Читать онлайн Приговор на двоих бесплатно

ГЛАВА 1. ПРОТОКОЛ

Москва – это не город, а состояние. Состояние вечной зимы, что прячется в самой его сути, проступая на поверхность даже в августовский зной. Она не пахнет снегом, которого нет, она пахнет ледяным металлом. Металлом турникетов, сдавливающим пространство на входах в метро, офисы, судьбы. Холодной сталью небоскрёбов, что рассекают небо ровными, бездушными гранями. Стеклом витрин и окон, за которыми кипит жизнь, но доносится лишь приглушённый, безжизненный гул. И бумагой. Всегда бумагой. Белой, хрустящей, пахнущей пылью архивов и типографской краской. Бумагой, которая не информирует, а решает. Решает, кто останется человеком, а кто превратится в дело. В папку. В аккуратную, неоспоримую строчку в протоколе, за которой стоит тишина.

Лера Жданова была следователем по особо важным делам. Это звучало как титул, как признание заслуг, ровно до того момента, пока ты не понимал подлинную суть этих слов. «Особо важные» – не те, где больше крови или громче имя. Это те, где важнее не докопаться до истины, а аккуратно, по всем правилам, её похоронить. Где правда – это не факт, а договорённость, закреплённая на том самом, пахнущем бумагой бланке.

У неё были руки человека, который физически не способен «не трогать». Длинные, нервные пальцы, вечно теребящие край папки, ручку, собственный кадык – как будто через прикосновение к миру она проверяла его на прочность, на реальность. Даже когда всё вокруг, весь опыт, вся система кричали: «Отойди. Не трогай. Это правильно». Правильно – значит безопасно. Но её пальцы всё равно тянулись к краешку запретного, срывая невидимые печати.

Она стояла у окна своего кабинета на седьмом этаже ведомственного здания, прижав ладонь к холодному стеклу. Внизу, во дворе, снег, выпавший ночью, уже превращался в серую, утрамбованную колёсами служебных машин кашу. Люди в тёмных пальто спешили к подъездам, растворяясь в них, как капли чёрной воды в губке. С каждым таким исчезновением в её голове автоматически щёлкало: ещё одна папка легла на стол. Ещё одно дело. Ещё одна жизнь, свёрнутая в формат А4.

Лера давно для себя всё решила: в определённый момент твоя работа перестаёт быть просто службой. Она становится системой кровообращения целого мира. Мира серых папок и голых фактов. Ты либо становишься частью этого потока – безликой, функциональной клеткой, – либо система выдавливает тебя наружу, в небытие, в ту самую грязную кашу под окном. Третьего не дано. Ей часто казалось, что она уже полвека балансирует на этой грани, чувствуя, как холод системы медленно ползёт по венам.

На столе, покрытом слоем таких же папок, тихо, но настойчиво завибрировал телефон. На экране – незнакомый номер. Без имени. Просто цифры, выстроенные в безликую последовательность.

Лера ненавидела неизвестные номера. Они никогда не несли добрых вестей. Они приносили в твой налаженный, хоть и циничный мир что-то чужеродное. Что-то, что потом, сколько его ни пытайся вычеркнуть или заархивировать, продолжает жить в памяти жгучим, нестираемым пятном.

Она медленно подошла к столу, дала телефону прозвонить ещё два раза, будто оттягивая неизбежное, и поднесла его к уху.

– Жданова, – голос прозвучал сухо, профессионально-безэмоционально, отработанным щитом.

В трубке воцарилась пауза на три такта пульса – расчётливая, театральная. Потом зазвучал голос. Мужской. Низкий, бархатный, лишённый всякой спешки. Так говорят люди, для которых время – не ограничитель, а инструмент. Как будто все часы в городе тикали в ритм его дыханию.

– Лера. Вижу, вы всё ещё верите, что контролируете происходящее в этом городе.

Она физически ощутила, как что-то сжимается у неё внутри, ниже горла. Не страх. Скорее, яростное, животное неприятие такого тона. Такого вторжения.

– Кто вы? – спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, слишком резким на фоне его спокойствия.

– Вам не понравится ответ, – голос прозвучал почти с сочувствием, отчего стало только страшнее. – Но вы и так его знаете. Вы уже читали моё имя. Не раз. В тех самых делах, где строки аккуратны, а выводы… предопределены. Вы просто привыкли думать, что это имя – просто строчка. Что оно не может обрести плоть, дозвониться до вас и заговорить.

Инстинктивно, ещё до того, как мозг отдал команду, её взгляд рванулся к монитору компьютера. На экране было открыто дело – свежее, ещё пахнущее электронным свежеотпечатанным фамильным деревом. В центре – фотография. Не грубая, не криминальная, а деловая, с глянца. Под ней – фамилия. Та самая, которая в коридорах судов и в кулуарах её же управления произносилась шёпотом, с придыханием, с заменой местоимения «он» на безличное «это». «Это» решило. «Это» подключилось. «Это» лучше не трогать.

– Соколов, – выдохнула она, и это одно слово прозвучало не как имя, а как диагноз. Как клеймо.

В трубке раздался тихий, едва уловимый звук, похожий на усмешку. Но беззлобную. Скорее, усталую.

– Какая честь – вы помните. Значит, вы уже подобрались достаточно близко к краю. К тому, чтобы совершить ошибку.

Лера резко выдохнула, пытаясь вдохнуть в голос ту самую официальную, казённую твердь:

– Если вы думаете, что можете мне угрожать…

– Я не угрожаю, Лера, – мягко, почти отечески, перебил он. – Угрозы – для дилетантов. Я предупреждаю. Вы копаете не в том месте. Вы ищете черную кошку в тёмной комнате, где её нет. А я просто пытаюсь уберечь вас от падения в яму, которую сами же и роете.

Она машинально шлёпнула ладонью по раскрытой папке на столе, будто могла этим жестом захлопнуть её, похоронить, остановить ход событий.

– Я работаю по закону, – произнесла она, и даже ей самой это прозвучало как детский, наивный лепет.

– Нет, – возразил он, и в его голосе впервые прозвучала неоспоримая, железная уверенность. – Вы работаете по протоколу. Поймите разницу. Закон – это когда у тебя есть выбор. Пусть сложный, пусть между плохим и худшим, но выбор. Протокол… Протокол – это когда все выборы уже сделаны за тебя, тщательно взвешены, одобрены и уложены в таблицы. А тебе оставили лишь чистое поле в конце листа. Для подписи.

Он сделал паузу. Короткую, ровно такую, чтобы её сознание, натренированное годами следовательской работы, успело дорисовать все самые страшные варианты продолжения. Все те тупики, в которые упирались её прошлые дела.

– Что вы хотите? – спросила Лера, и её голос дрогнул, выдав усталость.

– Встретиться, – ответил Соколов просто, как будто предлагал чаю выпить. – Сегодня. Одиннадцать вечера. «Старая котельная» на Берсеневской набережной. Вы придёте. Одна.

Лера коротко, беззвучно усмехнулась.

– Вы серьёзно? Это звучит как дешёвая постановка. Как приглашение в подвал, из которого не возвращаются.

– Убийства, Лера, – голос его стал тише, но от этого не мягче, – случаются гораздо раньше. Не в подвале в одиннадцать вечера. Они происходят на этапе, когда человеку кажется, что ему достаточно одной-единственной правды. Я же предлагаю вам взглянуть на вторую. На ту, что пишется между строк.

– Если вы не явитесь по официальной повестке, – попыталась она ввернуть последний козырь, ледяной тон, – то я…

– То вы ничего не сделаете, – спокойно, без тени высокомерия, оборвал он. – Потому что вы уже увидели в своём деле фамилию, которую в этом кабинете, при включённом свете, нельзя произносить даже шёпотом. И вы уже поняли – интуитивно, кожей, – что ваши же коллеги, ваше же начальство, вся эта прекрасная, отлаженная машина, не поддержат вас. Они лишь пожалеют. И закроют дело уже после вас.

Она открыла рот, чтобы выдать очередную порцию гнева, но слова застряли комом в горле. Потому что он говорил правду. Не абстрактную, а конкретную, осязаемую. Правду не о справедливости, а о механике. О том, как на самом деле движутся шестерёнки этого города.

– Почему? – спросила она, и голос её стал тише, уязвимее. – Почему именно я?

Ответ пришёл мгновенно, будто он ждал этого вопроса.

– Потому что вы не умеете отступать. Даже когда это единственный разумный выход. И потому что… вы слишком похожи на человека, которого этот город уже однажды перемолол. Бесшумно, по протоколу.

Лера почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. В висках застучало. Перед глазами, против воли, всплыло лицо. Нечёткое, как на старой фотографии. Отец. Его «несчастный случай» на стройплощадке, которую он как раз проверял. Гора бумаг по расследованию, где все экспертизы кричали об одном, а выводы аккуратно, каллиграфическим почерком, утверждали другое. Папка, которая исчезла из архива. Подписи свидетелей, которые вдруг, как по волшебству, стали разительно непохожи на их же подписи в паспортах.

– Вы… вы о моём отце? – прошептала она, и в этот момент поняла, что дала ему огромную власть над собой. Обнажила свою самую большую, незаживающую рану.

В трубке воцарилась тишина. Густая, насыщенная. Потом он заговорил снова, и его голос стал мягким, как похоронный сатин, и оттого – в тысячу раз опаснее.

– Я о вашей опасной привычке, Лера. О привычке думать, что боль – это топливо. Что чем сильнее болит, тем дальше нужно идти. А я говорю вам: боль – это не стимул. Это стоп-кран. Единственный сигнал, который этот мир даёт тебе, чтобы ты остановился. Пока не стало поздно.

Лера сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.

– Я не приду, – сказала она, пытаясь убедить в этом в первую очередь себя.

– Придёте, – заявил он с такой неопровержимой уверенностью, будто уже видел будущее. – Потому что через пять минут вам на почту придёт кое-что. И вы поймёте, что наш разговор – это не начало. Это уже середина. Игра идёт полным ходом. И ваша фигура на доске… уже двинулась.

Связь оборвалась. Резко, без прощаний.

Лера медленно, будто в замедленной съёмке, опустила телефон на стол. Пальцы дрожали. Но не от страха. От бессильной, всепоглощающей злости. Она ненавидела, когда с ней так разговаривали. Когда кто-то позволял себе этот тон – спокойного, почти научного превосходства. Когда кто-то смотрел на её жизнь, на её боль, как на шахматную задачу. Но сильнее этой ненависти, глубоко в подкорке, жило другое чувство – леденящий, запретный интерес. Жажда услышать продолжение. Увидеть ту самую «вторую правду». Она ненавидела и это чувство в себе тоже.

Ровно через четыре минуты, в тишине кабинета, прозвучал мягкий электронный сигнал. Письмо на рабочую почту. Без обратного адреса. Без темы. Только вложение. Один файл. Видеоформат.

Лера села, провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него напряжение, и дважды кликнула на файл.

Экран монитора поглотил свет кабинета, отразив тёмное, дрожащее изображение. Съёмка была скрытой, с плохим звуком, но узнаваемой. Тёмный салон дорогого автомобиля. На заднем сиденье, в полосе света от уличного фонаря, – мужчина. Лицо в полумраке, но профиль, манера держать голову, тембр голоса – её начальник. Начальник всего управления.

– …закрой это дело, – говорил он кому-то за кадром, его голос был усталым, бытовым. – Не нужно нам это раскачивать. Слишком высоко потянется. Всех запачкает.

– А Жданова? – спросил невидимый собеседник. Голос был глухой, обработанный.

На экране начальник на секунду замолкает, затягивается сигаретой. Тлеющий кончик освещает его пальцы.

– Жданова… – он выдыхает дым, и звучит это как скептический вздох. – Она упрямая. Идеалистка, черт побери. Ей нужно дать понять, что она ошибается. Аккуратно, без шума. Или… – он делает многозначительную паузу, в которой слышится целый спектр неозвученных возможностей, – или найти ей причину. Вескую причину. Заняться чем-то другим. Надолго.

Изображение погасло. Файл закончился.

Лера сидела недвижимо. В ушах стоял звон. Это было доказательство. Неопровержимое, кричащее. Прямая речь. И в то же самое мгновение она с леденящей ясностью осознала: это был и её приговор. Потому что доказательство такого калибра, упавшее с неба, нельзя просто отнести «наверх». «Наверх» – это и есть тот самый человек в машине. Это была не лазейка к правде. Это была демонстрация абсолютной власти. Власти показывать тебе всё, что угодно, и при этом быть недосягаемым.

«Если придёте – покажу подпись под актом о несчастном случае вашего отца. Не факсимиле. Настоящую».Телефон на столе снова завибрировал. Коротко, однократно. SMS. Тот же номер. Текст: адрес. Время. «Старая котельная». 23:00. И ниже, отдельной строкой, как финальный гвоздь:

Лера вскочила так резко, что тяжёлый кожаный стул с грохотом откатился и ударился о шкаф. Она заходила по кабинету, из угла в угол, как раненый зверь в клетке. Внутри всё кричало, вопило разумом и инстинктом самосохранения: не ходи! Это ловушка в чистом виде! Тебя хотят выманить, запугать, сломать или просто убрать! Но другая часть её – та самая, что не умела не трогать, та, что годами копалась в чужой боли в поисках осколков истины, – отвечала холодным, безжалостным шёпотом: «А если нет? А если это и есть та самая нить? Единственная за все эти годы? Ты сможешь потом жить с мыслью, что не пошла?»

В одиннадцать без пяти она стояла перед огромными, облезлыми дверями бывшей котельной на Берсеневской набережной. Здание выглядело мёртвым: выбитые окна, облупившаяся краска, снег, занесший подъезд. Но глаз следователя сразу отметил детали: камеры под самым карнизом, чистые, без наледи; следы на снегу у двери – не хаотичные, а будто кто-то специально их натоптал, но недавно; сама дверь, массивная и ржавая, имела слишком хорошо смазанные, новые петли.

Она толкнула тяжелый полог. Дверь поддалась бесшумно.

Внутри пахло не сыростью и плесенью, как должно было в заброшке, а гарью – старой, въевшейся в кирпич, – и дорогим, крепким табаком. Запахом закрытых клубов, кабинетов и решений, принимаемых не при свете дня. Запахом власти, которая сама никогда не пачкает рук, но всегда стоит рядом с огнём, греясь в его отблесках.

– Вы пришли, – раздался голос из темноты. Тот самый. Без всякого «здравствуйте».

Лера резко включила фонарик на телефоне, направив луч перед собой. Пыль закружилась в конусе света, и в его конце материализовалась фигура. Мужчина. Высокий, в идеально сидящем тёмном пальто, без шапки и шарфа, словно январский ветер с Москвы-реки был для него не более чем лёгким бризом. Лицо – правильное, почти классически красивое, но лишённое какой-либо теплоты или эмоций. Лицо-маска. Лицо человека, которого невозможно представить кричащим, смеющимся до слёз или в панике. Такие лица отливают раз и навсегда.

– Вы Соколов? – переспросила она, хотя сомнений не было.

– Да, – кивнул он. – А вы – Лера Жданова. И своим появлением здесь вы только что сделали первый, необратимый шаг. К потере своей прежней жизни. Той, где вы верили в протоколы.

– Вы меня шантажируете, – констатировала она, не опуская фонарик.

Он сделал несколько шагов вперёд. Не для устрашения. С точным расчётом. Он остановился ровно на той дистанции, где границы личного пространства уже нарушены, где можно чувствовать исходящее от другого человека тепло, слышать тихий звук дыхания, но ещё можно делать вид, что это не имеет значения. Что ты контролируешь ситуацию.

– Я предлагаю вам сделку, – сказал он тихо. Звук его голоса гасил гулкость пустого помещения.

– Я не заключаю сделок, – отрезала Лера, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Особенно с такими, как вы.

– С такими, как я, – произнёс он с лёгкой, почти печальной улыбкой в уголках губ, – сделки заключает каждый, кто живёт в этом городе и хочет в нём чего-то достичь. Просто не каждый готов в этом признаться. Себе в первую очередь.

Лера вскинула подбородок, стараясь смотреть ему прямо в глаза, в эти плоские, отражающие лишь свет её фонарика, зеркала.

– Итак, чего же вы хотите в итоге? Конкретно.

Соколов замер, его взгляд стал пристальным, изучающим, как у хирурга перед сложным разрезом.

– Я хочу, чтобы вы перестали играть в игру под названием «справедливость». Правила там пишут не для таких, как вы. Я предлагаю вам начать играть в единственную игру, которая здесь имеет смысл. В выживание. Со мной в одной команде.

– А если я откажусь? – выдохнула она.

Он чуть склонил голову набок, будто рассматривая редкий, интересный экспонат.

– Тогда вы всё равно будете играть. Только против меня. И правила этой игры вам известны гораздо хуже. А результат… он наступит гораздо быстрее, чем вам хотелось бы. И будет окончательным.

Лера почувствовала, как знакомый, адреналиновый привкус поднимается к горлу. Злость. Ярость. И – предательское, отвратительное – волнение. То самое тягучее, магнетическое влечение к пропасти, к высокому напряжению, которое может убить, но от которого невозможно отвести взгляд. Она ненавидела себя за эту часть натуры всей душой. И всё же стояла. Не уходила.

– Покажите, – сказала она, и голос прозвучал хрипло. – Сейчас. Покажите мне, кто подписал смерть моего отца.

Соколов улыбнулся. Едва. Не радостно. Словно учёный, наблюдающий, как опытная модель наконец-то ведёт себя в точности по расчёту.

– Сначала, – произнёс он, растягивая слова, – вы скажете одну вещь. Вслух.

– Что? – буркнула она.

Он сделал ещё один, последний, совсем короткий шаг. Теперь они стояли почти вплотную.

– Скажите: «Я слушаю».

Лера замерла. В этой тишине, в гуле собственной крови в ушах, пронеслись две секунды. Две секунды чистой, ничем не замутнённой свободы. В этих двух секундах она ещё могла развернуться, хлопнуть дверью, вернуться в свой кабинет к своим папкам, к своей протокольной, безрадостной, но безопасной жизни.

Она сделала глубокий вдох. Воздух, пахнущий гарью и властью, обжёг лёгкие.

– Я слушаю, – прошептала она, и эти слова повисли в морозном воздухе котельной, как клятва. Как присяга.

Соколов медленно, не спуская с неё глаз, опустил руку во внутренний карман пальто. Его движения были плавными, лишёнными суеты. Он извлёк небольшую, металлическую флешку, тускло блеснувшую в луче её фонарика. Затем взял её леску её левую руку, разжал её пальцы, которые сами собой сжались в кулак, и положил холодный кусочек металла и пластика ей на ладонь. А после – накрыл её руку своей. Его ладонь была сухой, тёплой, невероятно тяжёлой. И абсолютно уверенной.

– Добро пожаловать в настоящую Москву, Лера, – произнёс он, и его голос вдруг приобрёл почти ритуальное, проповедническое звучание. – Здесь, в её самом сердце, протокол – это не инструкция. Это священный текст. Религия. А люди вроде меня… мы всего лишь скромные писцы. Те, кто пишет молитвы, по которым потом живут все остальные. Пора и тебе выучить слова.

ГЛАВА 2. ФЛЕШКА

Лера не поехала домой. Мысль о четырёх стенах своей тихой квартиры, о мягком диване, о чайнике, который нужно поставить на плиту, вызывала у неё почти физическое отторжение. Дом – это ловушка для таких, как она. Место, где мозг, уставший от чужих смертей и официальных лжи, пытается создать иллюзию нормальности, безопасности, отгороженности от внешнего мира толстыми стенами и шторами. Сейчас эта иллюзия была смертельно опасна. Ей был нужен не покой, а контроль. Хотя бы над крошечным кусочком реальности. Над своим кабинетом. Над столом. Над светом.

Она вернулась в здание ведомства поздно, когда коридоры опустели и только дежурный свет мягко горел у лифтов. Её шаги гулко отдавались в бетонной пустоте. Кабинет встретил её знакомым запахом: пыль, старые книги, слабый химический оттенок от чистящих средств и вечная, неуловимая нота человеческой усталости, впитавшаяся в стены за десятилетия.

Лера закрыла дверь на ключ, повернув его дважды. Потом подошла к окну, плотно задернула жалюзи, отсекая ночной город с его бессмысленно сияющими окнами. Она выключила верхний свет, оставив только настольную лампу с зелёным абажуром – старый, ещё отцовский светильник, который она таскала за собой с самого начала карьеры. Он отбрасывал на стол конус тёплого, уютного света, резко контрастирующего с леденящим мраком за его пределами. В этой искусственной, сфокусированной полутьме мир терял объём, становился проще. Превращался в схему. В чистый лист, на котором можно чертить связи, не отвлекаясь на детали.

Флешка лежала в центре этого светового круга, на голой столешнице. Маленький, блестящий прямоугольник из чёрного пластика и металла. Он казался незначительным, почти игрушечным. Но Лера смотрела на него, как сапёр на мину-ловушку с хитроумным, неизвестным механизмом. Она протянула руку, но не коснулась, замерла в сантиметре от холодной поверхности. И вдруг её накрыло странное, почти мистическое ощущение дежавю. Будто она снова стала девочкой лет десяти, и какой-то взрослый, с лицом, стёршимся в памяти, предлагает ей открыть лакированную шкатулку. «Там лежит ответ на самый главный вопрос, Лерочка, – звучал в голове призрачный голос. – Но будь осторожна. Иногда, найдя ответ, ты теряешь всё остальное». Это была метафора, конечно. Но сегодня метафоры обрели плоть и кровь, воплотившись в этот холодный кусочек технологий.

Сделав короткий, резкий вдох, словно ныряя в ледяную воду, она схватила флешку и без колебаний вставила её в USB-порт своего рабочего компьютера. Не в личный ноутбук, который стоял дома. Личная техника – это слабость, уязвимость, открытое окно в твой внутренний мир. Рабочий же комп – часть системы. Он был тяжёлым, шумным, напичканным защитным ПО, за которым следили целые отделы. Использовать его казалось парадоксально безопаснее: это была ответственность ведомства, его крепость. И если эта крепость будет взломана, вина ляжет не только на неё. Это была слабая, детская надежда, но она за неё ухватилась.

Диск определился беззвучно. На экране появилось окно автозапуска. Никаких вирусов, никаких запросов на разрешение. Только чистая, аскетичная структура. Три папки. Ничего лишнего. Как протокол допроса: только факты, только имена.

1. ОТЕЦ.

2. СОКОЛОВ. 3. УСЛОВИЯ.

Лера замерла, уставившись на эти три слова. Они висели на экране, как три двери в параллельные реальности. Одна вела в прошлое, которое она годами пыталась забыть и восстановить одновременно. Вторая – в тёмное настоящее человека, который сейчас дергал за ниточки её жизни. Третья – в её собственное, немыслимое будущее.

Сначала она открыла первую. Потому что это было единственное, что имело для неё непреложную, пусть и мучительную, ценность.

Папка «ОТЕЦ» оказалась цифровым архивом, собранным с патологической, следовательской аккуратностью. Здесь не было эмоций, только документы. Сканы протоколов осмотра места происшествия, которые она когда-то держала в руках в бумажном виде, но с другими, «окончательными» выводами. Выписки с камер наружного наблюдения с соседней АЗС – на них были помечены временные метки, и Лера, как профессионал, сразу увидела странный, двадцатиминутный «провал» как раз в нужный промежуток. Разрозненные, отрывочные расшифровки прослушки, вырванные из контекста большего разговора. Она увидела фамилию отца – «Жданов Сергей Петрович», напечатанную безликим шрифтом. Увидела дату, которая навсегда врезалась в память. Увидела адрес: неказистый автосервис в промзоне на окраине, куда он устроился механиком после того, как его «попросили» с прежней, хорошей работы. Тот самый гараж, где официальная версия гласила: «несчастный случай, произошедший в результате возгорания промасленной ветоши и последующего отравления продуктами горения».

Внутри флешки эта версия даже не оспаривалась. Она просто игнорировалась. Вместо неё в отдельном текстовом файле, без подписи и печати, стояло одно сухое, казённое слово: «ПРОФИЛАКТИКА».

Лера прочла его вслух, шепотом. «Профилактика». Как будто речь шла не о человеке, а о поломке оборудования, которую нужно было предотвратить. Или устранить.

Она прокручивала файлы дальше, и её взгляд, выхватывая знакомые детали, начал складывать мозаику, которую она не могла собрать все эти годы. Заметки о «давлении со стороны неопределённых лиц». Справка о странном визите двух мужчин в костюмах на его предыдущее место работы за неделю до гибели. И затем – аудиофайл в самом низу списка. Без названия. Просто набор цифр, похожий на дату.

Сердце у неё бешено заколотилось. Она потянулась к наушникам, висевшим на мониторе, подключила их дрожащими пальцами. Дважды кликнула.

В наушниках послышался шум – приглушённый гул мастерской, лязг инструментов, далёкая музыка из радио. Потом – голос. Её горло сжалось мгновенно, спазматически, перекрыв дыхание. Это был он. Отец. Не таким, каким он звучал в её детских воспоминаниях – весёлым, громким, полным жизни. Это был усталый, надтреснутый, до краёв наполненный раздражением и бессильной злобой голос мужчины, загнанного в угол.

– …я не подпишу. Слышишь меня? Я не подпишу эту ахинею. Ты вообще понимаешь, что ты мне предлагаешь? Дай им доступ к реестрам на всех моих старых объектах? Это же… это даже не взятка. Это приговор. Приговор людям, которые там работали. Они же все полетят, как пробки.

Другой голос. Низкий, ровный, вежливый до бесстрастия. В нём не было ни угрозы, ни гнева. Только холодная, неоспоримая констатация.

– Вы слишком эмоциональны, Сергей Петрович. Это мешает трезвому взгляду. Не нужно.

– У меня… у меня дочь, чёрт побери. Лере одиннадцать лет. Я не могу… я не хочу, чтобы она…Голос отца, срываясь на полушепот, полный отчаяния:

– У вас была дочь. А теперь у вас есть выбор. Очень простой. Подпись – или статистика. Несчастный случай на производстве. Такое, знаете ли, часто случается в таких местах. С ветошью, с бензином… Никто даже удивляться не будет.Спокойный голос перебил его, не повышая тона, словно продолжая начатую мысль:

Щелчок. Аудио оборвалось на полуслове. В наушниках воцарилась оглушительная, давящая тишина.

Лера медленно, с невероятным усилием, сняла наушники и положила их на стол. Движения её были плавными, почти церемониальными, как будто любая резкость могла разрушить хрупкую скорлупу выдержки, в которую она сейчас заключила себя. Если эта скорлупа треснет – последует взрыв. Она начнёт кричать. Биться головой о клавиатуру, о стену. Рвать на себе волосы. Делать то, что делают нормальные люди, когда на них обрушивается вся тяжесть правды, которую они так долго искали и так боялись найти. Но она не была сейчас «нормальным человеком». Она была следователем в своём кабинете. И у неё на столе лежала флешка.

Она закрыла папку «ОТЕЦ». Не мысленно, а физически – щёлкнув по крестику на экране. Словно хоронила его заново. Потом, не дав себе времени на осмысление, на горечь, на слёзы, которые жгли глаза, но так и не пролились, открыла третью папку. «УСЛОВИЯ».

Внутри был один-единственный файл. Документ Word. Никаких узоров, никаких логотипов. Чистый белый лист, шрифт «Times New Roman», 12 кегль. Текст был структурирован с такой безупречной, бюрократической чёткостью, что её, знатока протоколов, передёрнуло от профессионального восхищения и личного отвращения. Пункты, подпункты, вложенные списки. Ни одного лишнего слова. Никаких эмоций. Чистая механика сделки.

«УСЛОВИЯ СОТРУДНИЧЕСТВА»

1.2. Любое нарушение п. 1.1 считается односторонним расторжением соглашения со всеми вытекающими последствиями.1.0. Конфиденциальность. 1.1. Получатель обязуется не передавать, копировать или иным образом распространять информацию, полученную от Источника, третьим лицам.2.2. Попытка подобных действий равносильна объявлению конфликта.2.0. Безопасность. 2.1. Получатель обязуется не инициировать, не содействовать и не участвовать в каких-либо проверках, аудитах или расследованиях, касающихся деятельности Источника или его аффилированных лиц, в рамках своих служебных полномочий....... 3.3. Выполнение п. 3.1 является обязательным условием для перехода к п. 4.0.3.0. Взаимодействие. 3.1. Получатель участвует в корректировке одного (1) уголовного дела, указанного Источником. 3.2. Характер и метод корректировки определяются Источником и доводятся до Получателя в установленном порядке. 4.2. Актив «КОГО» включает в себя: полное имя, действующую должность, текущие маршруты и режим дня лица, непосредственно ответственного за «ПРОФИЛАКТИКУ» по делу «ОТЕЦ» (см. папку 1).4.0. Вознаграждение. 4.1. После полного и удовлетворительного выполнения п. 3.1 Получателю передаётся актив «КОГО». 5.2. Любые дальнейшие действия Получателя в отношении актива «КОГО» не являются предметом данного соглашения и к Источнику отношения не имеют.5.0. Последующие обязательства. 5.1. После получения актива «КОГО» Получатель обязуется обеспечить полную конфиденциальность Источника.

Лера уставилась в экран, её глаза бегали по строчкам, снова и снова возвращаясь к ключевым словам. «Корректировка дела». «Актив “КОГО”». «Ответственный за профилактику».

Её мозг, отточенный годами работы, мгновенно перевёл этот сухой текст на человеческий язык. Ей предлагали сделку. Прямую, циничную, без прикрас. Соколов давал ей не просто информацию. Он давал ей палача. Того самого человека со «спокойным голосом» из аудиозаписи. Того, кто произнёс приговор. В обмен на что? В обмен на её профессионализм. На её служебное положение. На её подпись. Она должна была стать соучастницей. Совершить то, против чего боролась всю свою карьеру – «скорректировать» дело. Подделать доказательства? Затерять улику? Дать нужные показания? Он даже не уточнял, о каком именно деле идёт речь. Это было неважно. Важен был принцип: он протягивал ей меч правосудия для мести, но чтобы взять его, ей нужно было сначала воткнуть свой собственный нож в спину закона. Он покупал её, предлагая валюту, от которой она не могла отказаться. Её боль. Её двадцатилетнюю жажду.

Телефон на столе завибрировал, заскользив по гладкой поверхности. Лера вздрогнула, как от удара током. Ей показалось, что Соколов стоит прямо за её спиной и читает всё с экрана через плечо. Она посмотрела на сообщение. Короткое, как выстрел.

«Увидели? Теперь дышите. Это просто текст. Завтра 09:00. Кабинет 407. Дело № 4817. Не опаздывайте.»

Лера не ответила. Она положила телефон экраном вниз, словно могла таким образом отключить связь с тем миром, откуда пришло это сообщение.

Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и впервые за весь вечер позволила мысли, которая кружила где-то на периферии сознания, выйти на первый план. Самое страшное во всём этом был даже не шантаж. Не угроза. Не аудиозапись.

Самое страшное – это то, что он давал ей шанс.

Потому что шанс всегда звучит как спасение. Как свет в конце тоннеля. Как возможность наконец-то поставить точку, выпрямиться, сбросить тяжёлый, двадцатилетний груз. И именно поэтому он так опасен. Шанс ослепляет. Он заставляет рационализировать самое немыслимое. «Это всего лишь одно дело, – шептал внутренний голос. – Одно дело в обмен на правду об отце. Ты же не убиваешь никого. Ты просто… корректируешь. А сколько дел уже было «скорректировано» без твоего ведома?» Это был крючок, тщательно замаскированный под соломинку утопающего. И она уже чувствовала его холодную сталь на своей ладони.

Она открыла глаза и посмотрела на вторую папку на экране. «СОКОЛОВ». Кто он такой? Что он хочет на самом деле? Почему выбрал её?

Но открывать её сейчас она не стала. Это был её крошечный, жалкий акт сопротивления. Не давать ему удовлетворения, не погружаться в его историю с головой. Пока что.

Лера вынула флешку из компьютера. Тёплую теперь, будто вобравшую в себя жар её ладони и энергию системного блока. Она зажала её в кулаке, чувствуя острые грани. Потом открыла нижний ящик стола, где хранила личные, неслужебные вещи: запасную помаду, пачку обезболивающего, старую, потрёпанную фотографию с отцом. Сунула флешку в самую глубину, под фотографию. Не самое надёжное место, но символичное.

Игра, в которую её втянули, начиналась с её же рабочего места. С её же служебного протокола. И первый ход она должна была сделать сама.Завтра в девять утра. Кабинет 407. Дело № 4817.

ГЛАВА 3. ДЕЛО № 4817

Ровно в 08:57 Лера уже сидела в помещении следственной группы №3, за соседним от своего, столом. Формально она не была прикреплена к этому делу. Но в мире ведомственных коридоров формальности часто уступали место факту физического присутствия. Никто не спрашивал «почему ты тут?», если ты входила с видом полного, безраздельного права. Уверенность была здесь лучшим пропуском, эффективнее любого удостоверения. Она отточила этот взгляд годами – прямой, чуть усталый, лишённый тени сомнения. Взгляд человека, который именно здесь и должен быть.

Само дело лежало перед ней на столешнице из светлого, поцарапанного пластика. Папка стандартного образца, чуть потёртая на углах. На обложке – фамилия обвиняемого, набранная аккуратными буквами на самоклеящейся бирке: САЗОНОВ ТИМУР ИГОРЕВИЧ. Возраст: двадцать восемь. Статьи: часть 4 статьи 159 УК РФ (мошенничество в особо крупном размере), плюс «сопутствующие» – подделка официальных документов (ст. 327). Стандартный набор для дельца средней руки. Но Лера уже научилась читать не то, что написано, а то, что спрятано между строк и в качестве «сопутки».

Она открыла папку и начала методично, как автомат, просматривать материалы. Показания свидетелей – выверенные, без эмоциональных всплесков, будто отрепетированные. Заключения экспертиз – безупречные по форме, следовавшие всем procedural requirements. Финансовые выписки, схемы перемещений, скриншоты переписок – всё было на месте. И в этом-то и крылся главный признак. Дело было сшито слишком аккуратно. Слишком… стерильно. В настоящей жизни, в настоящем криминале, всегда остаётся грязь. Ошибка в дате на факсе. Свидетель, который путается в третьем допросе. Экспертное заключение с небольшой, но принципиальной оговоркой. Человеческий фактор.

Здесь его не было. Это было идеальное, бездушное полотно. Так шьют дела не тогда, когда ищут правду, а когда нужен предопределённый результат. Когда нужно аккуратно, по всем правилам, упаковать человека и вывести из игры.

И тогда её взгляд упал на него. Не вложенный в файл, а прилепленный прямо к внутренней стороне обложки. Маленький, жёлтый квадратный стикер. На нём – несколько слов, написанных от руки, но не её почерком. Чётким, почти каллиграфическим, лишённым индивидуальности. Как будто его выводила не рука, а принтер.

«Нужно, чтобы он признал. И чтобы в признании прозвучала фамилия “МЕДВЕДЕВ”. Точка.»

Лера замерла, ощутив, как воздух в лёгких стал густым и тяжёлым. Медведев. Это было не просто имя. Это было одно из тех имён, которое в её профессиональной среде произносилось с придыханием и опаской, всегда с заглавной буквы в мыслях. Медведев не фигурировал в обвинительных заключениях. Он не был ни преступником, ни потерпевшим. Он был… источником силы. Тенью в дорогом костюме, чьё молчаливое одобрение могло запустить или остановить любое расследование. Человек, который, если верить слухам и намёкам в деле её отца, мог подписывать «несчастные случаи», даже не прикасаясь к ручке. За него это делали другие руки. Его собственность была безупречно чистой.

Внутри Леры поднялась холодная, металлическая волна. Это был не страх, а осознание. Соколов вёл её не окольными путями. Он вёл прямиком к цели, к самому сердцу системы, которая погубила её отца. Но вёл так, чтобы её собственные следы, её отпечатки пальцев, её голос в протоколе, навсегда легли на этом пути. Он делал её соучастницей. Не пассивным получателем информации, а активным игроком на своей стороне. Чтобы обратного пути не было.

Дверь в кабинет внезапно открылась, и в помещение вошёл он. Начальник её управления. Тот самый, чей усталый, циничный голос звучал в тёмном салоне автомобиля на видео с флешки. Он остановился на пороге, его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по ней.

– Жданова? – произнёс он, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько лёгкое раздражение, как от внезапно обнаруженного препятствия. – Ты чего тут? Это не твой участок.

Лера не моргнула. Она даже не изменила позы, продолжая сидеть с прямой спиной, пальцы лежали на открытой папке. Она подняла на него взгляд – не вызывающий, а спокойный, деловой.

– Подстраховываю, – сказала она ровно. – Просили усилить группу. Вчера вечером пришёл запрос.

Он хмыкнул, коротко и сухо. Звук был похож на лёгкий щелчок затвора.

– Усиление? Смешно. Это дело простое, как три копейки. Сазонов – мелкая сошка, его уже прижали.

Лера позволила себе улыбнуться. Не настоящей улыбкой, а профессиональной, следовательской – уголки губ чуть приподняты, глаза остаются холодными.

– Простые дела, Иван Петрович, иногда оказываются самыми грязными. Как раз поэтому и нужна подстраховка. Чтобы грязь ни на кого не попала.

Начальник задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно. Его глаза, маленькие и проницательные, будто пытались просканировать её на предмет скрытых мотивов, лжи, паники. Но он ничего не увидел. Только привычную, немного занудную, принципиальную Жданову. Ту, которую можно использовать, но которой нельзя доверять. Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

– Ладно, ладно. Сиди, если надо. Только не мешай процессу. Здесь всё уже решено.

Он развернулся и вышел, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого одеколона и безапелляционной власти. Лера медленно выдохла, только теперь осознав, что задержала дыхание. Он думал, что она под контролем. Что она – часть механизма, который просто выполняет свою функцию. Он не знал о флешке. Или делал вид, что не знает. Оба варианта были одинаково опасны.

В 09:30 ей, как «усилению», предоставили доступ к допросу. Не вести его самостоятельно, а присутствовать, наблюдать. Этого было достаточно.

Тимур Сазонов сидел в небольшом, душном кабинете для допросов. Он не выглядел ни опасным, ни хищным. Он выглядел сломанным. Молодое, неглупое лицо было землисто-бледным, под глазами – тёмные, почти фиолетовые круги. Глаза – красные, воспалённые, будто он давно не спал или много плакал. Его пальцы беспокойно теребили край стола. Он не походил на мошенника, разгуливавшего на свободе. Он был похож на лабораторного кролика, которого уже подготовили к эксперименту и теперь ждут результата.

Лера села напротив него, по другую сторону стола. Она положила перед собой чистый блокнот, но не стала его открывать. Её задача была не в протоколе. Её задача была в его содержании.

– Тимур, – начала она спокойно, почти мягко. Её голос после казённых интонаций начальника прозвучал почти по-человечески. – Смотри. У тебя сейчас, по сути, два варианта. Ты либо начинаешь рассказывать всё как есть, прямо сейчас, со всеми деталями. Либо… тебя будут давить. Методично, без спешки. Так, что через месяц ты сам забудешь, кем был и зачем всё это затеял. Ты превратишься в ту самую строчку в обвинительном заключении, которую уже написали за тебя.

Сазонов дрогнул, его плечи сжались. Голос, когда он заговорил, был хриплым, сорванным.

– Я… я ничего такого не делал. Ну, не совсем так… Я просто… Они сказали, что нужно оформить…

– Кто «они»? – спросила Лера, не меняя тона.

– Я не знаю! – он почти выкрикнул, и в его глазах блеснули слёзы. Он сдержал их, сглотнув ком в горле. – Мне просто позвонили. Потом назначили адвоката. Государственного. Он пришёл сюда, в изолятор, сел вот так же напротив и сказал… – Сазонов замолчал, его взгляд стал пустым, устремлённым в какую-то внутреннюю точку ужаса. – Сказал: «Либо ты подписываешь признание, которое мы тебе приготовили, либо твоя мать, которая живёт одна в той хрущёвке на Ленинском, завтра не проснётся. Случайный газ, понимаешь?» И он… он улыбался, когда это говорил. Как будто обсуждал погоду.

Лера почувствовала, как знакомое, жгучее чувство поднимается из глубины грудной клетки. Ярость. Глухая, бессильная ярость к системе, которая позволяла такое. К машине, которая перемалывала жизни, как мясорубка. Она знала это чувство, оно было её старым, измученным спутником. Но сегодня к нему прибавилось что-то новое, личное, остроконечное. Её собственная боль, её собственная история, вплетённая в историю этого испуганного мальчишки. Его мать. Её отец. Разные истории, один механизм.

Она сжала шариковую ручку в кулаке так, что пластмасса треснула.

– Имя, Тимур. Имя адвоката. Или того, кто его прислал.

Сазонов покачал головой, отчаянно.

– Я не знаю имени! Я… я только фамилию запомнил. Потому что он её повторил. Сказал: «Это всё для Медведева. Ты должен понять. Медведев любит чистые, аккуратные признания. Без лишних подробностей. Просто факты».

Слово прозвучало. «Медведев». Чисто. Ровно. Без дрожи в голосе. Именно так, как требовала записка на жёлтом стикере. Оно повисло в спёртом воздухе кабинета, приобретя почти физическую плотность.

В голове у Леры щёлкнуло. Сухо, чётко, как срабатывает механизм замка. Пункт 3 – выполнен. Только что, её усилиями, её вопросом, её направляющим разговором, нужная фамилия была вписана в ткань этого дела. Она стала частью официальной реальности. Она не подделала документ. Она лишь… скорректировала устный протокол, который позже станет письменным. Она стала соавтором лжи.

Она медленно встала. Стул скрипнул по полу. Сазонов вздрогнул, испуганно глядя на неё.

– Я… я всё сказал? – прошептал он.

– Нет, – тихо ответила Лера. – Ты сказал только начало. Я помогу с твоей матерью. У меня есть контакты, её можно временно куда-то устроить. Но ты должен сделать для меня ещё одну вещь.

– Что? – в его голосе была готовая на всё покорность.

Лера наклонилась к нему через стол, посмотрела прямо в его испуганные, красные глаза.

– Ты должен выжить. Не сломаться. Не подписать ничего лишнего. Ты должен дожить до суда. Понял? Дожить. Это теперь твоя работа.

Она вышла из кабинета, не оглядываясь. В ушах стоял звон. Она только что пересекла черту, которую всегда считала непроходимой. И самое ужасное было в том, что мир вокруг не рухнул. Небо не упало на землю. Коридор остался прежним, пахнущим дезинфекцией и страхом. Она сделала это, и ничего не изменилось. Кроме неё самой.

ГЛАВА 4. МЕТОД СОКОЛОВА

Соколов ждал её не в мрачной, символичной заброшенной котельной. Не в тёмном подъезде или на пустынной набережной. Он выбрал место, которое было в тысячу раз страшнее своей полной, оглушительной обыденностью.

Кофейня сети «Кофехауз» у выхода из метро «Краснопресненская». Ярко освещённая, залитая утренним солнцем, наполненная беззаботным, предвыходногодним гамом. Звук вспененного молока в питчере, стук чашек, болтовня бариста, плач младенца в дорогой коляске у соседнего столика, смех студентов над ноутбуками. Запах свежей выпечки, дорогих зёрен и парфюма. Мир, который жил своей жизнью, абсолютно не подозревая о том, что в его самом центре происходит сделка с дьяволом.

Соколов сидел у огромного панорамного окна, выходящего на оживлённую улицу. Он читал газету. Обычную, бумажную «Коммерсантъ». На столе перед ним стояла маленькая чашка эспрессо и стакан воды. Он выглядел как любой успешный, слегка уставший мужчина лет сорока, решивший перед работой выпить кофе. Никакой таинственности. Никакого намёка на тень. Это была его самая изощрённая маскировка – быть видимым и при этом абсолютно нечитаемым.

Лера подошла к его столику и села напротив, не снимая тёмного пальто. Она чувствовала себя инородным телом в этом ярком, шумном пространстве. Как будто принесла с собой в кофейню запах казённого коридора и леденящего страха Сазонова.

– Вы довольны? – спросила она без предисловий, положив на стол свою сумку. Её голос прозвучал хрипло, она почти не спала.

Соколов отложил газету, аккуратно сложив её. Его движения были неторопливыми, точными.

– Вы пунктуальная, – отметил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти одобрительная нота. – Это редкое и приятное качество. Особенно в вашей среде, где время так часто пытаются использовать как оружие промедления.

Лера проигнорировала его замечание. Она вынула из внутреннего кармана пальто свой телефон и положила его на стол между ними, будто это был не гаджет, а доказательство.

– Я сделала то, что было в вашем файле. Фамилия прозвучала и будет зафиксирована. Теперь я хочу то, что вы обещали. Я хочу имя. Сейчас.

Соколов взял свою чашку, отпил маленький глоток эспрессо, поставил её обратно на блюдце. Звук фарфора был звонким, чистым.

– Вы выполнили поручение. Корректно. Фамилия вплетена в канву дела. Теперь дело с Сазоновым обретёт… нужный вектор. Он перестанет быть просто делом о мошенничестве.

– Я помогла вам вшить имя Медведева в ложное признание, – чётко, как будто давая показания, произнесла Лера. – Это манипуляция. Это давление на свидетеля. Это незаконно.

– Нет, – так же спокойно, без тени возражения, возразил он. – Это «корректировка процесса». Как было оговорено. «Незаконно» – это категория, которая возникает только в момент exposure, разоблачения. Пока всё чисто, пока протоколы подписаны, а все участники играют свои роли, это просто… эффективная работа. Вы же сами видели, как она делается. Теперь вы знаете механизм изнутри.

Лера наклонилась через стол, понизив голос до напряжённого шёпота, который едва пробивался через общий гул кофейни.

– Вы ведёте меня по какой-то своей траектории. Шаг за шагом. Так, чтобы я сама, своими руками, совершала всё то, против чего всегда боролась. Вы хотите, чтобы я стала… такой же, как вы.

Соколов улыбнулся. Едва. Только уголки его губ дрогнули на миллиметр. Но в его глазах что-то вспыхнуло – не радость, а удовлетворение учёного, чей эксперимент идёт по плану.

– Наконец-то абсолютно точная формулировка, Лера. Вы начинаете понимать правила игры. Не свои старые, а те, по которым играют все остальные.

Лера сжала зубы до боли. В висках застучало.

– Зачем?! – вырвалось у неё, и она не смогла сдержать всплеск эмоций. – Зачем вам это? Что вам с меня нужно? Я не пешка в ваших схемах!

– Пешки, – мягко поправил он, – ходят только прямо. Вы же ходите по сложной траектории. Вы – фигура. И как любая ценная фигура, вы требуют переформатирования. Потому что вы слишком правильная.

– Правильная? – она чуть не фыркнула.

– Да. Вы верите в закон как в абстрактную, существующую саму по себе сущность. В свод правил, написанный для всеобщего блага. Это миф, Лера. Опасный и прекрасный миф. Закон – это не свод. Это голос. Чей-то конкретный голос, который в данный момент говорит громче других. Вам нужно всего лишь понять, чей голос вы готовы слушать. И чей – воспроизводить. Выбирайте.

– Я не выбираю голоса, – прошептала она. – Я ищу правду.

– Правда, – сказал Соколов, – тоже имеет автора. И сейчас мы с вами как раз ищем автора одной конкретной правды. О вашем отце.

Он положил руку в карман пиджака и извлёк оттуда небольшой конверт из плотной, кремовой бумаги. Самый обычный офисный конверт, какие тысячами лежат в канцелярских отделах. Он положил его на стол и слегка подтолкнул в её сторону.

– «КОГО», – произнёс он. – Как и обещал. Но позвольте дать вам профессиональный, как коллега коллеге, совет. В тот момент, когда вы прочтёте имя внутри, вы совершите метаморфозу. Вы перестанете быть следователем Лерой Ждановой, которая расследует преступление. Вы станете Лерой Ждановой, которая мстит за отца. А мстящий человек слеп. Он совершает ошибки. Он оставляет следы. Он теряет карьеру, положение, защиту гораздо быстрее, чем из-за любой утечки информации. Месть – это роскошь, которую система своим служащим не прощает.

Лера посмотрела на конверт, потом на его лицо.

– Мне плевать на карьеру, – сказала она, и в этот момент это звучало почти правдоподобно.

Соколов тихо, почти с сочувствием, покачал головой.

– Вы лжёте. Себе в первую очередь. Вам не плевать на карьеру. Вам плевать на комфорт, на одобрение начальства, на спокойную жизнь. Но карьера для вас – это не ступеньки. Это власть. Инструмент. Рычаг, с помощью которого можно что-то изменить, до чего-то докопаться. И это – ваша лучшая, ваша сильнейшая черта. Именно поэтому вы мне и нужны. Потому что вы не ищете покоя. Вы ищете влияния. И сейчас я даю вам новый тип влияния. Более жёсткий. Более прямой.

Не отрывая от него взгляда, Лера взяла конверт. Бумага была прохладной и гладкой. Она вскрыла его чистым, резким движением пальца.

Внутри лежала не фотография, не документ, а простая, белая визитная карточка. На ней лазерной гравировкой был выведен текст:

[Название комитета было намеренно стёрто микроскопическими точками]МЕДВЕДЕВ АНТОН СЕРГЕЕВИЧ Советник председателя

Ниже, более мелким шрифтом, был адрес – не рабочий, а, судя по всему, домашний, в престижном закрытом комплексе. Марка и модель автомобиля с номером. И даже примерный маршрут: от дома до работы с указанием времени и любимого места утреннего кофе.

«Он не убийца. Он нотариус смерти. Убийца – тот, кто платил.»И в самом низу карточки, почти у самого края, была выгравирована одна фраза. Она читалась только под определённым углом к свету:

Лера подняла глаза. В них не было триумфа. Только ледяная, сфокусированная ярость.

– Кто платил? – спросила она. Её голос был тихим и очень чётким.

Соколов посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он словно взвешивал её готовность, её устойчивость.

– Это, – произнёс он наконец, – следующий уровень. И доступ к нему требует выполнения ещё одного пункта.

Лера медленно выдохнула. Она сжала карточку в кулаке так, что острые углы впились ей в ладонь.

– Вы издеваетесь надо мной. Это бесконечная игра.

– Я обучаю, – поправил он с лёгким ударением. – Вы должны понять раз и навсегда: в этом мире ответы – это не подарки за хорошее поведение. Это инструменты. И каждый инструмент имеет свою цену. Вы получили отвёртку. Чтобы получить молоток, нужен следующий шаг.

– Какой шаг? – спросила Лера, и в её голосе прозвучала усталая покорность, которая была страшнее любой ярости.

Соколов наклонился чуть ближе через стол. Запах его дорогого, неброского одеколона на мгновение перебил аромат кофе.

– Вам нужно принести мне протокол внутренней служебной проверки. Которая сейчас идёт в вашем управлении. Не итоговый документ. Черновик. Самый первый, сырой вариант, с пометками, с вопросами на полях.

Лера почувствовала, как по её позвоночнику, от копчика до самого затылка, медленно стекает тонкая струйка ледяного холода. Она поняла всё сразу.

– Вы хотите, чтобы я украла внутренний документ. Секретный. Чтобы я стала не просто соучастницей, а шпионом. Предателем в своём же ведомстве.

– Я хочу, чтобы вы увидели, – тихо, но очень внятно сказал Соколов, – как выглядит ваш собственный приговор. Черновиком. Потому что они уже начали. Ваш начальник не просто ворчал на вас в машине. Он уже запустил механизм. Пишется бумага, в которой ваше «упрямство» будет названо «профессиональной непригодностью», ваше желание докопаться – «нарушением субординации и срывом оперативных мероприятий». Они готовят вам «обнуление», Лера. Тихий, аккуратный вывод из игры. Мне нужен этот черновик не как оружие против них. Мне нужно, чтобы вы его прочли. Чтобы вы, наконец, увидели лицо системы, в которой прослужили столько лет. Не в моменте злости, а в холодной, предварительной планировке вашего устранения.

Лера сидела неподвижно. Карточка с именем Медведева жгла её ладонь. Черновик проверки висел в воздухе между ними как следующая ступенька в ад.

– Почему? – спросила она снова, но теперь этот вопрос звучал иначе. Не как протест, а как попытка понять мотив. – Почему вы тратите на меня время? Почему не просто убили бы меня, как… как моего отца? Или купили, как всех остальных?

Соколов откинулся на спинку стула. Впервые за весь разговор его лицо потеряло маску абсолютной контроля. В уголках глаз легли лёгкие морщинки усталости. Настоящей, глубокой.

– Потому что я, – сказал он медленно, подбирая слова, – тоже когда-то верил, что люди не должны быть расходным материалом. Что у каждой жизни есть цена, но эта цена не должна равняться паре строчек в отчётности. Моя ненависть к тем, кто думает иначе… она никуда не делась. Просто со временем она стала профессиональной. Холодной. Целевой. Вы – целесообразный инструмент в этой ненависти. И, возможно, – он сделал паузу, – последняя в моей карьере попытка не просто что-то сломать, а что-то… построить. Из обломков, вроде вас.

Он встал, оставив на столе недопитую чашку кофе и несколько купюр на чек. Он посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было что-то похожее на ожидание.

– Черновик, Лера. До завтра вечера. Потом поговорим о том, кто платил.

Он развернулся и растворился в потоке людей на улице, став частью толпы так же легко, как и частью тени. Лера осталась сидеть, сжимая в одной руке карточку с именем нотариуса смерти, а другой – бессильно лежа на столе, уже представляя, как её пальцы будут листать страницы её собственного, служебного приговора.

ГЛАВА 5. ПЕРЕВОД В СТАТУС “НЕУДОБНАЯ”

Вызов к начальнику пришёл не по телефону и не через секретаря. В её компьютер, пока она пыталась сосредоточиться на отчёте, который теперь казался бессмысленным, пришло официальное, системное уведомление из внутренней сети: «Жданова Л.А. Приглашается в кабинет 712 к 18:00. При себе иметь служебное удостоверение.» Последняя фраза была стандартной для любых служебных проверок. Крошечный, но отточенный до совершенства штрих психологического давления. Нервы начали сдавать уже на этапе ожидания лифта.

Кабинет начальника управления был другим миром. Если её рабочие помещения пахли пылью, старым деревом и тоской, то здесь царил запах власти – дорогая кожа кресел, воск для полировки массивного стола из морёного дуба, едва уловимые ноты свежесрезанных лилий в высокой вазе. Центральное место занимала панорамная, от пола до потолка, стеклянная стена с видом на ночную Москву. Бесчисленные огни, упорядоченные геометрией магистралей и силуэтами небоскрёбов. Вид для тех, кто любил ощущать себя не частью города, а его оператором, глядящим на светящуюся карту из тихой, тёплой командной точки.

Начальник, Иван Петрович, не сидел за столом. Он стоял у самого стекла, спиной к комнате, как бы предлагая посетителю полюбоваться на его личные владения. Когда Лера вошла, он не обернулся сразу, давая ей время почувствовать себя маленькой, вторгшейся без спроса.

– Закрой дверь, Лера, – сказал он спокойно, на «ты», что в его устах звучало не как дружеское обращение, а как демонстрация превосходства старшего по званию.

Она закрыла. Звук массивной двери, мягко щёлкнувшей на магнитный замок, был окончательным, как падение крышки.

Только тогда он повернулся. На его лице была улыбка. Широкая, благожелательная, от которой стало холодно. Это была плохая улыбка. Улыбка хирурга перед тем, как сообщить пациенту о необходимости сложной, рискованной, но «совершенно необходимой» операции. Улыбка человека, который уже всё взвесил, подписал все бумаги и теперь лишь исполняет ритуал информирования.

– Присаживайся, – кивнул он в сторону одного из кресел перед столом. Сам он обошёл стол и опустился в своё кожаное кресло-трон, сложив руки на столешнице. – Не волнуйся, ничего страшного.

«Не волнуйся» – вторая после «иметь при себе удостоверение» кодовая фраза, означавшая, что волноваться нужно как раз сильнее всего.

– Иван Петрович, – кивнула она, садясь на самый край кресла, сохраняя спину прямой. Не в позе подчинённой, а в позе оппонента, готового к отпору.

– Лера, Лера, – начал он, качая головой с оттенком отеческого, но усталого разочарования. – У нас к тебе, знаешь ли, накопился один вопрос. Вернее, даже не вопрос. Озабоченность.

Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. Лера молчала, заставляя его продолжать.

– Ты в последнее время проявляешь… как бы это помягче… чрезмерный, нездоровый интерес к одному конкретному направлению. Которое, прямо скажем, не в твоей непосредственной компетенции. Дело Сазонова, например. Зачем тебе туда соваться? Оно же простое, как мыльный пузырь.

– Я выполняю работу, Иван Петрович, – ответила она ровно, глядя ему прямо в глаза. – Если в дело требуется усиление, я усиливаю. Если есть вопросы к доказательной базе – я задаю вопросы. Это и есть работа следователя.

Он вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка.

– Работа, деточка, – сказал он, и слово «деточка» прозвучало как пощёчина, – это когда ты делаешь не просто то, что прописано в должностной, а то, что нужно управлению. В целом. А ты, мне кажется, последнее время делаешь то, что нужно… тебе лично. У тебя появился какой-то свой, внутренний вектор. А в нашей системе, ты должна понимать, все векторы должны быть согласованы. Иначе получится хаос.

Лера слушала и видела не человека, а процесс. Это был не разговор. Это была постановка. Тщательно отрежиссированная сцена, где её роль – выслушать вердикт, а его – его огласить. Все реплики были прописаны заранее. Она чувствовала себя как на допросе, где следователь уже написал протокол и теперь просто заполняет голосом пустые поля.

– Я не понимаю, о каком личном векторе идёт речь, – сказала она, играя по его правилам, чтобы увидеть, куда он поведёт.

– Ну как же, – он развёл руками, его лицо изобразило искреннее недоумение. – Поиски каких-то «третьих лиц», намёки на некие «заказные» компоненты в простом мошенничестве… Это же, прости, отсебятина. И, что самое неприятное, эта отсебятина начинает мешать. Мешать плановой работе. Мешать… другим процессам.

Он снова сделал паузу, на этот раз чуть дольше, давая ей время испугаться. Лера лишь склонила голову набок, как бы рассматривая интересный экспонат.

– Поэтому, – продолжил он, меняя тон на более официальный, деловой, – принято решение о твоём переводе. Временном, конечно. Без обид, purely precautionary measure, как говорят наши западные партнёры. На направление архивной аналитики и систематизации закрытых дел прошлых лет. Очень важная, кропотливая работа. Тебе нужна… профилактика. Профилактика профессионального выгорания. Ты слишком долго на острие, Лера. Надо дать нервам отдохнуть, а глазам – перефокусироваться на исторический материал.

Лера почти улыбнулась. Искренне. Горько и зло.

– Профилактика, – повторила она, растягивая слово. – Любопытно. Это, кажется, ваше любимое слово, Иван Петрович. И у всех ваших… коллег. Оно такое удобное, медицинское, заботливое. Им можно прикрыть что угодно. Особенно – боязнь того, что кто-то докопается до правды, которую так тщательно профилактировали все эти годы.

Улыбка на лице начальника исчезла мгновенно, как будто её стёрли ластиком. В глазах появился холодный, плоский блеск. Не гнев, а скорее досадливое раздражение на инструмент, который вдруг начал пищать не в такт.

– Не дерзи, – сказал он тихо, но так, что каждый звук приобрёл вес свинца. – Я тебя прикрывал не раз и не два. Выгораживал перед самыми высокими кабинетами, когда ты со своим правдолюбивым рвением лезла, куда не просят. Ты многим обязана этому кабинету.

Лера медленно встала. Она была ниже его, сидящего за массивным столом, но её прямая, как струна, спина и горящий взгляд выровняли их позиции.

– Нет, Иван Петрович, – произнесла она чётко, отчеканивая каждое слово. – Вы меня не прикрывали. Вы меня использовали. Я была вашим щупом. Когда нужно было создать видимость работы, когда нужно было кого-то слегка припугнуть, показать, что система не дремлет – меня запускали в дело. Я была идеальным инструментом: упрямая, принципиальная, не берущая взяток. А когда этот инструмент начал копать в сторону, которая вам неудобна, вы решили его убрать в футляр. Под предлогом «профилактики». Потому что ломать жалко – инструмент-то качественный. Но и в руках держать опасно.

Он не кричал. Он даже не изменился в лице. Он лишь один раз, с силой, стукнул согнутым пальцем костяшкой по стеклянной поверхности стола. Звонкий, сухой удар, похожий на выстрел.

– Ты думаешь, ты особенная? – спросил он, и его голос стал низким, змеиным. – Ты думаешь, твоё «чутьё» и твоя «честность» дают тебе право вести свою маленькую войну? Запомни раз и навсегда, Жданова. У тебя нет и никогда не было права на войну. У тебя есть право на подпись. В отведённом месте. Под подготовленным текстом. Всё. Всё остальное – иллюзия, которую я тебе до сих пор милостиво позволял лелеять. Но щедрость моя иссякла. Архив. С понедельника. Приказ будет подписан завтра.

Она больше ничего не сказала. Просто развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с тем же мягким, но окончательным щелчком.

В коридоре её ноги на секунду стали ватными. Она прислонилась к прохладной стене, закрыла глаза. Ощущение было таким, будто под ногами не привычный, надёжный линолеум седьмого этажа, а тонкий, трескающийся лёд над чёрной, ледяной водой. Система, частью которой она была почти пятнадцать лет, только что продемонстрировала ей свой истинный механизм. Не яростный, не кричащий, а тихий, вежливый, неоспоримый. Её мягко, но неуклонно выдавливали на периферию. В архив. На свалку истории дел. Это была гражданская казнь. Профессиональная смерть «по протоколу». Без шума, без скандала, с формулировкой «во благо самого сотрудника».

И тут, стоя в пустом, освещённом неоновым светом коридоре, её осенило. Соколов. Он не просто шантажировал её, манипулировал ею, вёл к какой-то своей цели. Он был единственным, кто говорил ей правду. Жёсткую, неприкрытую, без сладких обёрток «профилактики». Он предсказал этот разговор. Он предупредил о падении, когда она ещё стояла на ногах. И в этом заключалась его самая чудовищная сила. Он был не просто теневым врагом. Он был зеркалом, которое показывало системе её собственное, уродливое лицо. И он же был единственным, кто протягивал ей руку в этот момент – руку, держащую не спасательный круг, а поводок. Он спасал её от падения, лишь для того, чтобы получить над ней полный контроль. Потому что опаснее открытого врага – только союзник, который спасает тебя, заранее пристегнув к своему поясу.

Это осознание придало ей странной, ледяной решимости. Если игра идёт по таким правилам, то нужно играть до конца. Чтобы получить «молоток», нужна была «отвёртка». Черновик проверки.

Она дождалась глубокой ночи. Час, когда в здании оставались только дежурные смены, технички и, возможно, такие же одержимые, как она, работяги, пытающиеся успеть к сроку. Она действовала не как герой боевика, а как профессионал, знающий каждую щель в броне своей же крепости. Её проникновение в отдел внутренней безопасности было образцом следовательской работы: использование знакомых паттернов, знание расписания и маршрутов обходов, «случайно» оставленные на время отпуска коллеги ключи от резервной лестницы, которая вела в технические помещения этажом выше нужного отдела. Она шла не через главные двери, а через систему вентиляции служебных комнат, зная о давней неисправности замка на решётке из старого, ещё советского дела о хищении оборудования.

Отдел внутренней проверки ночью был похож на склеп. Длинные ряды металлических шкафов, тусклый свет аварийных ламп, тихий гул серверов. Воздух был неподвижен и пахл озоном и бумажной пылью. Она знала, что искать. Не в компьютерах – доступ к ним был под двойным шифром. Искала старую, но ещё действующую систему: папки с черновиками, которые начальник отдела, старомодный педант, предпочитал сначала читать на бумаге, прежде чем вносить в электронную базу. Их складывали в синий пластиковый лоток на его столе до утра.

И она нашла. Синий лоток. На самом верху – знакомый бланк. «АКТ служебного расследования (черновой вариант)».

Сердце колотилось где-то в горле, звук его ударов отдавался в ушах. Она включила маленький, но мощный фонарик, зажала его в зубах и открыла папку.

Текст, который она увидела, был не обвинением. Он был похоронным гимном, спетым казённым языком. Сухим, безличным, убийственным в своей точности.

4. Наблюдаемая в последнее время эмоциональная нестабильность, резкие перепады настроения, признаки профессионального выгорания и синдрома хронической усталости, что ставит под сомнение возможность объективного выполнения служебных обязанностей и требует вмешательства медицинской комиссии.»«В отношении старшего следователя по ОВД Ждановой Л.А. в ходе preliminary review выявлены следующие признаки и факторы, требующие детального изучения в рамках полной проверки: 1. Признаки возможной служебной зависимости от отдельных фигурантов расследуемых дел, выражающиеся в избирательной подозрительности и гипертрофированном внимании к второстепенным деталям в ущерб основному обвинительному вектору. 2. Систематическое превышение должностных полномочий, выраженное в самостоятельном, несогласованном с руководством, расширении круга лиц, подлежащих опросу, и в инициации непрофильных экспертиз. 3. Многократные нарушения субординации и служебной дисциплины, создающие напряжённость в коллективе и препятствующие слаженной работе оперативно-следственной группы.

Ниже шли пункты рекомендаций: «…временно отстранить от оперативной работы… направить на комплексное психолого-психиатрическое освидетельствование… рассмотреть вопрос о переводе на должность, не связанную с принятием ответственных решений…»

Лера читала и чувствовала, как реальность медленно расползается. Это был не просто документ. Это был её слепок, сделанный системой. Её упорство трактовалось как «зависимость». Её профессионализм – как «превышение полномочий». Её принципиальность – как «нарушение субординации». А её боль, её ярость, её бессонные ночи – как «эмоциональная нестабильность», требующая психушки. Это была идеальная, непробиваемая логика уничтожения. Её готовили не к увольнению. Её готовили к стиранию. К превращению в «нестабильного сотрудника», чьё любое будущее слово против системы можно будет списать на «психическое расстройство». Это была «профилактика» в её чистейшем, ультимативном виде.

Руки дрожали, но движения были точными. Она достала свой телефон, отключила звук и вспышку. При свете фонарика, зажатого в зубах, начала фотографировать. Первую страницу. Вторую. Приложение сканировало текст чётко, без теней. Щёлк. Щёлк. Звук затвора был приглушённым, но в гробовой тишине отдела он гремел, как выстрелы.

И в этот самый момент, когда она перелистывала на последнюю страницу, в коридоре за дверью отдела раздался звук. Не шаги. Не голос. Кашель. Сухой, короткий, намеренно громкий. Он прозвучал слишком близко. Прямо за тонкой дверью с матовым стеклом.

Лера замерла, превратившись в статую. Фонарик выпал у неё изо рта на ковровое покрытие с глухим стуком. Свет погас, погрузив её в почти полную тьму, нарушаемую лишь слабым зелёным свечением индикаторов на серверах. Она не дышала. В ушах стучала кровь.

Дверная ручка медленно, беззвучно повернулась. Дверь отворилась не рывком, а плавно, как в хорошем отеле. В проёме, освещённая тусклым светом из коридора, возникла фигура. Высокая, в тёмном пальто. Он не входил, просто стоял на пороге, наблюдая.

И тогда раздался голос. Тихий, спокойный, без тени удивления. Тот самый голос, который она слышала в котельной, в трубке телефона, в тишине своей ярости.

– Поздно работать, Лера, – сказал Соколов. – Архивы закрываются с наступлением темноты. Особенно такие.

ГЛАВА 6. ТЕНЬ В КОРИДОРЕ

Тишина в помещении отдела внутренней безопасности после его слов стала густой, вязкой, как смола. Свет из коридора, падающий из-за его спины, превращал Соколова в чёрный, безликый силуэт, обрамлённый жёлтым ореолом. Лера застыла на месте, её пальцы, сжимавшие телефон, онемели. В голове пронеслась бешеная мысль – бросок в сторону, крик, попытка стереть файлы. Но её тело, вымуштрованное годами дисциплины, не двигалось. Оно признало в нём силу более высокого порядка.

– Как вы сюда попали? – выдохнула она, и её шёпот в мертвой тишине прозвучал как скрежет гравия. – Здесь круглосуточный пропускной режим, дежурные на этаже…

Соколов сделал несколько бесшумных шагов внутрь помещения, и дверь медленно закрылась за его спиной, отсекая последний источник внешнего света. Теперь они были погружены почти в полный мрак, нарушаемый лишь призрачным свечением светодиодных индикаторов на серверных стойках, похожих на зловещие глаза в темноте. Он остановился в метре от неё. Его лицо было скрыто тенью, но она чувствовала на себе его взгляд.

– Теми же путями, что и вы, Лера, – его голос звучал ровно, без напряжения, будто они встретились в светлой кофейне. – Только я прошёл их немного раньше. И с меньшим количеством… стыда. Вы всё ещё оглядывались, прислушивались к голосу внутреннего надзирателя. Я же давно с ним рассчитался.

Лера сжала телефон так, что корпус затрещал под пальцами. Устройство было единственной твёрдой точкой в этом расползающемся мире.

– Вы следили за мной, – не спросила, а констатировала она. – С самого момента, как я вышла из кабинета начальника. Или даже раньше.

– Слово «следили» слишком примитивно, – возразил он. В его голосе прозвучала лёгкая, почти профессорская интонация. – Я обеспечивал оперативное прикрытие. Страховал. Потому что без меня вас бы уже поймали. Охранник Семёнов, который кашлянул у двери – это не случайность. Это был сигнал его напарнику на посту. Они проверяли отдел по графику, сдвинутому на двадцать минут. Если бы вы задержались ещё на пять, или выходили бы панически, как дилетант, вас бы взяли в коридоре с телефоном, полным фотографий служебных документов. И тогда, поверьте, ваша «эмоциональная нестабильность» перестала бы быть строчкой в черновике. Она стала бы официальным диагнозом, поставленным перед лицом неопровержимой улики. Вы бы оказались не жертвой системы, а её доказанным сбоем. Мне нужна не сломанная деталь, Лера. Мне нужен инструмент.

Лера почувствовала, как её захлёстывает волна ярости, смешанной с унизительным осознанием того, что он, вероятно, прав.

– Вы… вы меня втянули в это, – прошипела она, отступая на шаг, пока её спину не упёрся холодный металл серверного шкафа. – С самого первого звонка. Вы намеренно подтолкнули меня к этой черте. Чтобы у меня не было пути назад.

Соколов не ответил сразу. Он сделал ещё один, последний, совсем короткий шаг вперёд, сократив дистанцию до полуметра. Теперь она могла различить в темноте контуры его лица, бледные, как у мраморной статуи. И ощутить его запах. Не только дорогого, едва уловимого табака с нотками кожи и дерева, но и чего-то другого, более фундаментального. Запах абсолютной, леденящей уверенности. Запах человека, для которого страх – это абстрактное понятие, а не физиологическая реакция.

– Нет, – произнёс он тихо, и его дыхание коснулось её лба. – Я не втягивал. Я показал вам дверь. Прямо указал на неё. Сказал, что за ней – правда об отце. Вы долгие годы искали эту дверь в тёмной комнате, натыкаясь на стены протоколов и ложных выводов. Я просто включил свет. А войти… вы решили сами. Своими ногами. Своим упрямством. Своей болью. Я лишь обеспечил, чтобы дверь не захлопнулась у вас перед носом, когда вы сделаете первый шаг.

Он был прав. Чёрт возьми, как он был прав. И от этой правды становилось невыносимо. Лера попыталась резко двинуться в сторону, чтобы обойти его, вырваться из этого магнитного поля страха и притяжения. Но он не сделал ни одного резкого движения. Просто слегка сместил корпус, блокируя узкий проход между столами и шкафами. Это было не грубое перекрытие пути, а безупречное, почти балетное занятие пространства. Он стоял, как скала, и она поняла, что физически сильнее его не будет.

– Отдайте, – сказал он, и в его тихом голосе впервые прозвучала не просьба, а мягкий, но не допускающий возражения приказ.

– Что? – выдавила Лера, хотя прекрасно понимала.

– То, что вы только что присвоили. Фотографии. Черновик. Они теперь перестают быть вашим личным трофеем, вашей тайной обидой. Теперь это актив. Наш общий актив. Потому что в одиночку вы не сможете им воспользоваться. А я – смогу.

Лера подняла взгляд, пытаясь разглядеть в темноте его глаза.

– Почему «наш»? – спросила она, и её голос дрогнул. – Мы не команда. Мы не союзники. Вы мой кукловод.

Соколов не улыбнулся. Но в его голосе, когда он заговорил снова, появился оттенок чего-то, что могло сойти за усталую человечность.

– Потому что вы, Лера Жданова, с этой секунды больше не одна в этом коридоре. В этой борьбе. В этой игре. И это знание – оно одновременно спасает вас и убивает в вас последние иллюзии. Оно даёт силу и отнимает свободу. Привыкайте к этому парадоксу. Это и есть дыхание того мира, в который вы вошли.

Она молчала. Потому что внутри, под грудой ярости, страха и отвращения, уже шевелилось мерзкое, предательское понимание. Понимание того, что он прав. Что в этом тёмном, безжалостном мире правил, которые он ей демонстрировал, одиночество равнялось смерти. И ещё более мерзкое, более глубокое чувство – смутное, почти постыдное облегчение. Ей, против всей её воли, начало нравиться, что он здесь. Что он говорит с ней не как начальник, не как коллега, не как подчинённый. Он говорил с ней как с равным в цинизме. Он не требовал от неё быть «хорошей», «правильной», «лояльной». Он требовал от неё быть эффективной. И в этой чудовищной простоте была своя, извращённая честность.

Не дожидаясь её ответа, Соколов протянул руку. Рука была без перчатки, длинные пальцы, ухоженные, но не женственные. Рука человека, который не занимался физическим трудом, но твёрдо знал, как брать то, что нужно.

Лера, будто в трансе, разблокировала телефон и подала его ему. Он взял его лёгким движением. Экран осветил его снизу вверх, создавая призрачные тени на скулах и подбородке. Его пальцы заскользили по стеклу с невероятной, машинной скоростью. Он не спрашивал пароль – он его уже знал или взломал заранее. За несколько секунд он нашёл папку с фотографиями, переслал файлы через зашифрованный мессенджер, стёр историю переписки и следы отправки. Всё это он делал одной рукой, его движения были выверенными, экономными, как у хирурга.