Читать онлайн Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2 бесплатно

По утрам надо мною пролетают самолеты. Они идут вереницей, как весенние птицы. Я научился по ним отмерять время, до которого мне, если честно, нет никакого дела. Время существует для тех, кто ежедневно, ежечасно отмеряет свой жизненный путь на дороге, отмеченной особыми знаками. Тут есть любые знаки – и запретительные, и предупреждающие и разрешающие. Запретительных знаков больше. И потому всем вам приходится плестись в общем потоке, соблюдая правила и рискуя быть оштрафованными за их нарушение. В роли инспекторов ДПС и судей выступают общепринятые понятия, рожденные шкалой человеческих ценностей. Но это не те ценности, ради которых стоит давить на тормоза. Вы сами придумали себе этот кодекс. Нарушение его статей грозит самым страшным для вас наказанием – оказаться не таким, как все. Я давно уже оставил свою машину на обочине – путь берет ее, кто хочет. И теперь передвигаюсь по тропинкам и проселкам пешком. И нет больше никаких правил и ограничений.

Очередной самолет делает сейчас разворотный круг, заходя на глиссаду читинского аэропорта. По завыванию турбин я узнаю продукт отечественных авиастроителей – Суперджет. Он везет из Иркутска мелких бизнесменов, родителей солдат, служащих в Забайкалье и сотрудников региональных компаний. В Суперджете нет бизнес-класса. Там тесно, неуютно, и отдает казенщиной благоустроенной казармы.

А вот с легким жужжанием разворачивается малютка Л-410. Он летит из Красного Чикоя. Эта воздушная маршрутка несет в своем небольшом брюхе всего 20 человек. Среди них – студенты читинских ВУЗов, чьи родители способы купить билет за две с половиной тысячи рублей, несколько будущих пациентов городских больниц, предприниматели, торгующие по-черному лесом, и два – три чиновника, включая депутата краевого Заксобрания.

После Л-410 надо мной разворачивается зеленый, как молодая саранча, «Боинг» компании S7. Турбины «Боинга» почти бесшумны. Он летит из Москвы, и тут еще более разношерстная публика. Возможно, в бизнес-классе сейчас ждет посадки очередной гламурный политтехнолог с манерами тайного извращенца. Его выписал губернатор нашего региона для раскладки очередного пасьянса. Впрочем, мне это не интересно. Вереница утренних рейсов прошла. А значит, пора собираться в город.

Я живу на правом берегу реки. Звучит красиво, и даже романтично. Но это пока вы не увидели мое жилье. Так заходите в гости и посмотрите! Шучу. Я никого не хочу видеть у себя в гостях. Я очень долго создавал свое жилье, замаскированное от внимания представителей человеческого сообщества по всем древним правилам науки отшельников. Я расскажу о своем жилье, если вам интересно. Мое жилье стоит вдалеке от памятников природы и прочих объектов, до которых охочи все еще сохранившиеся в наши дни немногочисленные туристы. Тут нет скал, пещер, минеральных источников. Нет здесь и мало-мальски удобных дорог, по которым вы можете приехать сюда в выходной день, чтобы разорвать тишину аудиосистемами своих машин. Потому здесь не орут надсадными голосами про лагеря и братву доморощенные певцы понятий, и не бомбит басами дискотечная какофония. Здесь нет мест, чтобы жарить на огне вымоченную в уксусе свинину, и мыть машины на берегу. Словом – вам тут нечего делать.

Мое жилье – это землянка, выкопанная на крошечном пятачке среди сплошной стены сосен. Внизу течет Ингода – это моя летняя баня. В полукилометре, в распадке, бьет ключик – это источник питьевой воды. Землянку нельзя обнаружить даже с расстояния в два десятка метров – случайный свидетель все равно обогнет заросли багульника, и пройдет ниже. Правда, за два летних сезона я не видел тут ни одного человека.

Землянка похожа на благоустроенную могилу улучшенной планировки. В ней я похоронил свое прошлое, и, пожалуй, будущее. Чуть приподнимающаяся над поверхностью земли крыша тщательно покрыта дерном, усыпанным многолетней хвоей. Вход скрывает обширный кустарник. Крышка-люк, открывающая вид на пять ступенек вниз, и дверь, тоже покрыта дерном. И даже два вентиляционных отверстия, сделанные из обрезков стальных труб, замаскированы старыми, пустыми внутри, пеньками.

Внутри темно, сухо и спокойно. Стены землянки я забрал жердями сухостоя. Ими же выложил и пол, устелив его затем мхом и хвоей. Здесь существует минимум необходимых приспособлений для функционирования человеческого организма, привыкшего довольствоваться необходимым, а не достаточным. Нары, шириной чуть меньше метра, собраны из того же сухостоя. Щели я законопатил мхом, и покрыл ложе кусками брезента, прихваченного на ничьей даче. Нары укомплектованы надувным матрацем и спальным пешком. Рядом – столик, сработанный из листа фанеры. Фанеру я тоже принес с заброшенного участка. На другой стене я устроил полку для запасов и домашней утвари, а ближе к входу сложил из камней печку. Дымоход – бывшая водосточная труба (принес из города), выходит в отверстие потолка. Оно тоже замаскировано. У меня есть керосиновая лампа, и запас свечей. Но я пользуюсь ими редко – весь день я провожу вне землянки, а спать ложусь сразу после захода солнца. И поднимаюсь до его восхода. Такой ритм жизнедеятельности согласован с самой природой. Он необходим для меня.

Теперь вы вправе спросить – кто я такой? Нет, я не отшельник, не религиозный фанатик, не беглый солдат, или заключенный. Моих данных нет ни в одном уголовном, или розыскном деле. Меня вообще нет для оставшегося в прошлом мира общепринятых правил бытия. Я – бомж. Но я не обветренное морщинистое краснолицее существо, воняющее продуктами жизнедеятельности, с грязными ногтями на заскорузлых пальцах, с клочковатой бородой и воспаленными глазами. Я не ношу обноски с помоек, не выпрашиваю у вас мелкие деньги у супермаркетов, и не стою с коробочкой у многочисленных сегодня культовых сооружений. Я живу по личному кодексу, в котором нет этих атрибутов. Я – другой бомж.

Я не буду врать вам, рассказывая, что стал им осознанно, по собственной воле уйдя из вашего мира. Нет, этого не было. Я стал одной из сотен тысяч особей, попавших под действие неотвратимых законов возмездия, карающих тех, у кого не нашлось умения выжить по заданным правилам. Но, попав под эти законы, и потеряв все, я неожиданно ощутил свободу. Она оказалась горькой на вкус, как отвар из полыни, но несла запах простых и вечных истин. И теперь ничто не съедает меня изнутри – ни страх, ни зависть, и не ежедневная оборонительная война за свое место на ступеньке социальной лестницы. Я не плачу по кредитам, не плачу за сотовую связь, за интернет, за коммунальные блага. Ни одной копейки не уходит от меня на пропитание класса хищников со ступеней, расположенных выше. Я сам себе хозяин, и теперь уже не представляю другого способа существования. Ведь я – другой бомж…

Я не хочу сейчас рассказывать в подробностях о том, как все произошло. Два с половиной года назад я еще назывался менеджером среднего звена, имел доходы, которым сегодня позавидовало бы большинство из вас. Я занимал кабинет в офисе одного из крупных предприятий этого города, снимал хорошую квартиру, и внешне соблюдал правила окружающего мира. Но и тогда я уже был один, и стена отчуждения каждый день, по кирпичику, вырастала между мной и вами. В конце концов, я стал битой картой в игре, затеянной теми, от кого зависло мое пребывание в социуме. Я бы мог остаться в этой колоде карт. И, после очередной перетасовки, возможно, стал бы козырной картой. Но мне не хотелось ощущать прикосновения к моему «я» чужих равнодушных рук игроков. Потому я выпал из игры. И теперь я – бомж. Но я – другой бомж.

Утренние рейсы закончились. К этому времени я уже вскипятил чайник, заварил «Геркулес», бросил в него пару ложек тушенки, затем выпил из оставшейся у меня от прошлой жизни фарфоровой кружки чаю с молодыми листьями земляники. Такой завтрак даст мне возможность не устав, добраться до города. Идти предстоит почти пятнадцать километров по тропкам вдоль берега реки, а потом выбраться на пригородное шоссе. Там, если повезет, можно остановить грузовик или случайного дачника. Мой внешний вид не вызывает подозрений. На мне – вполне приличного вида камуфляжная одежда, туристические ботинки, и бейсболка цвета хаки с длинным козырьком. Я коротко стрижен, и всегда выбрит. Со стороны я кажусь туристом – одиночкой, или таким же дачником, какие едут по пригородному шоссе. Никто из них и подумать не может, что я – бомж.

В городе у меня есть несколько простых задач. Их решение позволит мне обеспечить существование на несколько дней, возможно – на неделю. Другие временные промежутки для меня отсутствуют. И это – нормально.

Сегодня мне повезло. Меня посадил в свою бежевую «шестерку» старик в белой матерчатой кепке. У него – длинные стальные зубы и на фалангах пальцев руки, лежащей на руле, синие знаки «1», «9», «5» и «?». Судя по цифре «5», он на самом деле еще не старик – но это только по году рождения. Выглядит он старше. Сегодня в нашей стране большинство мужчин, представляющих низшие сословия, становятся старцами уже после 45 лет. Основные факторы – плохое питание, изматывающий быт, и отсутствие спокойной уверенности в своем «завтра». Всю дорогу до города старик монотонно ругает власть. Я молчу, иногда кивая, и соглашаясь невнятными междометиями.

– От раньше хоть как было? От ты знал, что булка хлеба серого как стоила 18 копеек, так и будет стоить. Ну, там макарошки, мука, сахар, консервы – все копейки стоило. С голоду уже не подохнешь. А щас-то чо делается? После Нового года цены как с ума сошли. Все разворовали. Жизнь, как говориться, бекова – нас гребут, а нам некого. Тебя где высадить?

Я выхожу из пахнущей потом и немного навозом «шестерки» на Острове. Теперь мне надо пересечь лабиринты из старых бараков, чтобы подобраться к безлюдным пространствам заброшенного огромного прирельсового хозяйства. Когда-то тут копошилось множество человек, работая на продуктовых складах. На старом здании из красного кирпича еще уцелела старая вывеска «Меланж». Значит, когда-то, в прошлом веке, тут складировали яичный порошок, распределяемый затем по разнарядке читинским предприятиям и организациям. Порошок поступал из Америки.

Здесь, среди этих развалин, я нашел целое месторождение металлолома. Это были чугунные гирьки и противовесы – их, очевидно, использовали на весах во времена распределения меланжа. Несколько дней я потратил на то, что бы стаскать найденные сокровища в забетонированную яму, скорее всего – остаток бывших подземных коммуникаций. Сверху я замаскировал ее хламом и даже бросил полуразложившийся и мумифицированный труп собаки. Теперь никто из бомжей и других охотников за бросовым металлом не догадается об этом схроне.

Чугун – самый дешевый металл. Но мой чугун в хорошем состоянии, мало тронутый ржавчиной, так как хранился в деревянных зеленых ящиках, похожих на ящики из-под снарядов. Потому за двадцать килограмм – нести больше уже тяжело, и может не выдержать рюкзак – мне дадут сегодня примерно 1000 рублей. Я извлекаю из тайника гирьки, маскирую яму – тут остается изделий примерно еще на пять ходок, снимаю рабочие рукавицы, и выбираюсь с территории безлюдных пространств. У меня есть еще один тайник – со стальными железнодорожными башмаками. Они стоят дороже. Но носить их неудобно. Это мой НЗ.

На выходе я сталкиваюсь с тремя бомжами – они тащат стальные ржавые арматурины. Бомжи видят мой, явно тяжелый, рюкзак, и смотрят на меня злобно. Но я не похож на бомжа, и потому они помалкивают.

Чугун я сдаю перекупщику, ведущему дела в ограде собственного дома. Это молодой, неторопливый, и даже полусонный мужик в неизменном спортивном костюме и кирзовых сапогах. В ограде у него склад металлолома. Тут же приткнулся прямо к бревенчатой стене маленький грузовичок. По ограде ходят грязно-белые куры. Из сарая слышится похрюкивание свиньи. Сам дом явно остался от предков – он старый, почерневший, но вполне еще крепкий. Перекупщик знает меня давно. Потому он просто на глаз определяет вес чугунных изделий, и выдает мне две с половиной сотни рублей.

– Медь бы искал. Или алюминий. Ну, нержавейку, накрайняк. И тебе хорошо, и мне.

– Ладно. Буду искать.

– Если свинец будет, тоже сразу тащи. Можешь целиком аккумуляторы, – он непроизвольно кивает в сторону навеса. Там, под старым одеялом, у него прячутся явно ворованные аккумуляторы. Они уже сегодня исчезнут в цепочке посредников, ведущей в Китай.

Теперь мне надо торопиться на другой конец Большого Острова. Я иду по совсем деревенским улицам. Тут бродят коровы и телята. В овраге, заваленном мусором, играют в войну дети. Дорога блестит на солнце от битого стекла. Мужик в брезентовых штанах и тельняшке катит алюминиевый бидон на тележке. Из крышки выплескивается вода, и собирается на дороге в выпуклые кляксы, моментально обрастающие шерсткой из серой пыли.

Деревня кончается у магистральной улицы. У обочины, в белом металлическом павильоне, приютилась забегаловка «Лола». Так зовут жену хозяина забегаловки. Я его никогда не видел. В забегаловке работает бывший учитель математики Далер, его жена Овадан и сын Толиб. Однажды, забредя сюда перекусить, я помог Далеру выставить трех, насосавшихся пива подростков, косящих под блатных авторитетов. Так мы и познакомились. Теперь Далер дает мне возможность заработать здесь полноценный обед, и кое-какие припасы с собой. Они справляются и сами, но Далеру понравилось то, что я немного говорю на его родном языке – выучился в армии. И теперь эта харчевня для меня – один из способов выживания.

Когда я пришел, Далер самозабвенно разделывал мясо на обширном столе, крытом листом из нержавейки.

– Салам алейкум, Далер!

– О! Ваалкейкум ассалам!

– Чи хел? ( Как дела?)

– Хамаи хуб аст, ба шарофати Худо. (Все хорошо, благодаря Аллаху). Ое хохий? (Есть будешь?).

– Рахмат (спасибо). Сперва поработаю.

– Ну, тогда собирай коробки, вынеси их и сожги.

Потом я помогаю мыть баки, кастрюли, протираю полы из серого, под мрамор, линолеума в обеденном зале. Народу пока нет. В финале Далер кормит меня лагманом, котлетами с пюре, салатом, и дает с собой теплый сверток с чебуреками. Мы еще немного болтаем о разных пустяках, и я отбываю.

На обратном пути, прежде чем углубиться в лес, я захожу в огромный и несуразный магазин, где товары хранятся прямо в ящиках, как на складе. Здесь самые низкие цены в городе. Я покупаю чай, муку, пару банок тушеной курицы, и три упаковки лапши. Этого набора мне хватит на неделю.

Я добираюсь домой уже не торопясь, и не останавливая попутки. Спешить некуда. Меня никто не ждет, и мой дом нужен мне только для сна. Я прихожу вечером. Разгружаю припасы, переодеваюсь в маскхалат, который служит у меня домашней пижамой, беру полотенце, мыло, и спускаюсь с крутого склона к реке. Всякий раз я иду немного другим путем, чтобы не натоптать тропинку – ничто не должно обращать на себя внимание случайных людей, и выдать мое убежище.

Вода в реке еще холодная. Но муть после ледохода уже прошла. Я раздеваюсь, быстро заныриваю у берега, выскакиваю, намыливаюсь с ног до головы и опять окунаюсь. Потом яростно растираюсь полотенцем. Затем одеваюсь, и стираю белье. Эту процедуру я исполняю каждый день, как фанатик – религиозный ритуал. И потому сохраняю в себе отличие от большинства бездомных существ. К тому же соблюдать гигиену – необходимое средство избежать болезней. Ведь лечится мне, в случае серьезного недуга, будет нечем. По этой же причине я не пью и не курю. Я же говорил вам, что я – другой бомж.

Мой день заканчивается ужином, состоящим из чая и чебурека. Остальные изделия из теста и мяса я прячу под нары. Я выкопал там полуметровую яму, и на ее дно уложил куски льда, затем речную гальку, и сверху – хвою. В таком «холодильнике» еда может храниться три–четыре дня. Ледник я закрываю крышкой из обрезков досок. Когда-то они были забором заброшенного дачного участка.

Жизнь обычного бомжа коротка из-за отсутствия возможности нормального сна. Пресловутый свежий воздух, и пребывание на нем в данном случае играет совсем не на пользу здоровью. Постоянное противоборство со стихиями и невозможность полноценного отдыха – главная опасность для бездомного человека. Все ресурсы тратятся на поддержание нормального температурного баланса. Даже голод не так страшен, как невозможность выспаться. Прибавьте сюда различную отраву, которую бомжи заливают в себя для получения обманчивой возможности расслабиться, и вы получите в итоге формулу близкой мучительной смерти. Но ведь я – другой бомж. При этом я вовсе не стараюсь специально продлить свою жизнь, потому, что считаю ее значимой. Она значима лишь для меня, как цепь связанных событий и мне просто интересно – чем все закончится? Но сам я отношусь к себе, как к случайной биологической единице. Еще в прошлой жизни меня всегда смешили потуги большинства людей, знакомых мне, обозначить свое бытие как важное и необходимое миру. При этом вся значимость определялась стандартным набором ценностей, которые на самом деле нивелировали их до уровня однородной массы. Но я вовсе не собираюсь судить кого-либо из них. Я не имею никаких на то прав. Всякий сам выбирает себе и дорогу, и набор ценностей. И остается прав – в своей системе координат. Для жителей покинутого мной мира я являлся совершенным нулем. Меня просто не было. И вряд ли уже обо мне кто-то вспоминал. Меня просто списали из всех реестров, как пропавшего без вести, и занесли в списки естественных убылей общества. И это было правильно, и честно. Поэтому на душе у меня легко и тихо. Я беру свечу, помещенную в длинную консервную банку с прорезями – это мой переносной светильник. При этом свете чищу зубы, забираюсь в землянку, переодеваюсь еще раз – на сей раз в нательное трикотажное белье, и запаковываюсь в спальный мешок. 878 день закончен.

Но если вы подумаете, что я мгновенно засыпаю после утомительной дороги, то ошибетесь. Для меня такая дорога уже давно не утомительна. Мое тело привыкло к ней, оно приспособилось воспринимать такую нагрузку не более, чем ваши тела воспринимают поход в соседний магазин за пивом. Потому я лежу в своей обустроенной могиле, в совершенной темноте, и почти в полной тишине. И тогда наступает время воспоминаний. Пока я не научился избавляться от них…

Воспоминание первое

В сарайчике очень интересно. Инструменты, приборы, старый мотоцикл, и даже небольшой телескоп. У маленькой циркулярной пилы склонился мой дед. Он точными движениями распускает доску. Мне шесть лет. Я, не отрываясь, слежу, как из доски получаются белые свежие планки. Они пахнут чем-то заманчивым.

– Деда, а если палец попадет в пилу, она его отпилит? – с некоторым опасением спрашиваю я. Диск пилы кажется мне страшным.

– Конечно, отпилит. И палец, и руку, и даже голову может отпилить. Запомни раз и навсегда – инструмент надо уважать. А чтобы его уважать, надо знать, как им пользоваться. Потому запомни и вот еще что – если ты не знаешь, как им пользоваться – никогда не бери инструмент в руки. Обещаешь?

– Обещаю!

Чуть позже свежие планки под руками деда превратились в коробчатую конструкцию. В это время я вырезаю из тонкой гофрированной цветной бумаги большие прямоугольники. Бумага очень капризна, и края получаются волнистыми.

– Не торопись! – говорит дед. – Вот тебе еще одно правило – работая над вещью, представь, что ты сапер, и разминируешь, например, мост. Одно неточное движение – и все, от тебя ничего не осталось.

– Деда, а ты сколько мин сломал? – спрашиваю я, прекратив резать бумагу.

– Надо говорить – обезвредил. А кто ж их считал?

– Ну, больше ста?

– Больше, больше.

В это время со двора раздался голос бабушки:

– Руслан! Отец! Давайте обедать!

Дед распрямился, потер поясницу, отряхнул брюки, и сказал:

– Пойдем. Обед по расписанию.

Обед проглатывается мной мгновенно – мыслями я уже опять в сарайчике. Скоро произойдет то, ради чего мы с дедом работаем с самого утра. Бабушка ворчит, что б я не хватал еду, как собака. Дед обедает вдумчиво, и посмеивается надо мной. Наконец, я выбираюсь из-за стола, и несусь в сарайчик – дорезать бумагу. Приходит дед, и начинается волшебство. На моих глазах бумага и рейки превращаются в легкую трепещущую конструкцию. Сейчас, как обещает дед, она вот-вот преодолеет земное притяжение. И дед не обманул. Мы несем змей на поле. Оно начинается сразу за калиткой. Дует устойчивый весенний ветер. Я держу змея за края. Дед с неожиданной для пожилого человека резвостью бежит по тропинке среди вскопанных картофельных участков. Я отпускаю змея, и он набирает высоту. Но тут же падает.

– Деда! Он сломался? Он не полетит?

– Полетит! Куда он денется? – дед внимательно осматривает змея. – А, все ясно. Центр тяжести не там.

– А что такое центр тяжести?

– Это, сынок, точка, равновесия. Вот когда ты едешь на велосипеде, ты не падаешь. Хотя колеса узкие. А почему?

– Равновесие! – догадываюсь я.

– Точно! Вот и у змея должно быть равновесие, что бы потоки воздуха поднимали его со всех сторон одинаково. А ну, найди камешек небольшой.

Через некоторое время змей уверенно набирает высоту. Вот он уже совсем маленький. Это первое чудо полета, случившееся на моих глазах, и к которому я оказался причастен.

– Держи, но осторожно и крепко. Иначе он улетит, – дед передает мне надетый на круглую гладкую палку моток ниток. Я, не дыша зажимаю ее в ладонях. Руки ощущают живое натяжение, и легкие толчки.

– Деда! Он как будто живой! – радостно кричу я.

– Может, и живой, – улыбается дед.

Сейчас я вспоминаю это, и вижу и деда и себя с высоты, на которую поднялся наш змей. Я вижу, как внизу стоят наши маленькие, запрокинувшие головы, фигурки. А за – нами поля, леса, города – и весь остальной мир. И только теперь ко мне приходит сон. В уже него не помещаются воспоминания о том, как я, много лет спустя, по-настоящему увидел землю с высоты, под своими ногами.

На несколько дней я стал освобожденным от необходимости ходить в город. Что делаю я в такие моменты своего бытия? Иногда записываю в толстую, немного разбухшую от сырости тетрадь, историю моего жизненного пути. Это не законченные произведения, это просто хронология событий, которые или повлияли на траекторию пути, или просто навсегда осели в памяти нерастворимым осадком. Я и сам не знаю, зачем это делаю. Наверное, просто от избытка времени, обусловленного свободой от всего на свете. Но уж точно не из желания затем все это опубликовать в назидание потомкам. Слишком незначительная я величина, для того, что бы считать свой опыт интересным кому-либо еще. Наверное, просто сидит во мне та самая жажда чистого листа, о которой говорил какой-то древний писатель. Тетрадь уже кончается, и надо запланировать в следующий раз покупку новой. Я знаю один магазин, где вся канцелярия стоит невероятно дешево даже в это сумасшедшее время, когда ценники в магазинах изменяются со знаком плюс чуть ли не два раза в день.

Вот еще один плюс моего образа жизни, и моего пути. Я свободен от всенародной массовой истерии по поводу очередного кризиса. Мне ни к чему с выпученными глазами в сотый раз мусолить тему всеобщего окончательного разорения. Да и не с кем ее мусолить, чему я спокойно рад. Труднее всего сейчас приходится тем, кто смог в короткий период призрачного благоденствия обрасти жирком и обзавестись привычками, основанными заданным уровнем благосостояния. Теперь всеми ими правит ледяной ужас перед грядущими лишениями. Рушатся устои, наступает изменение сознания, в нем поселяется понимание собственной ничтожности. Все это приведет к сваливанию в штопор, имя которому депрессия, неврозы, и алкоголизм. Наступает вынужденный великий пост, переживут который далеко не все.

Вы скажете, что меня тоже не минет чаша сия, хотя бы потому, что и я, пусть краями, но завязан на систему распределения материальных ценностей. И ошибетесь. Даже если у меня перестанут покупать добытый металлолом, и ни в одной забегаловке не станут кормить за помощь по хозяйству, я все равно выживу. Как? Рассказывать об этом долго и, наверное, неинтересно для вас. Потому скажу только одно – пока еще существует замкнутая экологическая система под названием «тайга», я буду жить. Потому, что я – другой бомж.

Когда надоедает заполнять тетрадные листки лезущими из меня воспоминаниями, я отправляюсь исследовать дальние территории, с каждым разом увеличивая радиус перемещения. Таким образом, порой мне достаются нетронутые ягодники, грибные места, поляны с полезными растениями, и еще много чего. Однажды я наткнулся на непонятно почему, брошенную стоянку не то туристов, не то браконьеров, не то еще кого-то. Я так и не смог прочитать по следам и приметам, что же тут произошло. На небольшом участке, среди мелкого юного соснячка, уместилась брезентовая палатка, а в ней – рюкзак, до отказа набитый консервами и полуфабрикатами типа лапши и обезвоженной картошки. Два дня я со склона горы наблюдал за этим местом. Но никто так и не пришел за своим имуществом. Принес я к себе отсюда еще и топор, котелок, моток капронового шнура, фонарик и фляжку. И по сей момент не могу я понять – что же там произошло? Может, это было убежище какого-то беглеца, пойманного при вылазке в обитаемые места, или табор черных лесорубов, прихваченных лесниками? Не знаю. Первое впечатление почему-то нарисовало картину внезапного и бесследного исчезновения хозяев всего этого добра. И продукты были, судя по маркировке, свежими, и палатка почти новая, не в полной мере испытавшая разнообразие стихий. И свежего костровища рядом тоже не было. Был выложенный булыжниками очаг, но сверху его занесло хвоей. Так что огонь тут давно не разводили. Сегодня я иду как раз в те места. Быть может, мне опять повезет.

Для перемещения по лесным пространствам у меня есть специальная обувь. Это старые берцы, со срезанными каблуками и с подошвами, оклеенными толстым слоем войлока. Такие ботинки не оставляют следов ни на хвое, ни на земле. Мои следы не надо видеть никому. Я иду сейчас по склону сопки, одной стороной уходящей на почти километровую высоту, а второй – к берегу реки. По дороге мне встречается знакомый обширный горельник – но лес тут явно никто не тушил. Он погас от июльских дождей. На следующий год после пожара я каждую неделю собирал здесь урожай рыжиков. И в те дни у меня был роскошный стол. Такого вкуса, как у шашлыка из свежих рыжиков, больше нет ни у одного блюда на Земле. Впрочем, я начинаю проваливаться в болото местечковой литературы, сотни томов которой и без меня посвящены багуловым сопкам, отблескам костра, туманам над рекой, и вкусу даров леса. Все это – удел домашних романтиков, выбирающихся за пределы квартиры пару раз в год, и потом строчащих массивные воспоминания под журчание унитазов и шипение колет на сковороде. Как правило, воспоминания эти перенасыщены прилагательными, в них рассыпаны уменьшительно-ласкательные суффиксы, и они утыканы нелепыми сравнениями. Для меня же такая вылазка – не романтика, а необходимая составляющая моего быта, как для вас – вылазка в продуктовый магазин.

В этот раз на месте обнаружения брошенной стоянки пусто. И костровище осталось нетронутым. Сюда больше никто не приходил. Сегодня я иду дальше. Спустившись к берегу, я немного отдыхаю, споласкиваю лицо речной водой, и обнаруживаю неведомую мне тропинку. Она забирает от берега в распадок, и по ней я поднимаюсь на соседний хребет. А здесь, действительно, когда-то уже поработали черные лесорубы. Лесоповал, размером примерно с пять футбольных полей, завален отпиленными верхушками сосен, и утыкан пеньками. Везде во множестве валяются консервные банки, пластиковые канистры из-под масла, упаковки от лапши, обрывки полиэтиленовой пленки, бутылки из-под водки, и прочий хлам. Но для меня лично тут не все является хламом. Я выбираю пару канистр и приличный кусок полиэтилена. Все это умещается в рюкзаке.

Земля вокруг разворочена траками трелевочников. Я вижу в сосновой чаще просеку, и соображаю, что лес вывозили зимой, по льду реки.

А найденная мной неизвестная тропинка ведет дальше. Она завершает подъем между двух вершин хребта, и выводит на обширную пустошь. Здесь все поросло мелкими березками и осиной. Осенью надо наведаться сюда за подосиновиками. Попутно я отмечаю изобилие земляничных усиков среди камней. Может, и с ягодой повезет.

Тропика начинает петлять между гранитных валунов, и пустошь внезапно прорезает избитая лесная дорога. Она тянется между точками востока и запада. Я иду по ней, ловя всевозможные звуки: судя по грунту, тут проехала грузовая машина не позднее, чем три дня назад. В это же время, отметив положение солнца на небе, я вычисляю, что иду уже три часа. Значит, от моего убежища до этих мест примерно двенадцать километров.

Дорога резко спускается вниз. И тут с точки перевала я вижу какие-то строения. Их силуэты пока лишь обозначены за высоким кустарником. Но уже отсюда различим явно новенький забор из зеленого профлиста. Я ухожу с дороги, и двигаюсь параллельно ей по лесу. Теперь строения остаются по правую руку – с подветренной стороны. Я сбавляю скорость, и ступаю так, что бы ни одна ветка не попала под ноги. В этой тишине ее хруст будет подобен пистолетному выстрелу.

Теперь до зеленого забора остаются не более двух сотен метров. Сперва сознание отмечает редкий лай собак. Объект обитаем. Хорошо, что ветер дует с его стороны – сторожевые собаки на такой дистанции запросто могут учуять постороннего. Ближе подходить опасно. Я замечаю сосну с мощным стволом и раздвоенной верхушкой – когда-то давно в это дерево ударила молния, и потому оно пустило два новых ответвления. Я скидываю рюкзак, прячу его между валунами, и лезу вверх. В месте раздвоения ствола – удобная ложбина для наблюдателя. Отсюда просматривается часть территории за забором. Я вижу ГАЗ-66 с брезентовым тентом на кузове, полевую кухню, несколько бочек, и навес. Под ним уместились стол и лавки. У кухни возится мужик в старой военной форме, советского образца, без погон и других знаков отличия. Когда я работал на золотых приисках, мы массово, за копейки, скупали такую же форму в войсковых частях для спецовок рабочим.

Мужик готовит еду. Труба полевой кухни выталкивает из себя небольшие порции синеватого дыма. Больше я никого не вижу, и потому лезу еще выше. С новой позиции мне открывается большая армейская палатка, рядом палатка поменьше, и развалины зданий. Судя по всему, раньше тут была или радиолокационная станция, или батарея ПВО. Вот показались еще два человека в такой же форме. Они тащили в сторону палаток что-то в брезентовом свертке. Судя по походке, сверток был довольно тяжел. А вот и третий показался за ними. Этот был одет в современный камуфляж. На его плече висел карабин «Сайга». Двое дотащили сверток до небольшой палатки, и сгрузили его, облегченно выпрямившись. Подошел вооруженный человек, заглянул в палатку, и оттуда выбрался четвертый обитатель лесного объекта – лысый, большой, с массивным животом. Он присел на корточки над свертком, потом поднялся, что-то сказал камуфляжному, махнув рукой. Двое в старой форме опять взяли сверток на плечо. Камуфляжный прихватил лопату, и все трое двинулись в противоположную от меня сторону. За ними увязалась крупная собака, похожая на кавказскую овчарку.

Я наблюдал за объектом еще минут пятнадцать. Больше ничего не происходило, не считая возни человека у полевой кухни. Я пытался определить размеры огороженной территории, и направление ее дислокации. Но для этого пришлось бы поменять точку наблюдения. Я решаю, что мне это не надо, и записываю в карту своей памяти место, как опасное для посещения. Немного удручает то, что до моего убежища не так уж и далеко. Я спускаюсь вниз, беру рюкзак, потом отклоняясь подальше влево, огибаю пустошь, и берегом реки ухожу к себе. Анализировать полученную информацию неохота. Я только думаю, что в брезентовом свертке явно был труп. Значит, в горах работает какое-то нелегальное предприятие. Может, его работники заготавливают лес по другую сторону хребта. Может, там промывают и обрабатывают кислотой золотосодержащую породу. В любом случае, появляться мне тут нельзя.

Следующий день принес первый настоящий весенний дождь. Он приходится очень кстати – вчера на закате ветер принес запах гари, а распадок с источником стало затягивать сизой пеленой. Лесной пожар – главная проблема для моего существования. Если он придет сюда – придется спешно эвакуироваться, и искать столь же удобное место, а затем начинать все с начала. Но дождь льет монотонно и длительно, так, что даже нельзя развести небольшой костер. Потому я обхожусь обедом из холодной тушенки, оставшимся чебуреком и ключевой водой. Все прочее время я дремлю в своей могиле, и посреди дремоты опять приходят воспоминания.

Воспоминание второе

Свежее и ясное сентябрьское утро. Я, первоклассник, выхожу из школы. Сегодня у нас всего два урока. У ворот школы на меня двигается пацаненок моего возраста и роста. У него черные волосы, и густые брови. Внезапно пацаненок что-то говорит мне на непонятном языке. Я думаю, что он дразнится, и отвечаю ему на только что придуманной мной тарабарщине. Пацан начинает толкаться, и хватать меня за руки. Через секунду мы уже сцепились и стали валяться по песку школьного двора, стараясь положить друг друга на лопатки. Какая-то уверенная сила расцепляет нас, и поднимает меня с земли. Это взрослый парень – такой же чернявый, как и тот, с кем мы только что катались. Он разводит нас на расстояние вытянутой руки, и назидательно произносит:

– Драться не надо. Надо дружно играть!

Мы и сами уже не понимаем, из-за чего сцепились. Пацаненок отряхивает широченные штаны. Я хлопаю об колено свою кепочку. При этом мы косимся друг на друга. Взрослый парень уходит.

– Я знаю, где яблочек мороженных много растет, – вдруг говорит пацан. Пошли?

– Пошли!

Так началась моя дружба с Грихой.

Гриха был цыганом. Тогда цыгане селились недалеко от школы, в типовых двухквартирных домиках. Их так и называли – цыганские дома. Рядом стояла старая водонапорная башня. Одноклассник Вадя рассказывал, что там внутри есть комната, куда молодые цыгане водят своих девок. Грихина бабка – старая живописная цыганка была известна всей округе – каждое утро она ходила с пятилитровым бидоном в магазин «Мясо-молоко». А парень, разнявший нас, оказался Грихиным двоюродным братом. Он с приятелями порой наведывался в школу, и продавал там старшеклассникам жвачку, пластинки и другой мелкий дефицит. Старшеклассницы заглядывались на рослого красивого брюнета в неизменной черной блестящей рубахе, и узких джинсах. Цыгане в школе не учились.

Я никому не рассказывал о моей дружбе с Грихой. Цыгане существовали своим, замкнутым миром, и их обитание рядом с нами обросло комом обывательских легенд и сплетен. Я каждый день, после школы, заходил в грихин двор. Его бабка немедленно усаживала нас за стол на солнечной деревянной веранде, и наливала по тарелке супа. Только после этого мы уходили со двора.

Гриха первым показал мне город. Порой мы забирались в такие уголки, о которых я и не подозревал. Гриха везде был своим. Иногда же бабка посылала Гриху за водой. Мы возили ее в бидонах на тележке с колонки. Колонка располагалась кварталом выше. Мы впрягались в тележку, как два пони, и, пыхтя, двигали ее по песчаной улочке. А на колонке долго пили воду, и устраивали запруды. Вниз тележку катить было тяжело – она тянула нас под уклон, и мы изо всех сил упилась ногами. При этом мы смешили друг друга.

– А прикинь, мы щас такие тележку отпустили. Она – аааанннь! – вниз по улице, – импровизировал Гриха, – а там мужик такой в «Жигулях» сидит. Увидел, что на него бидоны едут, испугался и убежал. А мы такие хоба-на, в «Жигуль»! И поехали на Кенон купаться.

– А если зимой, то тогда куда? – подыхал я от смеха.

– А все равно – аааанннь на Кенон. На льду кататься! – у Грихи всегда были варианты.

Первые мои летние каникулы были заполнены нашей дружбой. Мы с Грихой методично обшаривали городские территории в поисках пустых бутылок. Мы мыли их на той самой колонке, и потом сдавали в магазины, или в пункт приема. Заработанные деньги мы складывали в бумажный кулек из-под сахарного песка, и прятали его у Грихи во дворе, за сараем. Мы копили деньги на совершенно необходимые нам вещи – ласты, маску, и трубку для ныряния. Весь набор стоил около пяти рублей – гигантскую по тем временам сумму. Нам надо было торопиться – в конце лета Гриха с родней собирался в далекую Румынию.

– Пошли с нами! – горячо убеждал меня Гриха. – Ты ведь тоже цыган. Только рыжий.

Я, и, правда, всерьез задумывался о том, что бы уйти с цыганами. Я тогда рос вне привязанности к семейному кругу, который, то смыкался, то размыкался из-за непростых отношений родителей.

В Румынию Гриха не попал. И все из-за наконец-то купленного нами снаряжения для ныряния. Когда все был куплено, и мы уже договорись утром поехать на Читинку, что бы испытать его, я был наказан за драку с соседским пацаном. Его мать нажаловалась моей, и меня на сутки лишили свободы. Гриха долго свистел под балконом. Потом, узнав о моем аресте, он не выдержал, и рванул на Читинку сам. Гриха нацепил маску, и нырнул возле моста. Под водой прятался смытый прошлогодним паводком бетонный блок. Гриха сломал основание черепа, и умер мгновенно. Его посиневший трупик нашли через два дня – он зацепился за кусты ивы на Острове. Я увидел незнакомого Гриху в гробике посреди его двора. Это было мое знакомство со смертью. Потом мы везли гробик в автобусе на кладбище, а когда вернулись, грихин дядя (родителей у него не было) повел меня к ним домой – на поминки. Там мне налили крошечную рюмочку сладкого красного вина. И когда цыгане внезапно запели какую-то красивую и грустную песню, я громко разревелся. В начале осени цыгане ушли, и в этих домах поселились другие люди.

Дожди, прерываясь на короткие затишья, шли три дня. Пора было пополнять припасы. Теперь я шел по утреннему свежему лесу, и вдыхал сырые запахи земли и молодой зелени. Но воспоминания о недавно виденном объекте, и страшном брезентовом свертке периодически заставляли меня напрягаться.

В городе все прошло по отработанной схеме – я продал гирьки перекупщику, опять выслушав его наставления насчет меди и аккумуляторов, потом заработал пайку в забегаловке у Далера, и двинулся назад. Вот только оптовый магазин сегодня не работал. Я решил купить продукты в палатке, которая с мая по сентябрь работала в дачном кооперативе по пути к моему месту обитания. Я купил там лапшу, растительное масло, что бы жарить лепешки, и банку тушенки. В это время у палатки остановилась маршрутная «Газель». Среди выгрузившихся пассажиров я отметил невысокую светловолосую женщину в голубом джинсовом костюме. Лицо ее – бледное, без признаков косметики, было отмечено знаками постоянной усталости. Женщина тащила тяжелую сумку, и еще клетчатый баул. Я не знаю, что заставило меня догнать ее.

– Давайте, я вам помогу, – предложил я.

Она согласилась сразу, легко, и даже как-то суетливо.

– Ой, давайте. Думала, что уже никогда не дотащу все это.

Я взял баул. Сумку мы понесли вдвоем.

– Что ж вы такие тяжести таскаете?

– А некому больше. Дача от родителей осталась. Думали продать. Да кому она тут нужна? Все хотят ближе к городу.

– Ну да. Бензин нынче дорог. Не наездишься.

– А у нас и машины нет. Электричка раз в день ходит, да и идти от нее далеко. А в маршрутку еще не всегда и залезешь. Но бросать тоже жалко. Да и на зиму овощи и картошка очень не лишние.

Мы знакомимся. Женщину зовут Неля. Она работает учительницей – преподает русский язык и литературу. Я отмечаю ее ровный тон голоса, совсем не присущий профессиональным педагогам с большим стажем. Дача Нели стоит почти на окраине поселка. Мы добираемся до нее за полчаса – с остановками на отдых.

– А вы тоже с дач?

– Нет. Дачи у меня нету. Я просто так, турист.

– Ой, как неудобно. У вас, наверное, выходной. А я вас запрягла, – виновато улыбается Неля, жмурясь от солнца – мы вышли на открытое место, где кончилась тень от прибрежных кустов.

– Нет, я в отпуске, так что вопрос времени для меня не важен.

– Ну, тогда пойдемте, хоть чай попьем. Спасибо вам больше.

В маленьком домике пахнет пылью и книгами. Их тут очень много. Это все старые советские издания. Большинство – с дурацкими названиями, типа «Тревожный рассвет над Поротью», или «На дальних рубежах».

– Вот, вывезла потихоньку сюда всю эту макулатуру. Думала в печке сжечь, а рука не поднимается.

Я нахожу в стопах книг «Очерки бурсы» Помяловского и «Утренние прогулки» Воскобойникова. В детстве я любил обе эти книги. Точно такие же издания были и у меня. Я спрашиваю разрешения взять книги на время.

– Ради бога, забирайте. Мне тоже нравились «Очерки бурсы». Пока не пошла работать в школу, – говорит Неля и умолкает, возясь с заваркой и посудой.

Потом мы пьем чай на улице, на скамейке у старого обеденного стола. Неля выставляет печенье, сахар, и мелкие сушки.

– Вы угощайтесь. Мне так неловко.

– Вы часто бываете тут?

– Не очень. Выходной – раз в неделю. Надо все успеть. Сегодня вот вырвалась, потому, что три дня праздничных.

Я вспоминаю, что началась череда майских знаменательных дат, с гуляниями на площади и салютом.

– На завтра договорилась с братом, что бы картошку привез. Сажать пора. Как раз дождик землю промочил хорошо.

– А что ж вам никто не помогает?

– Брату некогда, он таксист, у него трое детей и жена не работает. Да и просить неохота.

– А муж?

– А, – обреченно машет Неля рукой, – ему эта дача сто лет не нужна. Он так и сказал – не продашь, ковыряйся там сама. Сыну тоже все это неинтересно. У него своя компания. Сейчас вот с друзьями уехал на все выходные.

Участок у Нели совсем маленький – не больше четырех соток. На всем лежит признак отсутствия умелых практичных рук. Три гряды с малиной, несколько кустов смородины, маленький парничок с прорванной во многих местах пленкой, овощные грядки, контуры которых кое-как поддерживают полусгнившие доски, дощатые будочки летнего душа и туалета – вот и весь окружающий нас ландшафт. Забор тоже ветхий, и изрядно наклонился в сторону улицы. Два-три хороших ветреных дня, и он обязательно упадет.

Неля замечает, что я осматриваю участок и поддакивает:

– Вот, сами видите, как все запущено. А что я одна могу сделать?

Во мне быстро зреет инстинктивно пришедшее решение. Впереди лето. И я запросто могу приходить сюда помогать Неле. В обмен я буду иметь гарантированный обед. А еще Неля начинает мне нравиться своей непосредственностью, и спокойствием. В ее голосе нет истеричных, или делано-смешливых интонаций. Потому я предлагаю уже завтра помочь ей с картошкой.

– Ой, Руслан! Мне очень неловко. Это вам из-за меня придется ехать сюда.

– Не придется. Я же в поход пошел. Как раз до завтра. Переночую сегодня у костра – давно мечтал. А завтра приду, и мы за пару часов управимся. Скажите, когда вы приедете?

– Брат к девяти утра обещал. Ну, значит, примерно в десять будем.

– Договорились.

Я ловлю на лице Нели остатки недоверия – и в этом она права – мало ли, кто я такой, и с какой целью предлагаю ей внезапную, но такую необходимую помощь. Но я вежлив, учтив, и произвожу впечатление добропорядочного одинокого холостяка средних лет. Она и подумать не может, что я бездомный. Ведь я – другой бомж.

Все-таки нельзя полностью опровергнуть аксиому невозможности существования в обществе с одновременной свободой от него. Даже в режиме моего отшельничества я продолжаю принадлежать к обществу. Сегодняшнее знакомство с Нелей – достаточное доказательство этому. И сейчас, когда я иду к своему убежищу, я думаю, что причины идеи работы на ее участке – это не только одно из решений задачи по выживанию. Это еще внезапно возникшая потребность простого незатейливого общения. Такое общение не налагает никаких обязательств, и не втягивает меня в социум целиком. У меня есть и еще одна сверхзадача. Если я подружусь с Нелей, то, возможно, мне удастся договориться с ней о моем пребывании в ее даче зимой. Две прошлых зимы я провел именно так – находил людей, нуждающихся в помощи, а потом договаривался об охране дачи вне сезона. Оплаты я не просил, но хозяева сами оставляли мне запасы продуктов. Я, став бомжом, ни разу не представил себя, ночующим в подвале, или в теплотрассе. Я был готов даже к зимовке в землянке – там было спокойнее и чище. А еще я надеялся, что простая и монотонная работа наконец–то освободит меня от постоянных ненужных провалов в воспоминания. Я устал постоянно возвращаться в прошлое.

Я шел по лесу, весьма довольный новыми обстоятельствами, отмечая легкость в голове. Где-то в самых глубоких слоях сознания появилось пока еще неустойчивое предчувствие очередных перемен в жизни. Это предчувствие вызывало картины предполагаемого будущего. И только благодаря привычке отмечать все изменения на окружающих меня территориях, я сумел заметить у ручья, в сплошном массиве шиповника что-то явно лишнее, не принадлежащее к этому ландшафту. Я мгновенно пригнулся, перебежками занял место наблюдения за кустами, и стал вглядываться в то, что заметил.

Это был лежащий без движения человек, одетый в старую советскую военную форму…

Глава III

Вы никогда не задумывались о том, как человек становится лицом без определенного места жительства? Встречая в городе этих дурно пахнущих, грязных существ, вы задерживаете дыхание, и стараетесь пройти мимо, как можно быстрее. И не осознаете их такую же причастность к роду человеческому, какая есть у вас.

Сейчас уже почти не осталось бомжей, которые очутились на улице в пресловутую смуту 90-х годов. У обывателя имеется стойкое мнение, что в разряд бездомных попадают те, кто пропил свои жилища. И тут вы ошибетесь. Во-первых, таких случаев, на самом деле, было не так уж и много. Во-вторых – все эти жертвы приватизации жилья уже давно окончили свой земной путь. Ведь средняя продолжительность жизни бомжа редко превышает пять – шесть лет. Жесткие законы естественного отбора существуют и тут. Иначе количество бездомных давно бы превысило критическую величину.

Сейчас в бомжи попадают бывшие зэки, которых давно никто не ждет на воле. Бомжами становятся приехавшие на заработки в Забайкалье обитатели других регионов, загулявшие после расчета. Переходят в категорию бездомных спившиеся бывшие отцы семейств, изгнанные супругами из квартир. А еще – вчерашние детдомовцы, и те, кто бежал из беспросветного захолустья забайкальской глубинки. Этих среди бомжей больше всего. Доведенные до стадии бытового безумия, жители обесточенных, отрезанных от всех признаков современного мира деревень, они или бросают свои дома, или, если очень повезет, продают их за бесценок на дрова, и прибывают в город налегке, с одной сумкой, и двумя пакетами. Они надеются обрести здесь источник дохода и место обитания. Бывает, что и находят. До начала войны, в городе, как и во всей стране, существовали некоторые перспективы, потому, что медленно, скрипя, но все же проворачивалось колесо экономики. Те, кто пошустрее, устраивался на любую имеющуюся вакансию, вцеплялся в нее зубами, и затем, потихоньку, перетаскивал в Читу своих родственников. Но в большинстве случаев новоявленных горожан губили примитивные соблазны. И после первой – второй зарплаты, огромной по деревенским меркам, такой вот будущий бомж пускался в мрачный отчаянный загул. В итоге – потеря работы, съемной квартиры, и быстрый спуск по ступеням социальной лестницы.

Но я опять увлекся. Вам явно неинтересны эти примитивные социологические исследования. И, правда, почему я вдруг задумался о бомжах? Мне нет до них никакого дела. Ведь я – другой бомж. Но сейчас, рядом со мной, находился новый персонаж моей истории. Вчера, убедившись, что тело под кустами неподвижно, а рядом нет признаков присутствия кого-то еще, я приблизился к нему. Человек был жив. Он потерял сознание, когда наклонился к ручью, что бы попить. Сейчас он лежал на боку, и одна рука полоскалась в воде. Ниже ребра старая армейская хэбэшка потемнела. Это была кровь. Но пульс раненого отчетливо прощупывался, и дыхание было допустимо нормальным. Оставлять раненого здесь было не в моих интересах. Без помощи он умрет. На труп рано или поздно наткнутся захожие туристы или грибники, вызовут полицию, а та может устроить прочесывание местности. И я буду первый, кто станет подозреваемым в убийстве.

Я вынул из рюкзака нож, перевернул раненого на спину, расстегнул гимнастерку и разрезал намокшую кровью майку. Незнакомцу повезло, как в дурацких детективах – когда герой с лицом мужественного идиота говорит: «Пуля прошла навылет». Сейчас был тот самый случай. Повезло, что стреляли в него не из «Сайги», которую я видел сегодня у бойца на странном объекте. Здесь явно была рана от нарезного оружия, скорее всего – от СКС. 12 калибр «Сайги» да еще с картечью просто разворотил бы весь бок, вырывая куски мяса. А мощная пуля калибра 7.62 от карабина Симонова, вошедшая в тело явно со спины, просто прошила кожу на боку, чуть хватив мышечные ткани. Передо мной стояла простая практическая задача – доставить тело до моего убежища. В тот момент я не думал, что потом мне с ним делать. Я зачерпнул в пригоршню воды, и стал лить на голову и лицо раненого. Он замычал, задергал головой и как-то утробно застонал.

– Ой, бля…больно.

– Мужик, ты меня слышишь?

В ответ он еле кивнул.

– Тебе тут лежать нельзя. Найдут. Но я не дотащу тебя один. Тебе придется встать.

Я еще долго говорил ему разные побудительные предложения, полагаясь больше не на смысл, а на тон. Именно интонации в таком случае оказывают стимулирующее действие на сознание. Наконец, мне удалось напоить его из фляжки, и вот он уже зашевелился. Морщась, невнятно матерясь, и стеная, человек встал на четвереньки, чуть не рухнул лицом в землю – но я поддержал его. Потом, обхватив меня за шею, он оперся ногами о землю.

Я проклял все, пока мы тащились по склону горы, отдыхая после каждых десяти шагов. Я проклинал себя, незнакомца, весь этот дурацкий новый поворот моего пути, тайгу и горы. Раненый вдруг особенно громко застонал, обмяк и рухнул на землю. У меня уже не было сил держать его. Я отволок тело за кусты багульника, и рванул в землянку. Там я достал из-под нар найденную в прошлом году брошенную палатку, и побежал обратно. Незнакомец опять был без сознания. Я аккуратно перевалил его на полотнище, и поволок палатку по гладкой хвое. Это было тоже тяжело, но теперь я перемещался куда быстрее. Через час мы были возле землянки. Теперь надо было действовать быстро, и продуманно. Я снял с раненого хэбэшку, полностью разрезал и стащил майку. У меня в леднике под нарами хранился специальный неприкосновенный запас. В нем была пара бутылок водки. Водка хранилась тут давно – я иногда растирался ей при первых признаках подкрадывающейся простуды.

Я промыл оба отверстия в теле, затем затампонировал рану пропитанной водкой марлей, и сделал тугую повязку. По идее, надо было зашить пулевые отверстия, но пока стоило продезинфицировать полость. Тащить раненого в землянку сейчас смысла не было. Я устроил ему лежанку из своего матраца, палатки, и накрыл его расстегнутым спальником. Через какое-то время он пришел в себя.