Читать онлайн Золото Весёлой Горки. Петля прииска бесплатно

Погоде фиолетово на всех

Первая попытка добраться до Тугура и Шантарских островов началась почти буднично: поезд, трасса, редкие посёлки, запах мокрой хвои в открытое окно. Виктория и Виктор везли с собой мечту – увидеть край, где море дышит туманом, а острова стоят, как каменные киты у горизонта. Чем севернее уходила дорога от Хабаровска, тем плотнее становился воздух и тем тише делались люди. Здесь планы не обсуждают громко: их проверяют.

Бриакан встретил низким небом и дождём, который не обещал остановиться. Лужи на улице не высыхали, а росли; ветер шёл порывами, будто кто-то невидимый разворачивал над посёлком мокрые полотнища. Разговоры о лодках и проливе обрывались на одном и том же: море сегодня закрыто. Сводки менялись, как настроение воды, и каждый новый час добавлял ещё один слой серого.

Ожидание быстро перестало быть паузой и стало испытанием. Вещи не успевали высохнуть, телефон ловил связь только на крыльце, а река у кромки тайги казалась слишком спокойной для таких разговоров. На стене в доме висела старая фотография старателей, и в её выцветшей рамке время выглядело живым, настойчивым. Виктория заметила, что туман у воды лежит не равномерно: местами он собирался в узкие полосы, словно отмечая невидимую тропу. Именно в этот день они впервые ощутили, что их ведёт не маршрут, а сама земля.

Первая попытка закончилась так же тихо, как началась: погода не спорила – она просто вынесла решение и оставила его висеть в сыром воздухе, как предупреждение.

Глава 1. 26 июля 2016, утро

Будильник в телефоне отзвенел, экран погас, а в салоне уже жил чужой свет: серая полоска рассвета упиралась в лобовое стекло, и на ней дрожали блики дворовых фонарей. На приборной панели мигнула цифра времени – на секунду, затем снова. Виктор провёл ладонью по рулю, будто проверял пульс машины, и коротко сказал:

– Поехали сейчас. Дальше будем догонять день.

Багажник захлопнулся с сухим хлопком. Внутри лежали сумки, спальники, резиновые сапоги, складной столик, пакеты с едой на дорогу – всё упаковано до ощущения «выхода на маршрут». У подъезда пахло мокрым асфальтом: ночью прошёл короткий дождь, он смыл пыль, оставил прохладу. На заднем сиденье перекатывалась бутылка воды, и этот звук почему-то резал тишину сильнее обычного.

Виктория уселась, пристегнулась, поправила волосы резинкой – жестом, который всегда выдавал внутреннюю собранность. На коленях – карта с распечатанными точками: Комсомольск-на-Амуре, дальше Бриакан, дальше – Тугур. Слово «Тугур» стояло в списке и звучало в голове отдельно, как дверь с тяжёлой ручкой.

Виктор включил зажигание. Радио ожило обрывком фразы – диктор говорил о погоде на побережье, голос прыгнул, захрипел, снова выдал слово «туман» и замолчал. Виктор не стал крутить ручку, словно это слово устроило его и так.

– У моря свои правила, – сказал он ровно. – Придём вовремя – получим шанс.

– «Шанс» звучит, будто всё зависит от кого-то третьего, – в голосе Виктории удержалась лёгкая насмешка. Она пристально посмотрела на мужа, проверяя, не устал ли он, не передумал ли в последний момент.

Виктор ответил без улыбки:

– Всё зависит от нас. Только позже.

Машина вырулила со двора. Город ещё спал, но уже двигался: редкие такси, грузовик с хлебом, пара прохожих с пакетами. Виктория отметила себя на этом фоне как «человек в пути» – состояние, в котором привычные страхи отступают, зато поднимается другое: тонкая тревога на границе неизвестного.

Цель была ясной и даже простой: добраться до места, откуда дорога перестаёт быть дорогой и превращается в попытку. Конфликт появился сразу – не внешний, внутренний. Виктор ехал слишком уверенно, будто давил любыми сомнениями в пол. Виктория почувствовала это и не стала спорить напрямую: прямой спор делал бы поездку бытовой, а бытовое в такие моменты опаснее усталости.

– Ты опять молчишь, – сказала она. – Это «собранность» или «внутренний штаб»?

– Штаб, – коротко ответил Виктор. – В нём есть место и для твоих вопросов. Давай позже, когда выедем на трассу.

Эта фраза закрыла тему и одновременно оставила крючок: «позже» у Виктора звучало как решение, принятое без обсуждения. Виктория кивнула – внешне спокойно. Внутри поднялось желание доказать себе, что поездка – общая, не выданная «в пользование» чужой уверенностью.

На выезде из города появился первый указатель на Комсомольск-на-Амуре. В свете рассвета он выглядел свежим, будто его поставили ночью. Виктория заметила на металле тонкую царапину, похожую на замкнутую линию, и поймала себя на внезапной мысли: дорога уже где-то началась раньше, чем эта минута.

Машина набрала скорость. Хабаровск остался за спиной, и вместе с ним – привычная прямота времени. Впереди был день, который обещал стать длиннее, чем любой обычный день.

***

Трасса потянулась серой лентой, по краям – травяная сырость, редкие заправки, лесные массивы, где тень держалась плотнее света. Виктория открыла окно на ладонь: воздух ударил хвойной прохладой и запахом земли. Этот запах всегда включал память тела – будто кожа заранее знала, что впереди будут дороги без удобств.

Виктор вёл машину аккуратно, без рывков. На лице – спокойная рабочая маска, которой он пользовался и в городе, когда решал вопросы «по делу». Виктория специально начала разговор с простого, чтобы проверить, насколько он рядом, а не в своём внутреннем «штабе».

– Если туман на побережье, вертолёты могут стоять, – сказала она. – У нас есть план «Б»?

Виктор не ответил сразу. Пауза вышла короткой, но ощутимой.

– План «Б» всегда есть, – произнёс он. – Только его лучше не произносить вслух.

Виктория поняла манёвр: убрать тревогу из речи, чтобы тревога не стала реальностью. В этом была забота, и одновременно – контроль. Конфликт стал яснее: она ехала за приключением, он – за результатом. Разница тонкая, но на длинной дороге разница превращается в трение.

– Мы снова едем туда, где «обычным» маршрутом не похвастаешься, – сказала Виктория, глядя на лесные полосы. – Когда друзья спрашивают, куда поедем летом, хочется назвать место, на которое у них нет ответа.

Виктор усмехнулся краем губ:

– Это называется «эксклюзивность».

– А у тебя это называется «граница достижимости».

– У меня это называется «проверить, что мир ещё большой».

Слова прозвучали почти примиряюще. Виктория почувствовала, как внутри распускается то самое предвкушение: не пляж, не кафе, не фотография «для галочки», а движение к точке, где цивилизация сдаёт позиции. Она уже видела в воображении суровую воду Охотского моря, ломаные линии Шантарских островов, туман, который закрывает горизонт и делает человека маленьким.

Виктор заговорил о Шантарах ровным голосом, дозируя подробности: про ветра, про холодную воду, про то, что там легко потерять чувство времени. Он произносил это так, словно рассказывал о рабочей командировке, и этим странно подкупал: меньше романтики – больше правды.

– Знаешь, что будет самым ценным? – сказал он. – Не фото.

Виктория подхватила игру:

– Синяки и комариные укусы?

– Твоя честность. Когда ты скажешь: «это было тяжело» без улыбки.

Фраза задела. В ней прозвучал вызов, и Виктория почувствовала, как напряглись плечи. Её ответ мог превратить разговор в конфликт, и Виктор, похоже, этого добивался – чтобы выпустить накопившееся напряжение на словах, а не на дороге.

– Я скажу, – тихо произнесла она. – Только ты тоже скажешь, что боялся.

Виктор быстро взглянул в зеркало, затем на дорогу.

– Договорились. Только не сегодня.

Снова «позже». Снова закрытая дверь. Виктория запомнила это.

На одном из встречных грузовиков мелькнул номер с цифрами «308». Взгляд зацепился за него слишком резко, будто цифры имели значение. Виктория отвела глаза и заставила себя переключиться на карту. Цель оставалась прежней: сохранить настроение и темп. Конфликт – в скрытых страхах и в том, что Виктор уводил их в тень «позже». Изменение произошло: вместо лёгкой романтики появилась деловая решимость, и вместе с ней – внутренний вопрос, который просился наружу: что именно Виктор старается не произносить вслух?

Впереди всё чаще попадались указатели на Комсомольск-на-Амуре. Время шло, солнце поднималось, а внутри нарастало ощущение, что дорога не просто ведёт к точке на карте – она собирает их по частям, готовит к чему-то, о чём пока рано говорить.

***

Комсомольск встретил жарой и неподвижным воздухом. Серые здания, широкие улицы, знакомый советский масштаб, в котором человек выглядит временным. Виктория поймала себя на желании сделать пару снимков, но рука не поднялась: здесь всё казалось слишком прямолинейным для той истории, которую она хотела прожить.

На автовокзале пахло пылью, дешёвым кофе и горячим металлом. Люди сидели на лавках плотными группами: сумки, коробки, мешки – каждое место выглядело подготовкой к выживанию. Виктория подошла к кассе первой, хотя обычно «разговоры» брал на себя Виктор. Хотелось удержать инициативу хотя бы здесь.

– Два билета на триста восьмой, – сказала она.

Кассирша даже не подняла головы. Пальцы бегали по клавишам.

– Нет.

Одно слово ударило по плану сильнее, чем любая плохая погода.

Виктория выдержала паузу, чтобы не выдать раздражение.

– На сегодня?

Кассирша подняла взгляд – усталый, оценивающий.

– На сегодня. На завтра. На послезавтра. Люди заранее берут.

Виктор подошёл ближе, положил на стойку паспорт.

– А если… – начал он и остановился. В голосе не прозвучало просьбы, прозвучал расчёт. – Есть список ожидания? Отмена?

Кассирша пожала плечом:

– Отмена бывает. Списка нет. Хотите ждать – ждите.

Виктория заметила в её тоне власть: власть человека, который продаёт доступ к дороге. Приехали с ощущением контроля, а упёрлись в чужие правила. Цель стала другой – найти ход, сохранить движение.

Рядом возник мужчина лет сорока с острым лицом и слишком внимательными глазами.

– До Берёзового ехать надо? – спросил он, не представляясь.

Виктория кивнула.

– Значит, по билетам сейчас пусто. Можно иначе. Только быстро решайте.

Виктор взял паузу. Он не любил «быстро решайте», это пахло ловушкой. Мужчина почувствовал сопротивление и сразу смягчил тон – профессионально.

– Микроавтобус собираю. До Берёзового довезу. Там пересадка. Деньги вперёд, место гарантирую.

Виктория увидела «двойную игру»: помощь под видом заботы, торговля под видом участия. Виктор тоже это увидел, и его лицо стало чуть жёстче.

– Сколько людей? – спросил он.

– Наберём. Уже есть.

– Цена.

Мужчина назвал сумму, выше ожидаемой. Виктория почувствовала, как внутри поднимается возмущение, и поняла: сейчас она может сорваться и этим подарить инициативу чужому человеку. Вместо этого она улыбнулась – спокойно, почти дружелюбно.

– Если «гарантирую», значит, в договоре есть ответственность, – сказала она. – Имя назвать получится?

Мужчина моргнул. На секунду его уверенность дрогнула.

– Сергей.

– Сергей, – повторила Виктория и удержала взгляд. – Деньги после того, как увидим машину и водителя.

Виктор посмотрел на неё с быстрым уважением: удар пришёлся точным. Сергей понял, что «развести» не получится. Он кивнул и махнул рукой:

– Пойдёмте. Машина рядом.

Пока шли к парковке, Виктория заметила на стене автовокзала расписание. Рейс №308 стоял в списке, и рядом – время. Взгляд зацепился за цифры: 18:08. Слишком одинаково, слишком «закольцовано». Виктория отогнала мысль, но в теле осталась тонкая колкость.

В машине они устроились молча. Цель – не потерять день – осталась достижимой, но цена выросла: доверие к случайным людям. Изменение состояния произошло: энтузиазм стал тяжелее, с примесью осторожности.

Перед тем как микроавтобус тронулся, Виктор наклонился к Виктории и сказал тихо:

– Ты держишься лучше, чем утром.

– Утром было легко, – ответила она. – Сейчас начинается настоящее.

Сергей хлопнул дверью микроавтобуса, пересчитал пассажиров, дал знак водителю. Колёса качнулись, и Комсомольск начал отъезжать назад, оставляя после себя вопрос: почему путь к тайге всегда начинается с чужого «нет»?

***

В микроавтобусе стояла тяжёлая жара. Воздух пах потом, влажной тканью, копчёной рыбой из чьей-то сумки и бензином. Люди сидели плечом к плечу, стараясь занять меньше места, чем занимали в жизни. Виктория прижала колени, чтобы не задевать соседку – женщину с усталым лицом и взглядом, который не задерживался ни на чём.

Сергей сел впереди, рядом с водителем. Он обернулся один раз – проверил пассажиров взглядом, будто пересчитывал чужие решения. Виктория отметила это: двойная роль сохранялась. Он оставался «помощником», но работал как контролёр.

Дорога быстро стала неровной. Машину трясло, сумки под ногами катались, кто-то ругался шёпотом, чтобы не привлекать внимания водителя. Виктор, сидевший рядом, держал ладонь на колене Виктории – коротким прикосновением, которое говорило «держимся». Ей стало легче.

За окнами пошла тайга. Ельник, лиственница, участки березняка. Пятна света на траве, тёмные провалы между стволами. Иногда появлялись речки, мостики, таблички с названиями. Виктория поймала взглядом «Атыкан», потом «Хурмули». На языке эти слова держались иначе, чем русские – в них было дыхание земли.

– Эвенкийские, – тихо сказала она Виктору, почти себе.

– Здесь всё говорит до русского языка, – ответил он.

Эта фраза могла стать красивой, но у Виктора она прозвучала сухо, почти как предупреждение. Виктория почувствовала, что он снова ушёл в свой «штаб».

– Опять «позже»? – спросила она.

Виктор повернул голову, взгляд – прямой.

– Сейчас. Слушай.

Он наклонился ближе, чтобы слова утонули в шуме дороги.

– Сергей слишком ловко нашёл нас у кассы. Слишком вовремя. Держи кошелёк ближе, документы тоже. И меньше рассказывай, куда едем дальше.

Виктория кивнула. Цель сцены стала практической: доехать и не потерять контроль над собой и вещами. Конфликт – с людьми вокруг, которые жили своими правилами, и с собственной наивностью путешественника. Изменение состояния – от романтики тайги к внимательности, почти охотничьей.

Сергей, словно почувствовав разговор, повернул голову назад:

– Первый раз в Берёзовый?

Виктория ответила спокойно:

– Первый.

– Туристы?

Виктор вмешался, мягко, но жёстко:

– По делам.

Сергей улыбнулся – коротко.

– У всех по делам.

Эта реплика оставила ощущение, что он собирает информацию не из любопытства. Виктория удержала лицо спокойным. Внутри нарастало раздражение: чужой человек пытался влезть в их историю ещё до того, как она стала историей.

Микроавтобус остановился у придорожной точки – перекур, туалет, размять ноги. Виктория вышла, вдохнула воздух тайги полной грудью. Вдали шумела река, где-то щёлкала птица. На секунду стало тихо, и в этой тишине проявилось странное: сердце успокоилось, зато в голове вспыхнула мысль о времени – оно здесь шло иначе, вязко, с паузами.

Виктор подошёл рядом.

– Всё ещё хочешь «эксклюзивности»? – спросил он.

– Теперь хочется доехать, – ответила Виктория честно.

Они вернулись в салон, и машина снова тронулась. За окнами тайга закрывала горизонт, словно не желала показывать, что дальше. Виктория поймала себя на ощущении: путь уже проверяет их, ещё до Бриакана, ещё до любой аномалии. Проверяет на способность держать себя в руках.

Когда на горизонте показались первые дома Берёзового, Сергей неожиданно сказал водителю:

– Сегодня дорога ходит кругом.

Фраза прозвучала буднично. Виктория почувствовала, как по коже прошёл холодок, и это стало вопросом: кто именно решил, что дорога «ходит кругом», и почему эта мысль так легко произносится вслух?

***

Берёзовый встретил пылью, низкими домами и ощущением временной остановки. Здесь всё выглядело как перевалочный пункт: люди с сумками, старые лавки, магазин с вывеской, выцветшей на солнце. Микроавтобус высадил пассажиров у площадки, где обычно останавливаются рейсовые машины. Сергей быстро исчез – растворился в толпе, не попрощавшись. Его отсутствие выглядело слишком удобным.

Виктория поставила сумку рядом, вытерла ладонью лоб. Виктор смотрел по сторонам, отмечая выходы, машины, лица. Он привык держать пространство под контролем, и сейчас это было заметно сильнее, чем утром.

Прошло несколько минут. Потом ещё. Люди начали ворчать. Виктория подняла взгляд на дорогу – и увидела, как из-за поворота выходит автобус. Пыль поднялась столбом, крупные колёса качнули кузов. На борту – номер, знакомый до раздражения: 308.

В этот момент внутри поднялась волна странного ощущения: будто этот автобус должен был появиться раньше, будто он уже появлялся. Виктория поймала себя на том, что заранее знает, где он остановится.

Дверь автобуса открылась. Водитель, широкоплечий мужчина с загорелыми руками, спрыгнул на землю и сразу посмотрел на Викторию и Виктора. Взгляд задержался дольше, чем положено на случайных пассажирах.

– Вы же утром спрашивали, – сказал он, не повышая голоса.

Виктория моргнула.

– В Комсомольске?

– Там, – подтвердил водитель. Он кивнул на их багаж. – И сумки такие же.

Виктор подошёл ближе, голос держал ровным:

– Мы до Берёзового добирались иначе.

Водитель хмыкнул и посмотрел на часы на запястье, затем на приборную панель автобуса, затем снова на Виктора.

– Иначе… – повторил он. – Выехал раньше вас. Должен был раньше вас быть.

Виктория услышала в его интонации то, чего там не ожидалось: осторожность. Этот человек не играл в мистику, он проверял реальность и находил в ней сбой. Виктория почувствовала, как внутри поднимается нервный смех – защитная реакция.

– Значит, дорога сегодня быстрая, – сказала она.

Водитель посмотрел прямо, без улыбки:

– Быстрая, да. Только она у нас иногда любит повторяться.

Фраза легла на воздух тяжело. Виктория увидела, как Виктор сдержался, чтобы не спросить лишнего. Он выбрал другой ход – тоже манипулятивный, практичный.

– Нам важно уехать сегодня. Места есть?

Водитель кивнул.

– Садитесь.

Они поднялись в автобус. Салон пах пылью и нагретой тканью. Виктория прошла к середине, устроилась у окна. Виктор положил сумку в проход, потом поднял её на полку. Всё делал молча, быстро. В движениях чувствовалась напряжённая концентрация, словно он боялся упустить ещё один «сбой».

Водитель закрыл двери, сел за руль, завёл мотор. Автобус дёрнулся, и Берёзовый поплыл назад. Виктория посмотрела на билет, который выдал водитель вручную – кусок бумаги с оттиском и номером рейса. Цифры «308» стояли особенно чётко, и рядом – время отправления. Секунда, и взгляд зацепился за мелкую деталь: оттиск будто смазан, и в смазке угадывалась ещё одна линия, замкнутая петлёй.

Виктория убрала билет в карман и почувствовала, как внутри появляется вопрос, который уже нельзя отложить «на потом»: если дорога умеет повторяться, то что именно она заставит повторить дальше?

Глава 2. 26 июля 2016, поздний вечер

– Пристегнулись! – водитель бросил слова в салон, и автобус провалился в яму так резко, что ремень стянул грудь, а локоть ударился о подлокотник.

Телефон вспыхнул на секунду: 26 июля, 23:47. Экран погас. Внутри стало тесно от темноты и чужого дыхания. Пассажиры лежали и сидели вповалку: кто-то уткнулся лбом в спинку впереди, кто-то сполз боком на соседа, кто-то прижимал к себе пакет с продуктами, пытаясь удержать привычное чувство контроля. Двигатель тянул монотонно, автобус дрожал, полка над головами постукивала пластиком.

За окнами жила тайга. Фары выхватывали кусок грунта, мокрый куст, дорожный знак, и всё исчезало. В салоне пахло солёной рыбой из сумки, сладким чаем из термоса, резиной и пылью. Сон шёл волной: накрывал, отступал, снова накрывал. Каждая попытка расслабить шею обрывалась очередным ударом колеса.

Виктор спал у окна. Подбородок упирался в ворот куртки, на щеке проступила красная полоса от ремня. На коленях лежала тонкая папка с распечатками, пальцы держали край, даже когда тело уходило в сон. Рука сама поправила сумку у ног, ремень прошёл под ступнёй, документы остались там, где им положено лежать. Движение вышло привычным, почти автоматическим.

Сзади шептались двое. Женский голос просил тише, мужской отвечал спокойно и уверенно:

– В Бриакане всё решается. Жильё, вертолёт, люди. Главное – поменьше разговоров.

Реплика задела. В автобусе слово «разговоры» звучало чужим распоряжением. Повернуть голову не хотелось. Взгляд упёрся в стекло, на котором ночная влага рисовала тонкие дорожки. В отражении мелькали лица – усталые, серые, с прижатыми губами.

Автобус сбросил скорость, двигатель загудел ниже. Впереди вспыхнул указатель: «БРИАКАН 37». Белые буквы вынырнули из темноты, проплыли мимо, ушли назад. На табличке виднелась царапина на букве «К» – тонкая дуга, почти замкнутая линия. Мелочь зацепилась за память слишком крепко.

Телефон ожил. 00:08. Дата сменилась. Секунды на экране прыгнули вперёд на несколько делений, затем встали. Аппарат ушёл в карман, чтобы не смотреть. От цифр тянуло холодом сильнее, чем от стекла.

По проходу прошёл мужчина в кепке и куртке цвета пыли. Он двигался уверенно, обходил колени и сумки, без лишних движений. Остановился рядом, не спрашивая разрешения.

– До Тугура? – тихо произнёс он, глядя на багаж под ногами, лицо осталось вне его внимания.

– До Бриакана, – ответ вышел ровным, без улыбки.

Мужчина кивнул и задержался на секунду дольше, чем нужно.

– В Бриакане много гостей. С ночлегом туго. Можно устроить. По-людски.

Виктор открыл глаза и поднял голову медленно, чтобы мужчина успел увидеть взгляд.

– У нас встреча. Своих хватает.

Улыбка мелькнула и сразу ушла.

– Своих… – повторил он и задержал паузу, оценивая ответ. – Тогда держитесь вместе. Тут дорога любит сюрпризы.

Он пошёл дальше к водителю, остановился у кабины. Голоса там стали ещё тише. Водитель ответил двумя короткими фразами, в которых слышалась усталость и привычка. Мужчина в кепке вернулся на своё место, а в салоне осталось ощущение, что по людям прошлись невидимой линейкой.

Виктор наклонился ближе.

– Смотри в окно. Вещи держи при себе, – сказал он.

– Он работает тут? – вопрос вышел сам.

– Он работает на себя, – ответил Виктор и снова прикрыл глаза.

Автобус взял очередной подъём, затем пошёл вниз. В тёмном окне мелькнул огонёк, затем ещё один – редкие дома придорожного посёлка. Дальше снова пустота. Два глотка воды не сняли сухость, зато вернули в тело. Бутылка сжалась в ладони. Внутри шевелилось беспокойство, которому не хватало формы.

Время тянулось кусками. Сон приносил короткие провалы и резкие возвращения. Один раз автобус остановился у обочины. Водитель вышел, дверь хлопнула, в салон ворвался сырой воздух. Снаружи прозвучали голоса – два мужских, один с хрипотцой. Затем водитель вернулся, сел, завёл мотор. Никто не объяснил остановку. Никто не спросил.

Через полчаса или через час – счёт распался – впереди снова вспыхнул синий щит: «БРИАКАН 37». Та же царапина на букве «К». Тот же изгиб линии. Тот же угол наклона. Кожа на затылке стянулась. Руки сами сжали ремень сумки.

– Мы уже проезжали этот знак, – слова ушли к Виктору шёпотом.

Он посмотрел в окно, затем на табличку, уходящую назад.

– Водители ставят одинаковые, – произнёс он после паузы. – Дыши.

Вдох. Выдох. В груди стало чуть свободнее, но внимание уже держало табличку, дорогу, чужие голоса.

Водитель пробормотал себе под нос так, что услышали первые ряды:

– Дальше у нас петля… держитесь.

Автобус вошёл в низину. Туман лёг на дорогу плотным слоем, фары упёрлись в белую стену, и расстояние перестало существовать. В этой белизне двигатель звучал глуше. Шёпот пассажиров стал отчётливее. Сон отступил окончательно. Вместо него пришла ясность, холодная и цепкая: дорога решила показать характер.

***

Автобус затормозил у самого края посёлка. Туман остался позади, и вместо белой стены за окном проступили низкие огни. Дверь открылась, в салон ворвался холодный воздух с запахом дыма. Пахло сырыми дровами и углём, дым сидел в горле с первой секунды, обещая печи и ранний подъём.

Водитель включил свет. Лица пассажиров стали бледными, глаза щурились. Кто-то потянулся, кто-то ругнулся шёпотом, кто-то сразу поднялся, хватая сумки, чтобы выйти раньше других. Автобус качнулся, когда люди двинулись к двери.

Виктор проснулся окончательно. Он проверил карманы, поднял рюкзак. Слова не понадобились – всё было в движениях: быстро, без суеты, с вниманием к мелочам. Сумка в руке потянула плечо, и это ощущение неожиданно успокоило: вес реальный, дорога тоже реальная.

Снаружи стоял предрассвет. Свет держался низко, на горизонте угадывалась тонкая полоска, вокруг царил сумрак. Посёлок выглядел плотным и приземистым: деревянные дома, низкие крыши, тёмные окна, редкие фонари, кучки песка у обочины. Под ногами хрустел мелкий щебень, влажный от ночи. Где-то работал генератор; монотонный гул шёл через землю и отдавался в подошвах.

У обочины висела табличка с названием. «БРИАКАН». Ниже – маленькая строка, выведенная краской: «Долина счастья». Пальцы прошли по холодному металлу, стёрли влагу. Слова держались спокойно. Им было всё равно до этой сырости и до усталых людей.

– Долина счастья, – тихо повторила женщина из задних рядов. Она подтянула ребёнку шапку и взглянула на табличку долгим взглядом.

Её муж стоял чуть в стороне, руки в карманах, глаза скользили по людям.

– Тут счастье по погоде, – добавил он и бросил в мою сторону улыбку. Улыбка была дежурной, без тепла.

Виктор спросил у водителя, куда идти.

– Вокзал вон там, – водитель махнул рукой на низкое строение с тусклым светом в окнах. – Дальше уже не ко мне. Смена закончилась.

На его запястье блеснули часы. Стрелки стояли на 04:08. Цифры резанули памятью о расписании в Комсомольске. Взгляд отдёрнулся сам, чтобы не держать совпадение в голове.

Мужчина в кепке вышел последним. Он оглядел площадку, потом посмотрел на нас и подошёл ближе, не торопясь.

– Нашлись свои? – спросил он тоном человека, который привык считать людей.

– Нашлись, – ответил Виктор.

Мужчина кивнул, отступил на шаг.

– Тогда держитесь вместе. Тут людей мало, слухи бегают быстро. На вертолёт сейчас все хотят.

Он ушёл к закрытому магазину. На крыльце сидел пёс и смотрел на него без интереса. Дым тянулся над крышами тонкими струйками, где-то хлопнула дверь, в окне вспыхнул свет.

Дорога к деревянному вокзалу заняла пару минут. Шаги глушила влажная земля. На крыльце липла к ладони краска перил. Внутри горела лампа, под ней лежали стопки бумаги и стоял чайник с ржавым носиком. За столом дремал мужчина в форме; голова опиралась на ладонь, на рукаве виднелась грязная полоса. На стене висело расписание, много строк было перечёркнуто ручкой.

Виктор положил папку на стойку и постучал костяшками.

Мужчина поднял голову, моргнул несколько раз, потом выпрямился на стуле.

– Чего надо? – голос хриплый.

– Мы с рейса. Ждём людей. И вертолёт, – сказал Виктор.

Мужчина взглянул на нас, потом на багаж, затем на листки у себя под рукой.

– Вертолёт – по погоде. Говорят, утром туман будет. Диспетчер ещё спит. Сюда запишитесь, – он ткнул пальцем в журнал. – Фамилии. Телефон.

Телефон в ладони показал одну полоску связи и сразу её потерял. Экран выдал 04:08 и застыл, минуты не двинулись. Аппарат ушёл в карман, вместо цифр остался холод стекла под пальцами.

Виктор вписал фамилии. Мужчина в форме прикрыл глаза, сжал переносицу и пробормотал:

– Ждите снаружи. Тут тесно.

Снаружи воздух был чище, дым тоньше. Под ногами скрипела доска настила, где-то звякнуло ведро, и в ответ откликнулась собака за забором. Посёлок постепенно просыпался. Ворот куртки подняла выше, и стало ясно: усталость снова поднимается и наваливается на плечи. Хотелось увидеть знакомое лицо, услышать своё имя в этом предрассветном сумраке, чтобы день стал реальным.

По доскам площадки быстро прошли шаги. Из темноты вышла женщина в куртке и с рюкзаком за спиной. Она двигалась быстро, в походке читалась привычка руководить. Свет фонаря ударил в лицо, и Ольга узналась ещё до её поднятой руки.

– Вика! – голос прозвучал приглушённо, но уверенно.

Шаг навстречу вышел сам собой, и ночная дорога отступила на пару секунд. Пальцы сжали ремень сумки. Встреча означала опору. Дальше должен был начаться новый этап, и он уже шёл на нас быстрым шагом.

Ольга подошла первой. От неё пахло мокрой дорогой и мятной жвачкой, той самой, которую она всегда жевала на экзаменах, когда делала вид спокойствия. Рюкзак на плечах выглядел тяжёлым, но спина держалась ровно.

– Вика, вы доехали, – сказала она и обняла быстро, крепко. Объятие длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: человек живой, свой. – Я уже решила, что вы где-то застряли.

– Мы тоже так решили, – ответ вылетел на выдохе. Голос осип от ночи.

Ольга посмотрела на Виктора, кивнула ему почти официально.

– Виктор, привет. Ты за рулём был всю ночь?

– В автобусе, – коротко сказал он. – Доехали.

За Ольгой появились остальные. Муж Ольги нёс две сумки и ребёнка, прижатого к плечу. Ребёнок спал, рот приоткрыт, щека в отпечатках от капюшона. Второй, постарше, тёр глаза кулаком и держался за мамин рукав; страх потеряться держал его крепче сна. Рядом шла Катерина – тонкая, собранная, с термосом в руке. Её взгляд сразу прошёлся по площадке, по людям, по багажу, по входу в вокзал. Движения выдали привычку проверять реальность перед доверием.

– Дайте пять минут, – сказала Катерина вместо приветствия и протянула термос. – Там чай. Сахара мало, зато горячий.

Глоток обжёг язык, и тело вспомнило, что живёт.

Ольга повела рукой в сторону вокзала.

– Вертолёт сегодня по плану. Утром. Если диспетчер не начнёт петь про туман, – она произнесла это сухо, без улыбки. – Я звонила вчера вечером, мне отвечали одним словом: «ждите».

– Ждать умеем, – Виктор сказал это, и внутри прозвучало: ждать он не любит.

Катерина поймала его интонацию и сразу мягко подрезала:

– Здесь без ожидания никак. Тут даже кипяток медленнее.

Фраза прозвучала спокойно, но глаза остались настороженными.

Ольга заметила этот обмен и сделала вид, что не заметила. Директора школы видно по тому, каким движением она разруливает людей без приказов. Она подошла к двери вокзала и кивнула нам:

– Пойдёмте. Запишемся. Потом в гостиницу. Детям нужно лечь хотя бы на пару часов.

Внутри вокзала мужчина в форме поднял голову, узнал Ольгу сразу и оживился. Он говорил с ней иначе, чем с остальными: быстрее, с уважением, с готовностью помочь.

– Ольга Сергеевна, вы уже тут? – спросил он. – Рано.

– Дорога длинная, – Ольга ответила без эмоций. – Диспетчер проснулся?

– Пока нет. Площадка молчит. Туман висит. Ветер с сопок.

Он говорил короткими кусками, экономил слова, тон голоса в пределах дежурного. Катерина прислонилась к стойке и слушала, не задавая вопросов, но запоминая всё, что услышит.

Виктор попросил журнал, проверил наши фамилии, затем наклонился ко мне:

– Вертолёт сегодня решает всё. Если сорвётся, будем думать дальше.

Слова прозвучали спокойно. Руки при этом сжали ремень рюкзака сильнее, чем нужно.

Ольга услышала и ответила сразу, без прямого спора:

– Вертолёт решает только до первого дождя. Дальше решаем мы. Я уже три дня на телефоне с площадкой. Они там живут по погоде и по начальству. Начальство любит спокойствие, погода – своё.

Снаружи к крыльцу подошёл мужчина в кепке. Тот самый. Он остановился рядом, выбрав место так, чтобы слышали только те, кому надо слышать, и заговорил тихо.

– В гостиницу? Там ремонт. Места быстро кончаются. Можно устроить комнату, отдельную. С детьми лучше отдельно.

Ольга повернулась к нему, взгляд стал холодным.

– Вас не спрашивали, – сказала она.

Мужчина улыбнулся и сделал шаг ближе, сохраняя спокойствие.

– Я помогаю. И вам помогу. Тут все друг друга знают.

Катерина сделала полшага вперёд и перекрыла ему линию взгляда на детей. Термос всё ещё был в её руке, крышка щёлкнула, когда пальцы перехватили её сильнее.

– Помощь бывает разной, – сказала Катерина. – Мы уже в курсе.

Мужчина посмотрел на Виктора. Оценка длилась секунду. Потом он отступил, сохранив улыбку.

– Ладно. Своих хватает, – произнёс он и ушёл к магазину, где уже собирались люди.

Ольга выдохнула через нос.

– Здесь всегда кто-то «устраивает». Привыкайте. Бриакан маленький, зато разговоров на большой город.

Дорога до гостиницы заняла несколько минут. Посёлок просыпался медленно: в окнах зажигался свет, из трубы шёл дым, по улице прошёл мужчина с ведром, на заборе залаяла собака. Ноги шли сами. В голове держалась одна мысль: лечь и закрыть глаза хоть на час.

У входа в гостиницу висела бумага с кривыми буквами: «РЕМОНТ». Дверь скрипнула. Внутри пахло краской и влажным деревом. Администратор подняла голову, увидела Ольгу и сразу развела руками:

– Ольга Сергеевна, у нас всё забито. Семьям кое-что нашли, а для вас… – она посмотрела на нас и понизила голос. – Есть один большой номер. Коек много. Почти пустой. Хотите или идите по домам, по знакомым.

Слова «коек много» прозвучали слишком бодро, и усталость поднялась с новой силой. Виктор посмотрел на меня, Ольга – на детей, Катерина – на коридор, где стояли две пустые кровати, прислонённые к стене.

Решение нужно было принимать сейчас. И в этом решении уже шевелилось первое предупреждение: в «почти пустом» номере всегда есть место для сюрприза.

***

Ключ звякнул о стойку, и администраторша подтянула к себе журнал, прикрывая строку ладонью.

– Семейных по комнатам разберём, – сказала она Ольге, не поднимая головы. – Вам троим найдётся. Детям место нужно.

Ольга не поблагодарила. Она поставила подпись, уже разворачиваясь. Этот жест был из её директорского набора: сделать дело и не дать никому почувствовать власть над собой. Муж Ольги подхватил спящего ребёнка на руки плотнее, старший прилип к маминой куртке.

– А для них? – Ольга кивнула в нашу сторону.

Администраторша взглянула на Виктора и на багаж. Пальцы поиграли ключами, в них было слишком много металла.

– Ремонт идёт. Номеров нет. Есть большой… – она задержала паузу и потянула из связки табличку. – «ВИП».

Слово висело в воздухе, как издёвка. На табличке маркером было выведено «308». Цифры ударили сразу, без подготовки. Грудь на секунду сжалась ремнём усталости, а в горле поднялась сухость. Пальцы сами нашли карман с телефоном, потом остановились. Экран сейчас ничего не объяснял.

– «ВИП» – это что? – спросил Виктор ровно.

Администраторша пожала плечом.

– Коек много. Пусто. Тёплый угол найдёте. Душ общий. Генератор ночью шумит. Дверь закрывается.

Ольга посмотрела на нас. В её взгляде читалось решение, уже принятое за всех: сейчас нужен сон, остальное потом.

– Мы рядом, – сказала она и наклонилась ближе. – В коридоре не болтай. Тут уши длинные.

Катерина молча протянула маленький пакетик с сахаром.

– На утро. Если чай найдёте.

У стойки появился тот самый мужчина в кепке. Он встал сбоку, будто случайно, но его тень легла точно на ключи.

– Отдельный номер можно сделать, – произнёс он тихо. – У человека место есть. Пять минут, и устрою.

Администраторша не посмотрела на него, но губы напряглись. Значит, знакомы. Значит, договорённости уже случались.

Виктор ответил без повышения голоса:

– Ключ давайте. И чек.

Мужчина в кепке усмехнулся и отступил на шаг.

– Сами выбрали, – бросил он и растворился в коридоре.

Администраторша выдала бумажку с печатью, сунула ключ в ладонь и сказала уже суше:

– Третий этаж. Налево. Смотрите, дверь тяжёлая, хлопает.

Лестница пахла краской и сырой древесиной. На пролёте стояли снятые двери, рулоны линолеума, ведро с грязной водой. Под ногами скрипели доски, и этот звук уводил сон дальше. На втором этаже мигнула лампочка и затихла. На третьем горела одна, жёлтая, слабая.

Табличка «308» висела криво. Рядом – след от гвоздя, старый, с потемневшим деревом вокруг. Виктор вставил ключ, провернул. Замок щёлкнул глухо, дверь поддалась тяжело, затем распахнулась.

Внутри стоял лагерный запах: влажное бельё, пыль, дешёвое мыло. Комната была большой, вытянутой. Вдоль стен – ряды кроватей, пятнадцать штук, с тёмными матрасами и свернутыми одеялами. У окна – стол, на столе стакан в подстаканнике, перевёрнутый вниз горлышком, рядом пустая пепельница. Под потолком тянулась проводка, изолента блестела свежей полосой.

– «ВИП», – сказал Виктор негромко. – «Виктория и пустые кровати».

Смех сорвался коротко, без радости, и сразу ушёл. Усталость давила сильнее. Багаж лёг на ближайшую кровать. Рюкзак ударился о матрас мягко, в ответ пружины жалобно скрипнули.

У окна висела занавеска. Ткань была тонкая, в прорехе виднелся двор: тёмные силуэты домов, дым из трубы, редкий фонарь. Внизу кто-то прошёл быстрыми шагами, затем остановился, закурил. Огонёк сигареты вспыхнул и погас. Дальше снова темнота.

Виктор прошёлся по комнате, проверяя двери и окно. Его взгляд цеплялся за детали: щеколда на форточке, следы ботинок на полу, чужие волосы на спинке кровати в дальнем углу.

– Положи документы под подушку, – сказал он.

Сумка оказалась у стены, ближе к той кровати, где проще видеть дверь. В голове крутилась одна цель: закрыть глаза и удержать вещи. Конфликт держался рядом, в воздухе: чужая гостиница, чужие правила, мужчина в кепке, слишком уверенный в доступе к «устрою».

Снаружи хлопнула дверь в коридоре. Шаги прошли мимо, потом вернулись. Ручка нашей двери дёрнулась один раз. Потом второй. Снова тишина.

Виктор подошёл к двери и прижал ладонь к дереву. Дыхание стало медленнее, плечи поднялись.

– Кто там? – спросил он спокойно.

Ответа не было. Ручка снова двинулась, уже осторожнее. В замке шевельнулся металл. Кто-то пробовал другой ключ.

Лампочка под потолком дрогнула и на секунду потускнела. Табличка «308» на двери изнутри бросила тень на стену. И в этой тени линия от цифры «8» замкнулась плотным кругом.

Металл в замке перестал шевелиться так же внезапно, как начался. Шаги ушли по коридору, доски под ними скрипнули два раза, потом скрип пропал. Виктор не открыл дверь. Он стоял неподвижно ещё несколько секунд, слушая, и только потом вернулся к кровати.

– Ремонтники ключи путают, – произнёс он, не глядя в глаза. Фраза звучала рабочей версией, пригодной для спокойствия.

– Путают именно наш номер, – ответ вылетел тихо. Пальцы сжали край одеяла сильнее, чем нужно.

Виктор снял куртку, аккуратно сложил её на спинку кровати. Движения были точными, они выстраивали порядок вокруг, чтобы удержать чувство безопасности. Он достал из кармана телефон, посмотрел на экран и сразу убрал.

– Связи нет. Утром разберёмся.

Снаружи загудел генератор. Шум шёл ровной волной, затем на секунду провалился и снова поднялся. На этом провале уши ловили другой звук: чьи-то голоса на этаже, короткие, приглушённые, сдержанные. Разобрать слова не получилось, но интонации были напряжённые.

В коридоре снова хлопнула дверь. На этот раз далеко. Тишина после хлопка стала плотнее. В комнате слышалось дыхание, шорох ткани, скрип матраса под коленом.

Виктор потянулся к выключателю. Свет погас, осталась только полоска из окна. В этой полоске кровати выглядели одинаковыми, и пустота комнаты вдруг перестала быть смешной. Она стала пространством, куда может войти любой.

– Ольга сказала, вертолёт утром, – произнесла фраза в темноту.

– По плану, – ответ Виктор. – По факту решит погода.

Он говорил тихо, чтобы не будить соседей на этаже, хотя «соседи» сейчас были только в воображении. Слова про погоду звучали привычно и опасно: в них скрывалась власть, которую нельзя уговорить.

– Ты весь день держался, – продолжил он. – В автобусе. На вокзале. Сейчас можно выдохнуть.

– Выдохнуть получится после посадки, – голос прозвучал, но внутри уже была тонкая дрожь. Дым на улице, табличка «долина счастья», пустые кровати, ключ с «308» – всё держалось в голове, не распадаясь на обычные мелочи.

Виктор повернулся на бок. Матрас скрипнул, пружина отозвалась длинным звуком.

– Завтрашний полёт – точка. Море увидим только при окне погоды. Если окно закроется, будет ожидание. И деньги. И нервы.

Он говорил сухо, почти деловым тоном, но в паузе слышалось другое: страх потерять шанс и страх признаться в этом.

– Ты говоришь «точка», – сказала Виктория тише. – В твоём голосе она звучит как приказ.

Виктор молчал. Генератор снова затих, и в эту щель влез чей-то шёпот из коридора. Слова не разобрались, зато одна фраза зацепилась чётко:

– …триста восьмой…

Кровь ударила в виски. Виктор сел на кровати резко, чуть не зацепив локтем стену.

– Слышала? – спросил он.

– Слышала, – ответ вышел коротким.

Виктор встал, подошёл к двери и снова замер, слушая. Шёпот ушёл, шаги спустились вниз. Доски отозвались глухо. Потом – тишина.

– Завтра держимся с Ольгой, – сказал Виктор, возвращаясь. – С ними безопаснее.

– С ними привычнее, – уточнение прозвучало без спора. Внутри поднялось другое: желание сохранить дружбу и одновременно не впустить чужие решения в свою голову.

Виктор лёг обратно. Рука нашла мою ладонь, сжала её коротко.

– Всё сложится, – произнёс он тихо. Эта фраза была просьбой, замаскированной под уверенность.

Телефон завибрировал в кармане сумки. Вибрация была короткой, один толчок, затем тишина. Экран вспыхнул сам. На нём стояло время: 23:47. Дата – 26 июля.

Сердце ударило сильнее. Палец нажал кнопку блокировки. Экран погас. Через секунду вспыхнул снова: 00:08. Затем снова 23:47. Цифры прыгали без ритма, как в автобусе, только теперь рядом была кровать, дверь, ключ, номер «308».

Виктор протянул руку, хотел забрать телефон, но остановился.

– Устала, – сказал он. – Завтра проверим.

Генератор загудел ровнее. Шёпот в коридоре больше не возвращался. В комнате стало тепло, тяжело и сонно. Веки тянуло вниз, тело проваливалось в матрас. Дыхание выравнивалось, пальцы отпускали одеяло.

Глава 3. 27 июля 2016, утро.

Телефон завибрировал на тумбочке ещё до будильника. Виктория проснулась, ладонь ударилась о холодное дерево, экран вспыхнул синим прямоугольником. За окном висела низкая пелена, стекло мокло мелкими дорожками, и в комнате стоял запах сырого постельного белья и дешёвого мыла из гостиничной ванной. В «VIP-номере» было тихо: пустые кровати вдоль стен казались чужими, только на соседней спал Виктор, уткнувшись лицом в подушку.

Виктория опустили ноги на пол, нашла тапки и прошла в общий умывальник. Вода в кране пошла рывком, ледяная. Она умылась быстро, вытерла лицо полотенцем, и вернулась к кроватям. Виктор уже сидел, растрёпанный, с тем выражением, которое появлялось у него в начале любого пути: спокойствие, собранность, и тень нетерпения, спрятанная в прищуре.

– Встаём? – спросил он тихо, чтобы не тревожить людей за стеной.

Виктория кивнула. Кухни в гостинице не было, кафе тоже, и единственным «ритуалом» оставался чай. Она достала из рюкзака пакетики китайского зелёного, два гранёных стакана и маленький кипятильник. Спираль ушла в воду, зашипела, и в воздухе расползся горьковатый травяной запах. Пары поднялись к потолку.

Виктория машинально проверила документы: паспорта, распечатка с фамилиями, номер телефона Катерины, список вещей «на вертолёт». Бумага уже успела впитать сырость, края размякли. В голове крутилась одна мысль: сегодня – вылет, потом Тугур, потом море. Эта цепочка держала их двое суток в дороге.

Они успели сделать по первому глотку, когда телефон снова вздрогнул. На экране высветилось имя: Катерина.

– Алло, – сказала Виктория, и голос сорвался на слишком бодрый тон.

Катерина говорила быстро, деловым темпом; фразы ложились одна за другой, без пауз, с привычкой управлять людьми через ясные команды.

– Слушайте внимательно. Вылета сегодня не будет. Дождь, туман на седловине, борт в резерве. Я вас не бросаю, просто сейчас смысла нет дёргаться. Я позвоню, когда появится окно.

– Совсем никак? – Виктория прижала стакан к ладони, чтобы не заметили дрожь в пальцах.

– На этой погоде всё меняется каждые два часа, – отрезала Катерина. – Потому находитесь рядом с гостиницей. По посёлку не разбредайтесь, ладно? И ещё. Мне надо, чтобы вы с Ольгой держались вместе. Детей не отпускайте одних.

Виктория поймала взгляд Виктора: он слушал по её лицу, по паузам между словами.

– Катя, завтра шанс есть? – спросила она, сдерживая спешку в голосе.

Катерина выдержала короткую паузу. В трубке простучал дождь, где-то рядом хлопнула дверь.

– Шанс есть. Вы цель знаете. Я её знаю. Решаю по факту. Всё.

Связь щёлкнула и провалилась в тишину. Виктория медленно опустила телефон. Стакан с чаем обжёг пальцы, и это ощущение помогло удержать лицо.

– Перенесли, – сказал Виктор. Он произнёс это просто, без вопросов.

– Перенесли, – повторила Виктория. Слова легли в воздух тяжело.

Виктор отставил стакан и натянул куртку.

– Пойдём к Ольге. Лучше пусть услышит сразу. Потом будем думать, чем занять день.

Ольгу нашли в коридоре: она уже собирала детей, пыталась выдать им по печенью, хотя те ещё сонные и капризные. Муж Ольги стоял рядом, с телефоном в руках, проверял связь и хмурился.

– Катерина звонила? – спросила Ольга, даже не здороваясь. Она читала новости по лицам.

Виктория кивнула.

– Сегодня не летим.

Ольга на секунду закрыла глаза. Потом быстро улыбнулась детям, подхватила младшего, чтобы он не расплакался.

– Значит, день, – сказала она громче, чем нужно. – Ничего. Главное, что все рядом.

Её муж поднял брови и тихо спросил у Виктора:

– А если так неделю?

Виктор пожал плечами.

– Тогда будет неделя. Мы тут в гостях у погоды.

Виктория заметила, что он выбирает слова аккуратно. Он поддерживал Ольгу, давал ей опору, и одновременно прятал собственное раздражение за спокойной интонацией. Ольга тоже играла: детям она показывала уверенность, взрослым оставляла короткие вопросы, от которых становилось видно – внутри у неё тоже дрожит пружина.

Через час они стояли у окна общего холла. Снаружи вытягивалась улица, утоптанная грязью, покосившиеся заборы, редкие люди в резиновых сапогах. Дождь то стихал, то возвращался мелкой дробью. Площадка, где должен был садиться вертолёт, оставалась пустой; пустота резала сильнее, чем любые слова.

Виктория вынула телефон, открыла заметки: заранее была заготовка поста про дорогу, про «долину счастья», про ожидание большого моря. Палец завис над кнопкой «опубликовать». На экране горела одна полоска связи, потом исчезла. Нажатие ничего не изменило, только кружок загрузки начал вращаться и замер.

– Смотри, – сказал Виктор и показал на стекло. По нему стекала струйка, ровная, с острым краем; она дошла до нижнего края, дрогнула и распалась на мелкие капли. Виктор смотрел на эти капли слишком внимательно и хмурился, проверяя что-то внутри себя.

Телефон коротко пискнул. Пришло сообщение от Катерины: «Ждите. На связи».

Виктория перечитала эти два слова и почувствовала: внутри сдвигается что-то тонкое – ожидание перестало быть праздником. Оно стало работой. За окном кто-то прошёл по гравию, тяжело, мерно, и через секунду шаги исчезли. Виктория подняла голову: коридор был пуст, дверь в холл закрыта, а тишина стала плотнее.

Сеть вернулась на секунду – и снова исчезла. Экран погас, оставив на нём круг загрузки, застывший на пол-оборота. Виктория положила телефон в карман и вышла на крыльцо гостиницы. Дождь мелко моросил, без ветра. Посёлок накрыло серой крышкой неба.

Виктор шёл рядом, руки в карманах, плечи чуть подняты. Ольга вела детей к магазину, муж Ольги нёс пакет с печеньем и раскрасками, добытыми у администратора гостиницы. Катерина обещала звонок «по окну» и пропала. Время сжалось в узкую дорожку между «ждать» и «занять руки».

– Давайте хотя бы пообедаем нормально, – сказал Виктор. – Потом решим, где ловить связь.

Ольга кивнула, не глядя на него: она одновременно считала шаги детей и капли на их капюшонах.

– В магазине есть лапша, – ответила она. – Детям хватит.

Магазин оказался тесным, с мокрым линолеумом и полками, где рядом стояли консервы, лампочки и пачки сухого чая. За прилавком сидела женщина в вязаной шапке, лицо у неё было усталое и внимательное. Она посмотрела на гостей, задержала взгляд на городских куртках, на рюкзаках.

– Вертолётники? – спросила она без приветствия.

Виктория ответила первой:

– Туристы. На Тугур. Сегодня не вылетели.

Женщина коротко усмехнулась.

– Сегодня тут много кто не вылетел. Вчера – тоже. Погода любит порядок. Сначала дождь, потом решение.

– Решение кого? – бросил Виктор, и в голосе проступила резкость.

Женщина не обиделась. Она потянулась за пачкой лапши, и разговор съехал в сторону товара.

– Решение неба. Вам что нужно? Лапша, хлеб, печенье? Воды горячей нет.

Ольга опустила взгляд на детей и мягко вмешалась:

– Нам бы ещё раскраску, если есть. И батарейки.

Женщина кивнула, выложила на прилавок пару упаковок, а потом, уже тише, сказала Виктории:

– Связь ловится на горке, возле старой площадки. Там антенна. Только мокро, дорога скользкая. Детей туда не тащите.

Виктория запомнила эти слова. Внутри поднялось раздражение: связь, которая зависит от горки и одной антенны, выглядела насмешкой. Но раздражение стало топливом, оно давало направление.

На обратном пути они свернули к зданию администрации: Катерина иногда появлялась там, решая вопросы с бортом и списками. Дверь была приоткрыта, в коридоре пахло мокрыми куртками. У стен сидели ещё двое, с сумками под ногами.

Катерина вышла из кабинета, заметила их, сразу подняла ладонь, ставя паузу в разговоре.

– Я знаю, что вы хотите спросить, – сказала она Виктории. – Ответ прежний: ждём окно.

– Мы просто… – начала Виктория.

– Просто вы нервничаете, – перебила Катерина. – Это нормально. Виктор, – она повернулась к нему, – не дёргай группу. Мне сейчас важнее, чтобы вы не разбрелись и не полезли в тайгу по колено в грязи.

Виктор усмехнулся.

– Тайга переживёт.

– Тайга переживёт, а вы мне потом отвечайте за детей, – отрезала Катерина. – Я с пилотом на связи. Только связь у меня через два часа. Идите в гостиницу. Ждите.

Катерина говорила жёстко, и Виктория услышала под этой жёсткостью усталость. Катерина держала лицо организатора, а глаза выдавали другое: она считала риски, и каждый риск давил ей на плечи.

Они вернулись к гостинице, сварили лапшу кипятком из термоса, который Виктор накануне наполнил в коридоре. Дети ели торопливо и шумно, Ольга улыбалась им, уговаривала не проливать. Муж Ольги достал из рюкзака старый журнал, расправил его на коленях. На обложке выцвела фотография реки и подпись про геологию района.

– Смотри, – сказал он Виктории, поймав момент, когда дети отвлеклись. – Тут статья про прииски. Про Весёлую Горку. Забавно выходит: ехали к морю, а рядом золото и старые поселения.

Виктория провела пальцем по страницам. Бумага пахла пылью. В тексте мелькали фамилии, годы, слова про артели и «богатую россыпь». Ладонь вспотела, и Виктория убрала руку, чтобы не оставить след.

– Готовы идти на горку? – спросил Виктор. Он не смотрел на журнал, его интересовало действие.

Ольга сразу напряглась.

– С детьми?

– Детей оставим в холле, – сказал Виктор. – Тут люди есть, администратор.

Ольга прикусила губу. Её муж сделал вид, что листает дальше, но Виктория заметила его взгляд: ему тоже не нравилось оставлять детей, и он молчал, чтобы не вступать в спор.

Виктория выбрала тон спокойнее.

– Идём втроём. Ольга остаётся. Виктор быстро проверяет связь, выкладывает пост, пишет Катерине вопрос. Возвращаемся.

Ольга выдохнула. Это решение устроило её, и она кивнула Виктории коротко.

Дорога к «горке» шла мимо двухэтажных домов, мимо забора с облупившейся краской, мимо старой детской площадки, где качели скрипели от дождя. Грязь прилипала к подошвам, вода собиралась в ямах. Виктор шёл быстрее всех, плечи у него расслабились, ему наконец дали задачу.

У самой площадки стоял столб с потускневшей табличкой. Буквы расплылись, но стрелка ещё держалась на двух гвоздях. Виктория подошла ближе и прочитала: «Аэродром». Ниже висела вторая дощечка, более старая, с кривыми цифрами и коротким словом, которое резануло глаз: «Весёлая Горка».

Виктор остановился рядом, положил ладонь на мокрое дерево.

– Пять километров, – сказал он, разглядев остаток цифры. – Вон туда.

Виктория почувствовала, что день перестал быть пустым. Появилось направление, которое не обещало вертолёта и моря, зато цепляло другим – чужой историей, спрятанной рядом. В кармане ожил телефон: одна полоска связи вспыхнула и удержалась.

Она подняла экран и увидела, что застывший круг загрузки пошёл дальше. Пост начал уходить в сеть. Следом ушло короткое сообщение Катерине: «Связь есть. Мы рядом. Ждём».

Виктор посмотрел на неё вопросительно.

– Появилась, – сказала Виктория.

Сверху, из тумана, донёсся низкий гул. Он оборвался и сразу исчез. Виктория подняла голову: небо оставалось серым и пустым. Гул оставил после себя напряжение, которое не объяснялось погодой. Виктор молча сжал губы и ещё раз взглянул на дощечку с названием. Виктория тоже посмотрела на это слово и поймала себя на мысли: оно звучит слишком легко для места, где всё решает сырость и ожидание.

***

К вечеру дождь не усилился и не ушёл. Он держался на одном уровне, именно столько, чтобы испортить обувь и настроение. Виктория спустилась в холл гостиницы и поймала себя на том, что устала от одного и того же звука – капли по железному подоконнику. Дети Ольги раскладывали на журнальном столике раскраски; карандаши скользили по бумаге, оставляя яркие полосы. Ольга сидела рядом, улыбалась им, а глаза то и дело уходили к двери.

Виктор подошёл ближе и сказал тихо:

– Тут за ночёвку дерут. И жить в общем номере – удовольствие на час. Давай спросим про частный дом.

Ольга подняла голову.

– Катерина говорила, у местных можно остановится. У Онко, вроде.

Имя прозвучало в воздухе просто, по-местному, и Виктория сразу отметила: в нём уже слышалось доверие. Она достала телефон, связь прыгала, но СМС прошла. Катерина ответила через минуту: «Да. Идите к Ивану Ильичу Онко. Скажете – от меня. Дом с зелёным забором, у ручья».

– У ручья, – повторил Виктор, и в голосе мелькнула тень раздражения. – Утром Катерина просила держаться подальше от воды. Теперь отправляет к дому у ручья.

– Она имела в виду канавы и грязь, – сказала Виктория. Слова прозвучали увереннее, чем ощущение внутри.

Они собрали вещи быстро. Виктор взял на себя тяжёлое, Виктория – документы и телефоны. Ольга с семьёй оставались в гостинице, детям рано было менять место, да и Ольга не хотела лишней суеты. Она проводила их до крыльца и сказала почти шутливо:

– Если у вас там печка – я к вам жить перейду.

– Печка будет, – ответил Виктор. – И чай.

Дорога к дому Онко оказалась короткой, но вязкой. Грязь прилипала к подошве тяжёлым пластом. По обочине тянулась канава, вода в ней текла, тихо, без всплесков. Из-за заборов доносились голоса, где-то лаяла собака.

Зелёный забор нашли сразу. Свежая краска на досках, на калитке висел железный крючок. Виктор постучал костяшками. Сначала никто не ответил. Потом послышались шаги и щёлкнула щеколда.

На пороге стоял мужчина высокий, сухой, с прямой спиной. Волосы седые, лицо обветренное, взгляд цепкий. Он посмотрел на них сверху вниз и не спросил, кто они; спросил другое:

– Откуда?

– Из Хабаровска, – ответил Виктор, тоже выпрямившись. – на Тугур. Она сказала, можно у вас переночевать. Мы муж с женой.

Мужчина прищурился.

– Документы есть?

Виктория почувствовала: внутри на секунду поднялась волна возмущения. Потом она вспомнила слово «участковый» из Катерининых рассказов и поняла: для этого человека вопрос с документами равен вопросу о порядке. Она достала паспорт, протянула.

Мужчина взял осторожно, не спеша. Пролистал, посмотрел на фотографию, потом на лицо Виктории. Вернул.

– Иван Ильич, – представился он наконец. – Заходите. Обувь снимайте на крыльце. У нас чисто.

Сразу за ним появилась женщина, ниже ростом, полная, с тёплым лицом и строгими руками. Она держала полотенце в обеих руках и уже смотрела на мокрые рукава.

– Господи, промокли, – сказала она. – Проходите. Я Мария Семёновна. Сначала чай, потом разговоры.

Во дворе стояла летняя кухня – маленький деревянный флигель. Доски потемнели от времени, но дверь закрывалась плотно. Внутри пахло сухими дровами и печной золой. Печка занимала угол, рядом – кровать под клетчатым покрывалом, стол и лампа с зелёным абажуром. Виктория вошла и ощутила: тело разжалось. Здесь было теплее, тише, и чужая гостиничная пустота осталась за калиткой.

Иван Ильич поставил у стены табурет, показал на печку.

– Топить умеете?

Виктор ответил без паузы:

– Умею.

Иван Ильич кивнул с уважением, которое он не выдал бы словами. Потом добавил:

– Катерина народ водит разный. А вы, видно, нормальные. Только порядок соблюдайте. Ночью по посёлку не шастать.

– Мы и не собирались, – сказала Виктория. И тут же услышала в собственном голосе нотку оправдания. Ей это не понравилось.

Мария Семёновна принесла чайник и чашки, поставила тарелку с вареньем и хлебом. Она смотрела на гостей внимательно, но без подозрения, она оценивала их по мелочам: хват за кружку, порядок в вещах, слова благодарности.

– Дожди у нас умеют людей усаживать, – сказала она, разливая чай. – Поторопиться не дают. Привыкайте.

Виктория сделала глоток. Чай оказался крепким, с дымком, и сразу согрел горло. Виктор улыбнулся, впервые за день улыбнулся по-настоящему.

Пока они пили, Виктория заметила на полке у окна стеклянную банку. Внутри лежал жёлтый песок, крупинки поблёскивали даже в тусклом свете лампы. На крышке маркером было написано одно слово: «Онко».

Виктория протянула руку, коснулась банки пальцем. Стекло было холодным. Крупинки внутри сдвинулись, оставив на стенке тонкую дорожку. Виктория резко убрала руку, поймав себя на странном ощущении: в этом песке было слишком много внимания, слишком много памяти, чтобы быть просто сувениром.

– Это что? – спросила она, стараясь говорить ровно.

Мария Семёновна на секунду задержала взгляд на банке.

– Память, – сказала она. – И лишний повод не шутить с местом.

Виктория посмотрела на Виктора. Он тоже заметил банку, и в его взгляде появилось то же напряжение, что утром у окна: он искал правило, по которому живёт этот посёлок.

***

Лампа под зелёным абажуром мигнула два раза и выровнялась. Виктория успела снять мокрую куртку, повесить её на гвоздь у двери летней кухни и разложить вещи по углам, чтобы не мешались под ногами. Печь гудела: Виктор подложил пару сухих полешек, заслонку прикрыл на палец. Внутри флигеля быстро стало тише – шум дождя ушёл в фон, остался только редкий стук капель по железу снаружи.

За стеной хлопнула дверь, и почти сразу послышались шаги по доскам двора. Мария Семёновна заглянула без стука, будто проверяла, в порядке ли гости.

– Идите в дом, – сказала она, глядя на печь и на ладони Виктора. – Поедите нормально, потом хоть до утра сидите. Туманом людей придавило, значит – чайку добавим.

Виктор потянулся за курткой. Виктория машинально посмотрела на банку с песком на полке. Надпись «Онко» на крышке осталась в том же месте, где её оставили, крупинки внутри тоже. Всё спокойно. Эта спокойность раздражала.

В основном доме было теплее и теснее. Пахло щами, жареным луком, мокрой шерстью и сухими дровами. В сенях стояли сапоги разного размера, на стене висел старый ремень и форменная фуражка с выцветшим околышем. Иван Ильич мельком заметил взгляд Виктории на фуражку и повёл плечом, будто сдвинул её с разговора.

Стол накрыли быстро: миски, хлеб, картошка, солёные огурцы. Мария Семёновна села напротив, сложила руки на коленях, внимательно посмотрела на гостей. Иван Ильич занял место у окна, где стекло дрожало от дождя.

– Катерина сказала, вы на море, – произнёс он. – В море сейчас пусто, а на земле грязно. Везёт вам.

Виктор улыбнулся краем губ.

– Везение спорное.

– Спорное – хорошее слово, – Иван Ильич поднял ложку, будто отмечая реплику. – В городе так говорят.

Виктория уловила, как он ведёт разговор: бросает фразу, ловит ответ, проверяет тон. Вопросы прямые он пока не задавал, зато заставлял отвечать на мелочи. Мария Семёновна вмешивалась мягко, но тоже держала темп – добавляла тарелки, подливала чай, выдергивала разговор из пауз.

– Детей есть? – спросила она, будто между делом.

– Есть, – ответила Виктория и запретила себе дальше продолжать. Слишком личное. Мария Семёновна отметила это взглядом и тут же отвела глаза к чайнику.

Иван Ильич отложил ложку, вытер усы салфеткой.

– Ладно. Раз дождь вас задержал, расскажу, чем тут народ себя пугает и смешит, – сказал он. – Хотя бы услышите, что за посёлок.

Он говорил без хвастовства, будто зачитывал протокол. В этом протоколе было место и смеху.

– Пекарня у нас была… – начал Иван Ильич и посмотрел на Виктора. – Была. Тогда ещё печь стояла на дровах, хлеб пах по всему поселку. Ночью дежурный выходил, окна проверял, чтобы никто не полез. И вот – звонок. «Хулиган, – говорят, – ходит вокруг пекарни. Стучит. Смеётся». Смеётся, представляете?

Мария Семёновна фыркнула и сделала вид, что сердится:

– Смеётся он. Ты тогда тоже смеялся, только потом.

Иван Ильич не улыбнулся, продолжил:

– Вышел я. Фонарь в руке, шинель на плечах. А вокруг пекарни ходит фигура. Чёрный костюм, плечи ровные, рукава длинные. Фонарь светит – а у него блеск по ткани, вода стекает. Идёт уверенно. По кругу.

Виктория почувствовала, как Виктор перестал жевать. Слова «по кругу» он услышал иначе, чем остальные. Иван Ильич тоже это заметил: задержал взгляд на Викторе на долю секунды и снова перевёл глаза на окно.

– Подхожу, – продолжал он. – Говорю спокойно. Он разворачивается. И лицо у него… – Иван Ильич прижал пальцы к виску, будто выбирал, что именно сказать. – Морда. Уши круглые, нос мокрый. Медведь. На задних лапах. Стоит, слушает, головой крутит. Потом – шаг, второй. И опять по кругу, вокруг пекарни.

Мария Семёновна коротко рассмеялась. Смех у неё был быстрый, хозяйский.

– Он ещё потом в печь лез, помнишь? – добавила она.

– Помню, – Иван Ильич кивнул. – Догнать его сложно. Он ходит и ходит, будто место проверяет. Я за ним. Он за угол – и в темноту. Собака наша тогда голос подала, на цепи рвалась. Медведь развернулся, на собаку посмотрел. Глаза спокойные. И пошёл дальше. Потом утром нашли следы. Ровный круг.

Виктория смотрела на Ивана Ильича и понимала: он выбирает, что оставлять на поверхности. История смешная, народная, но внутри неё есть другое – привычка к кругу, к повторению. Иван Ильич бросил эту деталь и проверил реакцию. Виктория удержала лицо, только пальцы сильнее сжали кружку.

– И чем закончилось? – спросила она.

Иван Ильич поднял плечи.

– Ушёл в сопки. Потом через неделю опять приходил. Тоже в дождь. В тот же час. Я тогда понял: зверь ходит туда, где ему удобно. А людям кажется – знак.

Мария Семёновна перестала смеяться, поставила чашку на стол.

– Людям многое кажется, – сказала она тихо. – Особенно, когда туман лежит низко.

Виктория уловила, как хозяйка меняет тему. Уводит разговор от «знаков» и возвращает к еде, к быту. Ведёт свою игру: держит гостей в тепле и подальше от того, что может разбудить страх.

Иван Ильич посмотрел на часы над дверью. Стрелки шли медленно, слышно.

– Ночь длинная, – произнёс он. – В дождь она всегда длинная. Сидите, ешьте.

За окном что-то тяжёлое ударило по доскам крыльца. Звук короткий. Мария Семёновна замерла, ложка в её руке застыла в воздухе. Иван Ильич поднял голову, прислушался. В доме стало так тихо, что тик часов проступил резче.

Снаружи прошёл ещё один удар. Потом скрипнула ступенька.

Иван Ильич встал, взял фонарь у двери.

– Сидите, – сказал он Виктории и Виктору. – Это может быть просто ветер. А может – кто-то решил проверить, закрыта ли калитка.

Он вышел. Мария Семёновна продолжала сидеть, глядя в стол, и только пальцы её чуть подрагивали на краю салфетки. Виктория поймала взгляд Виктора: он уже не улыбался. В этот момент смех про медведя остался где-то далеко, а вокруг стола встал другой круг – ожидание, которое не объяснялось погодой.

Иван Ильич вернулся через минуту, вытер сапоги о коврик и поставил фонарь на место. На рукаве у него блестели капли. Он не сказал, что видел во дворе. Он просто сел и взял ложку, будто ничего не случилось. Мария Семёновна тоже не спросила. В их молчании лежал порядок, выученный годами.

Виктория почувствовала, что её пытаются оставить по эту сторону двери – в тепле, в еде, в разговоре о мелочах. И всё же взгляд сам тянулся к окну, к чёрному двору, где дождь стучал по крышам.

– Вы спрашивали про банку, – неожиданно произнёс Иван Ильич, не поднимая глаз. – Про песок. Там у вас, в летней кухне.

Виктория кивнула. Виктор напрягся, отодвинул тарелку чуть дальше.

– Видели, – сказал он.

Иван Ильич медленно поднял глаза.

– Видели – значит, запомнили. Это хорошо.

Мария Семёновна поставила на стол блюдце с вареньем и сказала мягко:

– Давайте без охоты. Люди разные приезжают. Кто ради моря, кто ради песка.

Фраза прозвучала спокойно, но Виктория услышала в ней предупреждение. Иван Ильич наклонил голову, соглашаясь, и продолжил.

– Бриакан зовут долиной счастья, – сказал он. – Счастье тут простое: если руки целые и печь топится, уже повезло. А ещё здесь золото. Оно раньше людей сводило с ума сильнее водки.

Он говорил уже иначе: смех ушёл, слова стали тяжелее, паузы длиннее. Виктория почувствовала, что её дыхание подстраивается под эти паузы.

– До революции тут артели ходили, – Иван Ильич провёл пальцем по краю кружки. – Прииски открыли, пошли старатели. Кто пешком, кто на лошадях, кто по реке. Поставили поселение. Весёлая Горка. Название лёгкое. Место тяжёлое.

Виктория заметила, как он произнёс «Весёлая Горка»: голос стал глуше. Мария Семёновна глянула на мужа и тут же отвела глаза, занялась чашками. Она знала, куда он идёт, и всё равно дала ему говорить.

– Там шум стоял, – продолжал Иван Ильич. – Пили, играли, дрались. Домики тесные, окна мутные, свет ночами горел до утра. Винокурня была. Ягодное вино гнали. Люди туда входили и выходили другими.

Виктория поймала себя на желании спросить: «Вы там были?» – но удержалась. Иван Ильич сам поставил границу: он не рассказывал о себе, он рассказывал о месте. И эта граница выглядела намеренной.

– Про китайца слышали? – спросил он вдруг, глядя прямо на Викторию.

Виктория не ожидала прямого вопроса. Пальцы у неё на секунду одеревенели.

– Нет, – ответила она. – Только… общие слова.

Иван Ильич кивнул.

– Тогда слушайте. Пришёл туда китаец. Старатель. Имя в бумагах записали криво, потом люди по-своему звали. Чень. Он мыл золото тихо. Не лез в карты, не лез в драки. Золота намыл прилично. И однажды пошёл в посёлок – менять, покупать, отправлять домой. Дорога короткая. Вернуться он не успел.

Мария Семёновна тихо вздохнула и поставила чашку на стол слишком жёстко. Звук получился сухой. Иван Ильич не смотрел на неё.

– Банда была, – сказал он. – Грабили тех, кто возвращался с намыва. Их потом ловили. Разное говорили. Кто-то исчез. Кто-то сел. А китаец остался там, в земле. Без имени, без дороги домой.

Виктор прижал губы, взгляд у него стал колючим.

– И вы это знаете, потому что… – начал он.

Иван Ильич поднял ладонь.

– Потому что я участковым был. Потому что бумаги смотрел. Потому что старики много говорят, когда думают, что их уже никто не слушает.

Это прозвучало без оправдания. И всё же в голосе Ивана Ильича было ещё одно – выбор, что именно из стариковых разговоров выпускать наружу. Он сохранял ключи от чужих историй и отдавал их дозировано.

Мария Семёновна наклонилась к Виктории, будто хотела смягчить тяжесть.

– У нас тут всё рядом: море, золото, кладбище, – сказала она. – Только туристы видят море. Остальное узнают по дороге.

Виктория почувствовала, как у неё по коже прошла волна холода, хотя в доме было тепло. История про Ченя легла слишком близко к тому, зачем они ехали: чужая жизнь, которая оборвалась рядом с их будущим маршрутом.

– Зачем вы нам это рассказываете? – спросила Виктория.

Иван Ильич посмотрел на неё долго.

– Потому что у вас глаза живые, – сказал он. – И потому что люди, которые едут в тайгу, иногда думают, что тайга им должна. Тайга никому не должна. Она берёт долг по-своему.

Слово «долг» повисло над столом. Виктория заметила, что Виктор откинулся на спинку стула, будто ему стало тесно. Мария Семёновна быстро наложила ещё картошки, заговорила про погоду, про то, что завтра туман может подняться. Она пыталась закрыть тему, пока она не стала опасной.

Иван Ильич внезапно встал и вышел в сени. Вернулся с небольшой вещью в ладони – плоской, тёмной. Положил на стол рядом с хлебом. Это оказался старый пуговичный жетон или монета, стёртая, с едва заметными знаками.

– На Горке иногда находят такие, – сказал он. – Люди находят и молчат. Молчание тоже решение.

Виктория наклонилась ближе. Металл был холодным, влажным, будто его только что держали в дождевой руке. На краю проступали царапины. Она не стала трогать. Внутри поднялось ощущение, что прикосновение изменит что-то слишком быстро.

– Катерина вас туда не поведёт, – добавил Иван Ильич. – Ей отвечать за людей. А место… место умеет подбрасывать вопросы.

Он убрал монету обратно, спрятал в карман, словно проверил, что эффект достигнут. Виктория поняла: Иван Ильич только что показал им нитку, но конец нитки оставил у себя.

Позже, уже в летней кухне, когда Виктор снова занялся печью, Виктория достала телефон, чтобы посмотреть время. Экран вспыхнул. На мгновение, в верхней строке даты мелькнули другие цифры. Потом всё вернулось: 27 июля 2016.

Виктория замерла, пальцы не двигались. Дождь стучал по крыше, печь гудела, Виктор шевелил угли кочергой. А в голове осталась одна короткая, чёткая мысль: если цифры могут дрогнуть, значит, дрогнуть может и день.

Глава 4. 29 июля 2016, день

Лопасти на стоянке ещё молчали, а воздух уже дрожал – тонко, нервно, как перед резким хлопком. С крыш капало после ночного ливня, грязь у ворот площадки стягивалась коркой, и солнце, выбравшись из прорехи в тучах, ударило в глаза так неожиданно, что на секунду пришлось прищуриться и остановиться.

Виктор шагал рядом быстро, с той знакомой собранностью, которая появлялась у него в дороге, когда оставалось только действие: подняться, успеть, пройти, договориться. За спиной тянулся рюкзак, ремень впивался в плечо. Подошвы липли к земле. К дому хозяев возвращаться уже не хотелось – будто там, за забором, снова нависнет тяжёлое небо и начнётся прежнее ожидание.

Телефон в ладони завибрировал коротко, почти сердито.

– На связи? – голос Катерины прозвучал сухо, без привычных улыбок в интонации. – Подходите. Сейчас окно. Не теряйтесь по дороге.

Катерина говорила так, будто окно могло захлопнуться в любую секунду. Слова не объясняли, кого именно могут «потерять», но смысл в них сидел крепко: тут всё решается на месте, и место это – площадка, люди, весы, списки.

– Мы уже у сетки, – ответ прозвучал спокойнее, чем ощущалось внутри. – Минут пять.

– Хорошо. Багаж соберите компактнее. И… – короткая пауза, – улыбайтесь. Поняли?

Связь прервалась. Экран потемнел, а в ушах осталось «улыбайтесь» – странное слово для мокрой тайги, ржавых бочек у ангара и вертолёта, который мог унести мечту или оставить её на земле.

У входа на площадку толпились люди. Кто-то прижимал к груди пакеты с продуктами, кто-то тащил короба. Мужчина в камуфляже перекладывал канистры из одной кучки в другую и поглядывал на бумажку в руке, где карандашом были выведены фамилии. Дети Ольги – оба – крутились рядом, то приседая, то подпрыгивая на месте, будто сама возможность улететь придавала им пружины в ногах. Ольга стояла чуть в стороне, на лице усталость, на плечах – привычка собирать семью в кучу и не показывать, что внутри уже все срывается.

– Солнце вышло, – сказала она без радости, словно проверяла факт. – Значит, шанс есть.

Виктор кивнул и молча показал глазами на вертолёт: зелёный корпус, мокрые потёки, высокий хвост, дверца распахнута. Внутри мелькали фигуры – экипаж готовился к полету.

В стороне, ближе к диспетчерской будке, стояла Катерина. Её яркий платок был наброшен на плечи, но от мокрой погоды он потемнел. Она разговаривала с мужчиной в форме – летчиком или старшим бортмехаником – и время от времени бросала взгляд на толпу, будто отбирала её по каким-то своим внутренним правилам.

Подошли ближе. Катерина обернулась сразу, взгляд цепкий.

– Вы где были вчера? – спросила она так, будто речь шла о совсем другом – о надёжности.

– У хозяев в доме, – ответила Виктория. – Дождь…

Катерина коротко махнула рукой: тема закрыта.

– Чемоданы сюда. Рюкзаки сюда. Документы рядом. Давайте быстро.

Виктор подхватил наш багаж, поставил у общей кучки. Ткань рюкзаков сразу покрылась каплями. Ольгин муж присел, чтобы затянуть ремень на своей сумке, поднял глаза на Виктора и усмехнулся уголком губ:

– Сейчас начнётся арифметика.

Слово «арифметика» зацепилось неприятно. Здесь оно означало не числа, а людей.

От будки донеслось: вертолёт с «москвичами» ушёл раньше. Кто-то произнёс это вслух с оттенком раздражения, кто-то – с завистью. Дальше пошли версии: у кого-то «связи», кто-то «решил вопрос». Никто не произнёс это прямым обвинением, но каждый звук будто тянул в одну сторону: в мире, где на всё влияет погода, люди всё равно продолжают играть в привычные правила.

Катерина подошла ближе, лист в руке согнула пополам.

– Слушайте сюда. По списку – вы, Ольга с мужем, двое детей, ещё трое местных. Багаж берём по минимуму. Тяжёлое оставляем. По прилёту заберут следующим рейсом, если он вообще будет.

– А если следующий рейс отменят? – спросил кто-то из толпы.

Катерина посмотрела так, будто вопрос задавали про судьбу.

– Тогда заберёте в следующий раз. Или домой так повезёте. Тайга терпеливая, – сказала она, и в этих словах прозвучала не утешительная философия, а опыт.

Экипаж вывел на площадку переносные весы. Мужчина в форме бросил взгляд на общий груз, что-то отметил на листе. Второй прошёлся по людям, оценивая не лица, а цифры: кто сколько, кто с чем, кто с ребёнком.

Виктор наклонился к уху:

– Видишь? Они уже считают. Значит, всё зависит от веса.

Кивок получился механическим. Ладони вдруг стали влажными, хотя солнце сушило всё вокруг. Во рту появился привкус железа – тот самый, который приходит перед важным шагом, когда тело опережает голову.

Ольга подозвала детей ближе, поправила младшему куртку и сказала негромко, с тем тоном, которым обычно убеждают ребёнка перестать вертеться:

– Слушайте маму. Не разбегаться.

Старший кивнул слишком серьёзно. Младший продолжал глядеть на вертолёт так, будто это большой живой зверь, который вот-вот поднимется и уйдёт, если моргнуть.

Катерина снова сняла телефон, коротко переговорила с кем-то, затем подняла глаза на нас:

– Есть окно. Сейчас садим. Спокойно, без толкотни.

«Сейчас садим» прозвучало почти торжественно. Внутри поднялась волна, от которой хотелось улыбнуться и одновременно схватить Виктора за руку, чтобы он никуда не делся. Виктор глянул на меня, и в этом взгляде было: «всё, пошли». Он уже думал следующими шагами.

У двери вертолёта бортмеханик поднял ладонь – жест остановки. Он не говорил громко, но его слышали все.

– По одному. Сначала багаж. Потом пассажиры. Дети рядом со взрослыми.

И тут же, совсем тихо, почти шёпотом, он сказал своему:

– Смотрим по перегрузу.

Слова улетели в шум ветра, но они успели донестись до меня. Вертолётная надежда стояла здесь, на мокрой земле, и улыбаться по совету Катерины становилось всё труднее.

Бортмеханик наклонился к списку, провёл пальцем по строкам и остановился на фамилии – будто выбирал, кого вычеркнуть ещё до взлёта.

Карандаш скрипнул по бумаге так резко, что звук перекрыл гул ветра.

Бортмеханик выпрямился и посмотрел на толпу. Лицо у него было усталое, будто он уже провёл эту сцену десятки раз и каждый раз выходил виноватым перед всеми.

– Внимание, – сказал он. – По расчёту выходит перегруз. В таком виде борт не поднимем.

Площадка застыла. Кто-то сделал шаг вперёд, кто-то, наоборот, отступил, словно от удара.

– Как перегруз? – Катерина подошла ближе, голос стал жестче. – У вас же список утверждён. Вы же вчера говорили – окно, если прояснит.

– Прояснило, – ответил бортмеханик, и в слове не было ни капли радости. – Ветер сдвинулся, высота облачности гуляет. По факту – другой режим. Безопасность важнее. Считаем снова.

Он кивнул второму члену экипажа, тот показал на груду сумок.

– Снимаем часть груза.

– Мы всё по минимуму, – быстро сказала Ольга. – Там только детское и документы.

– По минимуму у всех, – прозвучало в ответ. И опять – без злости, с ровной усталостью.

Катерина попыталась улыбнуться – так, как умеют улыбаться люди, которые привыкли решать вопросы.

– Давайте так. Взрослые местные остаются, туристы улетают. Дорога у них дальше, у нас тут… – она оборвала фразу, будто в ней вдруг стало слышно то, что лучше не произносить.

Бортмеханик посмотрел ей прямо в глаза.

– Места распределяются по весу. И по необходимости, – сказал он. – Ребята, решение принято.

Слово «принято» прозвучало окончательно. Внутри всё сжалось, а мысли стали короткими, как шаги по мокрым доскам.

– Какие ребята? – Виктор шагнул ближе. Плечи у него напряглись, голос стал низким. – Мы неделю сюда ехали. Два дня сидим. Всё упаковали. Вы сейчас говорите «перегруз», и что дальше?

Бортмеханик не отвёл взгляд.

– Дальше – летят дети.

На секунду показалось, что воздух разошёлся трещиной. Слова «летят дети» повисли отдельно, как команда, которую нельзя отменить.

– Какие дети? – я услышала собственный голос со стороны, слишком тонкий. – Все дети? Все пассажиры?

– Двое, – уточнил он и кивнул на Ольгиных ребят. – Их вес позволяет. С ними – один взрослый сопровождения, если найдём возможность. Пока по расчёту – только они. Остальные на земле.

Ольга застыла. Взгляд упёрся в детей, будто она проверяла, настоящие ли они. Младший улыбался и тянулся к дверце вертолёта, старший напрягся и перестал дышать так свободно.

– Подождите, – сказала Ольга тихо, и в тишине слово прозвучало громко. – Это же… дети. Без родителей? Вы понимаете…

– Понимаю, – бортмеханик кивнул. – Поэтому сейчас решаем, кто летит с ними. Один. Если по расчёту пролезает.

Катерина повернулась к Ольге, взгляд быстрый, оценивающий. Её голос стал мягче, но в мягкости пряталась команда:

– Ольга, решай. Быстро. Либо сейчас, либо окна уже не будет.

Ольгин муж открыл рот, закрыл. Он смотрел на вертолёт, потом на детей, потом на Ольгу. Лицо у него стало чужим.

Виктор сжал пальцы до белых костяшек. Я это увидела и почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее – не слёзы, не истерика, а глухое, тяжёлое: «сейчас происходит то, что невозможно принять».

– Катерина, – Виктор сказал медленно. – Это что, шутка такая?

– Тут шуток нет, – ответила Катерина. – Либо летим так, либо не летит никто. Погода права.

Слова о погоде прозвучали почти как оправдание для всего, что люди сейчас делали руками.

Ольга резко вдохнула. В одно движение она присела рядом с детьми, обняла обоих, быстро, крепко, так, что младший пискнул.

– Слушайте, – сказала она им, и голос у неё дрожал. – Вы летите. Сядете, ждёте тётю Катю. Куда скажут – туда и идёте. Поняли?

Старший кивнул сразу, слишком взрослым кивком. Младший смотрел вверх, на лицо матери, и улыбка у него уже исчезла.

Ольгин муж шагнул к Катерине:

– Я с ними.

Катерина провела взглядом по его плечам, по сумке, будто видела цифры.

– Снимай сумку. Пустые карманы. И быстро к борту.

Бортмеханик махнул рукой: «подходите». Дети побежали к вертолёту, но Ольга успела схватить старшего за рукав и притянуть ещё раз, поцеловать в лоб. Руки у неё дрожали.

Я стояла и чувствовала, как тело стало тяжёлым, будто в подошвы залили мокрый песок. Виктор рядом дышал резко, коротко. Лицо у него было такое, что к нему лучше не подходить с чужими словами. Он смотрел на вертолёт и на детей так, будто кто-то забирал у него не билет, а кусок жизни.

Дверца хлопнула. Лопасти пошли медленно, потом быстрее. Ветер ударил в лицо, поднял пыль и мелкие капли с земли. Разговоры сразу стали бессмысленными: их всё равно не услышишь.

Вертолёт приподнялся. Сначала осторожно, будто пробовал, потом смелее. На мгновение он завис над площадкой, и я увидела в иллюминаторе детское лицо – старший, серьёзный, глаза широко раскрыты. Он смотрел вниз, на нас.

Потом корпус качнулся, машина ушла в сторону леса, к серому разрыву между тучами. Два ребёнка улетали, а мы оставались на земле, в мокрой тайге, рядом с чемоданами, которые вдруг стали лишними предметами.

И вот тогда пришло настоящее чувство: мечта об Охотском море поднялась в небо вместе с этим вертолётом. На месте мечты осталась пустота, в которой пока не было слов.

На вертолетной площадке стало непривычно тихо, и в этой тишине особенно отчётливо прозвучало одно – впереди оставался ещё целый день, который теперь нужно было прожить заново, с новым решением.

– Собираемся, – сказал Виктор так, будто слово было командой, способной вернуть землю под ноги.

Виктория шла рядом молча. Глина липла к кроссовкам, ремни рюкзака тянули плечи вниз, рот пересох. В голове крутилась одна и та же картинка: дверца закрылась, лопасти набрали ход, и дети Ольги исчезли за линией леса.

У дома Онко было душно от сырости. В сенях пахло мокрой курткой, резиной, рыбьей ухой, которую кто-то грел с утра и так и не доел. Хозяйка мельком взглянула на лица, не задала вопросов и ушла в комнату, оставив на столе кружки и чайник. Её молчание работало лучше любых слов: здесь видели, как люди возвращаются с площадки, и знали, что говорить.

Катерина позвонила спустя несколько минут. Виктор ответил сразу, не дожидаясь второго гудка.

– Ну? – в его голосе сидела та самая граница, которую лучше не трогать.

– Списки сдвинули, – сказала Катерина. – Экипаж упёрся. Сейчас так. Дальше окно закрывается.

– Окно? – Виктор усмехнулся без улыбки. – Дети улетели. Взрослые остались. Это и есть окно?

Пауза на линии тянулась. Катерина выбирала слова, и это было слышно.

– Виктор, не жги мосты. Тут завтра могут снова поднять борт. С утра будет яснее.

– С утра будет яснее уже на трассе, – отрезал Виктор. – Всё. Спасибо.

Он сбросил вызов и положил телефон на стол слишком аккуратно. Виктория увидела, как у него дрогнуло предплечье, и поняла: злость уже ушла внутрь, упёрлась в стенку, ищет выход.

Ольга сидела на краю лавки, ладони сжаты в замок. Её муж ходил по комнате от окна к двери и обратно, цепляясь взглядом за углы, за половицы, за чайник. В этом хождении было желание занять тело, чтобы голова перестала повторять одно и то же.

– Может завтра, – сказала Ольга тихо.

Виктория кивнула. Внутри поднималась усталость, густая, плотная. Она накрывала всё: Охотское море, Тугур, Шантары, планы, фотографии, обещания.

– Надо помочь собрать вещи, – добавила Ольга и посмотрела на Викторию. – Потом.

Слово «потом» стало единственной ниткой, за которую можно было уцепиться.

Дальше всё пошло привычными движениями. Достали пакеты, сложили мокрое, нашли сухое. Виктор на автомате проверил молнии, перекладывал документы в отдельный карман. Виктория вытирала стол, не видя пятен. Каждый делал своё, чтобы не встретиться глазами и не сорваться.

В коридоре вдруг хлопнула дверь. Дом вздрогнул. С улицы ворвался тонкий визгливый голос, полный воздуха и бега:

– Мам! Ма-а-ам!

В комнату влетел старший Ольгин сын. Куртка на нём была расстёгнута, на щеках – грязные полосы, дыхание рваное.

– Мы вернулись! – выпалил он. – Вертолёт! И наши… наши на дороге!

Ольга поднялась сразу, стул скрипнул. Муж шагнул к ребёнку, ухватил его за плечи.

– Где? – спросил он. – Где они?

– У поворота, – мальчик махнул рукой в сторону улицы. – Там машина остановилась, и они вылезли! И вертолёт тоже… он кружил… потом сел!

Слова не складывались в смысл. Виктория почувствовала, как кровь ударила в виски. Внутри поднялось что-то острое, почти болезненное: надежда, которую только что похоронили, вдруг дёрнули за край.

Они выскочили из дома всей кучей. Воздух на улице был тёплый, но по низинам стелилась новая сырость. По дороге шёл человек, перед ним младший бежал вперёд, спотыкаясь.

Ольга сорвалась с места. Муж пошёл быстрее, потом тоже побежал. Встреча вышла неровной и странной: Ольга остановилась в двух шагах, словно боялась сбить ребёнка дыханием, потом притянула младшего к себе, прижала так сильно, что он пискнул.

– Что… что случилось? – выговорила она, не отпуская.

Младший захлебнулся словами:

– Там… тучи! Дядя сказал: назад! Мы чуть-чуть летели, потом вниз! И потом опять сюда!

Ольгин муж стоял рядом, не зная, куда деть руки. Пальцы дрожали. Он гладил ребёнка по плечу и смотрел на Ольгу так, словно в глазах искал разрешение снова дышать.

С площадки донёсся гул. Низкий, тяжёлый, знакомый. Через несколько минут появился второй вертолёт – тот, что ушёл раньше с московскими туристами. Он опустился на землю тяжело, без торжественности, и из него начали выходить те самые «москвичи»: уставшие, сердитые, с напряжёнными улыбками, которые держались на зубах.

– Развернули москвичей, – сказал муж Ольги. – Там стеной…

– Не шути, – ответил Виктор. – Тут солнце.

Никто не спорил. Мы просто смотрели на небо. Во взгляде было то же, что у всех остальных: на этой дороге деньги и статусы превращались в бумагу, которую можно намочить и смять.

Катерина появилась позже, подошла быстрым шагом, платок на плечах съехал. Она посмотрела на детей, на Ольгу, на Викторию и Виктора. Улыбнулась. Улыбка вышла деловой.

– Вот, – сказала она. – Вернули. Я же говорила, окно гуляет.

Виктор молчал. Его молчание давило сильнее любого слова. Катерина выдержала паузу и добавила тише:

– Погоде всё равно, кто откуда. Это место любит делать всех одинаковыми. Завтра решим, что дальше.

«Это место любит» прозвучало лишним. Виктория зацепилась за эту фразу взглядом. Катерина уже отвернулась, разговаривала с экипажем, махала руками, торопила кого-то в будке. Она работала быстро, уверенно, словно пыталась перекрыть сегодняшнюю историю следующей.

Виктория стояла у обочины и смотрела на детей Ольги. Те были здесь, рядом, мокрые, живые. И всё равно внутри оставалась горечь. Планы с морем не умерли окончательно, но стали чужими, хрупкими. Стихия показала, что умеет возвращать и забирать по своему счёту.

Над лесом в стороне снова поднялся тёмный вал, и Виктория поймала себя на мысли: день ещё не закончился, а место уже готовит следующий поворот.

***

– Пойдём, – сказал Виктор ближе к вечеру, когда дом затих и в комнатах стало слышно, как вода капает с крыши в бочку. – Сейчас.

Он произнёс это так, будто отказа не существовало. Виктория подняла глаза от сумки. Ольга с семьёй перебирала вещи молча, уже без суеты. Дети сидели на полу и играли крышками от банок. Хозяева Онко снова поставили чайник, снова принесли хлеб, снова сделали вид, что всё в порядке. В этой повторяемости было что-то тревожное.

– Куда? – спросила Виктория, хотя ответ уже стоял у Виктора на лице.

– На Весёлую Горку, – коротко. – Сейчас день. Потом стемнеет.

Ольга подняла голову:

– Вы в своём уме? После такого дня?

Виктор на секунду замялся. Потом наклонился, подцепил ремень рюкзака, проверил застёжку.

– После такого дня как раз надо идти, – сказал он. – Сидеть здесь – хуже.

Он произнёс «хуже» так, что Виктория услышала в нём другое: Виктору требовалось движение, иначе он начнёт ломать мебель или собственные мысли.

Хозяйка Онко вышла из кухни, вытерла руки о фартук.

– Туда дорожка есть, – сказала она спокойно. – По ручью пойдёте. Только в дома не заходите. Пустые они… разные.

Слово «разные» зависло. Виктория посмотрела на хозяйку внимательнее. Та отвела взгляд и сразу занялась чайником, будто сама себя одёрнула.

Виктор кивнул:

– Мы только посмотрим. И назад.

Ольга вздохнула, опустила глаза в сумку.

– Смотрите, чтобы комары вас не съели. И чтобы без глупостей.

Виктория пошла в комнату, натянула куртку, взяла фонарик и бутылку воды. Руки работали быстро, но внутри было сомнение: тело просило тёплого угла, горячего чая, сна. Потом пришло другое чувство – любопытство, тонкое и упрямое. Весёлая Горка звучала в разговорах местных почти как запретная тема. Взрослые произносили название и меняли тон. Дети слушали и делали вид, что им всё равно.

На улице было тихо. Дождь не шёл, но земля хранила влагу. Тропа тянулась вниз к ручью. Вода шла широко, по камням, по корням, по узким протокам, и этот звук давал темп шагам. Виктор шёл впереди, иногда оглядывался, проверял, рядом ли Виктория. На его лице появился привычный охотничий прищур: он читает дорогу, видит следы, выбирает удобное место для шага.

– Зачем тебе туда? – спросила Виктория, когда они отошли от домов и разговоры остались за спиной.

Виктор не ответил сразу. Он подцепил палкой мокрую траву с тропы, откинул в сторону, чтобы пройти.

– Чтобы понять, – произнёс он наконец.

Слова прозвучали слишком общо. Виктория ждала продолжения, но Виктор сменил тему:

– Завтра поедем обратно. Ольга уже решила. Катерина будет уговаривать остаться ещё на день.

– Катерина уговаривает всегда, – сказала Виктория.

– Она уговаривает, пока ей выгодно, – ответил Виктор и посмотрел на неё коротко. – Там, на площадке, она играла в одно. Потом включила другое.

Виктория почувствовала, как внутри поднялось раздражение.

– И ты сейчас играешь?

Виктор остановился. Повернулся. Лицо у него стало жёстче.

– Здесь все играют, – сказал он. – Вопрос в том, кто платит за ход.

Он развернулся и пошёл дальше. Виктория догнала его, шагнула рядом. Слова хотелось бросить острые, но вместо них пришло другое: усталость. Она легла на плечи, и вместе с ней пришло желание закрыть спор, оставить его на потом, пройти этот путь и увидеть место, о котором так много молчат.

Тропа шла вдоль ручья Онко. Вода иногда скрывалась под кустами, потом снова выходила, блестела в просветах. На берегах лежали поваленные стволы, сырые от дождя. Под ногами пружинил мох. Комары набросились тучей, и Виктория начала отбиваться ладонью, сбивая их с рукавов.

– Надо было взять спрей, – пробормотала она.

Виктор молча достал из кармана маленький баллончик и протянул. Виктория взяла, распылила на руки, на шею. Виктор сделал то же. Маленький жест неожиданно снял часть напряжения: он подготовился, значит, думал о ней, даже когда внешне шёл один.

Дальше появилось то, что можно было принять за старую дорогу: заросший просек, камни, чуть выровненная полоса земли. На обочине торчал ржавый кусок проволоки, в траве лежала стеклянная бутылка с обломанным горлышком, рядом – осколок фарфора с синей линией по краю. Виктория подняла его, провела пальцем по гладкой поверхности. Холод прошёл по коже. Осколок был слишком чистым для этого места, слишком живым.

– Оставь, – сказал Виктор тихо.

– Почему?

Виктор задержал взгляд на фарфоре и на руке Виктории.

– Тут чужое легко цепляется, – ответил он. – Потом не отстанет.

Фраза прозвучала странно. Виктория хотела спросить, откуда у него такие слова, но Виктор уже пошёл дальше. Осколок остался в ладони ещё секунду, потом Виктория всё же положила его обратно в траву. Сразу стало легче, будто с пальцев сняли тонкое напряжение.

Деревья окружали дорогу, ветви начинали перекрывать небо. И тогда впереди показались дома. Сначала один силуэт, потом второй, потом целая линия низких, покосившихся строений. Крыши провалены, окна пустые. Огородные грядки заросли, но где-то ещё торчали палки-опоры, оставленные в земле.

Виктор остановился на краю поляны. Виктория подошла ближе, и в этот момент из глубины одного двора донёсся короткий металлический звон. Один удар. Потом тишина.

Виктор медленно поднял руку, показывая «стой». Виктория замерла, почувствовала, как спина напряглась. В пустых окнах лежала темнота. Трава шевельнулась под лёгким ветром.

– Ты слышала? – спросил Виктор почти шёпотом.

Виктория кивнула. Прогулка по тайге внезапно перестал быть прогулкой.

Где-то между домами снова прошёл тот же звук, и в ответ ему, ближе к ручью, поднялся слабый вихрь тумана, стянувшись к земле тонкой полосой.

– Стой, – сказал Виктор.

Виктория замерла на краю поляны. Ноги утонули в сырой траве по щиколотку, и в тот же миг в уши вошёл второй звук – тот же металлический удар, только ближе. Он пришёл со двора среднего дома, где над проваленной крышей торчал один угол стропил.

Туман у ручья уже не лежал полосой. Он поднимался, собирался в плотные клочья и тянулся между домами, цепляясь за кусты и за ржавую проволоку. Воздух стал вязким. Пахло мокрой древесиной и железом.

Виктор сделал шаг вперёд. Виктория рванулась вслед и перехватила его за рукав.

– Назад, – сказала она тихо.

Виктор не повернул голову. Взгляд у него был узкий, прицельный, и в этом взгляде пряталось упрямство. Он выдохнул через нос, будто сдерживал что-то более громкое.

– Две минуты, – ответил он. – Увидим – и уйдём.

Слова прозвучали спокойно, а плечи у него стояли жёстко. Виктория почувствовала это через ткань рукава. Он уже принял решение, только обернул его в «две минуты».

– Слышишь? – Виктор кивнул в сторону двора. – Здесь никого.

«Здесь никого» повисло и не закрепилось. Тишина между домами была слишком внимательной.

Виктория отпустила рукав и пошла рядом, стараясь ставить ноги мягче. Под подошвой хрустнуло стекло. В траве лежала бутылка, горлышко отсутствовало, по краям темнели засохшие следы грязи. Чуть дальше торчал из земли фундаментный камень, на нём сохранилась белая полоска известки. Виктория провела пальцем по камню и сразу убрала руку: известь рассыпалась мелкой пылью.

Ветер прошёл по поляне короткой волной. В дверном проёме ближайшего дома дрогнула старая занавеска – узкая тряпка, прибитая гвоздём к косяку. Она качнулась два раза и снова застыла.

Виктор шагнул на двор. Трава там была ниже, вытоптана полосами, будто сюда ходили. У забора торчала перекошенная калитка, петля на ней звякнула. Виктор остановился, посмотрел на петлю. Виктория услышала, как у неё внутри поднялось холодное напряжение.

– Не трогай, – сказала она.

Виктор оглянулся. Глаза у него чуть потемнели.

– Уже, – бросил он. – Смотри.

Он указал подбородком на землю возле крыльца. Там валялся кусок железа – тонкий, изогнутый, с отверстиями, похожий на часть печной дверцы или старого короба. Он лежал так, будто его положили недавно: без мха, без налёта, блестела кромка.

Виктор присел, протянул руку – остановился на полпути.

– Виктор, – Виктория сказала его имя чуть громче, чем хотела.

Он поднялся медленно. Ладонь сжалась в кулак и опустилась, так и не коснувшись железа.

– Ладно, – выдохнул он. – Уходим.

В этот момент из глубины улицы между домами пошёл другой звук. Сначала скрип, затем короткий щелчок, потом тонкая мелодия. Она была глухой, с хрипом, будто игла зацепила пыль. Мелодия тянулась и не распадалась. Под неё просочился второй слой – смех, высокий, короткий, и ещё голос, мужской, с протяжной гортанной нотой.

Виктория сжала пальцы. Кожа на затылке стянулась. Дыхание стало частым, мелким. Она повернула голову к Виктору.

Он стоял, не двигаясь. Глаза смотрели прямо в туман, и Виктория увидела, что он улыбается. Улыбка вышла неправильной: уголки губ поднялись, а лицо оставалось напряжённым.

– Слышишь? – сказал он. – Граммофон.

Слово прозвучало так, будто оно объясняло всё. Виктория шагнула ближе и схватила Виктора за запястье.

– Здесь нет электричества, – сказала она.

– Граммофону электричество не нужно, – ответил он быстро. Слишком быстро. Он уже готовил оправдание.

Мелодия усилилась. Туман пошёл навстречу плотной стеной, заполнил пространство между домами. Он не расплывался в воздухе – он двигался, тянулся, стягивался к земле, затем снова поднимался.

Виктория почувствовала, что влажность стала гуще. Ресницы намокли. На губах появилась горечь. Она провела языком по зубам, и металл отозвался во рту.

– Две минуты прошли, – сказала она. – Пошли.

Виктор посмотрел на её руку на своём запястье. Потом на её лицо. Взгляд был спокойный, но под этим спокойствием сидело другое: он уже слышал то, что хотел услышать, и не хотел отступать.

– Ещё шаг, – произнёс он. – Там улица. Если увидим свет – уйдём сразу.

Он произнёс «уйдём» так, будто это обещание. Виктория отпустила запястье, но пошла рядом, вплотную, так, что плечом чувствовала его куртку.

Они вошли на «улицу» Весёлой Горки – узкую полосу между домами. Трава здесь была примята, местами виднелись доски настила. В одном месте торчал колышек с обрывком верёвки. На верёвке висел лоскут ткани, грязный, серый. Ткань шевельнулась, и Виктория заметила на ней тёмное пятно, похожее на след ладони.

Мелодия продолжала тянуться. Смеющиеся голоса то приближались, то отступали. Внутри у Виктории всё собралось в одну точку ниже груди. Она шла и ловила каждое своё движение: шаг, вдох, поворот головы.

Слева открылся двор. Там стояла банька или сарай, крыша целее, чем у остальных. Перед дверью лежала свежая щепа. Виктория увидела её и остановилась.

– Свежая, – сказала она. Слово вырвалось само.

Виктор наклонился, поднял одну щепку двумя пальцами. Щепка была влажная, светлая.

– Кто-то был, – прошептал он.

– Брось, – Виктория протянула руку.

Он бросил щепку, ладонь вытер о штаны. На лице появилась злость, на секунду – открытая.

– Вчера здесь никто не ходил, – сказал он. – Дорожка заросла. Сейчас здесь… движение.

Он замолчал. Слова дальше не пошли.

Виктория достала телефон. Экран загорелся и сразу потускнел, будто батарея резко просела. Связи не было. Часы на экране мигнули и показали пустые символы, затем цифры сменились на другие и снова пропали. Виктория спрятала телефон, чтобы не смотреть.

Туман ударил плотнее. Он вошёл в ноздри, в уши, в горло. Мелодия граммофона сдвинулась в сторону, и в этот момент на другом конце «улицы» вспыхнул огонёк.

Огонёк был низкий, жёлтый. Он качнулся. Затем появился второй, выше. Затем третий, в окне дома справа. В окнах, которые секунду назад были пустыми, дрогнул свет.

Виктория остановилась так резко, что чуть не споткнулась.

– Видишь? – Виктор произнёс это почти торжественно.

– Пойдём обратно, – сказала она. – Сейчас.

Виктор повернул голову к ней медленно. В его взгляде было согласие, но ноги не сдвинулись. Он смотрел дальше, в свет.

– Если там люди… – начал он.

– Виктор, – перебила Виктория. Голос вышел сдавленным. – Если там люди, они нас услышат. И выйдут сюда. Мы стоим на их дороге.

Он хотел ответить, но в этот момент смех стал ближе. Очень близко. Из тумана с левой стороны пришёл запах дыма – не костровой, тяжёлый, с примесью мокрых дров и чего-то жирного. Виктория почувствовала, как в груди стянулось, и поняла: здесь кто-то топит печи. Сейчас.