совсем чуть-чуть, яви свою милость, дай мне силы! Делаю неимоверные усилия, лишь бы голос не осип и не дрожал.

Дверь жилища Ирен приоткрылась, показалась белобрысая челка, самая что ни на есть прелестная на свете, а затем, в моих оживающих глазах, прояснилось ее лицо, такое милое, близкое и недоступное, естественное и ясное как луна или солнце, излучающее свет (в зависимости от времени дня). Выражение ее лица стремительно менялось от познавательного удивления, затем перешло в улыбчивое одобрение, затем изобразили материнскую нежность и теплоту, после чего брови стали сгущаться, норовя осудить несколько затянувшуюся паузу.

– Ты почему так спрашиваешь, тебе просто любопытно, боишься чего-то или что-то другое? – прожужжал, пропищал или прокаркал мой, не принадлежащий мне рот. Лишь бы не молчать (как завещал Николс), а вакуум в голове, тем временем, мало-помалу сменялся воспоминанием о существовании кой-никакой природной гармонии вокруг, если не брать в учет окружающие традиционные подъездные запахи от неряшливых соседей. В отворившиеся уши ворвались звуки, это в гостиной Ирен играла классическая музыка. Штраус, будто издеваясь надо мною, выводил в диссонанс моему трагизму веселые аккорды посреди моей драматической истории, буквально все было враждебным ко мне и неоткуда было ждать поддержки и сочувствия. Придется воспользоваться методом Мюнхгаузена и вытянуть себя вместе с кобылой за волосы из болотной жижи.

– Может быть и другое, смотря что ты там имеешь в виду. Время-то идет, вымолви что-нибудь определенное – Ирен приглашающей рукой указала в сторону тесноватой кухни. Войдя в неё, я оседлал табурет, конечно же, скромно занял самый край, она примостилась в маленькое креслице у окна с открытыми занавесками, взгляд её синих глаз подчеркивал нетерпеливое ожидание, даже нос приподнятый кверху, требовал объяснения, и даже сжатые в строгости губы желали развязки затянувшейся паузы.

– Видишь ли Ирен . . . мне снятся сны про тебя. . . – какой я болван! брякнул без вступления, без прелюдии, без обычных ничего не значащих слов, но, пожалуй, так необходимых, чтобы подготовить благодатную почву непринужденной обстановки и проложить путь к вниманию и сердцу кривляющейся девчонки, то есть, стало быть, моей любимой. Нет, просто ляпнуть и ждать, что на тебя вот-вот посыпятся розы радости от моего нежданного явления и каркающего голоса.

– Ну и что же, и мне иногда грезится во сне школа, одноклассники, ничего необычного в этом нет.

– Нет, ты мне приснилась не совсем обычно . . .

– Прошу тебя только баз пошлостей – нахмурилась Ирен – у меня все похолодело внутри – вот они и последствия, не задержались за мое скудоумие и косноязычие. Надо срочно где-нибудь взять непринужденность и не ловить ртом мух, иначе позор неминуем. Да, это для меня раскрепощенность даётся мучительно, а у других с легкостью получается обычный разговор. «Ну давай, выдавливай из себя все что заготовил»! – шепталось мне откуда-то свыше. Может статься, Господь от нетерпения вымолвил долгожданное послание ко мне среди своего традиционного молчания.

– Не надо так, пошлости как раз и не было! Сон тебе покажется немного странным или несбыточным, как все сны, но возможно он предвестник будущего или что-то такое было в прошлом и забыто.

– Тогда рассказывай, только без ваших обычных выдумок и ловких заготовочек, только то, что видел! – с повышенной строгостью в голосе вменила мне Ирен, при этом, подперев щеку рукой, деформировав прекрасное личико. Но оно, с перекошенной симметрией, от этого только приобрело, нежели подурнело. Правый глаз сощурен с недоверием, левый насторожен и любопытен, при этом дернула носом в нетерпении, мол время пошло, тонкие ноготки другой руки, бледной, почти детской, отстукивали предупреждающую скорую музыку.

– Вот, слушай, что мне запомнилось. Вначале перед глазами мелькали зеленые поля, какой-то сельской культуры еще не созревшей, обрамленные лесополосой с бледно-зеленой листвой, переходящей в густой лес. Небо ясное, день солнечный, но без зноя. На довольно широкой поляне расположился наш класс и параллельные классы вперемежку. Все разделились на зрителей и конкурсантов, как я понял. Конкурсанты состояли из групп девочек и мальчиков, каждый выполнял свою роль. Девочки занимались одновременно домашним хозяйством: как обычно стирка, уборка, готовка и у каждой к тому же было грудное дите, у кого-то на руках, а у кого в заплечной сумке или перед собой, под носом, в косынке. Дети у кого-то визжат, а у иных безмятежно, спокойно спят, то есть не все смогли и дело успевать сделать, и ребенка накормить, и ублажить его. Кормили грудничков не грудью, а из бутылочек, кто успел их нагреть, а кто-то впихивал впопыхах прохладное молоко, возня и азарт были невообразимые. Рядом трудились ребята: рубили дрова, выкапывали колодцы, воздвигали жилье (подобие лесных хижин), таскали воду – надо было наполнить бочку, нарубленные дрова сложить в поленницу, чтобы не рухнуло и не придавило кого-нибудь. В добавление, сарай – хижина должен стоять так, чтобы в нем можно было переночевать и на случай дождя застраховаться, поэтому выделили дерево, с которого мы общипывали сучья с листвой и укладывали подобие крыши. При этом за каждым была закреплена мамаша из наших девчонок с ребенком.

К женской и мужской команде были приставлены преподы для подсчета баллов и уж они зверствовали, за каждый промах или задержку крутили нолик, но и палочек тоже хватало.

– Догадываюсь, за кем я была закреплена.

– Да, действительно мы были в паре. Среди всей этой суеты надо было переделать все свои дела, прибежать в «семью» и поиграть с ребенком так чтобы он не ревел посреди этой суеты и неразберихи, и свою мордочку растянул в улыбке, за это давался особый балл. Если член пары справлялся со своею работой, то прибегал на помощь к своему напарнику и помогал или мешал в зависимости от умения, но стремились, чтобы вся работа была сделана, дите сыто и безмятежно спало. В этом случае «семья» выходит в центр поляны и ей фиксируют время завершения исполнения задания.

– Опять же, почему-то у меня нет сомнения в том, кто всех опередил.

– Конечно, Ирен, снова интуиция тебя не подвела, мы с тобою оказались лучшими. Мы дали идеальный результат, а у других дети вопили, чувствуя нервозность своих «родителей», заканчивающих недоделанное, кто-то просто остановился из-за существенного отставания.

– Ну что же, забавный сон! Действительно можно его применить на летних каникулах: и азарт какой! Опять же, каждый поймет, чего он стоит. Только где найти родителей, которые доверят на такой шабаш своих грудничков?

– Но главное не в этом! . . . . Главное, это то, что последовало потом!

– Что же было дальше? И интересно, была ли награда за мой труд, ну и твой тоже и какая, не тяни?

– Наградили нас пикантно, как во сне. Выстроилось полшколы в нашем большом актовом зале, столько сколько вместилось. Директор повязан был алой лентой как шафер, и перед всеми школьниками, родителями, приглашенными из ГОРОНО товарищами, вызвал нас с тобою подойти к нему, ты была в белом переднике, на мне всегдашний серый школьный костюм, одеты новые башмаки. В руках у него была таинственная бархатная коробочка. Завуч почему-то шмыгала носом и утирала слезы белым платком. Директор глубокомысленно, голосом приходского священника, громогласно произнес речь, похожую на проповедь, затем не мешкая, достал из коробки обручальные кольца и сам их надел нам, но не на правую руку, а на левые безымянные наши пальцы. При этом продолжил свою торжественную речь и объявил нас будущими мужем и женой в том случае, если закончим учебный год на отличные оценки, но не ранее того. Товарищи из ГОРОНО вручили нам эмалированный сервиз с алюминиевыми ложками, вилками (наверное, кто-то ненужное принес из своего дома, возместив в дальнейшем из школьной кассы). Одни вторили завучу, утирая слезу и срывающимся голосом желали успешного окончания школы, счастья и благополучия, а иные, из толпы, ругали это мероприятие как безнравственное, попирающее нормы приличия еще не повзрослевшего поколения.

– Похоже на помолвку. Слон, мне хочется знать! Признавайся, ты сам это сочинил, читая до умопомрачения свои книжки? – на лице Ирен проступила строгость, прерываемая светлой улыбкой, как будто прячущееся за тучу солнце. Не исключено, что за показной строгостью, она едва сдерживалась, уберегая себя от хохота – или действительно может такое привидеться, я удивлена!? Хм, как из обыденной нашей жизни могло такое зайти в твою спящую голову, я потрясена!? Или сейчас, на моих глазах проклевывается дамский угодник, банальный лгун, способный на любые ухищрения!? – она, будто обманутая жена, приложила руки к вискам, лихорадочно соображая, с ужасом вперила в меня гневный взгляд, с минуту пристально изучая меня, желая понять, что я такое: негодный врун или нереально честный, страдающий добросовестными галлюцинациями мечтатель. Затем, всплеснув руками, вышла из образа рассерженности и улыбнулась – Но все равно сюжет интересен и забавен. Несмотря ни на что мне понравилось. – это было произнесено с видом режиссёра, весьма удовлетворенного новизной подачи материала. Ее ручки сжались в маленькие кулачки, которыми она размахивала, изображая взмахами, перед моим носом, крайнее удовольствие – И часто к тебе приходит эдакое, трудно подобрать слово: аллегория, романтичное наваждение? или же, все-таки, тобою движет плутовская хитрость? А может быть, ты хитрым и коварным ужом хочешь вползти в восприимчивое воображение наивной девочки и тем самым разжечь ее интерес к тебе? – голос звучал вкрадчиво, выведывая потихонечку, нежно и ласково с деланой улыбочкой, но выражение глаз, не предвещало доброго окончания дознания вопрошающей. – Признавайся! – резким гортанным голосом воскликнула Ирен, внезапно превратившись в прокурора-обличителя.

Во мне сократились все пиломоторные мышцы, вздыбливающие волосы на всем теле, опять испарина на лбу и спине. Господи, она выжмет из меня все соки и наступит обезвоживание! Приказываю себе успокоиться и убрать с физиономии мимику мученика! – Клянусь тебе, такое странное, близкое к действительности – впервые, но ты и ранее мелькала во снах посреди школьной суеты. Я проснулся сегодня и хожу теперь под впечатлением этого наваждения. И теперь этот сон не выходит у меня из головы. Ты и раньше мне нравилась. Среди всех девчонок я вижу только тебя, но после этого сна мне как-то трудно успокоиться и унять себя. Поэтому я искал встречи с тобою, чтобы спросить. Правда ли мне кажется, что тебе со мною не противно встречаться? Я могу тебе понравиться как мальчик, ну, му-мужчина?

– Если откинуть прочь все мои подозрения к тебе, то это хороший сон, Слоник. Тебе повезло увидеть такой спектакль. Мне он нравится. Я так понимаю, что ты хочешь наяву убедиться в возможности твоих ночных событий. И ты пришел именно по этой причине, а не по другой придуманной? – в голосе её прозвенели хитрость и добрая насмешка. Но ко мне уже пришла спокойная рассудительность и я понял, что все сказанное ею, лишь игра. А раз так, то это значит время измывательств благополучно миновало и можно расслабиться.

– Да, грешен, вначале я примитивно схитрил, что оставалось делать? Ты меня осуждаешь?

– Нет, я тебя не виню. Наверное, ты прав, если что-то беспокоит, надо сразу же выяснить не откладывая.

– Тогда ответь мне на мой вопрос, если сможешь. Я ведь чувствую, что ты тянешь время и не хочешь или не можешь ответить. Согласен, что это сделать тебе не легко, но попытайся.

– Я бы хотела ответить на твой вопрос, но не теперь. Мне кажется, немного погодя, мой ответ был бы точнее, чем теперь. Вижу твое нетерпение, тебе сейчас трудно самому разобраться в своих мыслях, раз уж ты решился зайти ко мне. Мне не хотелось бы видеть тебя печальным, это не правильно.

– Все же, мне хотелось бы услышать твое отношение теперь, не откладывая. Не волнуйся, я надеюсь смириться с любым исходом.

– Это ты только сейчас говоришь, не осознавая своего возможного разочарования. Все немного сложнее, чем тебе кажется. Ты подталкиваешь меня к решению «да» или «нет». Но такой категоричный ответ невозможен, скорее и не «да» и не «нет».

– Как же это понять? . . . Ну что же, спасибо и на этом, значит я тебе не противен, и ты скорее ко мне благосклонна, чем нет, если я вообще что-либо понимаю. Может быть, ты немного приоткроешь мне причины твоего не однозначного ответа, конечно, если сочтешь нужным.

– Понимаю, Слоненок, сколько мужества и смелости тебе пришлось собрать, чтобы подойти к моей двери и даже нажать неверной рукой на звонок, я все поняла, не дурочка. Твою отвагу надо вознаградить, и раз уж у нас получился такой откровенный разговор, надо признаться, ты мне тоже расшевелил душу, и хочешь не хочешь, придется держать ответ – все это говорилось тоном мучительным, деловито – задумчивым, переходящим в надменную гордость судии.

От такого тона, не сулящего милостей, в спровоцированной мною беседе, я готов был со своим вновь одеревеневшим, как будто не моим телом провалиться и проломить все переборки пятиэтажки, не взирая на протесты жителей нижних квартир, вплоть до подвала пропахшего котами, так затяжелели все члены, а затем бежать отсюда прочь подальше, очумелым дервишем, найти Николса и придушить его за ехидные советы, которые меня привели к таким плачевным обстоятельствам и унизительным назиданиям сопливой девчонки, хотя и обворожительной, но, тем не менее, это не дает право никому на унизительное обращение с впечатлительным и робким ребенком.

Сам виноват, надо быть завоевателем, но не просителем милости. Милости приходят, чтобы отделаться от просителя и забыть о нем. Завоевателю предлагается всё само без условий и оговорок. Если сейчас слаб, то ситуация может измениться, важно не терять себя, тогда придет твое время, оно не может не прийти, блеклое станет ярким, невыразительное значительным, потерянное придет и постучится в твою дверь. Хм, как «нагорная проповедь». Только имеет важность работа над собою. Пусть как Сизиф, но берись за камень и тащи его в гору, если не затащишь, то окрепнешь физически. Аллегория. Чтобы этого не случилось, поставь себе выполнимые цели, сожми в зубах ленточки от бескозырки и вперед, как матрос на врага, добивайся успеха во всем. – Я очнулся от мимолетной задумчивости, услыхав любимый голос.

– Вот представь, если бы я тебе сказала «да», то что бы после этого последовало? Мы с тобою учимся сейчас в 9-м классе, разве можно нам развить отношения как взрослым, а если так произойдет, то что за этим последует со стороны школы и родителей – это же будет ЧП не только в школе, но и в головах поборников нравственности всего района. И не могу сказать «нет», потому что у меня нет к тебе неприязни, ты мне нравишься, но не более того. Далее позволить развиться своим чувствам я не могу, мы ведь должны прежде учиться. И еще хочу чуть-чуть сказать о твоей личности. Мы «немного» с тобою разные. Ты очень спокойный и редко выносишь свои эмоции наружу, меня это настораживает порою, потому что, кажется, что ты или ничего не чувствуешь, либо нечто не договариваешь. Понимаю, это твой характер, ты сдержан, когда другой бы уже выложил все без пауз, и не таясь. И ты имеешь полное право быть самим собою. Но мне импонирует более открытый характер и такие люди мне более интересны, поскольку с ними легко. У меня получается с ними общение более гармоничное и не обязывающее, мне не нужно с ними продумывать каждое свое слово. Ты знаешь, что мы часто бываем вместе с Максом, так вот он из того числа. Но это не значит, что у меня к нему та привязанность, о которой ты меня спрашиваешь. Ты меня понимаешь?

– Понима-аю . . . – угрюмо буркнул, очумелый тонким анализом моей незрелой личности прозорливой девчонкой, но потом встрепенулся – Да спасибо, я тебя очень хорошо понял. Наверное, ты меня даже успокоила, хотя я желал бы сегодня услышать совсем другое от тебя. Но к твоему разбору моего облика хотел бы добавить еще следующее. Да, я не столь говорлив как Макс и другие, я не сразу болтаю тогда, когда что-то забрезжит в голове не потому, что презрительно ко всем отношусь или ничего не чувствую внутри. Во мне осталась еще детская робость и боязнь оказаться смешным и не умным на фоне окружающих, хотя это не так. И вот это мне здорово мешает нормально общаться. Но я надеюсь, что все временно и повзрослев комплексы уйдут, хотя знаю, что мне предстоит серьезная работа над собой чтобы этот процесс ускорить, у других это легче получается. Кроме того, . . . я родился с чувством избранности или отдаленности от остальных детей, мне долгое время были не интересны их игры и мелочная возня, как будто это все я уже когда-то проходил в прошлой жизни и теперь не имеет для меня никакой цены. Но постепенно у меня такое отношение уходило и теперь осталась небольшая закомплексованность, которая, думаю, тоже вскоре изгладится. И реакция на действительность у меня будет схожая с остальными. Теперь я осознаю, что сам был не оригинален, предполагаю, что у многих в детстве были те или иные проблемы с общением в коллективе, только время на их изживание у всех разное, у меня затянулось. Вот что я хотел объяснить тебе, чтобы ты не смотрела на меня как на изгоя или хмурого себялюбца.

– Вот и у меня такое ощущение, что в тебе есть много интересного и хорошего, но извлекать из тебя это нужно как золотодобычу, с большими затратами. Начни-ка борьбу со своими младенческими пережитками, ты по своей сути хороший и правильный мальчик. Ух, какой мыслящий взгляд! Ну тогда и подходи и поговорим о богатстве внутреннего мира, к примеру. Так что ни «да» ни «нет», это должно тебя окрылить к добрым переменам, действуй, Слоник – все в твоих силах.