Читать онлайн Пас бесплатно
Пас, псевдопьеса и сборник. Есть всякая разная брань и сцены насилия.
Посвящение
Моим дорогим здоровым. Женя и её семья, например, всего вам лучшего! Желаю, чтобы все люди были как Женя. Всем пис.
Т., М. и тд и тп – места на Земле не хватит вас перечислять!
Действие нуль-нулевое. Апологеты (скучная часть)
Двое мужчин одеты в белое. Они сидят в кафетерии друг напротив друга и беседуют, выдавая фразы ритмически и с придыханием, постепенно окутываются сценическим дымом от сигар.
Мужчина с вилкой в руке:
– Спят. Видишь, нет никого?
Мужчина без вилки:
– Воистину.
Мужчина с вилкой в руке, смотря в никуда:
– Я понимаю, что так быть не должно, но мне нравится ощущать предвкушение, скользящее по коже, и это дивное чувство невесомости в животе. Приличные люди вот-вот начнут бодрствовать, их тела запустятся, как заводные игрушки, но пока мы наедине с редким моментом тишины, когда спят все.
Мужчина без вилки водит глазами по поверхности стола
Мужчина с вилкой в руке:
– Если момент не замечать, он перестаёт быть моментом и становится частью рутины.
Мужчина без вилки:
– Если ты такой умный, то скажи, что мне делать со смертью. Если ты такой сильный, то побори её сам. И тогда, обещаю, я никогда больше не посмею…
Замолкает.
Слышен шелест, снующий, как в лабиринте – это морозный колкий ветер, от которого приятно спрятаться, переносчик зимы. За окном то и дело поднимаются чёрные мокрые листья. Ветер стучится – о стены, о двери и окна, будто желающий пройти внутрь.
Мужчина с вилкой в руке, спокойно:
– Я думаю, она прекрасное понятие.
Мужчина без вилки:
– И всё?
Мужчина с вилкой в руке:
– Чем ей ещё быть? Ко мне в двери она не стучалась.
Мужчина без вилки:
– Глупец! Счастливый глупец!
Мужчина с вилкой в руке вздыхает.
Мужчина с вилкой в руке:
– Смерть очевидна? По-твоему?
Мужчина без вилки, твёрдо:
– Да.
Первый тихо смеётся.
Мужчина с вилкой в руке:
– Эх, как же я завидую тем, для кого смерть очевидна.
Второй пожимает плечами.
Мужчина без вилки, кивнув:
– Для меня… Для меня очевидна вера, вера и в смерть тоже. Для меня непонятно… Как можно ставить всё под вопрос и не сойти с ума. Я и так чувствую себя безумцем слишком часто!
Мужчина с вилкой в руке:
– А мне трезвость рассудка – не самое важное. Наверное, поэтому. Крутишься в неизбежном шторме, отпуская… Как бы это сказать… Оторванную мачту, в которую вцепился? Палубную доску? Давая уйти на дно без тебя, остаёшься в водовороте, в опилках – потому что иначе не выплыть. Конечно, в темноте. Конечно, странно. Но держишься ведь. Вообще-то, наверное, это тоже прыжок веры, но своей собственной, большей, чем есть у вас. И тогда не я ей предан, а она мне. Но это походя.
Мужчина без вилки:
– Зачем?
Мужчина с вилкой в руке, улыбаясь:
– Зачем выплывать?
Мужчина без вилки:
– Да.
Мужчина с вилкой в руке:
– А почему бы и нет? К этому все стремятся, кроме тех, кто думает «ай, ладно, течение далеко не унесёт»… А оно на дно тянет. Кажется, ну, будешь в воде: вода ж не злая, не кусается, там рыбки плавают, а я – я стану самой большой. Да только ещё в воде трупы разбросаны тоже…
Мужчина без вилки:
– Неважно.
Мужчина с вилкой в руке:
– А я – иначе. Тело – к небу, воздух – в лёгкие, и хорошо.
Мужчина без вилки:
– Твой вывод – надо жить, для того – отпускать разум… Но там одиноко, на этой твоей импровизированной райской глади.
Мужчина с вилкой в руке, отмахиваясь:
– Нет, совсем нет… Я про то и говорю, ты порой просто не можешь быть одиноким. Даже если хочешь: с тобой…
Нахмурившись, водит руками, шаткими, как развалюха на ветру, перед собой медленными круговыми движениями, будто в танце.
Мужчина с вилкой в руке:
– Что-то большее, чем можно описать. Какая-то мировая гуманистическая уверенность в человеке. Потому что ты настолько чист, что и не знаешь грязи, ты купаешься в истине и не знаешь лжи.
Мужчина без вилки:
– И как же это замещает тебе общество?
Мужчина с вилкой в руке:
– Не замещает. Это не нужно. Зачем? Просто оно, это великое, не даёт почувствовать оторванность, ибо ты объят чем-то большим и чем-то стоящим всего. Это как антидепрессанты, которые никогда не дарят тебе ответов на вопросы о жизни, смерти и тебе самом.
Мужчина без вилки:
– Но с ними легче живётся. Мне не понять?
Мужчина с вилкой в руке:
– Не знаю. Но даже если так, то в том и прелесть. Это не та идеология, которую можно разделить напополам.
Молчание.
Мужчина без вилки, спустя время:
– Тихо спят.
Мужчина с вилкой в руке:
– Тихо.
Мужчина без вилки:
– А всё же.
Мужчина с вилкой в руке:
– Сойди уже с ума!
Тихие голоса дружно начинают скандировать «сойди с ума» и стучать кулаками в такт. Они начинают медленно и разгоняются за несколько минут до скороговорки. Потом их речь обрывается кратким криком.
Мужчина с вилкой в руке, тут же:
– У тебя есть к этому данные, и ты очень пытлив для человека, которому претит познание, и красота для которого – пустой звук. Сойди с ума.
Мужчина без вилки:
– Наверное, это потому что я лучше, чем ты думаешь.
Мужчина с вилкой в руке, отмахиваясь:
– Тебе разве не интересно?
Мужчина без вилки:
– Я не могу позволить себе обрубить собственную жизнь из интереса.
Мужчина с вилкой в руке:
– В этом и соль…
Мужчина без вилки:
– Я поживу пресную жизнь, спасибо.
Мужчина с вилкой в руке:
– Банальщина. В конце концов, я такой же заложник, как и ты. Потому что у тебя есть обязанности – на самом деле нет, а у меня есть желание. У тебя есть рассудок, а у меня – всё то же желание познать что-то большее, чем одно только рацио. Сердце, боль мне не вырвать, как вам не пришить. Я жив.
Мужчина без вилки:
– Так…
Мужчина с вилкой в руке:
– Но мёртв больше, чем будешь ты в посмертии. Я мёртв.
Мужчина без вилки:
– Да, очевидно.
Мужчина с вилкой в руке:
– Но в этой дикой смерти больше жизни, чем в тебе! Не так?
Мужчина без вилки:
– Полагаю, ты прав. Но не мне менять систему, и не мне на неё жаловаться.
Мужчина с вилкой в руке:
– Я попросту больше тебя, ведь у меня нет границ. Я больше, скажем…
Срывает цветок.
Мужчина с вилкой в руке:
– Этой розы.
Второй мужчина переводит взгляд с цветка на лицо собеседника и обратно. Усмехается.
Мужчина с вилкой в руке:
– И потому я больше всех вас вместе взя…
Мужчина без вилки, перебивая:
– Давай, впрочем, укроем моих друзей одеялом.
Они встают, медленно расправляя одежду, и берутся за полотно ночи. Растягивают его. Присаживаются обратно.
Мужчина без вилки:
– Здесь холодно.
Мужчина с вилкой в руке:
– Время движется к концу.
Мужчина без вилки:
– Но это не значит холод.
Мужчина с вилкой в руке, бегая взглядом по зрительному залу:
– Нет.
Мужчина без вилки:
– И тихо.
Мужчина с вилкой в руке:
– Ага.
Мужчина без вилки:
– А всё же?
Мужчина с вилкой в руке, добродушно смеясь:
– А всё же, я говорю о том, что надо измениться. Нет, нельзя не измениться, в наше-то время. Если ты человек, а не прозрачный сосуд, что держит всё без колебаний.
Мужчина с вилкой в руке, шепчет тебе:
– В любое время, конечно же.
Мужчина с вилкой в руке:
– Хотя и у них, говорят, есть души – может, я не слежу за ходом истории? (1)
Мужчина без вилки успокаивается и оседает на ящик, поддерживая лоб ладонью.
Мужчина без вилки:
– Адаптироваться.
Мужчина с вилкой в руке, качая головой:
– Думать. Чувствовать! Ты понимаешь? Изменение – процесс, не шаг и не пара, а вихрем вверх по бесконечной лестнице! Пока не упадёшь! И снова! И снова! Какое забвение с этим сочетается? Как можно спать? Это как испанский алфавит и паприка! Ты понимаешь, эта ткань так сложна, ткань всего. А вы берёте, вы просто складываете её. Вы убираете её, задвигаете подальше. Нельзя так… Или расклеиваете, как обои, как мы расклеили звёздное полотно! Звёздное полотно! Подумать только. Это же безумие!
Мужчина без вилки:
– Но ты ведь любишь их слишком сильно, чересчур, я бы сказал. Этих «изменившихся».
Мужчина с вилкой в руке, приподнимая брови:
– Любить нельзя неправильно. Больше, меньше. Не того, не тогда и не так. Если любишь неправильно – это насилие, а оно не любовь, никогда не любовь.
Мужчина без вилки:
– И то верно, и то есть.
Мужчина с вилкой в руке, хитро:
– Ты чтишь их недостаточно, моих «сумасшедших». Для того, кто порой безумец.
Ухмыляется. Затихают.
Мужчина с вилкой в руке, останавливая тебя, второго, останавливаясь сам:
– Это вообще сложно.
Пелена пропадает, по полу перестаёт плыть дым.
Сцена освещена добротно, только чисто белым цветом, и две фигуры уже кажутся тенями себя прежних. Нет, они откровенно оголены теперь… Тебе неловко. Теперь уже твой взгляд бегает.
Мужчина с вилкой в руке:
– Представь, что тебе сказали, что небо стало землёй, а земля – небом.
Проектор транслирует обычный пейзаж на всю ширь и длинь, часть выпадает на фигуры актёров. Изображение со скрипом переворачивается, будто падает. Потом снова белый свет.
Мужчина без вилки:
– Я бы удивился.
Мужчина с вилкой в руке, про себя:
– Ну надо же!
Мужчина без вилки:
– Но потом бы привык.
Мужчина с вилкой в руке:
– А вот я не могу! Мне перевернули мир, вышвырнув в него так быстро и неясно, и я не смиряюсь. Для меня в этом и есть жизнь: она не должна быть понятной и комфортной, просто не может она таковой быть, и в ней не может быть достоверного! Вы жестоки по отношению к её устройству, а оно чрезвычайно красиво. Я говорю тебе: замечай это, цени это! А ты лепечешь про себя снова и снова!
Мужчина без вилки:
– То, что мне нравится жить, что я люблю жить, не значит, что я неправильно играю… В неё. Просто я получаю удовольствие от самого процесса. Тебе не понять.
Мужчина с вилкой в руке:
– И мы снова расходимся в понятии любви… Конечно. Конечно, конечно! Но моя любовь значит надрыв и ярость, и тепло, и шум, и боль, язвы и бред, умиротворение, удивление, когда твоя есть лёгкое раздражение, и только!
Мужчина без вилки:
– Ты ведь разочарован – на самом деле.
Мужчина с вилкой в руке, оскорблённо:
– Прости? Почему это я могу быть разочарован? Ты хочешь счастья! Старый дурак, ты не можешь его хотеть, ты не хотел бы его… Будь я чем-то большим, чем я есть…
Мужчина без вилки:
– Расти над собой, друг.
Мужчина с вилкой в руке:
– Твой рост – упражнения на софизмы по утрам и вечерам, как крем на руки! Только сколько их не мажь, крапива ужалит тебя так же сильно. Сходи с ума, друг.
Мужчина без вилки:
– Не стану… Тебе никогда не понять большей её части, большей части вселенной. Это не может не злить, так? Не может не злить. Ты всё ещё тело, ты чувствуешь, и то, что гонит тебя вперёд – чувство! Каким же образом для всех остаются невидимыми трещины, в которые ты так боишься провалиться? И о которые ты запинаешься каждый день.
Мужчина с вилкой в руке, раскатный ор:
– Я проваливаюсь в них с удовольствием, и это мой дар! Твой крем для рук миновал срок годности!
Мужчина без вилки:
– Ну да, так говорят те, кто летит в бездну – что это их выбор, – но знаешь, что я скажу? Я повторюсь. Ты разве что ходишь по краю, но не более! Потому что ты так же осторожен, только если я при виде обрыва отвесного молчу и смотрю, ты вопишь. От страха, как маленький мальчик, потерянный, одинокий…
Мужчина с вилкой в руке, с наигранной улыбкой:
– И разве может хоть один из нас быть прав? Какая гнусная чушь.
Молчат.
Мужчина без вилки, обводя ладонью зал пару раз кругами:
– Всё это. Всё – ничего. Только тебе до безумия больно, а я боли не чувствую, потому что так бывает: кто-то идёт, переступая с левой стопы на правую, а у кого-то наоборот. Тебя, не меня, разрывает от отсутствия ответов, от фракталов, от жизни, непониманий! Ты понял: люби жить и быть мертвецом одинаково, если хочешь гармонии, но чего-то не достаёт, верно? Потому что это больно, потому что чувства гоняют мысли, как кошки – мышей, потому что, чем больше мышь, тем больше её сходство с кошкой! А самое поганое – одиночество, которое ты получил в день своего рождения, одиночество! Оно заставляет тебя чувствовать, что ты особенный, но и оно же убивает тебя, как не могли бы никогда разрушить планету или звезду. Потому что однажды у тебя выросли жабры, выросли лапы, и однажды ты умер, не убрав руку от огня. Поэтому ты такой. Ты различал свет и тень, цвета, движение, чтобы потом начать сомневаться, потом – перестать понимать. Я тоже, но разница в том, что я не чувствую. Это и правда чушь, друг… С твоей точки зрения, я неполноценен, ведь не думаю. Но твоя суть говорит, что я для тебя неполноценен, ибо чувствую не так и не то. Не так много? Не покушайся на чувства. Это бесполезно. Это даже может их раззадорить.
Действие нулевое. Пока что без названия, да и вообще
Из темноты и дыма, еле заметных серых облаков, нарисованных проектором, с высоты сцены слышен тихий грустный ещё детский голос.
Детский голос:
– Зимами закаты приходят рано, почти незаметно, как проходят и сами зимние дни, цепляющиеся друг за друга однообразными ночами. Как слиплись. Я считаю, если ты одинок, тебе нужно солнце. Когда в твоём поле зрения только ветки, которые можно пересчитать по пальцам, лёд, одно-единственное небо, больше походящее на плотный туман высоко… Это плохо. Что ещё плохо? Что хорошо? Плохо ли, когда больно?..
Другой, более детский голос:
– Плохо ли, когда больно? Хорошо ли, когда счастливо? Зимами закаты приходят рано, почти незаметно, как люди, которые проходят сквозь метели, как люди, как люди за окнами и окна в пару!
Третий детский голос:
– Зимами рассветы приходят поздно, почти незаметно – так, как проходят сами зимы. Это размеренный поток, из которого невозможно вырваться, это тюрьма. Скажи, мы несправедливо осуждены, или мы согрешили столько раз, сколько зим нам нужно вынести?
Поднимается неопределённый гул, и на сцену выбегает жилистая девочка-подросток с жёлтой косынкой на голове. Лицо она закрывает предплечьем.
Подросток, экспрессивно:
– Не могу это видеть, я не могу этого видеть.
Убирает рук.
Подросток:
– Каждый день, каждый день… Я не из железа скована, я не из плоти и не из крови, бесплотный дух, я не выдержу! О, если бы…
Подросток:
– Слоны топчутся у входа, жирафы… Их шеи напоминают мне о беззаботном детстве, когда мать дарила мне по воздушному шару каждую субботу… Какое ударение в слове «суббота»? СубботА… И эти жирафьи шеи из пятнистого и сверкающего были чуть ли не длиннее всего остального, длиннее моей детской руки целиком – так точно. Я сворачивала их…
Её речь обрывает шум стонущего ветра.
Подросток кричит, закутываясь в шинель, под шум:
– Я сворачивала их шеи, длинные, как минуты… Господи.
Подросток:
– Я сама слон, и я, слон, топчусь у входа, мне свернуть шею так… О! Нет! Пожалуйста! Ты становишься жалким и диким…
Из здания под аплодисментых хвыходит мальчик лет восемнадцати лет…
Мальчик, подруге:
– Дай закурить.
Она кратко воооет и пытается убежать, но оступается, и мальчик хватает её руку и тянет на себя. На умлицу начинают тихо опускаться снежинки.