Читать онлайн На краю Империи: Братство Спящего Барса бесплатно

Глава 1. Коготь из тени.

Владивостокский туман утром десятого сентября вновь заполонил бухту Золотой Рог. Низко стелясь у самой воды, он словно стекал по склонам ближних сопок, приглушая тревожные голоса и скрывая чужие секреты.

Артём Волков, судебный следователь по особо важным делам, стоял на коленях в салоне особняка на Светланской и смотрел на кровь. Она впиталась в дорогой персидский ковёр, навсегда испортив его замысловатый узор.

– Удар был один, – тихо проговорил он, больше для себя, чем для жандармского унтер-офицера Орлова, тяжело дышавшего у его спины. – Точный. В сердце. Оружие – узкий клинок, сантиметров тридцать, с ребристым лезвием. Не нож. Скорее, стилет. Убийца знал своё дело. Ни крика, ни борьбы.

Артём нахмурился, и его взгляд, острый, как лезвие, скользнул к рукам погибшего учёного. Пальцы были неестественно бледны, скрючены в последнем, отчаянном усилии – будто пытались ухватиться за ускользающую жизнь. Но что‑то в их сжатой хватке привлекло внимание Волкова: едва уловимое мерцание, пробивающееся сквозь мертвенную бледность кожи.

Осторожно, почти благоговейно, он потянул за край зажатого в пальцах предмета. Тонкая, изысканно тиснённая сигаретная лента скользнула в его ладонь. Артём поднёс её к свету – узор на бумаге был ажурным, а золотой обрез свидетельствовал о принадлежности к ограниченному выпуску.

Волков аккуратно завернул находку в тонкую пергаментную бумагу и убрал в мешочек для улик. Каждое движение было бережным, будто он обращался с хрупким артефактом, способным рассыпаться от неосторожного прикосновения.

Затем взгляд молодого следователя медленно поднялся выше, следуя за невидимой нитью, связывающей жертву с тем, что находилось над ней. На обоях – роскошных, с шёлковыми разводами, когда‑то украшавшими кабинет учёного, – теперь зиял мрачный символ. Кто‑то провёл по ткани углями, оставив чёткий, безжалостный след.

Стилизованная фигура барса, свернувшаяся в кольцо. Но одно отличие бросалось в глаза, заставляя кровь стынуть в жилах: один коготь был вытянут вперёд, заострён, нацелен – словно уже вонзался в плоть. Этот знак не был случайным. Он был посланием. Предупреждением. Или, быть может, подписью – холодной, бесстрастной подписью убийцы, оставившего свой след на стене, как художник оставляет подпись на полотне.

Артём задержал дыхание, вглядываясь в линии рисунка. В воздухе витал едва уловимый запах гари – последний отголосок того, кто стоял здесь, склонившись над телом, и выводил углём этот зловещий символ. Что он хотел сказать? Кому предназначалось это послание? И главное – кто обладал достаточной смелостью и безумием, чтобы оставить такую метку на месте преступления?

Вопросы множились, сплетаясь в тугой клубок, а знак на стене молчал, храня свою тайну за маской звериной грации и смертоносной решимости.

– Что за дьявольщина? – проворчал жандарм, крестясь. – Уж не масоны ли?

Артём не ответил. Он достал из кармана записную книжку, но зарисовывать символ не спешил. Он его уже видел. Не здесь. Не сейчас. Даже не в похожем деле Лу Цзяна годичной давности, где тоже фигурировал убитый при загадочных обстоятельствах профессор‑археолог. Нет, это было где‑то в старых, пыльных папках его юношеских дел – между строк историй о пропавшем чае и «Обществе Дракона». Призрак прошлого протянул из тени свою ледяную лапу.

«Вернулся», – подумал Артём и почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренним холодом.

В этот момент в гостиную вошёл человек, чьё появление заставило вытянуться в струнку даже видавших виды жандармов. Иван Семёнович Кузнецов, начальник Артёма, – седовласый мужчина с уставшими, но пронзительными глазами и безупречной выправкой, не утраченной со времён морской службы.

– Волков, – его голос, низкий и властный, разрезал тягучую атмосферу комнаты, – доложите обстановку. Но только без посторонних.

Жандармы, поняв намёк, поспешно ретировались. Артём выпрямился, с удивлением глядя на начальника. Визит человека ранга Кузнецова на место рядового, пусть и жестокого, убийства был неслыханной редкостью.

– Иван Семёнович? Я не ожидал…

– А я и не предупреждал, – Кузнецов мрачно окинул взглядом комнату, на секунду задержавшись на теле профессора и на зловещем символе на стене. – Покойный – Алексей Петрович Лавров. Светило востоковедения, член Императорского географического общества. Месяц назад вернулся из экспедиции в Уссурийскую тайгу. Экспедиции, на которую из казны были выделены немалые средства. И на которую возлагали большие надежды… определённые круги.

Артём кивнул, мысленно собирая пазл. Он кратко изложил свои находки: один удар, профессиональное оружие, странный символ.

– Грабёж? – спросил Кузнецов, хотя по его тону было ясно, что он уже знает ответ.

– Маловероятно, – Артём провёл рукой по резной деревянной шкатулке на столе, нетронутой. – Деньги, часы жены… Ничего не тронуто. В помещении нет обычного для грабежа беспорядка. Скорее всего, это не воровство, Иван Семёнович. Возможно, это сообщение. Или церемония.

Кузнецов тяжело вздохнул, подойдя к окну. За стеклом клубился всё тот же влажный туман.

– За этим делом следят на самом верху, Артём. Вплоть до губернатора. Гибель Лаврова – это политический скандал на стадии приготовления. Нужно найти того, кто это сделал, быстро и тихо. И я не могу доверить это никому, кроме тебя. Твой ум, твоя… особая проницательность нужны здесь как нигде. Справишься?

Вопрос был формальностью. В глазах Кузнецова читалась не только служебная необходимость, но и что‑то личное – почти отеческая тревога. Он знал рано ушедших родителей Артёма, его тётушку, взявшую ещё маленького Артёма на воспитание, помнил его юношеские «подвиги». И, кажется, догадывался, что этот символ барса для Артёма – не первая встреча с нездешним злом.

– Справлюсь, – тихо, но твёрдо сказал Артём.

– Хорошо. Первым делом – поговори с вдовой. Анна Сергеевна в кабинете мужа. Держись мягко, но выжми всю информацию. Что‑то могло пропасть, что‑то, о чём знали только они.

В кабинете профессора улавливался едва заметный аромат старых книг, кожи и лаванды – попытка жены сохранить уют в доме, где воцарился хаос. Анна Сергеевна Лаврова, худая женщина с заплаканным, но необыкновенно гордым лицом, сидела в кресле, сжимая в пальцах платок. Рядом с ней стояла горничная, но Артём попросил её выйти.

– Анна Сергеевна, приношу глубочайшие соболезнования, – начал Артём, садясь, напротив. – Я понимаю, что сейчас тяжелейшая минута, но ваша помощь может быть единственным ключом к поимке убийцы вашего мужа.

– Он… он был таким живым, – прошептала она, глядя в пустоту. – Вернулся из тайги уставшим, но окрылённым. Говорил, что сделал открытие… открытие века. Боялся за свои записи, всё твердил: «За нами следят, Аня».

– За ним следили? Кто?

– Он не знал. Говорил лишь о «тенях», о «людях из какой‑то организации». – Она содрогнулась. – Это звучало так безумно… И ещё… К нему стал приходить очень навязчивый молодой человек. Они всегда говорили в кабинете при закрытых дверях, и после этих бесед Алексей Петрович непременно был раздражён.

Артём слегка нахмурился:

– А этот молодой человек называл фамилию, имя? Как он выглядел?

Женщина задумалась на миг, но, покачав головой, ответила:

– Он называл фамилию, но я не придавала визитам того человека большого значения, а посему не запомнила… Хотя… что‑то вроде Барский или Брасов… а выглядел он обычно. Разве что у него был небольшой шрам на правой щеке.

Волков хмыкнул и сделал пометку в своём блокноте.

– Анна Сергеевна, осмотритесь, пожалуйста. Могло ли что‑то пропасть из кабинета? Из вещей мужа? Что‑то ценное именно для него?

Женщина подняла на него влажные глаза, в которых вдруг вспыхнула искра осознания.

– Его полевой дневник… и карта! – Она резко обвела взглядом комнату и указала на массивный письменный стол. – Он всегда держал их в верхнем ящике, под ключом. Ключ… он постоянно был при нём.

Артём медленно подошёл к массивному письменному столу, словно опасался спугнуть невидимого свидетеля. Резные ножки из тёмного дуба, потёртая поверхность, испещрённая следами перьевых ручек и каплями воска – всё говорило о долгих часах напряжённой работы, проведённых за этим столом.

Ящик оказался заперт. Артём достал тонкую отмычку – инструмент, о существовании которого его начальство определённо предпочло бы не знать. Металл скользнул в замочную скважину с едва слышным щелчком, и спустя мгновение ящик податливо приоткрылся, издав протяжный скрип, будто жалуясь на вторжение.

Внутри царил странный, почти нарочито упорядоченный беспорядок: разрозненные листы бумаги с обрывками записей, засохшие перья, чернильные пятна на промокашке. Но в самом центре, словно специально выставленные на обозрение, лежали два предмета: толстая тетрадь в потрёпанном кожаном переплёте и свёрнутая в тугой рулон карта Уссурийского края. Их расположение казалось слишком продуманным, слишком… приглашающим.

– Они здесь? – голос вдовы, тихий и дрожащий, прорвал напряжённую тишину. В нём звучала такая отчаянная надежда, что Артём на мгновение замер, не решаясь разрушить хрупкую иллюзию.

– Да, – наконец произнёс он, осторожно извлекая дневник. Кожа переплёта была прохладной, шершавой от времени, а края страниц слегка загнулись от частого перелистывания.

Он начал листать, сначала неторопливо, затем всё быстрее, с нарастающим беспокойством. Записи о подготовке к экспедиции, заметки о местных обычаях, наброски маршрутов – всё было на месте. Но когда он добрался до середины, сердце сжалось: несколько листов, явно самых важных, были аккуратно вырезаны острым лезвием. Края срезов – ровные, почти идеальные – свидетельствовали о хладнокровной, расчётливой работе.

Артём развернул карту. И тут же обнаружил ту же зловещую закономерность: центральная часть, изображавшая район среднего течения одной из рек Сихотэ‑Алиня, была вырвана с той же методичной точностью. Пустое место зияло на пергаменте, словно незаживающая рана.

Он медленно опустил предметы на стол, ощущая, как в груди разрастается ледяной ком понимания. Кто‑то открывал стол до них. Кто‑то, кто знал, что искать, и кто не оставил после себя ни единой лишней детали – только эти нарочито брошенные «улики», слишком очевидные, слишком… подстроенные.

В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием вдовы. Артём сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует гнев. Причиной гнева было осознание, что теперь им придётся идти по следу, оставленному кем‑то, кто явно играл с ними в изощрённую игру.

– Что‑то не так? – По голосу Анны Сергеевны он понял, что она всё видит.

– Профессор был очень осторожен, – уклончиво сказал Артём, закрывая дневник. – Видимо, он спрятал самое главное. Мне нужно забрать эти вещи для следствия. Это поможет нам найти тех, кто совершил преступление. Я даю вам слово. И ещё: ваш муж курил?

– Да что вы! – Горестно всплеснула руками женщина, – Ему доктора запретили.

Волков вышел из кабинета, сжимая в руке дневник с вырезанным сердцем и карту с зияющей дырой посреди тайги. Убийца не просто оставил символ. Он забрал ключ к разгадке. Но он, Артём Волков, держал в руках рамку, в которую эта разгадка должна была быть вписана. И первым, кто мог помочь прочесть эти невидимые чернила, был владелец лавки «Восточная редкость» – Ли Мин.

Глава 2. Лавка «Восточная Редкость» и шёпот дракона.

Улицы Владивостока встретили Артёма колючей влагой тумана. Серая пелена медленно редела, распадаясь на клочья, которые цеплялись за мрачные переулки, словно не желая покидать своё убежище. В густом воздухе витали многослойные запахи: солёный дух моря, едкий дым угля из заводских труб, терпкий аромат сырости – и ещё нечто неуловимое, тревожное. Ощущение слежки не отпускало, будто невидимые глаза скользили по его спине, отмечая каждый шаг.

Он шёл по брусчатке легендарного китайского квартала Владивостока – Миллионке. Узкие проулки, как трещины в каменном монолите, вились между трёх- и четырёхэтажными домами, заслоняя небо выступами балконов и переброшенными через улицы мостиками.

Здесь смешались языки и обычаи: приглушённый говор китайских лавочников, звон металлической утвари, крики разносчиков. В полумраке подворотен мерцали огни опиумных курилен, а на верхних этажах теснились мастерские, где день и ночь стучали швейные машины.

Туман, сползавший с сопок, застревал в переплетении проводов и верёвок с сушившимся бельём. В этом царстве скрытых дворов и потайных переходов время текло по своим законам – где‑то за углом всегда таилась тайна, а каждый камень помнил сотню невысказанных историй.

Шаги Артёма отзывались глухим эхом в напряжённой тишине. Звуки города – далёкие гудки пароходов, приглушённые голоса торговцев, скрип колёс – тонули в вязком тумане, оставляя лишь этот одинокий, ритмичный стук подошв. Артём невольно ускорил шаг, затем резко свернул в тёмную арку, притворившись, что поправляет ботинок. Старый приём – Ли Мин научил его этому пятнадцать лет назад, когда они вдвоём, запыхавшиеся и перепуганные, убегали от разъярённого торговца крабами.

Замерев в тени, Артём осторожно выглянул из‑за угла. Туман скрывал очертания зданий, превращая их в призрачные силуэты. Где‑то вдали мелькнул свет фонаря, но тут же погас, растворившись в серой мгле. Он провёл рукой по лицу, ощутив ледяные капли влаги на коже. Сердце билось ровно, но в висках пульсировала тревога.

Каждый переулок, каждый поворот таил в себе загадку. Артём знал: в этом городе, где восточная хитрость переплеталась с русской удалью, нельзя доверять ничему. Даже тишине. Она могла быть обманчивой – как шёпот перед бурей.

Он снова двинулся вперёд, на этот раз медленнее, внимательно изучая тени. Кто‑то шёл за ним. Или ждал впереди.

Артём глубоко вдохнул, наполняя лёгкие холодным воздухом. В голове промелькнула мысль: «Они знают, что я здесь. Но знают ли, зачем?» Он сжал кулаки, чувствуя, как в пальцах нарастает напряжение. Игра началась. И ставки в ней были выше, чем, когда‑либо.

Лавка «Восточная редкость» тонула в полумраке, словно укрываясь от суетного мира за плотными шторами, задёрнутыми ещё с рассвета. Здесь, в этом укромном уголке, время текло по иным законам – тягуче, словно расплавленный мёд, подчиняясь не стрелкам городских часов, а ритму древних традиций и тайных знаний.

Воздух был насыщен ароматом, который обволакивал вошедшего, как невидимый плащ. В нём сплетались терпкие ноты сандала, едва уловимый запах пожелтевшей от времени бумаги, сладковатый дымок благовоний, догорающих в бронзовой курильнице, и ещё что‑то неуловимое – ожидании тайны, оседающий на языке лёгким металлическим привкусом.

Полумрак разрезал лишь мягкий, приглушённый свет зелёного стеклянного абажура, свисавшего над прилавком. Его изумрудное сияние придавало всему вокруг загадочный, почти мистический оттенок – предметы будто теряли привычные очертания, превращаясь в силуэты из сновидений.

За прилавком, погружённый в своё занятие, сидел Ли Мин. Его тонкие, изящные пальцы с длинными ногтями (символ высокого статуса), почти с хирургической точностью манипулировали крошечными деталями разобранного карманного хронометра. Каждое движение было выверено до микрона, словно он проводил не ремонт механизма, а сложнейшую операцию на живом существе.

В правом глазу поблескивал увеличительный монокль – крошечное око, превращающее мастера в исследователя неведомых миров. В его линзе отражались мельчайшие шестерёнки, пружинки и оси, создавая причудливую мозаику из металла и света. Время от времени Ли Мин чуть наклонял голову, и тогда в свете абажура вспыхивали тонкие блики на полированных поверхностях инструментов, разложенных на бархатной подушке.

На стене за его спиной висели старинные карты, испещрённые загадочными пометками, рядом – коллекция редких компасов, чьи стрелки, казалось, указывали не на север, а на скрытые тропы между мирами. На полках притаились шкатулки с восточными узорами, свитки, перевязанные шёлковыми шнурами, и прочие диковинки, каждая из которых хранила свою историю – если уметь слушать.

Тишину нарушало лишь едва слышное тиканье разобранного хронометра, да изредка – лёгкий скрежет металла о металл, когда Ли Мин подцеплял очередной крошечный винтик пинцетом. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах, скрытых за линзой монокля, мерцал тот особый свет – свет человека, который видит механизмы не просто как совокупность деталей, а как живые организмы со своим характером и тайной.

Казалось, сама атмосфера лавки оберегала этот момент сосредоточенного труда, словно боясь спугнуть хрупкую магию познания, что витала в воздухе, пропитанном ароматами старины и тайн.

Артём толкнул тяжёлую дверь, и в полумраке лавки раздался короткий, хрустально‑чистый звон – словно крошечный колокольчик пробудил от дремы застывшее время. Звук разнёсся по помещению, дробя тишину на тонкие, дрожащие осколки, и тут же растворился в густом воздухе, насыщенном пряными ароматами.

– Следствие по делу о несчастном случае с бочкой селёдки завершил? Или ветер со Светланской принёс запах крови? – спросил китаец, не отрывая взгляда от шестерёнок.

Артём швырнул на полированную столешницу свою зарисовку символа. Угольный барс, свернувшийся в кольцо с вытянутым когтем, казалось, впился в дерево.

В лавке повисла тишина. Ли Мин медленно опустил пинцет – монокль выпал из глаза и повис на цепочке. Его лицо, обычно хранившее маску вежливой отстранённости, на мгновение стало проницаемым, и Артём увидел в его темных глазах не просто узнавание, а глубинную, личную тревогу. Без единого слова Ли Мин встал, запер дверь на массивный железный засов и опустил оконные ставни с глухим стуком.

– Где? – его голос был тише шелеста шёлкового свитка.

– На стене над телом профессора Лаврова. Его убили вчера вечером.

Артём кратко изложил обстоятельства, достал дневник с вырезанными страницами и карту с зияющей дырой посреди тайги. Ли Мин взял карту, и его пальцы легонько провели по рваному краю.

– Николаевка… Долина Лефу, – пробормотал он. – На старых картах моего отца это место называлось «Долиной Теней». Там, где земля помнит шаги армий Бохай. – Он посмотрел на Артёма. – Они не просто убили его. Они вырезали ему сердце из груди, а потом вырезали сердце из его работы. «Братство Спящего Барса» … Они стали куда безжалостнее «Общества Дракона».

– То есть мы ищем не просто убийцу, а целую организацию? – уточнил Артём, чувствуя, как дело усложняется в геометрической прогрессии.

– Мы ищем убийцу, который принадлежит организации, – поправил Ли Мин. – И лучший способ найти его – понять, что именно искал профессор и почему это стоило ему жизни. Убийство – это средство, а не цель. Цель – здесь.

В этот момент тишину лавки разорвал условный стук – три быстрых, отрывистых удара, за которыми последовали два медленных, тягучих. Звук эхом разнёсся по помещению, заставив едва заметно дрогнуть пламя в бронзовой курильнице.

Ли Мин, успокаивающе кивнул Артёму – едва уловимое движение, но в нём читалась целая фраза: «Всё под контролем». Он подошел к задней двери и откинул засов, дверь открылась, впуская в тёплую полутьму лавки струю сырого, пронизывающего воздуха.

На пороге возник Нимаха. Он шагнул внутрь, стряхивая с широких плеч мельчайшие брызги тумана, которые тут же испарились в сухом, пряном воздухе лавки. В его руках была увесистая связка соболиных шкурок – мех переливался в приглушённом свете, словно сотканный из ночного неба и звёздной пыли. Но не драгоценный груз привлекал внимание – а выражение лица Нимахи.

Его скуластое, резко очерченное лицо хранило настороженность охотника, учуявшего опасность. Глаза, зоркие и пронзительные, быстро обежали помещение – сначала скользнули по Артёму, затем задержались на Ли Мине. В этом взгляде читалась не просто тревога, а нечто более глубокое: знание, которое пока не готово было обрести слова.

Нимаха переступил порог, и дверь за ним тихо закрылась, отрезая последние отголоски уличного шума. В воздухе повисло напряжение – незримое, но ощутимое, как статический заряд перед грозой. Даже тиканье разобранного хронометра на прилавке словно замедлилось, подстраиваясь под новый ритм.

Охотник сделал несколько шагов вглубь лавки, и в этот момент одна из шкурок выскользнула из связки, бесшумно упав на пол. Нимаха не обратил на это внимания – его пальцы сжались крепче, а взгляд снова метнулся к окну, зашторенному плотной тканью. Казалось, он прислушивался не к звукам внутри помещения, а к чему‑то далёкому, едва уловимому – к шёпоту улиц, к дыханию тумана, к шагам, которые могли приближаться или удаляться в зависимости от воли невидимого преследователя.

– В городе пахнет чужим дымом, – сразу же сказал он, и добавил, кивая в сторону Артёма. – А наш друг, Волков, пахнет смертью и старой бумагой.

– Это не просто бумага, старина, – Артём отодвинулся, давая Нимахе подойти к столу. – Убили профессора. Того самого, что копался в твоих лесах, в долине Лефу.

Нимаха взглянул на символ барса, и его лицо окаменело.

– Барс не сворачивается в кольцо, чтобы спать. Он так готовится к прыжку. Твой учёный наступил ему на хвост. – Он ткнул пальцем в дыру на карте. – Здесь, у подножия сопок, где старые камни смотрят на мир пустыми глазницами. Мои люди не ходят туда. Говорят, земля там… неспокойная.

– Хорошо, – сказал Артём, собирая волю в кулак. – Значит, профессор нашёл что‑то в «Долине Теней». «Братство» убило его, чтобы завладеть этим знанием. Вырезанные части карты и страницы дневника – это ключ к этим знаниям. Куда они делись? Вдове профессора я сказал, что Лавров, возможно, сам спрятал страницы, но я не уверен в этом. Если всё так, как я предположил, и учёный спрятал страницы, а также часть карты, то наш убийца сейчас в городе. Он не успокоится, пока не получит то, за что убил. Мы найдём его через то, что он ищет. А если убийца всё же достиг цели и забрал то, ради чего лишил жизни профессора?..

В этот момент Артём мельком взглянул в щель между ставнями и замер. Напротив, в глубокой нише подъезда, стояли двое в длинных, не по сезону пальто. Их позы были слишком небрежными, а взгляды – слишком целенаправленными.

– Ли Мин, у тебя гости.

– С обратной стороны, – кивнул Ли Мин; его руки уже лихорадочно совали в сумку Артёма дневник и карту. – Нимаха, чёрный ход. Выведем их в переулок. Артём, за мной.

Дверь во внутренний дворик с грохотом захлопнулась за ними, отрезав от внешнего мира – и в тот же миг пространство сузилось до узкой полосы мокрого, скользкого булыжника, до удушающего запаха гари и провисших верёвок с влажным бельём, хлопающим на ветру, как потрёпанные паруса брошенного корабля.

Первый преследователь вырвался из‑за угла – тень, ощетинившаяся металлом. В его руке холодно блеснула кастетная перчатка, пальцы сжались в кулак, готовый дробить кости. Но Ли Мин, даже не сбившись с шага, молниеносно дёрнул за провисшую бельевую верёвку. С оглушительным треском рухнула груда пустых бочонков из‑под квашеной капусты, обрушившись на нападавшего. Тот вскрикнул, захлебнулся ворохом дерева и тряпья, исчез под лавиной.

В ту же секунду из‑за угла метнулся второй – Нимаха уже ждал. Его движение было подобно прыжку тигра: плавное, смертоносно точное. Нога взметнулась в полуобороте, подсекла противника у колен, и тот с глухим стуком рухнул на камни, не успев даже вскрикнуть.

– Крыши! – резкий выкрик Ли Мина разорвал шум схватки. Он указал на шаткую деревянную лестницу, прислонённую к стене, – её перекладины скрипели под весом лет, но выбора не было.

Друзья рванули вверх. Ступени затрещали, задрожали, будто живые, но трое беглецов уже были наверху. Мир с уровня земли исчез, сменившись головокружительным лабиринтом: острые шиферные скаты, покатые черепичные коньки, ржавые водостоки, гудящие на ветру, словно трубы заброшенного органа.

Туман здесь был гуще – он стелился над крышами, превращая Владивосток в призрачный архипелаг, плавающий в молочном море. Силуэты домов растворялись в белёсой дымке, а звуки города тонули в вязкой тишине.

Ли Мин скользил по крышам, как тень, его тело помнило каждый выступ, каждую трещину – эти пути он изучил ещё мальчишкой. Нимаха двигался следом, бесшумный и гибкий, словно часть этой ночной стихии. Артём, тяжелее дыша, бежал за ними, чувствуя, как под ногами подрагивают хлипкие конструкции. Черепица хрустела, водостоки стонали, но останавливаться было нельзя.

Позади раздался резкий хлопок – выстрел. Пуля со звоном отрикошетила от металлической трубы в сантиметре от головы Артёма. Он инстинктивно пригнулся, сердце заколотилось в горле, дыхание перехватило.

– Слева! Обходи! – крик Нимахи разорвал туман. Он не бежал – он словно вырастал из теней чердаков, двигаясь с нечеловеческой грацией. В его руке мелькнул горшок с засохшим цветком – бросок, звон разбитой глины, шум, отвлекающий внимание. Преследователи замешкались, и этого мгновения хватило.

Друзья ринулись к краю крыши, где ржавая водосточная труба тянулась вниз, к земле. Ли Мин первым схватился за неё, скользнул вниз, за ним – Нимаха. Артём последовал, чувствуя, как металл обжигает ладони, как мышцы горят от напряжения.

С грохотом обрушилась часть трубы под их весом – намеренный манёвр, чтобы отрезать путь преследователям. Герои приземлились в тёмном узком переулке, где пахло рыбой и известью, где тени казались гуще, а тишина – опаснее.

Тяжело дыша, они прислонились к холодной кирпичной стене. В ушах ещё стучал ритм погони, в глазах плавали пятна от резких движений. Но теперь – только отдалённые крики и топот, постепенно затихающие в лабиринте переулков.

Погоня отстала.

– Соглядатаи… знали, куда я собирался идти, – выдохнул Артём, чувствуя, как по спине струится холодный пот. – Они ждали, что я приду к тебе, Ли Мин.

– Возможно, за тобой следили от самого особняка Лаврова, – заключил торговец редкостями. Его руки дрожали, но не от страха, а от ярости. Он достал из сумки Артёма дневник профессора и поднёс к тусклому свету, пробивавшемуся из окна чьего‑то подвала. – Профессор был умнее их. Смотри.

На форзаце, в луче карманного фонарика Ли Мина, проступила едва видимая карандашная пометка, сделанная твёрдой, но торопливой рукой:

«Ключ – у Шамана с Озера Слёз. Ищи того, кто помнит песню ветра и камня».

Нимаха, прочитав надпись, тяжело вздохнул. В его глазах мелькнуло что‑то древнее и бездонное, как сама тайга.

– «Озеро Слёз», – произнёс он хрипло. – Его нет на твоих картах, Волков. И шаман этот… он не любит шума. И чужаков. И цивилизации. Чтобы найти его, нужно забыть, кто ты есть. И быть готовым к тому, что он ничего не скажет. Или скажет слишком много.

Трое друзей смотрели друг на друга в гнилом полумраке переулка. Погоня закончилась. Но настоящее путешествие – в самое сердце тайны и тайги – только начиналось. И они знали, что убийца профессора будет идти по их следу. Теперь гонка была не за уликами, а за самой истиной, спрятанной у Шамана с Озера Слёз.

Глава 3. Укрытие на двадцать восьмой версте.

Погоня окончилась, оставшись позади в клубах влажного тумана и криках с крыш Миллионки. Друзья добирались до убежища окольными путями, меняя извозчиков и часть пути проделав пешком по раскисшим от дождя просёлочным дорогам. Когда сквозь частокол дождевой завесы показался спокойный морской залив и тёмный силуэт одинокой сопки у берега, Артём почувствовал, как сжатые тиски в груди наконец ослабели.

Домик Ли Мина приютился у самой кромки воды, словно робкий путник, решивший передохнуть у границы бескрайней стихии. Ветхие доски, потемневшие от времени и солёных брызг, едва выдерживали натиск буйного манчжурского винограда, чьи коричневатые лозы оплетали стены, пробиваясь сквозь трещины, цепляясь за карнизы, будто пытаясь поглотить строение целиком.

Дом буквально прижимался к подножию небольшой, но крутой безымянной сопки – её каменистый мыс, изрезанный временем и непогодой, сохранивший лесистую поросль лишь с восточной стороны и на вершине, решительно врезался в тихие волны Углового залива. Вода здесь была особенной: в ней смешивались оттенки бирюзы и глубокого изумрудного, а прибой ласково шептал что‑то неразборчивое, разбиваясь о прибрежные валуны.

Позади сопки неспешно шелестела небольшая речка – её мутноватая струя, рождённая в дальних сопках, неторопливо вливалась в морские воды, словно делилась с ними сокровенными тайнами. В месте слияния двух стихий воздух дрожал от едва уловимого тумана.

Чуть поодаль, теряясь в дождливых сумерках, уходили вдаль железнодорожные пути. В последних лучах заходящего солнца их стальные нити, сверкая, исчезали под густой кроной деревьев. Время от времени тишину нарушал протяжный гудок проходящего товарняка – его тяжёлый выдох разносился над водой, а в воздухе повисал терпкий запах угольной пыли, смешиваясь с ароматами моря и влажной хвои.

Это место существовало словно вне времени и пространства – ни город, ни деревня, а таинственное пограничье, где встречались стихии и эпохи. Здесь пахло солёным ветром, пропитанным йодом и свободой; влажной хвоей, хранящей память тысячелетий; угольной пылью, напоминающей о неумолимом движении прогресса. В каждом вдохе ощущалась особая гармония – хрупкий баланс между дикой природой и следами человеческой деятельности, между вечностью и мимолетностью.

Сумрак медленно окутывал домик, превращая его в таинственный силуэт на фоне дождливого неба. В окнах мерцали отражения фонарей в руках путников, словно маяк для тех, кто искал убежища в этом странном, прекрасном месте на стыке миров.

– Отец купил этот дом лет двадцать назад, – пояснил Ли Мин, отпирая массивный амбарный замок. – Говорил, что здесь воздух не такой густой, как в городе. И мысли проветриваются лучше.

Внутри пахло старым деревом, сушёными травами и пчелиным воском. Небольшая, но при этом имевшая два этажа постройка была обставлена с аскетичным комфортом: походная койка, стол, заваленный чертежами и ворохом старых карт, и главное – огромная «голландская» печь, уже истопленная сторожем домика. Тот жил за речкой и следил не только за безопасностью постройки, делая периодические обходы, но и за состоянием домика. Друзьям повезло, что именно этим вечером было по‑осеннему прохладно и дождливо – это подвигло старика истопить печь, чтобы предотвратить отсыревание жилища.

Пока Нимаха молча и привычно обходил периметр, проверяя запоры на окнах и окидывая взглядом подступы к дому, Артём развесил у печи свой промокший сюртук.

– Ладно, – начал он, садясь на табурет и чувствуя, как усталость накатывает волной. – Они знают, что мы вместе. Они знают, что дневник и карта у нас. Это явно утвердит их в мысли, что начало нити у нас в руках и мы будем тянуть за эту нить, чтобы распутать. Но что дальше? Моё предложение – через человека в жандармском управлении навести справки о всех, кто прибыл во Владивосток за последнюю неделю, – на случай, если убийца приезжий. Нужно опросить соседей и поискать свидетелей, кто мог что‑то видеть и слышать в роковую ночь убийства. Ещё обязательно поговорить с горничной Лавровых. Она могла больше запомнить о загадочном человеке, навещавшем профессора в последние дни, а возможно, тоже замечала слежку за учёным…

Ли Мин, ставя на стол чугунный чайник, покачал головой:

– И этим мы громко объявим «Братству», что официальные власти в курсе их символики и связывают их с убийством профессора. Нет. Сначала – шаман. Он знает, что искал Лавров. Зная цель, мы вычислим и охотника. Все нити ведут в тайгу.

– В тайге не будет твоих жандармских списков, Волков, – глухо проговорил Нимаха, поворачиваясь к ним. – И твоих китайских сетей, Мин. Там есть только след. И тот, кто умеет его читать. Мой двоюродный брат видел неделю назад чужаков у реки Лефу. Не наших, не китайских торговцев. Городских, с руками, не приученными к топору. Они спрашивали про «каменные плиты с драконами».

Воздух застыл в напряжённой тишине, словно сам замер в ожидании не озвученных слов. Спор повис между ними – незримый, но ощутимый, как натянутая струна. Все понимали: правда не лежит на поверхности, она прячется где‑то в глубине, в сумрачных закоулках истины, куда не добраться простым взглядом.

Наконец, решение было принято – тихо, без лишних обсуждений, как принимают неизбежное. Наутро, с первыми лучами солнца, они отправятся в путь. С первой же попутной подводой со станции Угольная двинутся вглубь материка – туда, где величественные предгорья Сихотэ‑Алиня возносили свои тёмные силуэты к облакам, словно стражи неведомых тайн.

Вечер потянулся тихий и долгий. Нимаха, усевшись на ступеньки небольшого крыльца, точил свой охотничий нож – и скрежет стали был единственным резким звуком, нарушавшим покой, не считая редких вскриков ночных птиц где‑то в лесу и грохота колёс, проходящих мимо поездов. Дождь к тому времени уже закончился, и волны мерно шептались, накатывая на песчаный берег совсем рядом с боковой стеной домика.

Ли Мин раскладывал на столе нехитрые припасы для дороги: не консервы, а сушёную рыбу, сухари, соль. И «инструменты дипломата»: табак – редкий для подношений, кусок качественного шёлка, бутылку хорошей водки.

– Помнишь, как мы в первый раз на Тобызина пробрались? – вдруг, глядя на остывающие угли в печи, сказал Артём. – На той вонючей рыбацкой шаланде. Ты, Мин, тогда с собой свой первый «дымовой фонарь» притащил.

Ли Мин усмехнулся:

– А ты, Волков, пытался всем видом показать, что это ты всё организовал, хотя просто за нами увязался. А Нимаха нас потом полдня от злого сторожа прятал в гроте, потому что ты на скале свой проклятый блокнот обронил.

– Там орлы гнездились, – хрипло рассмеялся Нимаха, не отрывая взгляда от клинка. – А ты, городской, полез как в свой кабинет. Чуть не слетел вниз. Тогда ещё кудрявый был, пацан.

Они смеялись, и на мгновение тяжёлый груз дела и взрослой ответственности отступил, вернув им отблеск той самой, давней дружбы, что скреплялась не общим делом, а просто – совместно прожитыми годами.

На следующее утро, наняв на станции Угольная тряскую подводу, они двинулись на север. Городской шум и грохот поездов быстро сменились оглушительной тишиной, нарушаемой лишь криком коршуна да скрипом телеги. Воздух стал другим – густым, хвойным, пьянящим. Артём смотрел на уходящие в небо вершины кедров и чувствовал себя чужим, затерянной песчинкой в этом великом безмолвии.

Ли Мин был сосредоточен: его взгляд скользил по карте, сверяя путь с реалиями. А Нимаха… Нимаха преобразился. Он сидел на облучке неподвижно, но каждый его мускул был напряжён, как у зверя на охоте. Он не смотрел – а впитывал. Он не слушал – а слышал.

На подводе друзья доехали до хутора Ходосевича. Их возница остановился чуть поодаль от построек и, распрощавшись с путниками, уехал восвояси. А Артём, Ли Мин и Нимаха продолжили свой путь пешком, ещё дальше углубляясь в дикие заросли уссурийского края.

Вечером, когда первые фиолетовые тени сумерек, опустились на тайгу, путники разбили лагерь у безымянного ручья. Вода журчала между камней, словно пересказывала древнюю сказку, а воздух уже наполнился прохладой и терпким запахом хвои.

Нимаха вернулся с краткой разведки – бесшумный, как лесной дух. Не говоря ни слова, он бросил к пылающему костру несколько находок. Пламя вздрогнуло, облизнуло предметы языками огня, на мгновение высветив их в зловещем оранжевом свете.

– Не наши, – коротко бросил Нимаха. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась тревога.

Это были гильза от новенького револьвера, обрывок петербургской газеты и окурок папиросы – дорогой, иностранной марки. Артём медленно наклонился, взял окурок двумя пальцами. В ноздри ударил тонкий аромат табака – не грубого местного, а изысканного, с нотками ванили и миндаля. Он внимательно всмотрелся в ленту – и сердце сжалось. Рисунок, цвет, даже мельчайшие завитки орнамента… Всё совпадало с тем, что он нашёл в кабинете профессора, зажатым в мёртвых пальцах.

Тишина лагеря вдруг стала гнетущей. Даже треск костра и журчание ручья словно отдалились, превратившись в фоновый шум. Артём медленно выпрямился, глядя в темноту, где за деревьями таилась неведомая угроза.

«Братство» не просто шло по их следу. Оно было уже здесь, в тайге – всего на несколько шагов впереди. Возможно, сейчас чьи‑то глаза наблюдали за их костром из чащи, а чьи‑то пальцы сжимали оружие, готовое выстрелить в любой момент.

Гонка началась по‑настоящему. И ставкой в ней была уже не только разгадка тайны профессора Лаврова. На кону стояли их жизни. Каждый шорох в темноте, каждый неясный силуэт между деревьями теперь воспринимался как предупреждение. Тайга больше не казалась безмолвной – она дышала, наблюдала, хранила секреты, которые могли как открыть истину, так и похоронить их навсегда.

Глава 4. Шаман с Озера Слёз.

Тишина тайги, в которую они вошли, оказалась обманчивой. Она не была пустотой; она была живым, дышащим существом, наполненным шелестом хвои, отдалённым стуком дятла, едва слышным журчанием невидимых ручьёв. Для Артёма, чей слух был настроен на гул города, скрип телег и отрывистые команды, эта полифония природы сначала казалась оглушительной. Он ловил себя на том, что замирает, пытаясь определить источник каждого шороха, и чувствовал себя глупо и уязвимо

Нимаха, напротив, преобразился. Его, казалось бы, немного неуверенная походка теперь стала бесшумной и плавной. Он не продирался сквозь чащу, а словно струился между деревьями, становясь частью пейзажа. Его глаза, обычно немного отсутствующие в городе, теперь видели всё: обломанную ветку на высоте плеча, сдвинутый камень, едва заметный отпечаток подошвы на влажной земле.

– Здесь прошли, – сказал он однажды, останавливаясь у заросшей папоротником тропинки. – Трое. Двое мужчин, одна женщина. Несли тяжёлый груз. Два дня назад.

– Женщина? – удивился Артём.

– Походка легче, шаг короче, – безразличным тоном констатировал Нимаха. – И запахи здесь другие. Чужие.

Ли Мин шёл между ними – мост между двумя мирами. Его европейское образование искало логику, в то время как наследственная мудрость, текущая в его крови, прислушивалась к тому же, к чему и Нимаха. Он не говорил много, но его глаза запоминали каждую деталь, каждую странность рельефа, сверяя их с картой в его голове.

Через день изнурительного пути сквозь глухую тайгу они наконец вышли к месту, от которого у Артёма невольно сжалось сердце. Перед ними раскинулась небольшая поляна, словно затерянный остров среди бескрайнего зелёного океана. В её центре, будто забытые временем стражи, стояли несколько полуразрушенных деревянных срубов – удэгейские туэдзи. Крыши некоторых провалились, сквозь эти дыры проросли молодые деревца, постепенно возвращая строения природе. В центре стоял ритуальный столб – «сэвэн». Его древняя древесина была испещрена облезлой резьбой, узоры едва угадывались под слоем времени и непогоды. У основания столба тлели угольки – неясно, кто и когда оставил здесь жертву, но огонь ещё не угас окончательно, словно хранил последнее тепло чьего‑то присутствия.

– Стойбище моего рода, – тихо сказал Нимаха, останавливаясь на краю поляны. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. – Моя тётя по отцу здесь росла. Люди ушли пять зим назад.

– Что случилось? – спросил Ли Мин, с уважением глядя на заброшенные жилища

– Пришли чужаки. С железными мерками и бумагами. Спросили про «камни, которые видят сны». Старейшина, мой дядя, сказал, чтобы они ушли, что это место силы, а не для измерений. Они не послушались. Разбили лагерь, копали землю у священного кедра. – Нимаха помолчал, глотая ком в горле. – Потом начались болезни. У собак кровь шла изо рта. Дети видели тени. Люди стали уходить. Сначала по одному, потом семьями. Духи разгневались.

Артём слушал, и привычная ему картина мира давала трещину. Он верил в факты, в протоколы, в вещественные доказательства. Но здесь, в этом безмолвном укоре заброшенного стойбища, он столкнулся с чем‑то иррациональным – и оттого ещё более реальным.

Вечером, разбив лагерь у быстрой горной речушки, они сидели у костра. Огонь отбрасывал прыгающие тени на могучие стволы кедров, и казалось, что сама тайга притихла, слушая их.

– Нимаха, а что это за Озеро Слёз? – спросил Артём, глядя на языки пламени. – Почему оно так называется?

Нимаха долго молчал, его взгляд был устремлён в темноту за кругом света.

– Старые люди говорят, – начал он наконец, и его голос слился с шёпотом листвы, словно стал частью древнего леса, его тайным языком. – Что давно, когда мир был ещё молод, а небеса ближе к земле, жила небесная женщина‑птица по имени Куты. Крылья её сияли, как утренняя заря, а голос мог успокоить бурю или пробудить весну.

Однажды она полюбила смертного воина – отважного, но обречённого. Их любовь расцвела, как редкий горный цветок, но счастье было недолгим. Злой дух, завидовавший чистоте их чувств, разлучил их: коварно навёл порчу на воина, и тот пал в бою, не успев даже проститься с возлюбленной.

Куты спустилась на землю – не как богиня, а как простая женщина, потерявшая всё. Семь дней и семь ночей она оплакивала возлюбленного. Слёзы её, горькие и чистые, падали на камни и почву, пропитывая их неизбывной печалью. От этих слёз и образовалось озеро – не просто водоём, а зеркало души самой Куты.

Но слёзы небесной женщины не могут дать забвение. Они не утешают – они открывают. Говорят, если заглянуть в воды озера в полнолуние, оно покажет тебе самое сокровенное: твой самый большой страх, спрятанный в глубинах сердца, или самую глубокую тайну, которую ты сам от себя скрываешь.

Нимаха замолчал. Ветер прошелестел в ветвях, будто подхватил конец рассказа и унёс дальше – в чащу, к невидимым духам леса. Пламя костра дрогнуло, отразившись в глазах Артёма, и на мгновение ему показалось, что за деревьями мелькнул отблеск чего‑то нездешнего – то ли лунного света, то ли крыльев небесной птицы.

– А шаман… Он не колдун. – Добавил удэгеец. – Он – «Тот, кто слушает». Он слышит шёпот озера и понимает язык древних камней. Он знает, о чём плачут духи этой земли.

На следующее утро друзья нашли озеро. Оно лежало в чаше меж сопок, как огромная капля ртути, чёрная и неподвижная. Вода была настолько чистой, что можно было разглядеть даже мельчайшие завитки песка, причудливые узоры гальки на дне, тонкие нити водорослей, колышущихся в неспешном подводном танце. Но эта кристальная ясность лишь усиливала ощущение таинственности: чем дольше всматриваешься, тем глубже кажется бездна. Тёмный, почти чернильный песок на дне в сочетании с густой тенью исполинских кедров, чьи могучие ветви почти касались водной глади, превращал его в бездонную пропасть. В этих сумрачных глубинах чудились неведомые существа, древние тайны, забытые истории – всё то, что предпочитает скрываться от дневного света. Поверхность воды не тревожил ни единый ветерок; она лежала, как полированное зеркало, отражающее суровое величие окружающего пейзажа.

На самом берегу, почти у кромки воды, примостилась небольшая двускатная хижина, крытая корьем. Время и непогода оставили на ней неизгладимый след: потемневшие от дождей и лет бревна, некогда крепкие, теперь несли на себе печать долгих зим и суровых ветров.

Хижина стояла так близко к воде, что казалось, будто она вот‑вот соскользнёт в тёмные глубины. Её одинокий силуэт на фоне величественного озера выглядел одновременно и трогательно, и зловеще – как молчаливый свидетель давно минувших событий, хранящий в своих стенах тайны, о которых лучше не знать.

Вокруг царила удивительная тишина, нарушаемая лишь редким криком птицы да шелестом ветра в кронах. Даже время здесь, казалось, текло иначе – медленнее, тягучее, словно вода в этом загадочном озере, хранящем в своих недрах неведомые секреты.

Шаман вышел к ним, как будто возник из тени ствола, возвышающегося рядом величественного кедра. Он был очень стар кожа его темного лица напоминала потрескавшуюся кору, а в глубоко посаженных глазах горел неугасающий, яркий огонек. Он молча обвёл взглядом троих. Артёму показалось, что этот взгляд пронзил его насквозь, увидев все его сомнения, всю его усталость и ту искру одержимости, что горела внутри.

Ли Мин шагнул вперёд и, соблюдая древний ритуал, молча положил у ног старика свёрток с табаком и шёлком. Шаман склонил голову, но не притронулся к дарам. Его взгляд упёрся в Артёма.

– Ты принёс сюда смерть, человек закона, – его голос был скрипом старого дерева. – И ты ищешь ещё одной?

– Я ищу правду о смерти профессора Лаврова, – чётко сказал Волков, чувствуя, как под этим взглядом его голос чуть не дрогнул. – Его убили. Я должен найти убийцу.

– Убийца – лишь орудие, – отмахнулся старик. – Как нож в руке воина. Ты ищешь нож, а не руку, что сжимает рукоять.

– А чья это рука? – вступил Ли Мин.

Шаман перевёл на него свой горящий взгляд.

– Ты носишь в себе знаки своего отца, мальчик. И его демонов. Они ищут Сон Земли. И ты идёшь по их стопам.

Ли Мин побледнел, но не отвёл глаз. Артём достал из внутреннего кармана свою зарисовку символа «Спящего Барса» и протянул шаману.

Увидев его, старик отшатнулся и прошипел что‑то на своём языке, тыча длинным, кривым пальцем в сторону долины Лефу.

– Они! – выдохнул он. – Охотники за тенями! Они не ищут золота. Они ищут сон, что видит земля. Тот, кто разбудит Сон, получит его Силу! Но сон этот – кошмар! Твой учёный… Он понял это. Он хотел кричать, предупредить всех. Его убрали. Как щепку с пути.

– Что это за сила? – настаивал Артём, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине. – И что за кошмар?

– «Камень‑Сердце», – прошептал шаман. – «Глаз Барса». Он лежит в каменном чреве города‑призрака, что стоит в Долине Теней. Он даёт власть над душой земли… Но тот, кто потревожит его покой, разбудит «Дыхание Камня». Белую пыль, что превращает плоть и кровь в камень. Живые статуи… Застывшие в вечном крике.

Он замолчал, исчерпав силы, и отступил назад, в тень своей хижины, словно растворяясь в ней.

Ошеломлённые, герои молча побрели прочь от зловещего озера. Они получили ответы, но эти ответы породили ещё больше вопросов, куда более страшных. Они шли, и у каждого в голове крутились слова шамана. Они не заметили, как Нимаха снова замер, внимательно глядя под ноги.

– Стой.

Он наклонился и поднял с земли небольшой блестящий предмет. Это был изящный серебряный портсигар. На его крышке была выгравирована монограмма: «А. Б.».

– Они были здесь, – мрачно констатировал Нимаха. – Слушали.

Артём взял портсигар. Его пальцы сжали холодный металл. Это была не просто улика. Это был ключ – персональный ключ к одному из тех, кто шёл впереди. Кто‑то из «Братства» был достаточно небрежен или самоуверен, чтобы обронить такую вещь. «А. Б.» … Инициалы, которые можно было проверить.

Ещё через несколько часов пути, преодолевая заросшую тропу на одном из хребтов, они вышли на открытое место. Нимаха поднял руку, призывая к тишине, и указал вниз.

Внизу, в синих тенях предвечерних сумерек, лежала плоская долина, подёрнутая сизой дымкой, разрезанная широкой рекой – та самая долина Лефу, Долина Теней. А у самого её края, у тёмного пятна, которое можно было принять за развалины, теплился маленький, но отчётливый огонек костра.

«Братство Спящего Барса» было уже там.

Артем, Ли Мин и Нимаха стояли на краю обрыва, трое друзей против надвигающейся тьмы. Обратного пути не было. Впереди была тайна, смертельная опасность и гонка, в которой проигравший заплатит самую высокую цену.

Глава 5. У врат Каменного Сна.

В это время года сумерки уже приносили с собой осеннюю прохладу – и это спасало от вечного проклятия здешней тайги: от комаров и гнуса. Ночь в тайге на склоне хребта была тревожной и бдительной. Холодный воздух кусал за щёки, а внизу, в долине Лефу, как раскалённый уголёк, тлел костёр лагеря «Братства». Ли Мин, укрывшись за валежником, неотрывно смотрел в свой компактный бинокль с линзами, обрамлёнными латунью.

– Пятеро, – тихо доложил он, не отрываясь от наблюдения. – Трое грубых, похожих на наёмников. Одна женщина, высокая, в дорожном плаще. И… пожилой человек в очках. Коптит трубку и что‑то пишет в журнале. Выглядит как учёный.

– Наёмный ум, – мрачно проворчал Артём, потирая затекшие руки. – «Братство» не стало полагаться только на силу. Значит, то, что они ищут, требует знаний. Нам нужно вниз. Сейчас же!

– В темноте? – Нимаха, сидевший неподвижно, как сама скала, лишь повернул к нему голову. – Ты будешь спускаться по незнакомому склону, как слепой котёнок? Они услышат, увидят. Это будет не задержание, а самоубийство. Солнце всё расставит по местам. И по могилам, если надо.

Его спокойная, неоспоримая правда заставила Артёма сдаться. Они просидели до рассвета, сменяя друг друга у «поста наблюдения». Костёр не разводили, чтобы не привлекать внимания.

Утром, пока лагерь внизу только начинал шевелиться, Артём снова достал серебряный портсигар. Он щёлкнул замком, высыпал на ладонь ароматный табак и… нащупал на дне маленький, плотно сложенный клочок бумаги. Это была часть чертежа – странная схема, напоминающая лабиринт, с пометками на непонятном языке и стрелкой, упирающейся в некий «источник». В самом низу другой рукой и чернилами было нацарапано: «А. Барсову».

И тут в памяти Артёма, словно ослепительная вспышка в тёмном зале, ожило дело двухлетней давности – запутанная история с контрабандой китайских бронзовых зеркал. Тогда, сквозь лабиринт ложных следов и полуправд, лишь краем проскользнуло одно имя: Алексей Барсов.

Теперь всё встало на свои места. Портсигар с выгравированными инициалами «А. Б.» – его вещь. Но значение открывалось куда глубже, чем простая принадлежность. Алексей – сын Григория Барсова. Того самого Григория, чьи амбициозные, смертельно опасные планы он с друзьями разрушил пятнадцать лет назад в порту Владивостока. Месть? Нет, это было бы слишком просто, слишком прямолинейно. Не в духе Барсовых.

Артём медленно сжал кулаки, ощущая, как в груди разгорается холодное пламя понимания. Это не месть – это преемственность. Дело отца, бережно переданное сыну, поднятое на новый уровень, куда более изощрённый и смертельно опасный. То, что начиналось как контрабанда зеркал – хрупких отражений реальности, – превратилось в нечто куда более зловещее. Теперь в игру вступили иные ставки, иные правила.

– Алексей Барсов, – прошептал Артём, сжимая портсигар. Враг обрёл имя.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, озарив тайгу золотисто‑розовым светом раннего утра, герои приступили к осторожному манёвру. Нимаха, чьё умение читать ландшафт граничило с колдовством, вёл их по высокому хребту – узкой каменистой гряде, поросшей мхом и низкорослым кустарником. Их каждый шаг был продуманным, они передвигались беззвучно, как призраки, гармонируя с лесным ритмом, сливаясь с шелестом листьев и птичьим щебетанием.

Хребет петлял между вековыми кедрами, то взмывая к небу, то ныряя в узкие лощины, где влажный мох глушил звук шагов. Нимаха шёл первым, безошибочно выбирая тропу: он замечал едва уловимые знаки – сломанную ветку, сдвинутый с места камень, паутину, затронутую неизвестным прохожим – и по ним выстраивал невидимую карту пути. Артём и Ли Мин следовали за ним, напряжённо вслушиваясь в тишину, которая то и дело распахивалась перед ними, как занавес, открывая то просвет между деревьями, то обрывистый склон, то заросший папоротником овраг.

Постепенно хребет начал снижаться, переходя в пологий склон, усыпанный серыми валунами и поросший густым рододендроном. Здесь Нимаха замедлил шаг, поднял руку – сигнал остановиться. Он припал к земле, вгляделся в долину внизу и тихо произнёс:

– Мы обошли их по дуге. Теперь у нас преимущество – мы знаем, где они, а они не знают, где мы.

Не говоря больше ни слова, он начал осторожно спускаться по склону. Камни изредка срывались из‑под ног, но Нимаха мгновенно останавливался, замирал, прислушивался – и лишь убедившись, что звук не привлёк внимания, продолжал движение. Артём и Ли Мин следовали за ним, чувствуя, как в груди нарастает напряжение: каждый куст, каждая тень могли скрывать угрозу.

Спуск занял не меньше часа – то ползком, то короткими перебежками между деревьями. Наконец, они достигли подножия хребта и укрылись за массивным валуном, поросшим лишайником. Отсюда открывался полный обзор на долину – словно на ладони лежала эта затерянная в тайге впадина, окутанная утренней дымкой. Внизу, среди густых зарослей папоротника и низкорослых елей, проглядывали руины.

Древнее городище забытого царства Бохай предстало перед ними не как груда камней, а как молчаливый, величественный призрак, застывший между мирами. Время не стёрло его – лишь укутало в саван из мха, травы и забвения, придав облику нечто потустороннее, почти живое.

Очертания крепостных валов, едва различимые под многослойным покровом земли и дёрна, тянулись по склонам, словно рёбра исполинского зверя, уснувшего в недрах тайги. Их плавные изгибы напоминали о былой мощи – о стенах, что когда‑то возвышались неприступной твердыней, о дозорных, вглядывавшихся в даль с этих самых высот.

Каменные фундаменты домов, разбросанные по склонам, образовывали призрачные улицы. Они не исчезли – просто перешли в иное состояние, став тенями прежних жилищ. Здесь, среди заросших трещин, ещё можно было угадать расположение комнат, дверных проёмов, очагов. Камни, некогда тщательно подогнанные друг к другу, теперь разъехались, но сохранили память о руках, сложивших их.

В центре городища, как сердце, застывшее в вечности, возвышалась массивная гранитная платформа. Её грани, изъеденные временем и непогодой, всё ещё хранили следы былой величественности. Поросшая седым лишайником, она казалась живым существом – древним, мудрым, хранящим тайны ушедших эпох. На её вершине, словно алтарь забытого культа, лежал одинокий валун, испещрённый полустёртыми иероглифическими знаками.

Воздух здесь был неподвижным и густым, будто застывший мёд. Он давил на плечи, проникал в лёгкие, заставляя дышать медленнее, осторожнее. Давление тишины было почти физическим – оно ощущалось как тяжесть на веках, как шёпот, который не расслышать, но нельзя не почувствовать.

Нимаха медленно провёл ладонью по холодному камню фундамента. Его пальцы скользнули по едва заметным бороздам – возможно, следам резца мастера, жившего столетия назад. Он не произнёс ни слова, но в его взгляде читалось благоговение – как перед святыней, которую нельзя тревожить без нужды.

Ли Мин и Артем замерли, пытаясь осознать масштаб времени, погребённого под этими камнями. Сколько поколений прошло здесь? Сколько судеб, надежд, трагедий растворилось в вечности? Городище не было мёртвым – оно просто пребывало в ином состоянии бытия, став хранителем памяти, которую никто уже не мог прочесть.

Ветер, пробираясь сквозь заросли, шевелил листву, и в этом шорохе чудилось эхо голосов – далёких, приглушённых, как отголоски из иного мира. Казалось, камни вот‑вот заговорят, раскроют свои тайны, но тут же смолкали, оставляя лишь вопросы, на которые не существовало ответов.

Солнце, пробиваясь сквозь кроны, бросало на руины длинные тени, превращая их в лабиринт из света и тьмы. В этих тенях мерещились силуэты – то ли игра воображения, то ли призраки прошлого, не желающие отпускать своё царство.

И тут с Нимахой стало происходить нечто необъяснимое. Он не просто осматривал руины – словно повинуясь неведомой силе, он медленно зашагал между призрачными улицами древнего городища, будто шёл по знакомому маршруту, проторённому десятки раз. Его пальцы невесомо касались древних, отполированных временем камней – не как исследователь, а как человек, узнающий родные черты.

Он останавливался у каждого фундамента, склонял голову, прислушиваясь к чему‑то, недоступному другим. Взгляд его скользил по трещинам в кладке, по узорам лишайника, по едва различимым следам резьбы – и в этих деталях он, казалось, читал целую летопись. Его обычно сдержанное, почти непроницаемое лицо отражало целую бурю чувств: то вспыхивала боль, словно от незаживающей раны, то проступала тоска, глубокая и древняя, как эти камни, то мелькало странное узнавание – будто он встречал давно потерянных родных.

Тишина вокруг сгустилась, стала осязаемой, как если бы сама земля затаила дыхание. Даже ветер стих, оставив лишь приглушённый шелест листвы где‑то вдали.

– Они… – его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в этой звенящей тишине. Он сглотнул, будто пытаясь совладать с комом в горле. – Я… слышу их.

Артём и Ли Мин переглянулись.

– Кого, старина? – тихо спросил Ли Мин.

Нимаха закрыл глаза, и его пальцы крепче сжали край каменного блока. Его грудь вздымалась неровно, словно он ловил обрывки далёких голосов, доносившихся сквозь века.

– Не слова… – прошептал он. – Образы. Воспоминания. Они здесь. Всё ещё здесь.

Его голос дрогнул, когда он провёл ладонью по выцветшим знакам на камне. В этом прикосновении было что‑то ритуальное, почти молитвенное. Казалось, он не просто ощущал прошлое – он становился его частью, растворялся в нём, позволяя древним теням говорить через себя.

– Я слышу людей, – шептал Нимаха – Не слова… а эхо. Эхо их жизни. Они не исчезли. Земля помнит. Кровь помнит. – Он открыл глаза, и в них стояли слёзы, которых Артём никогда раньше не видел. – Здесь мой народ ковал железо для своих воинов. Здесь женщины ткали полотно под этими же кедрами. Здесь дети бегали по этим улицам… Я чувствую это. Как своё. Бохай… Мохэ… Это не просто слова из старых книг. Это мои предки. И они кричат от боли, что их покой тревожат

Это было не видение, а нечто большее – глубинное, генетическое воспоминание, пробуждённое святостью места. В этот момент Нимаха был не просто охотником Нимахой. Он был Голосом, через который говорила сама история.

Ветер наконец ожил, прошелестел в кронах, принёс с собой запах сырой земли и древности. И в этом шёпоте, возможно, действительно звучали голоса – тихие, почти неразличимые, но настойчивые, как эхо, зовущее вернуться.

Пока Нимаха приходил в себя, Ли Мин, сверяясь с обрывками записей профессора, искал закономерности в расположении камней. А Артём, движимый привычкой следователя, искал улики. Он быстро нашёл пустую консервную банку, явно принадлежавшую людям из лагеря Барсова, а рядом – странный, покрытый белёсой, мелкой пылью камень. Он уже тянулся к нему, когда железная рука Нимахи схватила его за запястье.

– Не трогай! – его голос снова был полон силы и власти. Он оттащил Артёма и указал на основание вала. Там, полузасыпанный такой же таинственной пылью, лежал полу скелет зайца. Но это было не просто высохшее тело. Кости и уцелевшие фрагменты плоти были… окаменевшими. Они превратились в бледный, пористый камень, удерживавший форму живого существа, застывшего в предсмертной агонии.

«Дыхание Камня». Так вот о чём говорил старый шаман. Это была не легенда. Это была жестокая, необъяснимая реальность.

В этот момент из‑за вала послышались голоса и треск веток. Группа Алексея Барсова вышла на площадку у каменной платформы – теперь их было ещё больше, и с ними шагал их главарь.

Барсов‑младший был вылитый отец – тот же хищный овал лица, те же холодные глаза. Но в его осанке была надменная уверенность, которой не было у старого контрабандиста. А ещё на щеке у скулы Алексея белел тонкий длинный шрам. Волков понял, что именно о нём говорила вдова убитого профессора Лаврова. Головоломка медленно и постепенно складывалась.

– Волков! – Барсов ухмыльнулся, окидывая друзей насмешливым взглядом. – Сынок бывшего офицера, превратившегося в портового сыщика? Какая трогательная преемственность. А с тобой… а, потомок лавочников и дикарь. Мило. Вы здесь будете препятствовать законной научной экспедиции?

– Ваша «экспедиция» началась с убийства, Барсов, – холодно парировал Артём.

– Убийство? – Барсов брезгливо поморщился. – Я бы назвал это… санитарной чисткой. Старик лез не в своё дело.

Пока они говорили, нанятый Барсовым учёный отошёл дальше. Что‑то бормоча себе под нос, он стал водить руками по резным знакам на платформе, явно что‑то пытаясь понять или проверить. Вдруг раздался глухой скрежет, и один из массивных камней отъехал в сторону, открывая чёрный, зияющий провал. Из него тут же вырвалось облако той самой белёсой пыли – словно призрачный туман, оно медленно поползло по земле, растекаясь зыбкими волнами. Воздух мгновенно наполнился едким, металлическим привкусом, а свет померк, будто пыль поглощала даже солнечные лучи.

Все в панике отпрянули. Кто‑то вскрикнул, кто‑то бросился назад, спотыкаясь о камни; люди Барсова засуетились, хаотично отступая, натыкаясь друг на друга, в глазах – неприкрытый ужас. Шёпот, вскрики, топот – всё слилось в единый хаос, разорвавший тишину древнего городища.

А сам Алексей даже не дрогнул. В его движениях не было ни тени смятения – лишь холодная, почти механическая точность. Не теряя самообладания ни на миг, он неторопливо достал из сумки резиновую маску‑противогаз новейшего образца. Блестящие стёкла окуляров, герметичные клапаны, лаконичный, пугающе современный силуэт – вещь явно не из этого времени, не из этой глуши.

Он надел её с размеренной неторопливостью, словно выполнял привычный ритуал. Щёлкнул замок, плотно прижав резину к лицу; дыхание зазвучало глуше, проходя сквозь фильтры. Теперь его облик стал ещё более зловещим: безликий, почти механический силуэт в клубах белёсой мглы.

– Спасибо за помощь, господа! – его голос прозвучал глухо и жутко из‑под маски. – Реванш состоялся.

И он первым шагнул в черноту подземелья. За ним последовали учёный и женщина, которые тоже надели противогазы. Ещё несколько наёмников шмыгнули в тёмный проём вслед за своим хозяином; остальные из группы Барсова остались сторожить, чтобы не позволить незваным гостям войти в открывшийся проход.

Герои оказались в окружении. Положение было безнадёжным. Артём замер, вглядываясь в лица наёмников. В их глазах, широко распахнутых от ужаса, отражалась не просто тревога – там пылал настоящий, животный страх. Он читался в дрожи сжатых кулаков, в судорожных движениях пальцев, непроизвольно сжимающих оружие, в застывших, будто окаменевших чертах.

Их взгляды были прикованы к странному зрелищу: туда, где лежал заяц словно застывшая в вечном мгновении скульптура, присыпанная белесым порошком. Тем самым, который медленно рассеиваясь в воздухе, клубился невесомо, почти призрачный, но от этого не менее зловещий, он оседал на траве, на камнях.

Артём понимал: дело не только в пугающем зрелище окаменевшего зайца. Страх наёмников был глубже – он шёл из самого нутра, из инстинктивного осознания, что они столкнулись с чем‑то, выходящим за рамки привычного мира. Это была не просто опасность – это было вторжение в реальность чего‑то чуждого, древнего, равнодушного к человеческим законам и страхам.

– План «Призрак», – тихо, но чётко сказал Ли Мин, ловя его взгляд. – Они боятся проклятия больше, чем нас.

Артём кивнул. Ли Мин быстрым движением руки достал из складок одежды небольшую шаровую «дымовуху» – усовершенствованный вариант его юношеского изобретения. Он не стал кидать её в людей, а выкатил под ноги, в центр площадки.

Раздался негромкий, почти деликатный хлопок – словно кто‑то осторожно хлопнул в ладоши, – и в тот же миг площадку мгновенно окутала непроглядная серая пелена. Она взвилась вихрем, растекаясь плотными волнами, заслоняя очертания деревьев, камней, самих людей. Это был не просто дым – в его структуре чувствовалась странная, почти осязаемая плотность, будто воздух превратился в вязкий туман.

Ли Мин заранее добавил в состав какие‑то ароматические масла – и теперь в воздухе повисла особая, тревожная атмосфера. Этот аромат проникал в ноздри, оседал в горле, вызывал лёгкое головокружение и странное ощущение, как будто время замедлилось.

Кто‑то из наёмников закашлялся, инстинктивно отступая назад. Другой, не выдержав, резко махнул рукой, пытаясь разогнать дым, но лишь взметнул новые волны серой мглы. Паника снова стала нарастать.

– Проклятие! Дыхание Камня! – крикнул кто‑то из наёмников.

Пользуясь суматохой и ослепляющей завесой дыма, трое друзей, словно тени, рванулись ко входу в подземелье. Их действия были скоординированными, почти бесшумными – ни шороха, ни вздоха, только едва уловимое шуршание одежды, да приглушённый стук сердец, отбивающих единый ритм напряжения и решимости.

Нимаха шёл впереди – не спеша, но неуклонно, с той особой, врождённой уверенностью человека, знающего путь. В его осанке, в повороте головы, в осторожном, но твёрдом шаге читалась не просто сосредоточенность – казалось, он действительно ведом незримой нитью. Той самой, что тянется сквозь века, связывая его с предками. Чьи голоса, возможно, звучали здесь, когда‑то. Чьи следы до сих пор хранят эти камни.

Они на миг замерли на краю чёрной бездны – словно на границе мира живых и царства теней. Перед ними, уходя вниз в непроглядную тьму, зигзагом спускались грубо вырубленные в скале ступени. Каждая из них, изъеденная временем и покрытая седым налётом пыли, выглядела так, будто была высечена руками давно ушедших мастеров, знавших цену каждому удару молота.

Из глубины поднимался могильный холод – не просто низкая температура, а нечто большее, пронизывающее до костей, заставляющее кожу покрываться мурашками, а дыхание – становиться прерывистым. К холоду примешивался запах – тяжёлый, густой, почти осязаемый: пыль веков, затхлость забытых времён, едва уловимый привкус металла, будто сама скала кровоточила памятью о минувших событиях.

Артём медленно обвёл взглядом своих спутников. Ли Мин стоял рядом – его лицо, обычно озаряемое спокойной мудростью, сейчас было сосредоточенным, отрешённым. В глазах философа не было страха – лишь холодная решимость человека, готового встретить неизвестность лицом к лицу.

Рядом с ним – Нимаха. Его жесткие черты, застыли в выражении, в котором ярость противостояла невысказанной, но ощутимой боли. В его взгляде читалась не просто готовность идти вперёд – в нём пылала древняя клятва, связь с предками, чей дух, казалось, шептал ему в этой тьме.

– Они уже там, – произнёс Артём тихо, но так, что слова прозвучали как приговор, как точка, за которой не может быть отступления. – И профессор Лавров… он шепчет, что мы обязаны за ними последовать.

Его голос растворился в тишине подземелья, но в этом молчании слова обрели особую силу. Они повисли между тремя фигурами на краю бездны, став не просто фразой, а клятвой.

Ли Мин кивнул. Нимаха сделал первый шаг на ступени, его тень, вытянутая и искажённая, скользнула вниз, словно уже принадлежала этому месту.

Артём глубоко вдохнул, задержал дыхание, а затем последовал за ними. Ступень под его ногой скрипнула, будто предупреждая: «Назад пути нет». Но он уже знал – назад они не повернут.

Глава 6. Дыхание Камня.

В тишине, в которую они шагнули, не было жизни, не было дыхания, как в той тишине, что осталась тайге, эта тишина была мёртвой, гнетущей, вязкой как смола. Она впитывала каждый звук: их приглушённые шаги, учащённое дыхание, судорожный скрежет камня под подошвами. Воздух становился гуще с каждым шагом вниз по грубо вырубленным ступеням, пахнущим вековой сыростью, окисленным металлом и чем‑то острым, щекочущим горло – сладковатым привкусом белой пыли.

Луч карманного фонаря Ли Мина – одного из его многочисленных изобретений – выхватывал из мрака фрагменты стен, покрытые полустёртой от времени резьбой. Здесь были те же символы – словно молчаливые стражи времени, выбитые в камне веками назад. Свернувшийся барс, чьи очертания сохраняли хищную грацию даже в застывшей форме; спирали что, по словам Ли Мина, означали бесконечность – вечный круговорот жизни, смерти и перерождения; стилизованные фигуры людей в длинных одеждах, будто застывшие в ритуальном танце, их руки воздеты к небесам или опущены к земле в жесте смирения и поклонения.

Нимаха шёл впереди, его спина была напряжена, как тетива перед выстрелом. Он не поднимал взгляда на древние изображения – не нуждался в этом. Казалось, он впитывал знание иным путём: через кожу, через подошвы сапог, через каждый нерв, связанный с этой землёй. Его шаги были размеренными, он словно совершал обряд – не просто движение вперёд, а шествие, подчинённое неведомому ритму.

Нимаха чувствовал под ногами неровные выступы ступеней, трещины в камне, едва заметные перепады температуры – всё это складывалось в картину, доступную лишь ему. В его сознании символы оживали, обретали голос, шептали истории, погребённые под толщами времени. Это было не чтение – это было воспоминание. Воспоминание рода, памяти крови, древней связи с теми, кто, когда‑то ходил этими же тропами, кто высекал эти знаки, кто вверял им силу и смысл.

Артём и Ли Мин следовали за ним, стараясь не нарушать эту странную, мистическую связь. Они тоже видели символы, но для них те оставались лишь отголосками прошлого – загадками, требующими расшифровки. Для Нимахи же они были живыми, говорящими, ведущими его вперёд

– Они не просто строили, – голос удэгейца прорвал мёртвую тишину, прозвучав глухим, подземным эхом. – Они… пели этому месту. Камню. Они просили у него защиты. Но что‑то пошло не так. Песнь стала криком.

Он говорил не как человек, читающий следы, а как проводник, слышащий отголоски давно отзвучавшей мелодии. Артём смотрел на него с трепетом, понимая, что их друг сейчас находится на грани двух миров.

Лабиринт коридоров расходился во тьме, как вены древнего исполина, погребённого под толщами камня. Каждый поворот, каждый узкий проход таил в себе угрозу, но Нимаха шёл без колебаний – ведомый не зрением, а зовом крови, глухим шёпотом предков, звучавшим в его жилах.

Артём и Ли Мин следовали за ним, напряжённо вглядываясь в сумрак. Они находили следы группы Барсова – немые свидетельства поспешного продвижения: свежий скол на камне, оставленный неосторожным ударом, тёмное пятно керосина, растёкшееся по полу, как предзнаменование беды.

А затем – мрачное предупреждение.

Из стены, словно клык неведомого чудовища, торчал огромный зазубренный деревянный шип. Его поверхность, покрытая сероватой пылью веков, всё же хранила следы недавнего использования: на острие алела свежая капля, а под ним, на неровных камнях, расплывалась липкая лужица крови. Она ещё не успела впитаться, не потеряла яркости – значит, ловушка сработала недавно.

Тишина подземелья стала гуще, тяжелее. Даже дыхание казалось громким, неуместным.

Ли Мин осторожно присел рядом с кровавым следом, провёл пальцем по краю лужицы, затем поднёс к носу, принюхиваясь.

– Ещё тёплая, – произнёс он тихо. – Не больше часа.

Артём сглотнул, ощущая, как по спине пробежал холодок. Он представил, как кто‑то из людей Барсова, спеша вперёд, не заметил скрытой угрозы – и вот результат. Древняя ловушка, забытая временем, но сохранившая свою смертоносную силу, дождалась своей жертвы.

– «Братство» заплатило за свою наглость цену, – прошептал Артём, глядя на кровавый след, тянущийся вглубь коридора.

Нимаха не обернулся. Его плечи были напряжены подобно стальным струнам, но в движениях не было ни тени сомнения. Он знал: эти ловушки – не случайность. Они были частью защиты, частью барьера, отделяющего живых от того, что хранилось в сердце подземелья. И если «Братство» почти потеряло одного, то это лишь начало.

Нимаха сделал шаг вперёд, мимо шипа, мимо крови, словно не замечая их. Остальные последовали за ним, стараясь не смотреть на зловещее пятно, растекающееся по камням.

Коридор сузился, стены сблизились, будто сжимали их в каменных объятиях. Воздух стал ещё холоднее, а запах сырости смешался с металлическим привкусом крови. Где‑то вдали, в глубинах подземелья, раздавался едва уловимый звук – не то стон, не то шёпот. Или это просто ветер, блуждающий по каменным лабиринтам?

Удэгеец остановился на очередном перекрёстке, поднял руку, прислушиваясь. Его глаза, казалось, видели сквозь тьму, различали то, что было скрыто от остальных.

– Они пошли туда, – он указал на левый проход, где тени были особенно густыми, почти осязаемыми. – Один из них уже ранен, но они не остановились.

Артём переглянулся с Ли Мином. Оба понимали: если люди Барсова, несмотря на явную опасность, продолжали идти вперёд – значит, они знали, что там, в глубине, их ждёт нечто настолько ценное, что перевешивало страх смерти.

И это «нечто» теперь манило и их.

Не говоря больше ни слова, Нимаха шагнул в тёмный проход. Остальные последовали за ним – в безмолвный мир камня, крови и древних тайн.

И наконец коридор расширился, упёршись в высокий арочный проём. Из него исходило странное, мерцающее сияние – холодное и безжизненное, как свет лесных гнилушек.

Переступив порог, друзья замерли – у Артёма перехватило дыхание.

Зал был огромным, круглым, словно гигантский пузырь, оставшийся в теле земли. Его стены и сводчатый потолок отполированные до зеркального блеска, ловили и множили тусклый свет, исходивший из центра, превращая пространство в причудливую игру отражений. В этом мерцающем полумраке застыли они – окаменевшие стражи вечности.

По периметру зала, восседая на массивных каменных тронах, замерли фигуры в роскошных одеждах, расшитых замысловатыми узорами. Это не были скелеты, истлевшие от времени. Это были люди, превращённые в камень. Их кожа и плоть обратились в гладкий, бледно‑серый алебастр, но материя сохранила каждую деталь: морщины на лицах, складки ткани, напряжённые мускулы, трепетные изгибы пальцев.

Каждая фигура воплощала миг последнего переживания: одни застыли с поднятыми в защитном жесте руками, другие – склонив головы в молчаливой мольбе, третьи – вскрикивая в ужасе; их рты были застывшими беззвучными отверстиями. Это был вечный совет, застигнутый катастрофой в самом разгаре. Время здесь остановилось, запечатав в камне последние мгновения жизни.

Тишина была осязаемой – не просто отсутствие звука, а тяжёлое, густое безмолвие, пропитанное древним ужасом. Даже дыхание казалось неуместным, нарушающим покой этих окаменевших стражей. А «Дыхание Камня» было не метафорой. Оно было здесь – и оно дышало в спину ледяным ужасом.

В центре зала, на массивном алтаре из чёрного базальта, лежал Источник – Камень‑Сердце. Он был размером с человеческую голову, идеально отполированный, и, казалось, выточен из цельного куска обсидиана. Но это впечатление мгновенно рассеивалось, стоило приглядеться: внутри камня пульсировал холодный, фосфоресцирующий свет. Он то разгорался тускло‑зелёным, то перетекал в бледно‑голубой, то вспыхивал лиловым – словно биение гигантского каменного сердца, запертого в вечной тьме.

От Камня исходила едва ощутимая вибрация. Она проникала сквозь подошвы, поднималась по костям, заставляла зубы мелко дрожать, а в висках пульсировать странным, почти музыкальным ритмом. Воздух вокруг него был гуще, плотнее – будто сама атмосфера сопротивлялась приближению.

И перед этим алтарём, спиной к ним, стояли трое: Алексей Барсов, его учёный и женщина в плаще. Учёный, забыв про осторожность, что‑то бормотал, снимая замеры странным прибором, а Барсов, надев защитные перчатки, пытался сдвинуть Камень с места. Остальные люди «Братства» рассредоточились по пещере, словно тени, поглощённые этим древним пространством. Они даже не отреагировали на появление друзей – их взгляды были пусты, а движения механическими, казалось воля давно покинула эти тела. В глазах каждого всё ещё читался немой ужас, отпечатавшийся там после столкновения с неведомым. Они были не охотниками – они стали добычей этого места.

Один из них полувисел на плече соратника. Его бедро было наспех замотано куском ткани, но из‑под повязки медленно, неумолимо стекала тонкая струйка крови, оставляя на каменном полу алые капли – молчаливый след боли. Его голова безвольно склонилась, дыхание было прерывистым, а пальцы судорожно сжимали рукав товарища, будто цепляясь за последнюю нить реальности.

«Так вот кому не повезло стать жертвой древней ловушки», – промелькнуло в голове Артёма. Он на миг задержал взгляд на раненом, оценивая тяжесть состояния, но тут же переключил внимание на основных участников странного действа, разворачивающегося у алтаря.

– Прекратите! – голос Волкова грохнул, как выстрел, в гробовой тишине зала.

Барсов медленно обернулся. Его лицо под маской было искажено не злобой, а лихорадочным восторгом.

– Опять вы! Какая настойчивость! – Голос Барсова, приглушённый резиной противогаза, звучал издевательски. – Но сейчас вы как раз вовремя. Нам нужны… подопытные. Чтобы убедиться, что процесс извлечения безопасен. – Он широко раскинул руки, указывая на окаменевших правителей. – Мои предшественники, увы, не справились с этим. А я… я не буду просить силу. Я возьму её. И буду торговать ею. Представляешь, Волков? Ни чаем, ни шёлком – самой судьбой народов! Отец торговал вещами. Я буду торговать будущим.

В этот момент учёный, упёршись в Камень, с громким скрежетом сдвинул его с места.

И земля взвыла.

Глухой, сокрушительный гул, исходивший из самых недр земли, сотряс пещеру до основания. С потолка с треском посыпались мелкие камешки, а вслед за ними – густое, медленное облако той самой белёсой пыли. Оно не падало, а стелилось по воздуху, словно живой туман: тяжёлый, вязкий, неумолимый.

И там, где оно касалось камня, ничего не происходило – камень оставался прежним. Но стоило пыли коснуться металлической пряжки на сумке учёного – и металл мгновенно покрылся серым, пористым налётом, теряя блеск, будто съедаемый невидимой кислотой.

– Нет! – закричал учёный, глядя на свою руку, на которую осела пыль. – Нет!

Он совершил роковую ошибку: ранее неосмотрительно снял противогаз, поддавшись иллюзии безопасности. Теперь его лёгкие наполнялись ядовитой взвесью. Он начал дико кашлять – сначала резко, судорожно, а затем всё глубже, с пугающим хрипом, разрывавшим горло.

Его правая рука, которой он незадолго до этого касался алтаря, начала меняться. Пальцы неестественно выгнулись, застывая в судороге, а кожа покрылась той же серой, пористой коркой, что и металл. Он попытался пошевелить рукой – безуспешно. Тело медленно превращалось в неподвижную статую, а на лице застыл невыразимый ужас, словно он видел то, что недоступно другим.

Начался хаос.

Наёмники Барсова, до этого момента скованные страхом и благоговейным трепетом перед Камнем‑Сердцем, теперь бросились к выходу. Их движения были хаотичные, панические – кто‑то спотыкался о камни, кто‑то толкал товарища, пытаясь вырваться вперёд. В воздухе повисли крики, топот, лязг оружия, ударявшегося о стены.

Алексей Барсов, до этого державший в руках древний свиток, резко обернулся. Его лицо исказилось от ярости и разочарования.

– Стоять! – рявкнул он, но голос утонул в общем шуме.

Никто не слушал.

– План «Укрощение»! – крикнул Ли Мин, и его рука метнула в центр зала небольшую металлическую сферу.

Раздался не хлопок, а глухой удар – и зал заполнился не дымом, а плотной серебристой пыльцой, которая смешалась с белой смертью, на мгновение ослепив и дезориентировав всех.

В этой мгле Артём увидел, как Барсов, прижимая к груди, во что-то наспех завернутый, Камень‑Сердце, пробивался к выходу. Бешенство и долг вспыхнули в Артёме с новой силой. Он рванулся вперёд, налетев на Барсова. Они с грохотом повалились на каменный пол, выронив сияющий артефакт.

Они боролись – словно два наследника древней, многовековой вражды, чьи корни уходили вглубь столетий, в тайны забытых поколений. Их схватка разворачивалась в самом сердце пробуждающегося проклятия, там, где реальность трещала по швам, а воздух пульсировал от невысказанной, дремавшей веками силы.

Белая пыль – не просто пыль, а нечто куда более зловещее – медленно оседала вокруг, окутывая их призрачным саваном. Она была холодной, неприятно‑липкой, словно прикосновение чего‑то не живого, но и не мёртвого – чего‑то, что существовало на грани. Каждый вдох наполнял лёгкие едким привкусом тления, а кожа под её касанием теряла чувствительность, будто сама жизнь медленно высасывалась из плоти.

Артём чувствовал это особенно остро. Его щека уже почти не ощущала ударов, лишь странное, ползущее онемение, словно кожу покрывал тонкий слой льда. Пальцы, вцепившиеся в горло Барсова, скрипели – не от напряжения мышц, а от того, как пыль оседала на коже, превращая живое прикосновение в механическое, неживое сжатие.

В глазах рябило от мерцания – то ли от перенапряжения, то ли от странного свечения, что исходило из глубин подземелья. Стены, дышали, пульсировали, а тени вокруг них становились всё длиннее, всё хищнее, вытягиваясь, словно пытались дотянуться до сражающихся.

И в тот самый миг, когда смертельное облако белой пыли уже накрывало Артёма с головой, когда он почувствовал, как его сознание начинает тонуть в этом вязком, удушающем тумане, – чья‑то сильная, уверенная рука резко рванула его в сторону.

Это был Нимаха.

Его фигура возникла из клубящихся облаков пыли – высокая, напряжённая, с глазами, горящими странным, почти нечеловеческим светом. В его движениях не было ни тени сомнения, ни капли страха – только решимость, холодная и твёрдая как клинок.

– Беги! – успел крикнуть он, и в этом коротком слове прозвучало столько, сколько не смогли бы вместить и десятки фраз.

И его собственная правая рука – та самая, что только что оттолкнула друга, – схватила валявшийся на полу Камень‑Сердце, чтобы вернуть его на алтарь.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Яркая, мучительная вспышка озарила зал. Нимаха застыл, вскрикнув от боли, которую не в силах были вынести даже его крепкие нервы. Его рука – от кончиков пальцев до локтя – мгновенно покрылась толстой серой каменной коркой. Она больше не была живой плотью. Она была памятником его жертве.

– НИМАХА! – закричал Артём.

Ли Мин, не теряя ни секунды, подхватил выпавший из окаменевшей хватки охотника Камень и с нечеловеческой силой водрузил его обратно на алтарь. Затем быстро стряхнул смертоносную пыль с перчаток.

Раздался оглушительный низкочастотный звон – словно сама земля застонала под натиском неведомой силы. Звук шёл от Камня, пронизывая всё вокруг вибрирующей волной, от которой дрожали стены. Он заполнил пространство до краёв, превратив мир в один сплошной, давящий на уши гул. А потом – внезапная, болезненная тишина.

Облако белой пыли, только что бушевавшее в воздухе, словно лишилось воли и смысла существования. Медленно, неохотно, оно осело на пол, теряя форму и силу, превращаясь в безобидный налёт, едва заметный на тёмном камне. Пылинки ещё дрожали в воздухе, подсвеченные тусклым светом, будто застывшие мгновения только что отгремевшей бури.

Тишина вернулась – глубокая, бездонная, побеждённая. Она не была мирной, нет. Это была тишина после битвы, тяжёлая и настороженная, пропитанная запахом озона и каменной крошки. Она ждала – ждала, чтобы узнать, кто выйдет победителем из этой схватки.

Артём подбежал к Нимахе. Тот стоял, тяжело дыша, сжав зубы. Его лицо было пепельно‑серым от боли и напряжения. Он посмотрел на свою окаменевшую руку, затем на Артёма.

– Жив, – хрипло выдохнул он. – И ты жив. Это главное.

Они стояли в Зале Окаменевшего Совета, среди вечных стражей, у алтаря с успокоившимся Сердцем. Они победили. Проклятие было остановлено.

Но Барсов, воспользовавшись суматохой, исчез вместе со своей шайкой. И где‑то в кармане его пальто лежали зарисовки и обломки – украденные знания, которых ему хватит, чтобы продолжить.

А Нимаха… Нимаха поднял свою окаменевшую руку и посмотрел на нее не с ужасом, а с горьким смирением. Это была цена. Цена за друга, за землю предков, за тишину, что вновь воцарилась в подземном зале. Он стал частью легенды, которую сам же и помог сохранить. Но какой ценой…

Глава 7. Возвращение с пеплом на сердце.

Наступившая вслед за оглушающим шумом пещеры тишина казалась гораздо ужаснее любых звуков. Она не просто заполнила пространство – она давила, обволакивала, проникала под кожу ледяными щупальцами. Эта тишина была материальной: тяжёлой, как расплавленный свинец, густой, словно похоронный саван, окутывающий всё живое. В ней тонули последние отголоски недавнего хаоса, и от этого безмолвия становилось ещё страшнее – будто мир затаил дыхание перед чем‑то неизмеримо худшим.

Они выбрались на поверхность, но слепящий свет короткого осеннего дня не принёс долгожданного облегчения. Напротив, он безжалостно обнажал всю глубину их изнеможения. Резкие лучи холодного солнца высвечивали каждую деталь их жалкого состояния: лица, превратившиеся в маски из пыли и копоти, где лишь глаза выделялись тёмными провалами; одежду, изорванную в клочья, будто после схватки с диким зверем; руки, дрожащие от перенапряжения, с ободранными костяшками и въевшейся в кожу чёрной грязью.

Осенний день, обычно такой ясный и прозрачный, казался теперь насмешкой – его яркость лишь подчёркивала их немощь, их уязвимость перед лицом того, что осталось позади, в тёмных недрах подземелья. Время словно остановилось, и в этой застывшей реальности они были единственными живыми существами – измученными, но всё ещё цепляющимися за жизнь.

Но главной тяжестью был Нимаха.

Его правая рука – от кончиков пальцев до локтя – превратилась в чуждый, мёртвый придаток. Мышцы и сухожилия, ещё не смирившиеся с неподвижностью, посылали в мозг призрачные, выкручивающие сигналы боли. Он не стонал. Он молча шёл, сжав зубы до хруста, а его левая рука инстинктивно поддерживала тяжёлую, холодную, каменную конечность. Артём и Ли Мин шли по бокам, как почётный скорбный караул, готовые подхватить его при малейшей потере равновесия.

Дорога назад к дому на 28‑й версте растянулась в вечность – каждый шаг превращался в мучительное испытание, будто земля под ногами становилась всё тяжелее, сопротивляясь их продвижению. Время потеряло счёт, растворилось в монотонном ритме шагов, в шелесте опавшей листвы и далёком крике невидимой птицы, звучавшем как насмешка над их изнеможением.

Они шли молча – не потому, что не хотели говорить, а потому, что слова казались ненужными, лишними в этой гнетущей тишине. Каждый звук, каждый вздох отзывался глухим эхом в их израненных душах, пробуждая воспоминания, от которых хотелось бежать, но бежать было некуда. Мысли путались, сливаясь с усталостью, а тени деревьев, протянувшиеся по дороге, словно пытались удержать их, шептали что‑то неразборчивое на забытом языке леса.

Через несколько дней, когда Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и лиловые тона, они наконец вышли из тайги – из этого царства сумрака и таинственных шорохов, где каждый куст казался живым, а каждый звук – предупреждением. Первый проблеск человеческого жилья, несколько домиков на окраине, показался им чудом. Но даже здесь, на пороге цивилизации, они не почувствовали облегчения – лишь холодную, колючую настороженность.

В поселении они наняли подводу – старый, скрипучий воз, который, казалось, вот‑вот развалится под их тяжестью. Возница, хмурый мужчина с обветренным лицом, лишь мельком взглянул на них, пожал плечами и молча указал на место позади. Он не задавал вопросов – возможно, привык к странникам с измученными лицами, возможно, просто не хотел знать их историю.

Руку Нимахи пришлось прикрыть потрёпанной одеждой – её окаменевший, неестественно застывший вид мог вызвать ненужные вопросы, испугать людей. Артём бережно набросил ткань, стараясь не задеть повреждённую кожу, и на мгновение их взгляды встретились – в них читалась одна и та же мысль: как долго им ещё придётся скрывать то, что произошло в глубине тайги?

Подвода тронулась, заскрипели колёса, и последние лучи заката окрасили их тени в кроваво‑красные тона. Дорога продолжала тянуться вперёд, но теперь друзья знали: даже достигнув дома, они вряд ли найдут там покой. Тайга оставила свой след – не только на их телах, но и в самых тёмных уголках души.

В знакомой, пропахшей воском и травами комнате их убежища на 28‑й версте Ли Мин усадил Нимаху на стул у печи. Он зажёг все лампы, пытаясь изгнать тень подземного ужаса.

– Дай посмотреть, – тихо сказал Ли Мин; его голос звучал неестественно ровно, сдержанно.

Он осторожно взял окаменевшую руку. Кожа – вернее, то, что ею было, – оказалась холодной и абсолютно гладкой, как отполированный речной камень. Ли Мин достал небольшой хирургический молоточек и легонько, почти с благоговением, постучал по запястью. Раздался короткий, сухой, совершенно неживой звук – будто он ударил по гранитной плите.

Нимаха вздрогнул, но не от звука, а от унижения. Его дыхание участилось. Внезапно, с рычащим криком, полным ярости и отчаяния, он рванулся с места и изо всех сил ударил своей каменной рукой о массивный косяк двери.

Грохот был оглушительным. Деревянный косяк треснул, но на серой поверхности руки не осталось ни царапины. Волна боли – живой и острой – прокатилась по его телу от локтя, заставив согнуться и застонать. Он стоял, тяжело дыша, уткнувшись лбом в дверь; его спина вздымалась в немом отчаянии. Охотник, чьи руки были его орудием, гордостью и хлебом, стал калекой.

Артём, наблюдавший за этим, почувствовал, как по его лицу скатывается горячая слеза. Он подошёл.

– Это я… Это из‑за меня, – прошептал он, кладя руку на здоровое плечо друга. – Я должен был быть на твоём месте.

Нимаха резко обернулся. Его соколиные глаза горели лихорадочным блеском.

– Молчи! – Голос удэгейца был хриплым, простуженным от сдерживаемых рыданий. – Ты бы умер. Там, внизу. Я… я выжил. Пока что. Не отнимай у меня мою жертву, Волков. Не смей.

Ли Мин, бледный, но собранный, смотрел на них.

– Это не просто окаменение, – сказал он, и в его голосе зазвучали нотки учёного, пытающегося ухватиться за логику в мире хаоса. – Это… остановка. Мгновенная и абсолютная остановка всех процессов. Жизнь замерла, но структура не разрушилась. Я не знаю, обратимо ли это. Но я буду искать ответ. В свитках моего отца, в европейских медицинских журналах, в легендах… где угодно. Я найду способ.

Позже, когда Нимаха под действием крепкого отвара из успокаивающих трав наконец впал в тяжёлый, беспокойный сон, Артём и Ли Мин остались наедине за столом. Между ними лежал серебряный портсигар с инициалами «А. Б.». Теперь это был не просто трофей, а символ их неудачи и упущенной возможности.

Артём положил рядом с ним свою записную книжку, открытую на чистой странице.

– Признания Барсова в тайге – ничто для суда. Устные угрозы. Но улики есть, – начал он, раскладывая их, как опытный карточный игрок раскладывает пасьянс. – Во‑первых, обрывок сигарной ленты, найденный мной в кабинете Лаврова. Тот самый сорт, что курит Барсов. Сам профессор не курил. Во‑вторых, два его наёмника из тайги проходят по старому делу о разбойном нападении. И, наконец, Анна Сергеевна вспомнила, что её муж жаловался на «назойливого молодого человека» с фамилией, весьма похожей по звучанию на «Барсов». Этот человек донимал учёного расспросами о бохайских городищах. И весьма немаловажный факт: вдова уверенно назвала отличительную черту этого назойливого типа – шрам на щеке.

Ли Мин кивнул; его ум уже анализировал информацию.

– Косвенные улики. Все до единой. Но вместе они создают сильную версию.

– Этого достаточно, чтобы Кузнецов дал добро на официальное расследование в отношении Барсова, – уверенно сказал Артём. – Обыски, допрос, слежка. Он вынужден будет залечь на дно или совершить ошибку. Я еду в город. Сегодня же.

Ли Мин не стал спорить.

Возвращение во Владивосток стало для Артёма настоящим шоком – это было похоже, как если бы его из безмолвного, вечного царства тайги швырнули в кипящий, хаотичный мир, где каждый звук рвал слух, а каждый взгляд резал сознание.

После священной тишины лесов, где даже шелест листвы звучал как молитва, городской гул обрушился на него оглушительной, враждебной какофонией. Лязг трамвайных колёс по рельсам, пронзительные гудки пароходов в порту, крики торговцев, перебранка извозчиков, треск моторов – всё сливалось в единый, нескончаемый рёв, от которого закладывало уши и сжималось сердце.

Он направился к зданию городской полиции, но, не дойдя сотни метров, замер. У парадного подъезда, непринуждённо куря, стояли двое в длинных пальто. Те самые. «Братство» уже знало о возвращении Артёма и демонстративно дежурило у порога здания закона. Прямой путь к Кузнецову был отрезан.

Следователь вдруг вспомнил намёки начальника о том, что в это дело могут быть вовлечены люди, близкие к губернатору, или что‑то в этом роде. Кузнецов, разговаривая с Артёмом в то утро в доме Лавровых, отослал жандармов, явно стараясь избавиться от лишних ушей. К тому же начальник постоянно делал упор на том, что расследовать нужно по-тихому. Кузнецов чего-то опасался и это был второй веский довод не светиться.

Сердце Артёма упало. Он отступил в тень арки, чувствуя, как старая рана на плече, полученная в той давней драке в порту, ноет от напряжения. Он был в ловушке в своём же городе. В кармане у него был адрес одного из старых, преданных курьеров Ли Мина – человека, который мог передать весточку, не привлекая внимания. Сейчас это был его единственный шанс.

Тем временем в домик Ли Мина пришло письмо. Его доставил молчаливый китайский мальчик‑рассыльный из лавки «Восточная редкость» и тут же растворился в сумерках. Конверт был из плотной кремовой бумаги с изящным золотым тиснением. Адрес – выведен каллиграфическим почерком: «Господину Ли Мину».

Ли Мин вскрыл его длинным тонким ножом для бумаги. Письмо было написано на безупречном русском чернилами цвета воронова крыла.

"Многоуважаемый господин Ли Мин!

Позвольте выразить своё восхищение вашей живучестью и… находчивостью. Ваш дикарь проявил поистине трогательную самоотверженность, достойную лучшего применения. Поздравляю вас всех с выходом из столь неприятной ситуации.

Теперь к сути. Я осведомлён, что ваш друг, господин Волков, питает иллюзии насчёт возможностей нашего правосудия. Позвольте мне их развеять. Игра в кошки‑мышки меня утомила. Я предлагаю перемирие. Вы оставляете свои тщетные попытки вредить мне, а я, в свою очередь, оставляю в покое вас. А именно – ваш процветающий бизнес здесь, во Владивостоке, и… вашу большую семью в Шаньдуне. С вашей почтенной матушкой, сестрой и её милыми детьми моим людям, знаете ли, так легко выйти на связь. Вы ведь помните, на что был способен мой отец в гневе… и на что способен я, когда моему терпению приходит конец.

Не заставляйте меня обратить свой взор на цветущий сад вашего рода. Умейте проигрывать с достоинством.

С совершенным почтением,

Алексей Барсов"

Ли Мин не дрогнул. Не вскрикнул. Он медленно, очень медленно положил письмо на стол. Но Артём, который как раз в этот момент, запыхавшийся и бледный, вошёл в дом, увидел, как тонкие, обычно такие уверенные пальцы Ли Мина мелко‑мелко дрожат. И как его лицо стало цвета пепла.

– Что случилось? – тихо спросил Волков.

Ли Мин молча протянул ему письмо. Артём пробежал его глазами, и по его лицу прокатилась волна горя и ярости. Он швырнул бумагу на стол.

– Кровожадная тварь! Он не может драться с нами честно, поэтому бьёт по самому больному!

В этот момент из темноты комнаты поднялась высокая гибкая фигура Нимахи. Он стоял, держась здоровой рукой за косяк; его окаменевшая конечность безвольно свисала. Он слышал всё.

– Что он написал? – хрипло спросил охотник.

Ли Мин вкратце пересказал суть. Ярость, копившаяся в Нимахе, наконец нашла выход. Его лицо исказила гримаса холодной, беспощадной ненависти.

– Он отнял у меня руку, – прорычал удэгеец, и его голос звучал как скрежет камня о камень. – Он грозится отнять у Мина его корни. Он убил старика‑учёного. – Нимаха сделал шаг вперёд; его чёрные соколиные глаза теперь горели как уголь. – Это не закончится, пока он дышит.

Ли Мин поднял голову. В его взгляде не осталось ни страха, ни сомнений – только та самая сталь, что ковалась в его роду поколениями.

– Ты прав, Артём, – сказал он; его голос был тихим, но отточенным как лезвие. – Это не доказательство для суда. Это объявление войны. И он совершил роковую ошибку. – Ли Мин ткнул пальцем в письмо. – Он коснулся моего дома. Теперь это не ваша война, Волков. Это моя. И я буду вести её по‑своему. Не по вашим законам.

– И моя, – отозвался Нимаха, подходя ближе. Его тяжёлое, шершавое дыхание смешалось с тяжёлым дыханием друзей. – Он думает, что отнял у меня силу. Он ошибся. Он отнял только руку. Я отниму у него всё: дыхание, надежду, жизнь.

Артём смотрел на них – на своего друга детства, в чьих глазах горел огонь древних кланов, и на своего брата по оружию, в чьей груди билось сердце воина тайги. Он видел их боль, их ярость, их готовность сжечь самих себя, чтобы испепелить врага.

И он понял. Понял, что закон – его закон – здесь бессилен. Что против змеи, которая кусает из‑за угла, нужен не устав, а острый серп.

Артём медленно кивнул. Его собственное лицо – усталое и постаревшее за эти дни – застыло в маске той же решимости.

– Тогда мы будем воевать вместе, – сказал Артём Волков, судебный следователь, отрекаясь в этот миг от всего, чему его учили. – Но не как слуги закона. А как воины справедливости.

Трое друзей стояли в центре комнаты, объятые мрачным единством. Они были изранены, искалечены, прижаты к стене. Но в их глазах горел огонь, который был страшнее любого проклятия. Охота только начиналась.

Глава 8. Тень в лабиринте.

В доме на 28‑й версте атмосфера сгустилась, пропитанная дымом грядущих сражений. Трое друзей сидели за столом, на котором лежала не карта сокровищ, а невидимая карта предстоящей войны. Теперь их союз скреплялся не только юношеской дружбой, но и шрамами, болью и холодной яростью.

Первым нарушил молчание Артём.

– Закон для нас теперь – ширма, – его голос звучал устало, но твёрдо. – Мы должны играть по его правилам, чтобы он нас не раздавил. Я вернусь к Кузнецову. Покажу ему все наши «косвенные» улики. Я попрошу больше времени для расследования – сейчас нам нужно создать видимость деятельности. Наша настоящая работа начнётся потом. У меня есть доступ к архивам, финансовым отчётам. Я найду гнилые сделки отца Барсова, его связи с коррумпированными чиновниками, старые дела. Каждая империя рушится из‑за денег и жажды власти. Империя Барсовых – не исключение.

Ли Мин, сидевший неподвижно, смотрел на пламя керосиновой лампы. Его лицо было маской спокойствия, но пальцы медленно перебирали чётки из тёмного нефрита.

– Барсов бьёт по моему дому, – произнёс он тихо, в его голосе не было ни страха, ни гнева – лишь ледяная решимость. – Значит, я буду бить по его тылам. У него есть слуги, поставщики, партнёры. У всех есть уши, и все эти уши можно настроить на мой шёпот. – Он повернул голову к Артёму. – Я уйду в тень. Моя лавка будет работать, но меня в ней не будет. Я создам сеть – среди моряков, кули, торговцев. Они станут моими глазами и ушами. А его глаза и уши… ослепнут и оглохнут. Я уже отправил письмо в Шаньдун. Моя семья будет предупреждена и готова к бегству.

Все взгляды обратились к Нимахе. Он сидел, откинувшись на спинку стула; его окаменевшая рука лежала на столе, как чуждый, тяжёлый артефакт. Он не участвовал в планировании, его дыхание было ровным, но в глубине глаз тлела всё та же угольная ярость.

– Я не могу бегать, как раньше, – его голос был низким, подобным подземному гулу. – И не могу сжимать топор. – Он поднял свой каменный кулак и с тупым стуком опустил его на дерево стола. – Но я могу быть тенью. Я знаю каждый тёмный переулок этого города, каждый склад, где прячутся крысы. Я буду их тенью. Я буду смотреть, как они живут. Где пьют. С кем говорят. А когда придёт время… – Он не договорил, но по его лицу было всё ясно. Его оружием теперь был страх, который он вселял одним своим видом.

Совет был окончен. Война объявлена.

На другой день Артём пробирался к зданию городской полиции, как контрабандист – по задворкам, через грязные дворы‑колодцы. Он чувствовал себя чужим в своём же городе. У парадного входа, как и предполагалось, дежурили «длинные пальто». Артём свернул в переулок и по чёрной, замызганной лестнице поднялся к служебному входу, известному лишь своим.

В кабинете Кузнецова царила особая атмосфера – густой, чуть затхлый запах старого дерева смешивался с терпким ароматом табачного дыма, оседавшего на стенах и мебели плотным сизым облаком. Тяжёлые дубовые панели, потемневшие от времени, хранили в себе десятки невысказанных историй, а массивный письменный стол, заваленный документами и папками, выглядел как поле боя после долгого сражения с бюрократией.

Иван Савельевич сидел в своём кресле, и даже в полумраке кабинета было видно, насколько он измотан. Его обычно подтянутая фигура сейчас казалась ссутулившейся, плечи опустились под невидимой тяжестью. Седые пряди в волосах блестели ярче обычного, подчёркивая глубокие морщины, прорезавшие лицо. Глаза, всегда пронзительные и внимательные, теперь были полуприкрыты тяжёлыми веками, а под ними залегли тёмные круги – немые свидетели бессонных ночей.

– Волков, я уже слышал, что вы вернулись. И что ты ходишь по городу как призрак. А что значит твоя странная записка, которую мне принёс китаец‑посыльный вчера вечером? Доложи обо всём как положено.