Читать онлайн Искра в пепле бесплатно

Глава 1. Искра в пепле

Тишину раннего утра нарушало только потрескивание поленьев в очаге да тихое бормотание отца, читавшего вслух у камина. Солнечный луч, пробившись сквозь маленькое, сверкающее от чистоты окошко, лег на пепельные волосы девочки, сидевшей на потертом шерстяном ковре. Казалось, её голова светилась изнутри мягким серебристым сиянием, как предрассветное небо.

Элиане было семь, и весь её мир умещался в этой уютной горнице с низкими потолками, пахнущей хлебом, сушёными травами и старой бумагой. Её мир был прочным и безопасным, как крепкие руки отца, Лорана, и нежным, как улыбка матери, Иланы.

– «…и дракон охранял не клад, а семя забытой звезды, – читал Лоран густым, спокойным голосом, проводя пальцем по пожелтевшим страницам. – И говорили, что тот, кто найдёт его, сможет вернуть свет угасшим созвездиям…»

Лоран был плотным, широкоплечим мужчиной, чьи руки, покрытые шрамами и пятнами старой краски, казались созданными для тяжёлой работы. Но его глаза, серые и глубокие, как осеннее море, всегда светились умом и добротой. Он был столяром, и его волосы и одежда всегда были притрушенный тончайшей золотистой пыльцой дерева.

– Пап, а звёзды правда могут гаснуть? – спросила Элиана, не отрывая взгляда от иллюстрации, где фантастический зверь обвивал хвостом сияющий камень.

– Всё на свете может устать и уснуть, пташка, – ответил за него голос с порога кухни.

На фоне дверного проёма, залитого утренним светом, стояла Илана. Мать Элианы казалась существом из иного мира, нежели её основательный муж. Она была стройной и гибкой, как молодая ива, а её волосы – точно такого же пепельного, серебристо-серого оттенка, как у дочери, – были заплетены в длинную, толстую косу, лежавшую на плече, словно жемчужная нить. Но главным были её глаза – необычного светлого сиреневого оттенка, будто в них застыли первые сумерки. В руках она держала глиняную миску, из которой струился пар, наполняя комнату ароматом свежей выпечки с медом и лесными ягодами.

– Но сон – это не навсегда, – улыбнулась Илана, подходя и опускаясь на корточки рядом с дочерью. – Иногда нужно лишь… разбудить их.

Она протянула руку над глиняной плошкой с увядшими полевыми цветами, стоявшей на низком столике. На мгновение её лицо стало сосредоточенным, почти отрешенным. Элиана затаила дыхаство. Она видела это много раз, но чудо не приедалось. Воздух над чашей дрогнул, будто от зноя, и увядшие синие колокольчики и ромашки пошевелились. Затем, медленно, нехотя, они начали расправлять свои сморщенные лепестки. Цвет вернулся к ним – яркий, сочный. Через несколько секунд в плошке лежал свежий, будто только что сорванный, букет. Легкий, едва уловимый аромат расцвел в воздухе.

– Вот так, – прошептала Илана, и в её глазах промелькнула тень, которую Элиана не могла понять. Гордость? Печаль?

– Мама, научи меня! – девочка потянулась к цветам.

– Не сейчас, солнышко, – мягко, но твердо отвела её руку Лоран. Он закрыл книгу. – Это… особый дар мамы. Как мои руки чувствуют дерево. Ты должна сначала подрасти. Сила должна спать, пока не окрепнет разум.

– Но я уже большая! – надула губки Элиана.

– Конечно, большая, – рассмеялся Лоран, подхватывая её на руки и подбрасывая к потолку так, что она завизжала от восторга. – Большая помощница! Пойдём, покажем тебе, что сегодня родилось в мастерской.

Они вышли через заднюю дверь в маленькую, залитую солнцем мастерскую. Здесь пахло смолой, воском и свежей стружкой. На верстаке, под холщовой тканью, лежал новый предмет. Лоран с торжественным видом сдернул покрывало.

Это была кукла. Но не простая. Она была вырезана из светлого ясеня с такой тщательностью, что казалось, вот-вот моргнёт. У неё были длинные, гладкие волосы, вырезанные из той же древесины, и крошечное, умиротворенное личико.

– Это хранительница снов, – сказал Лоран, вкладывая куклу в маленькие ладошки дочери. – Если положишь её рядом, плохие сны будут обходить твою постель стороной.

Элиана прижала куклу к груди, чувствуя под пальцами тёплую, живую текстуру дерева.

– Спасибо, папа! Она прекрасна!

– Как и моя девочка, – он потрепал её по волосам.

В дверном проеме, прислонившись к косяку, стояла Илана. Она смотрела на них – на мужа с его добрыми, твёрдыми руками, и на дочь, прижимающую к себе деревянную фигурку. В её сиреневых глазах светилась безмерная любовь, но где-то в самой глубине, как далёкая гроза на горизонте, таилась тревога. Она обняла себя, будто от внезапного холода.

– Лоран, – тихо позвала она. – Может, пора показать ей книгу с гербами? Ту, старую?

Лоран встретился с ней взглядом, и его лицо на мгновение стало серьёзным. Он кивнул.

– После обеда. Сначала нужно подкрепиться мамиными оладьями. Самые волшебные оладьи во всём Приморье, – сказал он, подмигнув Элиане, стараясь вернуть лёгкость в воздух.

Элиана, ничего не подозревая, счастливо улыбалась, вдыхая смесь запахов дерева, ягод и тепла родного дома. Она не знала, что её пепельные волосы – не просто редкий цвет. Она не знала, что «фокусы» матери – осколки забытой мощи. Она не знала, что старая книга в сундуке под полом хранит историю её рода, стёртого с карт и из памяти людей.

Но где-то далеко, за горами и лесами, в кабинетах из тёмного дерева, на столах ложилась пыль на старые отчёты. И в одном из них, в графе «Незавершённые дела», все еще значилась запись: «Кендри. Последние отпрыски. Пепельные волосы – метка. Ликвидировать.»

Пока же луч солнца скользил по серебристой головке девочки, играющей с деревянной куклой. Последний луч спокойствия перед грядущей бурей.

Глава 2. Семя забытой звезды

После обеда, состоявшего из тех самых волшебных оладьев с густыми сливками и малиновым вареньем, в доме наступила священная тишина «тихого часа». Лоран дремал в кресле у очага, книжка соскользнула на его колени. Илана, укутавшись в шаль цвета вереска, шила у окна, ловя последние лучи солнца. Её пальцы двигались быстро и точно, но взгляд часто отрывался от работы и устремлялся к Элиане.

Девочка сидела на полу перед низким дубовым сундуком с коваными уголками, который отец только что выдвинул из-под потайной доски у стены. Сундук пах не пылью, а чем-то острым и древним – смесью сухих трав, старого пергамента и металла.

– Осторожно, пташка, – сказал Лоран, уже проснувшись и наблюдая за ней. – Здесь живет история. Она бывает тяжёлой.

Элиана кивнула, вся превратившись во внимание. Она откинула массивную крышку. Внутри не было ни золота, ни драгоценностей. Лежали вещи, которые в ином месте сочли бы хламом: свертки в холсте, несколько толстых книг в потертых кожаных переплетах, небольшой деревянный футляр и… сверкающий на бархатной подложке предмет.

Это была подвеска. Серебряная, сложной работы, в виде стилизованной птицы, взлетевшей из языков пламени. В её глазу тлел крошечный, но невероятно живой камень темно-красного цвета, как застывший уголёк.

– Это герб нашего рода, Элиана, – голос Иланы прозвучал тихо, но чётко в тишине комнаты. Она отложила шитье и подошла, опускаясь рядом с дочерью на колени. Её пальцы, тонкие и прохладные, коснулись подвески, но не взяли её. – Птица Феникс. Символ возрождения из пепла. Наш дом… дом Кендри… всегда славился упрямством.

– Кендри, – с чувством повторила Элиана, словно пробуя на вкус давно забытое, но родное слово.

– Мы не всегда жили здесь, в этой деревушке, – начал Лоран, беря в руки самую большую книгу. Переплёт был из темной кожи, и на нём был тот же вытисненный знак феникса. – Наши предки служили королям, были хранителями знаний, понимали язык земли и звёзд. Некоторые из них обладали Даром. Как мама.

Он открыл книгу на странице с генеалогическим древом. Чернила были выцветшими, линии изящными и запутанными. Элиана водила пальцем по странным, красивым именам: Аэлин Кендри, Кассиан Пеплоход, Илирия Утренняя Заря. А потом её палец остановился в самом низу, на свежей, черной ещё строке: Илана Кендри. Рядом – пустота.

– Почему здесь нет меня? – спросила она.

Илана и Лоран переглянулись. Взгляд их был полон безмолвного диалога.

– Потому что мир стал… опасным для таких имён, – наконец сказала Илана, гладя дочь по волосам. – Для таких Дара, как у нас. Люди стали бояться того, чего не понимали. Завидовать тому, чего не могли иметь. Была война. Многое было забыто. И стерто.

– Кто стёр? – настаивала Элиана, детский ум ловя невысказанную тревогу взрослых.

– Те, кто хочет, чтобы у истории был только один хозяин, – сурово ответил Лоран. Он закрыл книгу с глухим стуком. – Запомни, Элиана. Наш Дар – не игрушка. Он – ответственность. И пока ты не научишься его контролировать, его нужно скрывать. Как мы скрываем эту книгу. Как скрываем наше имя. Ты должна обещать нам.

Его серые глаза смотрели на нее с необычайной серьёзностью. Элиана почувствовала холодок у основания позвоночника, но кивнула.

– Обещаю.

– Хорошая девочка, – прошептала Илана, но её сиреневый взгляд был прикован к окну, за которым сгущались вечерние тени.

На следующий день случился первый инцидент.

Элиана играла на заднем дворе с деревянной куклой, устроив для неё домик из мха и камушков под старой ракитой. Из дома доносился стук отцовского молотка – он делал заказ, красивую раму для зеркала местной трактирщицы.

Вдруг её игру прервал жалобный писк. Из-под забора, поджимая лапку, выполз крошечный, грязный котенок, вероятно, отбившийся от матери. Он дрожал, и в его глазах стояла боль.

Сердце Элианы сжалось. Она забыла все обещания, все предостережения. В голове была только одна мысль: «Не должно болеть!» Она потянулась к котёнку, не чтобы взять его, а просто, инстинктивно, желая унять боль. В её груди что-то ёкнуло, слабая, теплая искра. Воздух между её ладонью и дрожащим тельцем задрожал, как вчера над маминой плошкой с цветами.

И вдруг сухая ветка на раките над ней, давно мёртвая, лопнула с тихим щелчком. Из трещины показался ярко-зеленый, сочный росток. Он был крошечным, но невероятно живым. А котёнок перестал дрожать. Он обернулся, лизнул свою лапку, больше не поджимая её, и удивлённо посмотрел на Элиану.

Девочка застыла, ошеломленная. Она посмотрела на свой росток, потом на котёнка. Внутри всё пело от восторга. Она смогла! Как мама!

Дверь мастерской с грохотом распахнулась. На пороге стоял Лоран, бледный, с молотком в руке. Его глаза метнулись от дочери к ветке с ростком, к котенку, который теперь умывался, и снова к Элиане. В его взгляде не было гордости. Только ужас.

– Элиана! В дом! Сейчас же! – его голос прозвучал резко, как удар хлыста.

Она вздрогнула, слёзы брызнули из глаз. Радость сменилась леденящим страхом. Она побежала, не оглядываясь. За спиной она услышала, как отец что-то с силой отламывает и швыряет в печь мастерской. Скорее всего, тот самый росток.

В доме её ждала Илана. Она не стала ругать. Она опустилась перед дочерью на колени, и её лицо было печальным и усталым.

– Ты видела, солнышко? Ты видела, как отозвалось дерево? Оно взяло силу у себя, чтобы помочь другому. Дар всегда требует равновесия. Ты потянула жизнь из того, что было рядом. В малом масштабе это лишь росток. Но в большом… – она замолчала, с трудом подбирая слова. – Неконтролируемая искра может стать пожаром. Или иссушить всё вокруг, пытаясь исцелить одну рану. И люди… люди увидят не чудо, а угрозу.

– Я больше не буду, – всхлипнула Элиана, прижимаясь к матери.

– Ты должна научиться, – поправила её Илана, обнимая. – Но учиться нужно в тайне. Глубоко внутри. Пока… пока ты не будешь готова.

Вечером Лоран принес из мастерской тонкий серебряный браслет – простой, без украшений, холодный на ощупь. Внутри были выгравированы мелкие, нечитаемые символы.

– Это поможет тебе, пташка, – сказал он, застёгивая его на её тонком запястье. Браслет подошёл идеально, будто был сделан специально для неё. – Он будет хранить твой сон. И твою искру. Пока не придёт время.

Как только застёжка щелкнула, Элиана почувствовала странную пустоту. Как будто внутри неё заслонили тёплый, знакомый огонёк толстым одеялом. Мир не изменился, но стал… плоским. Без отголосков и вибраций, которые она раньше слышала краем сознания.

Она посмотрела на родителей. Лоран избегал её взгляда, его челюсти были напряжены. В глазах Иланы стояли слёзы, которые она не проронила.

В тот момент, глядя на их испуганные, любящие лица, Элиана впервые поняла не детским, а каким-то древним, унаследованным знанием: они боятся не за неё. Они боятся её самой. И того мира, который придёт за ней, если он узнает правду.

Снаружи, за надёжными стенами дома, в пред вечерних сумерках, по пыльной дороге в деревню въехал незнакомый всадник в тёмном плаще. Он двигался медленно, внимательно оглядывая дома, словно сверяя их с картой в голове. Его взгляд скользнул по крыше дома Лорана, по мастерской, по старой раките во дворе. Он сделал в своём блокноте короткую пометку и двинулся дальше, к трактиру, где можно услышать новости и задать незаметные вопросы.

Например, о плотнике с женой редкой красоты и пепельными волосами. И об их тихой, ничем не примечательной дочери.

Глава 3. Чужой в трактире «У Якоря»

Всадника звали Ториан. Он был человеком без заметных черт: средних лет, среднего роста, в плаще дорожной пыли. Его глаза, цвета мокрого аспида, были лишены особого выражения. Именно такие люди лучше всего подходят для определённого рода поручений – тех, что требуют не грубой силы, а терпения, наблюдательности и умения растворяться в пейзаже.

Трактир «У Якоря» был сердцем деревни. Здесь пахло прокисшим пивом, жареным луком и влажным сукном. Ториан занял столик в углу, спиной к стене, и заказал кружку сидра и похлебку. Он ел медленно, его взгляд безразлично скользил по местным жителям: рыбакам с мозолистыми руками, двум старикам, играющим в кости, хозяйке, грузной и краснолицей, бегающей между столами.

Его уши были настроены на частоту слухов и случайных обмолвок.

«…а у Лорана заказ, раму для зеркала, говорит, к именинам жены…»

«…Илана вчера на рынке, такие травы редкие покупала, для отвара, наверное…»

«…девочка у них тихая, как мышка, волосы странные, светлые очень…»

Слово «странные» заставило Ториан чуть замедлить движение ложки. Он сделал глоток сидра и обратился к старику, сидевшему рядом.

– Деревня ваша славная. Спокойная. Давно тут живёте?

– Родился тут, – буркнул старик, оценивающе глянув на незнакомца. – И помру. Спокойная, пока море не взбесится да подати не повысят.

– А плотник здешний, Лоран, говорите, мастер хороший? Нужно кое-что починить в усадьбе в городе.

Старик фыркнул.

– Лоран? Да, рука у него твердая. Но странный он. Жена у него… красавица, не спорю, но взгляд у неё такой, будто сквозь тебя смотрит. И волосы – ни дать ни взять пепел. Дочь в неё вся.

– Пепельные волосы, говорите? – Ториан сделал вид, что заинтересовался лишь как диковинкой. – Редко такое увидишь.

– Редко, – согласился старик, понизив голос. – И цветы у неё на подоконнике, слышал, зимой цветут. Будто лето на них действует.

Ториан кивнул, делая вид, что это просто деревенские суеверия. Он допил сидр, расплатился и вышел. Вечер опустился на деревню тяжёлой, тёмно-синей мантией. Он подошёл к колодцу на площади, якобы чтобы напоить лошадь, и снова сделал не заметную пометку в блокноте: «Подтверждение. Аномалии: флора, внешность. Место жительства установлено. Ожидаю подкрепления к утру.»

В доме Лорана вечер был натянут, как струна. Элиана, с браслетом на руке, чувствовала себя сонной и отрешенной. Она помогала матери накрывать на стол, но движения её были вялыми. Браслет не просто скрывал её дар – он высасывал из неё силы, приучал тело к бездействию.

– Ты сегодня не играла, солнышко, – заметила Илана, гладя её по лбу. Он был прохладным.

– Не хочется, – тихо ответила Элиана.

Лоран вошел, заперев дверь мастерской на тяжёлый засов. Его лицо было мрачным.

– В трактире был чужой. Спрашивал. О нас.

Воздух в комнате стал ледяным.

– Кто? – выдохнула Илана.

– Не знаю. Не солдат, не торговец. Спрашивал о моей работе, о семье. Старик Фарли сболтнул про твои цветы.

Илана закрыла глаза. Когда она открыла их, в сиреневой глубине бушевала буря.

– Они нашли нас.

– Не факт. Может, просто любопытный проезжий, – сказал Лоран, но сам не верил своим словам. Он подошёл к сундуку и достал оттуда два предмета: длинный, узкий кинжал в простых ножнах для себя и для Иланы – тонкий серебряный стилет, похожий на шило, который легко было спрятать в складках платья.

– Завтра, на рассвете, уходим. В горы, к старым тропам, – решительно сказал он.

Элиана, наблюдая за этим немым, страшным ритуалом, спросила дрожащим голосом:

– Папа… мы убегаем?

Лоран взглянул на неё, и его суровость на мгновение растаяла.

– Мы идём в безопасное место, пташка. Ненадолго. Как в приключение.

Но приключение началось раньше, чем они ожидали.

Ночь была беспросветно черной, без луны. Первый удар в дверь прозвучал, как удар грома. Грубый, требовательный.

– Открывай! От имени Совета!

Лоран вскочил с постели, где лежал, не смыкая глаз. Он сделал Илане знак: «Окно. В мастерскую. Беги в лес». Илана кивнула, её лицо было маской ледяного спокойствия. Она разбудила Элиану, схватила заранее собранный узел.

– Тихо, мышь моя. Тихо и быстро.

Второй удар заставил содрогнуться дверной косяк. Послышался скрежет металла – дверь пытались взломать.

Лоран подошёл к двери, кинжал в руке.

– Кто там? Что вам нужно?

– Лоран, известный также как Лоран Кендри? Ты и твоя семья обвиняетесь в колдовстве и узурпации благородного имени. Открой и сдайся для суда!

Слово «Кендри» прозвучало как приговор. Лоран обернулся, крикнул в темноту:

– Бегите!

И в тот же миг дверь с треском рухнула внутрь. В проёме, очерченные факелами, стояли трое в тёмных плащах с капюшонами. Впереди – Ториан, его глаза теперь горели холодным, деловитым огнём.

Илана уже выталкивала Элиану в окно спальни, ведущее в мастерскую. Девочка, спотыкаясь о подол ночной рубашки, упала на землю. Она обернулась и увидела, как отец, могучий и яростный, бросился на людей в дверях, чтобы задержать их. Его кинжал сверкнул в свете факелов, встретившись с клинком одного из нападавших.

– Мама!

Илана уже была рядом. Она схватила Элиану за руку и потянула к задней калитке, ведущей в лес. Но из тени забора вышли ещё двое. Они ждали.

– Держи ребёнка! – крикнул один.

Илана остановилась. Она отпустила руку Элианы и оттолкнула её за спину, в тёмный угол мастерской.

– Стой здесь. Не двигайся. Что бы ни было.

Её голос был тихим и абсолютно спокойным. Затем она повернулась к людям. В её руке блеснул серебряный стилет.

Для Элианы всё после этого превратилось в кошмарный калейдоскоп, запечатлевается в памяти навсегда.

Она видела, как мама двигалась с грацией и скоростью дикой кошки. Стилет в её руке был не оружием, а жалом. Один из нападавших рухнул с тихим стоном, хватая за шею. Но их было двое. Второй ударил её плашмя мечом по голове. Илана пошатнулась.

Из дома донеслись крики, звон металла и… странный, шипящий звук. Потом вспышка ослепительно-белого света, на мгновение осветившая всё вокруг. Отец. Он использовал что-то – последний артефакт, последнюю надежду. Свет погас, и воцарилась тишина. Ужасная тишина.

Кто-то из людей вскрикнул: «Горит! Всё пойдёт прахом!»

И тогда появился огонь. Сначала язычки пламени на упавшем факеле, потом они лизнули сухое дерево мастерской. Огонь пожирал стружки, доски, пожирал прошлое.

К Илане, пытавшейся подняться, подошёл Ториан. На его плаще были пятна. Он не стал добивать её. Он просто посмотрел на огонь, который уже перекидывался на крышу дома, и сказал что-то другому. Тот подошёл, схватил Илану за волосы и потащил к уже пылающему дому.

– НЕТ! – крик вырвался из горла Элианы. Она рванулась вперёд, забыв про приказ матери.

Ториан обернулся. Его безразличный взгляд упал на неё, на её светящиеся в огне пепельные волосы. Он увидел её. Увидел и узнал.

– Второй приоритет. Берём девочку, – отдал он приказ, и сам сделал шаг в её сторону.

В этот момент Илана, собрав последние силы, вырвалась. Она не побежала. Она бросилась прямо на Ториана, обхватив его руками, сбив с ног, увлекая за собой к земле.

– ЭЛИАНА! БЕГИ! – это был последний, хриплый, полный невероятной любви и отчаяния крик.

И потом она что-то прошептала. Не на общем языке. На древнем, гортанном. Воздух вокруг неё сгустился, стал вязким. Казалось, само время замедлило ход для Элианы.

Девочка стояла, парализованная ужасом. Она видела, как один из людей занёс над сцепившимися матерью и Торианом меч. Видела, как огонь пожирал дом её детства, дом с запахом хлеба и книг. Видела, как из груды обломков у двери торчала знакомая, сильная рука отца, неподвижная.

Браслет на её запястье вдруг раскалился докрасна и лопнул, рассыпавшись на мелкие серебряные осколки.

Внутри Элианы что-то взорвалось. Не сила. Не дар. Чистая, ничем не сдерживаемая боль. Боль утраты, предательства, страха. Она открыла рот, чтобы закричать, но звука не было. Вместо него из её груди вырвалась немая волна… ничего. Абсолютной, всепоглощающей пустоты.

Огонь вокруг на мгновение замер, будто лишился воздуха. Все люди – и Ториан, и его подручные – застыли, схватившись за головы, с гримасами внезапной, острой мигрени. Лошади на улице взбесились от ужаса.

Это длилось всего несколько секунд. Но этих секунд хватило.

Инстинкт, древний, как её род, кричал внутри: «ЖИВИ!»

Элиана развернулась и побежала. Не оглядываясь. Сквозь чёрный дым, мимо пылающих стен, в холодную, беззвёздную чащу леса. Её босые ноги резали корни и камни, ветки хлестали по лицу. Она бежала, пока в лёгких не стало жечь, пока сердце не готово было выпрыгнуть из груди. Бежала от света пожара, который медленно, но верно пожирал всё, что она когда-либо любила.

А позади, оправившись от странного приступа, Ториан смотрел на пылающие руины и тлеющее тело женщины с пепельными волосами. Его лицо оставалось бесстрастным. Он вытер лезвие кинжала.

– Девочка ушла в лес. У неё метка. Она не уйдёт далеко. Начинайте прочёсывать с рассветом, – сказал он своим ошеломлённым людям. – Отчёт: род Кендри, основная ветвь, ликвидирована. Один отпрыск, женского пола, в бегах. Очень живучи. Как и полагается фениксу.

Но фениксу, чтобы возродиться, нужен пепел. А Элиана бежала прочь от него, в кромешную тьму, одна, с холодом пустоты внутри и с криком, застрявшим в горле навсегда.

Глава 4. Серая мышь

Элиана бежала, пока ноги не перестали её слушаться. Она упала в колючий папоротник, не в силах сделать и вдоха. Вокруг царила полная, гнетущая тишина ночного леса. Только где-то далеко ухал филин, и этот звук казался насмешкой.

Она лежала, уткнувшись лицом в холодный мох, и тело её сотрясали беззвучные рыдания. В голове, за стеной шока, проносились обрывки: белый свет из дома, крик матери, раскалённый браслет, пустота, вырвавшаяся из неё и заставившая людей замереть. Это я? Я это сделала? Мысль была слишком чудовищной, и детская психика отбросила её, как раскалённый уголь. Осталось только чувство – она виновата. Во всём.

Рассвет застал её в состоянии оцепенения. Она была грязной, в царапинах, в порванной ночной рубашке. Её пепельные волосы слиплись от слез, пота и лесной грязи, превратившись в тусклый комок. Она пошла, не зная куда, двигаясь наобум, прочь от зарева, которого уже не было видно. Инстинкт говорил: «Воду. Найди воду».

Она нашла ручей. Ледяная вода обожгла горло, но вернула подобие ясности. Она умылась, и вода в лужице под её лицом стала мутной от пепла. Настоящего пепла, принесённого ветром с пожара её дома.

Два дня она брела по лесу, питаясь горсткой лесных ягод, которые узнала с маминых уроков. На третий день лес стал редеть, и впереди показались крыши, дымки труб и гул чужих голосов. Большой город. Её вынесло к нему, как река выносит щепку к морю.

Она вошла в городские ворота, прижавшись к телеге с дровами. Никто не обратил на неё внимания – ещё одна ободранная, голодная беженка из какой-нибудь сгоревшей деревушки. Город, Остриа, оглушил её. Грохот колёс по булыжнику, крики торговцев, запахи гнили, пряностей, пота и выхлопных газов от магических фонарей (слабых, убогих, но всё же). Она шла, пока не упёрлась в высокую, мрачную ограду из тёмного кирпича. Над воротами висела вывеска с потускневшими буквами: «Муниципальный приют Святой Марты для сирот обоего пола».

Судьба, или отчаяние, привело её к порогу. Она не знала, что это место. Она видела только калитку и тенистый двор, где в строгой тишине копались на грядках несколько детей в одинаковых серых платьицах и куртках.

Калитка открылась, и на пороге появилась женщина. Высокая, худая, в чёрном платье с белым воротничком, с пучком жёстких волос цвета ржавчины на затылке. Её лицо напоминало высохшее яблоко, а маленькие глазки, как у бусины, мгновенно оценили Элиану с ног до головы.

– Ну, что у нас тут? Бродяжка? – голос был скрипучим, без теплоты.

Элиана не могла выговорить ни слова. Она только смотрела снизу вверх, дрожа.

– Имя? – отрывисто спросила женщина.

– Э… Элиана, – прошептала девочка.

– Фамилия?

Фамилия. Кендри. Это слово чуть не сорвалось с губ. Но в последний момент из глубины памяти всплыло лицо отца, его серьёзный взгляд. «Люди стали бояться того, чего не понимали.» Она потупила взгляд.

– Не помню.

Женщина – сестра Маргрет, как Элиана узнала позже – фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Безымянных проще. Они никому не нужны.

– Заходи. Здесь тебя накормят и дадут кров. За работу и послушание. Нарушишь правила – накажем. Понятно?

Элиана кивнула. Её впустили в другой мир.

«Кров» оказался общей спальней на двадцать коек с тонкими матрасами, набитыми соломой. «Еда» – жидкой похлёбкой и чёрствым хлебом раз в день. Работа – бесконечная: мытьё полов, чистка котлов в прачечной, прополка огорода, штопка грубого белья.

Элиана стала серой мышью. Она научилась не поднимать глаз, отвечать шёпотом, двигаться бесшумно. Её необычные волосы сначала привлекли внимание. Девочки дразнили её «Золушкой-в-золе», «мыльной головой». Однажды старшая воспитанница, рослая и злая, схватила её за косу и попыталась засунуть голову в бочку с грязной водой, крича: «Отмоем эту гадость!»

Элиана не закричала. Она замерла. И внутри, сквозь толщу апатии и ужаса, снова шевельнулось то самое чувство – жгучее желание, чтобы всё это прекратилось. Воздух вокруг бочки с водой на мгновение стал ледяным, и на поверхности выступила тонкая корка льда. Девчонка с визгом отскочила, выпустив её волосы, и смотрела то на Элиану, то на лёд с суеверным страхом.

– Колдовство! – зашептали вокруг.

После этого её стали бояться и сторониться ещё больше. Но не трогали. Для сестры Маргрет она стала просто ещё одной бессловесной рабочей силой, не доставляющей хлопот.

Так прошли месяцы, превратившиеся в годы. Детство кончилось в ту ночь. Теперь была лишь серая, бесконечная выживальческая юность. Единственным утешением была библиотека приюта – крошечная, пыльная комната со стеллажами, полными скучных религиозных трактатов и старых городских хроник. Сестра Маргрет, видя, что Элиана грамотна, иногда поручала ей протирать там пыль. Для Элианы это была величайшая милость. Здесь, среди запаха старой бумаги, она могла на время забыться. Она искала любые упоминания о Кендри, о фениксе, о древних родах. Но ничего не находила. История была аккуратно подчищена.

Она почти перестала чувствовать тот самый Дар. Без браслета он был где-то внутри, но глубоко, как спящий зверь, раненая и напуганная. Иногда по ночам ей снились сны. Не о родителях – их лица начали стираться из памяти, что было больнее всего. Ей снился огонь. И лёд. И ощущение той пустоты, что спасла её. Она просыпалась в холодном поту, прикусив кулак, чтобы не закричать.

Она думала, что так и проживёт, пока не вырастет и не сбежит, став призраком в этом призрачном мире. Но судьба, словно устав ждать, сделала свой следующий ход. И пришёл он в лице двух таких же призраков, которые отказались исчезать.

Глава 5. Трое против всех

Шёл третий год её жизни в приюте. Элиане было десять, но выглядела она на семь – маленькая, тощая, с огромными серыми глазами на бледном лице. Её пепельные волосы она теперь заплетала в тугую, неброскую косу, которую прятала под серым платком, как и все девочки. Она стала мастером невидимости.

Однажды весенним днём её, как самую незаметную, отправили в лавку на окраине квартала за канифолью для приютского скрипача. Дорога вела через Пятничный рынок – шумный, грязный и опасный. Элиана шла, прижимая к груди несколько медяков, вжав голову в плечи, стараясь слиться со стеной домов.

И стала свидетельницей сцены.

У прилавка торговца сушёной рыбой стояла девчонка. Рыжая, веснушчатая, в платье, перешитом из трёх разных по цвету лоскутов. Она что-то живо обсуждала с торговцем, жестикулируя, а её быстрые, ловкие пальцы в это время снимали с лотка две жирные селёдки и ловко засунули их за пазуху. Грация была отточенной, почти артистичной.

Но торговец был не промах. Он резко обернулся и схватил её за запястье.

– Ага, попалась, воришка! Сейчас стража разберётся!

Рыжая вырывалась, визжала, но её хватка была железной. Вокруг начала собираться толпа зевак. Элиана замерла. Она ненавидела внимание. Вся её сущность кричала: «Уйди! Прочь!» Но в глазах рыжей девчонки она увидела не страх, а яростную, животную решимость. И что-то в этом взгляде нашло отклик в её замёрзшей душе.

Не думая, на чистом импульсе, Элиана сделала шаг вперёд. Её тихий голосок едва пробился через гам:

– Дядя… она… она мне сдачу за вас передать хотела. Вот.

Она разжала ладонь, где лежали все её медяки – плата за канифоль. Она отдавала своё задание, свою безопасность, за незнакомую воришку.

Торговец с недоумением посмотрел на неё, потом на рыжую. Рыжая моментально сориентировалась.

– Да, точно! Видела, монетка упала! Хотела подобрать и вернуть!

Торговец был в замешательстве. Толпа начала расходиться, скучая. Селёдки были дешёвыми, а возня – лишней. Он с силой дёрнул рыжую за руку, вытряхнув селёдки на прилавок, и оттолкнул её.

– Чтоб духу твоего тут не было! И тебя тоже! – буркнул он в сторону Элианы.

Через минуту они бежали прочь с рынка, свернули в вонючий переулок и остановились, прислонившись к стене, тяжело дыша. Рыжая первая рассмеялась. Звонко, без тени стеснения.

– Ну ты даёшь! «Сдачу передать хотела»! Блеск! Я – Майра. А ты кто, тихоня-спасительница?

– Элиана, – выдохнула та, всё ещё не веря, что натворила.

– Элиана, – протянула Майра, оценивающе оглядывая её. – Из приюта Святой Марты, да? По роже видно. Серая мышь. Зачем рисковала?

Элиана пожала плечами. Она и сама не знала.

– Не спрашивай. У меня нет денег на канифоль теперь.

– Фиг с ней, с канифолью! Зато у нас есть это! – Майра лихо вытащила из другого потаённого кармана уже не селёдку, а пару яблок и булку. – Работали же два комплекта рук. Делим?

Так началась их дружба. Майра была полной противоположностью Элианы: шумной, дерзкой, абсолютно бесстрашной. Она жила где придётся: то на чердаке у старого переплётчика, за помощь в мастерской, то в полуразрушенной башне на старом валу. Она ненавидела приют всей душой и сбежала из него в первый же месяц. Она научила Элиану полезным вещам: как красться, где искать лучшие объедки на городской свалке, как отличать просто злого человека от опасного. А Элиана, в свою очередь, делилась с ней тишиной, читала ей вслух в их тайных убежищах, учила немногому, что знала о травах.

Через Майру Элиана встретила Лира.

Он появился однажды, когда они сидели у своего «штаба» – разрушенной каменной беседки в заброшенном саду. Сначала они услышали тихое посвистывание, а потом из-за кустов боярышника вышел мальчик. Лет двенадцати, худой, с тёмными, непослушными волосами и спокойными глазами цвета лесного озера. На его плече сидел воронёнок с подбитым крылом.

– Он не навредит, – тихо сказал мальчик, заметив их настороженность. – Я его лечу.

Майра сразу насторожилась. Лир же просто сел неподалёку, не приближаясь, и начал разматывать тряпицу с какими-то листьями. Он был из того же приюта, но его редко видели в стенах. Он пропадал в порту или на пустырях, всегда в компании бездомных собак, раненых голубей или, как сейчас, ворон. Говорили, он умеет успокаивать любое животное одним прикосновением.

Майра назвала его «тихоней-вторым», но быстро поняла, что его тишина – не от страха, а от глубины. Он наблюдал. Чувствовал. Лир почти не говорил, но когда говорил, это было по делу. Он приносил им еду (честно заработанную помощью грузчикам в порту), показывал тайные ходы в городской стене, а однажды, когда на Элиану напала уличная собака, просто встал между ними. Собака оскалилась, но затем… обнюхала его протянутую руку, вильнула хвостом и ушла.

Они стали троицей. Майра – их дерзкое сердце и быстрые руки. Лир – их тихий взгляд и связь с иным миром, миром животных и инстинктов. Элиана – их память и странная, тихая интуиция, которая иногда подсказывала, куда не стоит идти, или чувствовала чужую ложь.

Именно эта интуиция однажды заставила её сжаться, когда они пробирались через людный квартал у реки. Мимо них прошла группа подмастерьев какого-то цеха, громко смеясь и толкаясь. Один из них, парнишка лет пятнадцати, с румяным лицом и уже пробивающейся щетиной, случайно задел Элиану плечом.

– Ой, прости, крошка! – Он оглянулся, и его взгляд скользнул по её фигуре, уже начинавшей обретать первые, едва заметные изгибы, и остановился на лице, на пряди пепельных волос, выбившейся из-под платка. В его глазах вспыхнуло туповатое, нагловатое любопытство. – А ты ничего… Светленькая. Как тебя зовут?

Элиана почувствовала, как кровь отливает от лица. Она потупилась, ускорив шаг. Майра тут же вставилась между ними, сверкнув глазами.

– А тебе-то что? Иди своей дорогой, бородач недоделанный!

Парнишки захохотали, дразня товарища, а тот, покраснев, крикнул вдогонку:

– Я ещё тебя найду, светленькая!

Этот случай, мелкий и пошлый, всколыхнул в Элиане новый страх. Она стала замечать взгляды. Не только злые или равнодушные. Заинтересованные. Мужские. Мальчишеские. На рынке, когда она с Майрой искала пропитание, какой-нибудь молодой мясник или подмастерье мог отпустить ей лишний кусок потрохов, проводя взглядом по её тонкой шее. Старшие воспитанники приюта, мальчишки, начавшие быстро расти и грубеть, иногда толкали её в толпе «случайно», стараясь прикоснуться. Это было отвратительно, пугающе и… признавало её существование. Не как вещь, а как девочку. И это было едва ли не страшнее полного игнора.

Она делилась этим только с Майрой. Та хмурилась.

– Твари. У них в башках одно на уме. Держись ко мне ближе. И носи это. – Майра подарила ей маленький, острый как бритва гвоздь, обмотанный тряпицей у толстого конца, чтобы удобно было зажать в кулаке. – Ткни в любое место, если что. Больше не полезут.

Лир, узнав, ничего не сказал. Но на следующий день, когда они гуляли у старых валов, к Элиане подошла тощая, но быстрая черно-белая собака-пария. Она не ласкалась, просто села рядом и внимательно, умно смотрела на окружающих. Лир кивнул в её сторону.

– Это Тень. Она будет ходить за тобой, когда ты одна. Не от приюта. От других.

Элиана чувствовала, как лёд внутри понемногу тает. Эти двое стали её якорем, её семьёй. Они были её единственным светом в сером, жестоком мире. И она знала – это слишком хрупко, чтобы длиться вечно. Каждый день вместе был украденным у судьбы. А судьба, как она уже убедилась, была жадной и безжалостной ворчуньей.

Но пока они были втроём, сидя в своей разваленной беседке, деля краюху чёрствого хлеба и слушая, как Лир тихо насвистывает, а воронёнок на его плече поддакивает, Элиана позволяла себе чувствовать что-то похожее на счастье. Хрупкое, как весенний лёд, но настоящее.

Глава 6. Первый поцелуй и последний рассвет

Годы, проведённые в тени высоких стен приюта и в тайной свободе заброшенных уголков Остриа, сложились в странный, двойной узор. На поверхности – серая рутина, работа, тупое повиновение сестре Маргрет. Под ней – жизнь.

К пятнадцати годам Элиана больше не была тенью. Она вытянулась, обретя неяркую, хрупкую грацию. Её пепельные волосы, теперь всегда тщательно спрятанные под платком, стали длинными и тяжёлыми. Серые глаза научились не только опускать, но и наблюдать – быстро, точно, замечая то, что другие пропускали. Страх никуда не делся, он затаился в глубине, закалённый, как сталь. Но поверх него появился тонкий, почти невидимый слой уверенности, который дарили ей Майра и Лир.

Майра расцвела буйным, колючим цветком. Её рыжие кудри, будто бросая вызов всему миру, она почти не прятала. Она стала легендой нижнего города – не воровкой даже, а «добытчицей». Она умела договориться, найти, обменять, достать невозможное: свечку, баночку мёда, пару тёплых носков для зимы. Её бо́льшая часть жизни проходила за стенами приюта, куда она наведывалась лишь изредка, для вида, предпочитая ночевать в своей «берлоге» – сухом подвале старой пекарни.

Лир… Лир почти не изменился внешне, лишь стал выше и ещё тише. Но его связь с миром живого окрепла. Собака Тень стала его и Элианой неотступной тенью. Птицы приносили ему блестящие безделушки, кошки терлись о его ноги. Он стал их стратегом, их чувствилищем к опасности. Именно он первым заметил, как изменились взгляды, которые бросали на Элиану.

Они стали другими. Не просто наглыми или любопытными. Заинтересованными. В ней было что-то, что притягивало внимание – не кричащая красота Майры, а тихая, необъяснимая глубина, тайна, читаемая в опущенных ресницах и редкой улыбке. На неё начали смотреть торговцы на рынке, молодые guardsmen у ворот, даже сын трактирщика, неуклюжий долговязый подросток, который начал «случайно» оказываться на её пути.

Но самое главное изменение произошло между ними троими. Невидимая нить, связывавшая их, стала тоньше, сложнее, заряженной новым, смутным электричеством взросления.

Элиана ловила на себе взгляд Лира – не прежний, спокойный и дружеский, а задумчивый, чуть растерянный. Он стал реже прикасаться к ней, даже случайно, и когда это случалось – отводил руку, будто обжёгшись. Майра, всегда всё замечавшая, подтрунивала над ним, но в её смехе появилась едва уловимая горечь.

А однажды вечером, когда они втроём сидели на крыше полуразрушенной часовни, наблюдая, как город зажигает первые огни, случилось нечто.

Майра, вечно непоседливая, полезла за голубиными яйцами в дальний угол чердака и внезапно вскрикнула. Послышался треск гнилой балки и шум падения.

– Майра!

Элиана и Лир кинулись к краю. Майра повисла на старой водосточной трубе, которая угрожающе заскрипела. Без раздумий Лир лёг на живот и протянул руку.

– Держись!

Майра ухватилась, и он начал подтягивать её. Мускулы на его худых руках напряглись, лицо стало сосредоточенным. Когда он почти втащил её на крышу, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. На мгновение они замерли, тяжело дыша. И Элиана увидела в глазах Лира не просто страх за подругу, а вспышку чего-то острого, панического – осознания, как легко он мог её потерять. А в глазах Майры – ответный огонь, смешанный с облегчением и чем-то ещё.

Они отползли на безопасное место, и тишина повисла между ними, густая и неловкая. Майра первой её разорвала, отряхиваясь и фыркая:

– Ну, было весело! Думала, полеку на обед тем голубям, что ли?

Но её голос звучал неестественно. Она встала. – Ладно, мне пора. Есть одно дельце у булочника. – И, не глядя на них, быстро спустилась по скрипучей лестнице.

Элиана и Лир остались вдвоём. Закат разливал по небу багрянец и золото. Было красиво и щемяще грустно.

– Она могла умереть, – тихо сказал Лир, глядя в ту сторону, куда ушла Майра.

– Но не умерла. Ты спас её.

– На этот раз.

Он повернулся к Элиане. В его обычно спокойных глазах бушевал шторм. – Иногда я боюсь за неё больше, чем за себя. И… за тебя.

Последние слова он прошептал так тихо, что их едва унес ветер.

Элиана почувствовала, как у неё заходится дыхание. Она знала этот страх. Он жил в ней с той ночи. Но слышать это от него, такого сильного и тихого, было невыносимо трогательно и страшно. Она протянула руку, коснулась его пальцев, лежащих на грубой черепице. – Мы вместе. Мы всегда выручаем друг друга.

Лир посмотрел на её руку, потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, переплел свои пальцы с её. Его ладонь была тёплой, шершавой от работы и удивительно нежной. Он смотрел на неё, и весь мир – грязный город, приют, страх – куда-то исчез. Остались только два них, закат и это странное, сладкое и щемящее чувство в груди.

Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Но Элиана не отстранилась. Она замерла, чувствуя, как бьётся её сердце, словно птица в клетке. Его губы коснулись её губ. Легко, неуверенно, почти невесомо. Это был не поцелуй страсти из книг. Это был поцелуй-вопрос. Поцелуй-обещание. Поцелуй прощания с детством.

В нём был вкус грубого хлеба, лесного воздуха и какой-то невыразимой, горьковатой нежности. Длился он всего мгновение. Лир оторвался, его глаза были широко раскрыты, полные изумления и того же страха, что и у неё. Он что-то хотел сказать, но не смог.

В этот самый миг снизу, с улицы, донёсся резкий, металлический лязг и грубые окрики. Лязг алебард о булыжник. Городская стража. Но не обычный патруль. Их было много, и шли они строем.

Хрупкий миг растаял, как дым. Они вскочили и, пригнувшись, подползли к краю. Внизу, на площади перед приютом Святой Марты, выстроился отряд в синих плащах с гербом города. Рядом стояли несколько крытых повозок. Сестра Маргрет, вся вытянувшись, что-то подобострастно говорила офицеру, кивая в сторону приюта.

Из ворот приюта уже выводили подростков – старших воспитанников. Мальчиков и девочек. Строили в шеренги. Элиана увидела знакомые испуганные лица.

– Что происходит? – прошептала она.

Лир побледнел. – Вербовка. Или трудовой набор. Для новых шахт на севере, или для плантаций в южных колониях. Раз в несколько лет забирают «лишние рты». Об этом шепчутся в порту.

Ледяная рука сжала её сердце.

– Но нам только пятнадцать… – начала она, но тут же поняла. Именно таких и берут. Почти взрослые, но ещё без прав, без голоса.

– Майра! – вдруг выдохнул Лир. – Она внизу, у булочника, это рядом! Они оцепляют квартал!

Они спустились с крыши как ошпаренные. Но было уже поздно. На улицах царил хаос. Стражники заходили в дома, вытаскивая подростков из бедных семей. Плач, крики, приказы. В этой неразберихе они наткнулись на Майру. Она металась у запертой лавки булочника, как пойманная в клетку лиса, оценивая возможность прорыва через оцепление. Увидев их, её лицо исказилось не страхом, а яростью.

– Бегите! Через старые трубы в стене! – крикнула она им.

– Вместе! – отрезал Лир, хватая её за руку.

Но в этот момент отряд стражников вышел из переулка прямо перед ними. Офицер, тот самый, что разговаривал с Маргрет, указал на них пальцем.

– Вон ещё трое! Бери их!

Лир толкнул Элиану за спину, в тёмный проход между домами.

– Беги, Эли! Тень, с ней!

Собака зарычала и схватила зубами за подол платья Элианы, таща её вглубь. Она сопротивлялась, глазами умоляя их бежать вместе. Майра выхватила свой заточенный гвоздь. Лир встал перед ней, готовый к борьбе.

– Нет! Лир, Майра, нет! – закричала Элиана.

Но её крик потонул в общем гаме. Она видела, как стражники окружили её друзей. Видела, как Майра отчаянно дёрнулась, пытаясь укусить одного за руку, как Лир молча, с каменным лицом, принял удар прикладом алебарды в живот и рухнул на колени. Их скрутили верёвками и потащили к повозкам, к другим таким же испуганным, плачущим подросткам.

Офицер подошёл к Элиане, которую Тень оттащила в тень. Его глаза холодно скользнули по ней. Сестра Маргрет, подбежав, залебезила:

– Господин офицер, эта… она тихая, работящая, рукодельница! Её уже присмотрели для службы в хорошем доме в верхнем городе! Прямо сегодня должны забрать! Не смею обмануть!

Офицер усмехнулся. Он знал, что за «присмотрели». Знатные дома имели привилегию забирать прислугу из приюта первыми, минуя общий набор. Это была взятка системе.

– Повезло, девчонка, – бросил он ей. – А этих… – он кивнул в сторону повозок, где уже сидели связанные Майра и Лир, – ждёт настоящая работа. На благо империи.

Повозки тронулись. Элиана вырвалась от Тени и бросилась вперед, но сильные руки сестры Маргрет схватили её.

– Сиди тихо, дура! Хочешь к ним присоединиться?

Элиана не боролась. Она смотрела, как повозки увозят её сердце, её воздух, её единственную семью. Майра, бледная, с разбитой губой, смотрела на неё, не плача. Её губы сложились в беззвучное слово: «Живи».

Лир уже пришёл в себя. Он сидел, склонив голову, но в тот миг, когда повозка поворачивала за угол, он поднял глаза. И через весь шум, через всю боль, их взгляды встретились. В его взгляде не было страха. Была лишь бесконечная печаль и… обещание. То самое, что было в его поцелуе.

Потом их увезли.

Элиана осталась стоять на опустевшей площади. Вечерний ветер трепал её платок. На губах ещё горело прикосновение Лира – первый и, возможно, последний поцелуй. А в груди зияла новая, свежая пустота, ещё более чёрная и бездонная, чем та, что осталась после родителей.

Сестра Маргрет грубо дёрнула её за плечо.

– Ну, теперь-то ты точно никому не нужна будешь, кроме как в услужении. Готовься. За тобой придут завтра. И забудь этих оборванцев. Твоя жизнь теперь – служить. Поняла?

Элиана поняла. Она кивнула, опустив голову. Собака Тень тихо завыла у её ног.

Она поняла, что детство кончилось не тогда, когда умерли родители. Оно кончилось сейчас. С первым поцелуем и с последним рассветом их вольной жизни. Впереди была только служба. И тихая, холодная ярость, которая начала медленно закипать там, где раньше жила лишь печаль.

Глава 7. В клетке из мрамора и шёлка

Утро после потери было похоже на пробуждение в чужом, выцветшем мире. Элиана не плакала. Слёзы, казалось, застыли где-то глубоко внутри, превратившись в лёд. Она механически выполнила утренние обязанности: заправила постель, умылась ледяной водой, надела чистое (относительно) серое платье приюта. Сестра Маргрет наблюдала за ней с редким, почти деловым вниманием.

– Заплети волосы тщательнее. И надень это, – она протянула Элиане грубый, но чистый платок из небелёного льна. – Чтобы ни одной пряди. Их будущие господа не должны видеть… этого цвета. Он неблагородный.

Элиана молча повиновалась. Мысль о том, чтобы спрятать единственное, что осталось от матери, была горькой, но в ней уже не было прежнего страха. Была пустота.

Около полудня во двор приюта въехала закрытая карета тёмно-зелёного цвета с лаконичным гербом на дверце – серебряный волк на чёрном щите. Валтерис. Из кареты вышел не мужчина в ливрее, а пожилая женщина в строгом, но дорогом платье тёмно-синего цвета. Это была экономка дома Валтерис, мадам Ренар. Её лицо было испещрено сеточкой морщин, а взгляд, острый и оценивающий, напоминал взгляд хищной птицы.

Сестра Маргрет почти бежала к ней, заискивая и кланяясь. Элиану вытолкнули вперёд.

– Вот она, мадам. Тихая, работящая, грамотная. Никаких связей, никаких дурных наклонностей. Идеальная кандидатура для… библиотечных дел.

Мадам Ренар не удостоила Маргрет ответом. Она медленно обошла Элиану, заставив её почувствовать себя скотом на продаже.

– Подними голову.

Элиана повиновалась. Серые глаза встретились с холодными карими.

– Имя?

– Элиана.

– Фамилия?

– Нет фамилии.

– Хм. – Мадам Ренар взяла её за подбородок, грубо повернув голову из стороны в сторону, изучая черты лица. – Руки.

Элиана протянула ладони, покрытые мелкими шрамами и мозолями от работы. Мадам Ренар кивнула, удовлетворённо.

– Сиротская выправка. Значит, умеет подчиняться. Грамотна, говорите? Можешь прочитать это? – Она вынула из складок платья небольшой клочок пергамента с выписанным на нём списком продуктов.

Элиана бегло пробежала глазами по строчкам. «…мука высшего сорта, миндальная эссенция, шафран, восковые свечи из белого воска…»

– Могу, – тихо сказала она.

– Достаточно. Следуй за мной.

Никаких договоров, никаких прощаний. Сестра Маргрет уже получила свой мешочек с монетами. Элиана была просто вещью, которая переходила из одних рук в другие. Она сделала шаг к карете, и тут из-за угла кухни метнулась тощая черно-белая тень. Тень, собака Лира, подбежала и ткнулась носом ей в руку, тихо скуля.

Мадам Ренар нахмурилась.

– Бездомная псина? Гони её.

– Она… не трогает, – прошептала Элиана, не в силах просто оттолкнуть последнюю связь с прошлым.

– В доме Валтерис нет места уличному скоту. Или ты, или она. Выбирай.

Элиана посмотрела в умные, преданные глаза собаки. Она не могла взять её с собой. Но и прогнать… Она наклонилась, якобы чтобы отогнать животное, и шепнула так, чтобы слышала только Тень: «Иди к Лиру. Ищи его. Жди».

Собака замерла на мгновение, потом, будто поняв, тихо завыла, развернулась и исчезла в переулке. Мадам Ренар фыркнула и жестом указала Элиане в карету.

Путь через город был похож на путешествие через слои пирога. Грязные, шумные кварталы сменялись более опрятными, потом широкими бульварами с деревьями, и наконец карета въехала в район, где царила иная, ледяная тишина. Высокие стены, за которыми виднелись верхушки деревьев, мраморные фасады особняков, идеально чистые мостовые. Здесь пахло не навозом и жареным луком, а воском, каменной пылью и дорогими духами.

Карета остановилась у чёрных кованых ворот с тем же гербом – серебряным волком. Ворота бесшумно открылись, и они въехали во внутренний двор, вымощенный белым камнем. Сам дом был не таким огромным, как она представляла, но невероятно строгим и подавляющим. Тёмный мрамор, высокие узкие окна, никаких лишних украшений. Это была не резиденция, а крепость.

Внутри царил полумрак и холод. Воздух был неподвижным и пахнул старой древесиной, лавандой и строгостью. Мадам Ренар провела её через лабиринт коридоров, мимо немых, как статуи, слуг в ливреях. Никто не поднимал на неё глаз. Здесь даже прислуга была частью интерьера.

– Ты будешь приставлена к библиотеке, – голос мадам Ренара резал тишину, как нож. – Твои обязанности: поддерживать чистоту, протирать пыль, расставлять книги на полках в строгом соответствии с каталогом. Ни одну книгу без разрешения лорда или старшего библиотекаря не брать. Не разговаривать, если к тебе не обращаются. Не появляться в жилых покоях семьи. Твой график, питание и свободное время будут определены мной. Нарушение любого правила карается строго. От урезания пайка до порки и немедленного возврата в приют, откуда тебя, будь уверена, уже никто и никогда не возьмёт. Поняла?

– Поняла, мадам.

– Хорошо. Сейчас тебя отведут в служебное помещение. Завтра начнёшь.

Комната, которую ей выделили, была крошечной, как клетка, с одним узким окном под потолком, выходящим во внутренний колодец двора. Железная койка, комод, умывальник. Ничего лишнего. Но здесь было чисто. И это была отдельная комната. После общей спальни в приюте это казалось роскошью, которая лишь подчёркивала её одиночество.

На следующее утро, ещё до рассвета, её разбудила горничная и отвела в библиотеку. Элиана замерла на пороге. Это был храм. Высокие дубовые стеллажи, уходившие в полумрак под потолком, пахли воском и знаниями. В воздухе висела тихая, почти священная тишина. Солнечный луч, пробивавшийся через высокое витражное окно, выхватывал из темноты клубы пыли и позолоту на корешках фолиантов.

Именно здесь она впервые увидела их.

Дверь в дальнем конце зала открылась, и в библиотеку вошли двое молодых людей. Старший, лет двадцати, был воплощением холодной, отточенной элегантности. Темные волосы, гладко зачёсанные назад, безупречный строгий костюм, лицо – красивый, бездушный маскарон. Его глаза, цвета зимнего неба, скользнули по Элиане, стоявшей со шваброй у стены, с таким же интересом, как если бы он смотрел на новый предмет мебели. Это был Кай Валтерис, наследник.

Второй был его полной противоположностью. Примерно восемнадцати лет, он входил с небрежной, слегка развязной грацией. Его каштановые волосы были слегка растрёпаны, на губах играла ленивая, самоуверенная улыбка. Он был красив по-другому – ярко, броско. Его взгляд, тёплый и насмешливый, упал на Элиану и… задержался. В нём не было безразличия Кая. Было любопытство. Живое, заинтересованное, оценивающее. Это был Рейн Валтерис, младший брат.

– Новенькая, Кай? – голос Рейна был бархатным, игривым. – Из приюта? Боже, Маргрет и правду умеет находить серых мышек. Хотя… – он сделал шаг ближе, и Элиана невольно отпрянула к стеллажу, – …если присмотреться, не такая уж и серая.

Кай не повернул головы, доставая с полки книгу.

– Оставь её, Рейн. Она здесь для работы, а не для твоих развлечений.

– Всякая вещь в этом доме существует для наших развлечений, братец, – легко парировал Рейн, не отводя глаз от Элианы. – Как тебя зовут, мышка?

– Э… Элиана, – выдавила она, опуская глаза в пол.

– Элиана, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. – Мило. Ну, работай, Элиана. Уверен, мы увидимся ещё. Часто.

Он повернулся и вышел вслед за братом, бросив на прощание томный взгляд через плечо. Кай же даже не обернулся.

Когда дверь закрылась, Элиана выдохнула. Её ладони были влажными. Взгляд Кая был страшным своей пустотой. Но взгляд Рейна… он был страшнее. В нём было обещание внимания. А внимание в этом мире, как она уже поняла, было самой опасной вещью на свете.

Она посмотрела на полки, на тысячи книг, хранящих забытые истории. Здесь, в этой тихой, холодной крепости, ей предстояло выживать. Но теперь у неё была новая цель. Не просто выжить. А найти в этих книгах ответ. Ответ на вопрос, кто она. И почему дом Валтерис, с его серебряным волком на гербе, внушал ей глухой, животный ужас, который был куда сильнее страха перед Рейном или холодностью Кая.

Она взяла тряпку и начала стирать пыль с полок. Её пальцы скользнули по старинным корешкам. И где-то глубоко внутри, под слоем льда и страха, тлела крошечная, но упрямая искорка. Искра Кендри. Теперь ей предстояло раздуть её в этом мраморном склепе.

Глава 8. Цена, которую не назначают

Шли недели, превращаясь в месяцы. Жизнь Элианы в доме Валтерис была выверена до секунд, как часы в холле. Подъём до рассвета, утренние обязанности по дому (теперь, помимо библиотеки, её нагрузили чисткой серебра и штопкой белья), завтрак на кухне в полной тишине, работа в библиотеке до вечера. Мадам Ренар была неумолима, а её взгляд, казалось, видел сквозь стены.

Но библиотека стала её спасением и её тайным полем битвы. Пока её руки механически стирали пыль, её глаза жадно сканировали корешки книг, запоминая расположение разделов: история, генеалогия, география, запрещённые трактаты по старой магии (стоявшие под замком в отдельном шкафу за стеклом). Она узнала расписание: Кай приходил каждый день ровно в четыре, брал книгу по истории управления или экономике и уходил в свой кабинет. Рейн появлялся реже и бессистемно, чаще – чтобы найти какую-нибудь легкомысленную поэзию или альбом с гравюрами.

Именно в один из таких его визитов всё и произошло.

Был поздний вечер. Основная семья ужинала, в библиотеке царила глубокая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Элиана, стоя на высокой лесенке, протирала верхние полки. Она так увлеклась, пытаясь прочесть название старинного тома в кожаном переплёте без надписи, что не услышала, как открылась дверь.

– Нашёптываешь заклинания пыльным книгам, мышка? – раздался прямо под ней бархатный, насмешливый голос.

Элиана вздрогнула так, что чуть не уронила тряпку. Она обернулась. Рейн стоял внизу, прислонившись к стеллажу, с привычной ленивой улыбкой на губах. Он был в домашнем камзоле, расстёгнутом у горла, и в его руке бокал с тёмным вином.

– Простите, господин Рейн. Я… заканчиваю, – прошептала она, начиная спускаться.

– Не торопись. Мне нравится смотреть, как ты работаешь. Такая… усердная, – он сделал глоток, не сводя с неё глаз. Его взгляд скользнул по её фигуре, обрисованной простым серым платьем служанки, задержался на изгибе талии, на щиколотках, мелькающих под подолом.

Элиана почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Она поставила ведро с водой на пол и сделала шаг к двери.

– Если позволите, я уйду. Мадам Ренар…

– Мадам Ренар спит, как сурок, набравшись своего рома, – легко перебил он. – А я не позволил. Подойди сюда.

Это был приказ. Мягкий, но не допускающий возражений. Элиана замерла, словно кролик перед удавом. Она медленно, неохотно сделала несколько шагов, остановившись на почтительном расстоянии.

Рейн поставил бокал, взял со стола маленькую, изящную шкатулку, которую принёс с собой, и открыл её. Внутри, на чёрном бархате, лежала золотая цепочка с подвеской в виде крошечной, изящной лилии, усыпанной мелкими бриллиантами. Она искрилась в свете камина.

– Видишь? Прелестная вещица, не правда ли? Стоит, наверное, больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь.

Элиана молчала, не понимая, к чему он клонит.

– Мне наскучили городские красавицы, – продолжил Рейн, играя цепочкой в пальцах. – Они все одинаковые: жеманные, глупые, думающие только о нарядах и сплетнях. В тебе есть… свежесть. Дикость. Ты как лесной цветок, выросший среди камней. Это интригует.

Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. От него пахло дорогим табаком, вином и чем-то тяжёлым, животным.

– Я думаю, мы могли бы скрасить друг другу скучные вечера. Ты бы получила нечто большее, чем жизнь в пыльной библиотеке. Отдельную комнату в восточном флигеле. Платья получше. Еду со стола господ. И безделушки вроде этой, – он кивнул на шкатулку. – А я бы получил… твою компанию.

Смысл его слов дошел до неё не сразу. А когда дошёл, внутри всё похолодело и сжалось в тугой, болезненный комок. Он предлагал купить её. Сделать своей наложницей. Своей вещью.

– Я… я служанка, господин Рейн, – выдавила она, глядя в пол. – Моя обязанность – убирать библиотеку.

– О, я найду тебе и другие обязанности. Более приятные, – он усмехнулся, и в его голосе зазвучали откровенные, грязные нотки. – Не делай вид, что не понимаешь. Все девочки из приюта мечтают о таком шансе. Из грязи – в князи. Вернее, в постель к князю.

Он протянул руку, чтобы коснуться её подбородка. Элиана инстинктивно отпрянула, как от огня. Улыбка на лице Рейна померкла, сменилась лёгким раздражением.

– Неужели ты думаешь, что у тебя есть выбор, мышка? Ты здесь никто. Тебя здесь нет. Если я захочу, мадам Ренар завтра же выбросит тебя на улицу за какую-нибудь провинность. Или, что более вероятно, она сама приведёт тебя ко мне по первому моему зову. Так зачем усложнять?

Его слова были как пощёчина. Холодная, расчётливая правда. У неё не было защиты. Ни прав, ни связей, ни друзей. Только она сама.

– Я не хочу, – тихо, но чётко сказала она, поднимая на него глаза. В её сером взгляде не было вызова, только чистая, простая решимость. Это было всё, что у неё оставалось.

Рейн замер, изучая её. Раздражение сменилось искренним удивлением, а затем – новым, более острым интересом.

– Не хочешь? – он рассмеялся, но смех был беззвучным, неприятным. – Какая прелесть! Настоящее сопротивление. Это даже лучше. Охота всегда увлекательнее, когда дичь пытается удрать.

Он снова сделал шаг вперёд, на этот раз быстрее, и схватил её за запястье. Его пальцы были сильными, горячими.

– Послушай, глупышка. Ты будешь моей. Это вопрос времени. Или по-хорошему, с цепочками и шёлком… или по-плохому. Выбор за тобой. Но сопротивление только разожжёт мой аппетит.

Он потянул её к себе. Элиана почувствовала тошнотворную слабость. Она пыталась вырваться, но его хватка была железной. Его лицо приблизилось, дыхание, сдобренное вином, обожгло её щёку. В глазах потемнело от паники. И в этот миг, из самой глубины, из того самого места, где спал её Дар, вырвался крошечный, неконтролируемый импульс отчаяния. Не вспышка, не взрыв. Тонкий, ледяной щелчок в воздухе.

Стеклянная дверца шкафа с запрещёнными книгами прямо за спиной Рейна звонко лопнула, осыпавшись на пол тысячами осколков. Звон был оглушительным в тишине библиотеки.

Рейн вздрогнул и отпустил её, резко обернувшись к источнику шума.

– Что за черт?!

В дверях, словно возникший из тени, стоял Кай. Он не выглядел удивлённым. Его холодное лицо было непроницаемым. Он медленно вошёл в комнату, его взгляд скользнул от разбитого шкафа к Рейну, а затем к Элиане, которая, дрожа, прижалась к стеллажу.

– Рейн, – голос Кая был ровным, без интонации. – Отец ищет тебя. По поводу твоих долгов в «Серебряном лебеде». Кажется, там недовольны твоей щедростью.

Рейн, всё ещё ошеломлённый, обернулся к брату. Его лицо исказила злоба.

– Это не твое дело, Кай. И что ты здесь делаешь? Подслушиваешь?

– Я пришёл за книгой, – Кай подошёл к полке и, не глядя, взял первый попавшийся том. – А нашёл… непристойную сцену. Ты забываешься, брат. Прислуга – это инструмент, а не игрушка. И инструменты ломаются, если с ними обращаться бездумно.

Его слова были обращены к Рейну, но серые, ледяные глаза смотрели на Элиану. В них не было сочувствия. Было предупреждение. Я вижу. Я знаю. И это тебя не спасет, это лишь делает тебя опасной.

– Уберись здесь, – бросил Кай ей, кивнув на осколки. – И чтобы к утру всё было как прежде.

Потом он повернулся к брату. – Иди, Рейн. Отец не любит ждать.

Рейн задержался на мгновение, бросив на Элиану взгляд, полный обещания и непогашенного желания.

– До следующего раза, мышка. Наше знакомство только начинается.

Он вышел, нарочито небрежно поправив камзол.

Кай задержался у двери.

– Завтра придёт стекольщик. Скажешь мадам Ренар, что уронила швабру. Больше ничего. Поняла?

Элиана кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– И постарайся не привлекать к себе лишнего внимания, – добавил он, и его голос прозвучал странно устало. – В этом доме оно… смертельно.

Он ушёл, оставив её одну среди тишины, запаха пыли, вина и страха. Элиана медленно опустилась на пол среди осколков. Её руки дрожали. Она смотрела на битое стекло, сверкавшее в свете огня.

Рейн хотел купить её тело. Кай лишь указал на её место – полезного, но хрупкого инструмента. И никто из них не видел в ней человека.

А тот щелчок, та треснувшая дверца… это была она. Её сила, пробудившаяся от ужаса. Неуправляемая, дикая, опасная. Она обхватила себя руками, стараясь унять дрожь.

Они думали, что играют с беззащитной серой мышкой. Они не знали, что в ней дремлет феникс. И что даже феникс, прежде чем возродиться, способен испепелить всё вокруг. Но пока что ей приходилось прятать свои перья под серым платьем служанки и выметать осколки своей прежней иллюзии о безопасности.

Глава 9. Спящий волк

После инцидента с Рейном атмосфера в доме Валтерис стала для Элианы ещё более гнетущей. Каждый скрип половицы, каждый отдалённый шаг заставлял её вздрагивать. Она научилась просчитывать маршруты, избегать частей дома, где мог появиться младший Валтерис. Библиотека, бывшая её убежищем, теперь казалась ловушкой.

Мадам Ренар, получившая версию о «неловкой швабре», лишь холодно отчитала её за небрежность и вычла стоимость нового стекла из её и без того мизерного жалованья за полгода вперёд. Урок был усвоен: любая ошибка, любое внимание – имеют цену. И платит всегда она.

Но однажды всё пошло не по плану. Лорд Валтерис устроил большой приём, и весь дом, от погребов до чердаков, был на ногах до глубокой ночи. Элиана, как и прочая младшая прислуга, помогала на кухне, таская подносы и перемывая горы посуды. К утру она была разбита, но уборку в библиотеке отменить было нельзя – лорд Кай имел привычку заниматься там с первым светом.

Когда она, шатаясь от усталости, вошла в библиотеку, первые лучи рассвета уже золотили верхушки стеллажей. В комнате царил непривычный беспорядок: на столах стояли пустые бокалы, валялась смятая салфетка, пахло дорогим коньяком и сигарами. Гости, должно быть, заглядывали сюда за тишиной или чтобы блеснуть эрудицией.

Тишина… она была неполной. Со стороны глубокого кожаного кресла у потухшего камина доносилось ровное, тяжёлое дыхание. Элиана замерла, сердце ёкнув от привычной паники. Но потом она разглядела.

В кресле, раскинувшись в небрежной, почти нелепой позе, спал Рейн. Его камзол был расстёгнут, рубашка выбилась из-под пояса брюк. Одна рука бессильно свесилась с подлокотника, пальцы почти касались пола, где валялась опрокинутая хрустальная стопка. Его лицо, обычно оживлённое насмешливой улыбкой или надменной гримасой, было расслабленным. Длинные тёмные ресницы отбрасывали тени на щёки. Он выглядел… молодым. Почти беззащитным. И невероятно уставшим.

Элиана стояла, не двигаясь, наблюдая. Это был другой Рейн. Не хищник, выслеживающий добычу, а юноша, которого мир (или отец, или собственные долги) загнал в угол. В уголце его рта застыла капля чего-то тёмного – вина, скорее всего. Он что-то пробормотал во сне, беспокойно повернул голову: «…не надо… я сам…»

И в этот миг она поняла: он боится. Так же, как она. Только его страх был другим – страх несоответствия, страх перед гневом отца, перед холодным превосходством брата, перед пустотой собственной жизни, которую он пытался заполнить вином, азартом и легкомысленными связями.

Ненависть, которую она к нему испытывала, на мгновение дрогнула, уступив место жгучему, острому любопытству. Он был её врагом. Но в этом спящем лице не было угрозы. Была… история. Трещина в броне.

Она могла уйти. Просто тихо выскользнуть и вернуться позже. Но она не сделала этого. Она медленно, бесшумно, как охотник (или как его добыча, поменявшаяся с ним ролями), подошла ближе. Она смотрела на него, изучая каждую деталь: тонкий шрам над бровью (дуэль? падение?), изящную линию скул, мягкую, чувственную линию губ, которые так отвратительно улыбались ей.

Её взгляд упал на его руку, свесившуюся с кресла. На мизинце было кольцо – печатка с тем же волком. Символ власти, которой он так злоупотреблял. Она представила, как легко было бы сейчас взять тяжелённый медный подсвечник со стола и… Нет. Она не была убийцей. Но мысль о том, что она могла, дала ей странное, тёмное удовлетворение.

Вместо этого её взгляд привлекла книга, лежавшая у него на коленях. Она соскользнула на пол, когда он уснул. Элиана, не сводя с него глаз, наклонилась и подняла её. Это был томик стихов. Не легкомысленных, а мрачных, философских, полных тоски по чему-то утраченному. На полях были каракули – его почерк? Стихи о свободе, о полёте. Иронично для того, кто сам строил клетки для других.

Она положила книгу на стол рядом с ним. И в этот момент он пошевелился. Вздохнул глубже. Элиана застыла, готовая бежать. Но его глаза не открылись. Он лишь устроился поудобнее, его лицо снова погрузилось в покой.

Она отступила назад, к своему ведру и тряпкам. Её сердце билось часто, но уже не от страха. От странного волнения. Она видела его наготу – не физическую, а душевную. И это знание было опаснее любого поцелуя или угрозы. Это была сила.

Она принялась за уборку, стараясь быть как можно тише. Она подняла стопку, вытерла пролитое пятно на полированном столе. Работала медленно, всё время ощущая его присутствие за спиной. Этот спящий волк в её логове.

Рассвет окончательно рассеял тени. Полоса солнечного света легла прямо на его лицо. Рейн сморщился, заворчал что-то неразборчивое и, наконец, открыл глаза. Они были мутными, дезориентированными. Он медленно сел, потирая виски, и его взгляд, блуждающий и пустой, наткнулся на Элиану, замершую с тряпкой в руке у дальнего стеллажа.

Наступила долгая, тяжёлая пауза. Он смотрел на неё, а в его глазах происходила мучительная работа: возвращение из мира сна в реальность, осознание себя, места и… её присутствия. Смущение, стыд, а затем – привычная маска. Но маска наделась криво. В его взгляде промелькнуло что-то неуверенное, почти растерянное.

– Ты… что ты здесь делаешь? – его голос был хриплым от сна и выпитого.

– Убираю, господин Рейн, – тихо ответила она, опуская глаза. Но на этот раз это был не жест покорности, а тактика. Она не хотела, чтобы он видел понимание в её взгляде.

– Сколько… сколько времени?

– Рассвет. Час, как все разъехались.

Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть следы уязвимости. Потом встал, поправил одежду. Его движения были резкими, как у человека, пойманного на слабости.

– Ты… ничего не видела. Поняла? – в его голосе снова зазвучали привычные нотки приказа, но в них не было прежней уверенности. Была просьба. Почти.

– Видела только беспорядок после приёма, который нужно убрать, – ровно ответила она.

Он пристально посмотрел на неё, пытаясь прочесть в её опущенном лице насмешку или торжество. Но не нашёл ничего. Только ту же серую, непроницаемую стену.

– Хорошо, – пробормотал он. – Убирайся. Я… мне нужно…

Он не закончил. Резко развернулся и вышел из библиотеки, оставив за собой запах коньяка и ночного стыда.

Элиана осталась одна. Она подошла к креслу, в котором он только что спал. Оно ещё хранило тепло его тела. Она положила ладонь на тёплую кожу. И впервые за всё время в этом доме она улыбнулась. Не радостно. Холодно, почти жестоко.

Он боялся, что она что-то увидела. Но он не знал, что она увидела всё. Его страх был её оружием. Его слабость – её силой. Он думал, что играет с мышкой. Но мышка, оказалось, могла не только бояться. Она могла наблюдать. И запоминать.

Солнце поднялось выше, заливая библиотеку безжалостным дневным светом. В нём не было ничего от тайны и уязвимости рассвета. Но Элиана знала теперь, что даже в самом хищнике есть трещина. И однажды, если будет нужно, она сумеет вставить в эту трещину лезвие.

Глава 10. Сделка

Через несколько дней после случая в библиотеке напряжение вокруг Элианы стало осязаемым, как гроза перед дождём. Рейн не подходил к ней, но его взгляды, которые она ловила издалека в коридорах, стали более пристальными, более… аналитическими. Он изучал её, как сложную задачу. И это было страшнее его прежних наскоков.

Кай, напротив, вёл себя как обычно: холодно, отстранённо, погружённый в дела. Но именно его обычность теперь казалась подозрительной. Он видел её слабость, её вспышку силы. И Кай не был тем, кто оставляет такие перемены без внимания.

Однажды вечером, закончив работу в библиотеке, Элиана отнесла ключи на хозяйственный полуподвал, где мадам Ренар вела учёт всего имущества. Дверь в её казёнку была приоткрыта, и из неё доносились приглушённые голоса. Элиана уже хотела отступить, но её собственное имя, произнесённое холодным, знакомым баритоном, пригвоздило её к месту.

– …Элиана больше не представляет ценности как обычная служанка, мадам Ренар.

Это был голос Кая.

Элиана затаила дыхание, прижавшись к холодной каменной стене в тени лестницы.

– Не представляет, господин Кай? – послышался удивлённый, подобострастный голос экономки. – Она работящая, тихая, грамотная. Я следила строго…

– Она стала проблемой, – перебил её Кай. Его голос был ровным, деловым, словно он обсуждал списание испорченной провизии. – Рейн проявляет к ней нездоровый интерес. Он видит в ней игрушку для развлечения, а не инструмент для работы. Это отвлекает его и грозит скандалом. Отец будет недоволен, если младший сын опозорит дом связью со служанкой, да ещё и принудительной.

Элиана почувствовала, как леденеет кровь. Связь. Принудительная. Он говорил об изнасиловании как о потенциальном административном нарушении.

– Я… я усилю надзор, господин Кай! Она никогда не останется с ним наедине! – залебезила мадам Ренар.

– Это не решение. Рейн найдет способ. У него на это талант. Кроме того, – Кай сделал небольшую паузу, и в его голосе появился оттенок чего-то ещё, – я наблюдал за ней. После инцидента в библиотеке. В ней есть… потенциал. Но дикий, неконтролируемый. Это тоже угроза. Дикость привлекает Рейна, но она опасна для порядка в доме.

– Вы хотите, чтобы я её уволила? – в голосе мадам Ренар послышалась жалость не к Элиане, а к потраченным на её «обучение» усилиям.

– Нет. Это было бы расточительно. И оставило бы неприятный осадок. Рейн может воспринять это как вызов и начать искать её на стороне, что ещё хуже. Нет, её нужно… перенаправить. Сменить владельца.

Владельца. Слово ударило Элиану в грудь, словно кулаком.

– Я не понимаю, господин Кай…

– Я беру её на себя, – сказал Кай так же просто, как если бы говорил «я беру эту книгу». – На ночь. Сегодня.

В казёнке воцарилась оглушительная тишина. Даже дыхание мадам Ренар, казалось, замерло. Элиана прикрыла ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. Её тело пронзила волна такого леденящего ужаса, по сравнению с которым страх перед Рейном казался детской игрой. Рейн был импульсивным, порочным щенком. Кай был ледником. Холодным, расчётливым, неумолимым. Отдаться ему означало не просто подвергнуться насилию. Это означало быть разобранной на части, изученной и выброшенной как ненужный механизм.

– Господин Кай, это… я… я не уверена, что это правильно, – наконец выдавила мадам Ренар. – Она из приюта, она… неопытна, груба…

– Именно поэтому, – парировал Кай. – Опытные уже знают правила игры. У них есть ожидания. С ней всё будет чисто. Транзакция. Я устраняю угрозу со стороны Рейна, беру контроль над нестабильным элементом и получаю… разрядку. Вы же знаете, как я напряжён, мадам. Отец возлагает на меня большие надежды. Мне нужен канал для снятия стресса. Без осложнений.

Он говорил о ней, как о массаже или тёплой ванне. Канал для снятия стресса.

– А… а если она откажется? Заорёт? – прошептала мадам Ренар, уже сдаваясь под напором его железной логики.

– Она не откажется. Вы объясните ей условия. Во-первых, это приказ. Отказ – немедленное возвращение в приют Святой Марты с клеймом непокорной и воровки. Уверяю вас, после этого её ждёт лишь бордель у городской стены или смерть в канаве. Во-вторых, это… платная услуга. За ночь со мной она получит сумму, равную пяти годам её жалования здесь. Наличными. Она сможет купить себе свободу. Не сразу, но сможет начать копить. Это больше, чем она когда-либо получит иным способом.

Он всё рассчитал. Не только угрозу, но и приманку. Свобода. Деньги. Для неё, сироты, у которой за душой ничего нет, это было почти неотразимо. Почти.

– А если… если она всё же сделает сцену? – настаивала мадам Ренар, видимо, представляя себе гнев лорда Валтериса, если слухи просочатся.

– Тогда, – голос Кая стал тише, но от этого только страшнее, – мы применим более жёсткие меры. У меня есть снотворное. Оно сделает её сговорчивой. Но я предпочитаю чистую сделку. Сознательное согласие. Оно более… удовлетворительно для обеих сторон. Так что ваша задача, мадам Ренар, – донести до неё эти условия. Убедить её. Как вы умеете. Я буду ждать в восточном павильоне после полуночи. Приведёте её туда. Чистой, в простой сорочке. И чтобы рот держала на замке. Навсегда.

Послышался звук отодвигаемого стула.

– Я полагаюсь на вас, мадам.

Шаги Кая зазвучали по каменному полу, направляясь к выходу. Элиана, обливаясь холодным потом, метнулась вверх по лестнице, в тёмный коридор, и скрылась в первой же нише, задернув тяжёлый гобелен. Она слышала, как его ровные, уверенные шаги проходят мимо, не замедляясь.

Она стояла, прижавшись лбом к холодной стене, дрожа всем телом. У неё не было выбора. Вернее, он был: бордель и смерть – или добровольное рабство у Кая. Он превратил её в товар, который переходил из рук в руки для «устранения угрозы» и «снятия стресса».

Слёзы жгли глаза, но она не позволила им упасть. Внутри, сквозь ужас, пробивалась знакомая, холодная ярость. Ярость загнанного в угол зверя. Они думали, что всё купить можно? Её тело? Её молчание? Её душу?

Она не знала, что сделает. Но знала одно: Кай Валтерис только что совершил роковую ошибку. Он разбудил в ней не страх служанки, а ярость Кендри. И феникс, даже ведомый на заклание, мог обжечь руки своего палача.

Через час мадам Ренар, бледная и избегающая её взгляда, вызвала Элиану к себе. И начала говорить. Говорить теми же словами, что и Кай, но с дрожью в голосе и глазами, полными смеси стыда и расчётливости. Она положила на стол маленький, туго набитый кошелёк. Он звенел соблазнительно и отвратительно.

– Вот твой выбор, девочка, – закончила мадам, не глядя на неё. – Мудрый или глупый. И помни: в этом доме стены имеют уши, а несогласие… имеет последствия.

Элиана посмотрела на кошелёк, потом в лицо экономки. В её глазах больше не бушевала буря. Буря ушла, оставив после себя пустыню. Пустыню, где не росло ни надежды, ни ярости, только холодная, безжизненная покорность. Что она могла сделать? Сбежать? Куда? Её загнали в угол, методично отрезав все пути к отступлению.

Она медленно, очень медленно, кивнула. Движение было почти незаметным.

– Я поняла, – её голос прозвучал плоским, лишённым эмоций эхом. – Я буду готова.

Мадам Ренар выдохнула – не с облегчением, а с чувством завершённой неприятной обязанности. Она открыла ящик стола и достала оттуда две маленькие склянки с восковыми пробками. Одну с прозрачной жидкостью, другую – с тёмно-коричневой, густой.

– Это, – она ткнула пальцем в прозрачную склянку, – успокоительное. Несколько капель в воду. Оно… смягчит нервы, сделает всё менее травматичным. Ты будешь благодарна.

Она произнесла это с такой же практичностью, с какой рекомендовала бы мазь от мозолей.

– А это, – она указала на тёмную настойку, – чтобы после… чтобы не было нежелательных последствий. Пить утром, сразу как проснёшься. Одним глотком. Варила сама, надёжное средство. Никаких проблем у девушек не было.

Элиана смотрела на склянки, и в её пустой голове пронеслись обрывки мыслей. Они не просто продавали её тело на ночь. Они обеспечивали «услугу» под ключ. С гарантией отсутствия хлопот. Её отчаяние, её возможную боль, её будущее – всё было учтено, обезличено и упаковано, как аптечный набор.

– Возьми, – приказала мадам, сунув склянки ей в руку вместе с кошельком. Металл и стекло были холодными. – Теперь иди. Прими успокоительное через час. Я зайду за тобой в половине первого. И не вздумай вылить. Он будет проверять.

Он будет проверять. Кай позаботился и об этом. Чтобы его «канал для снятия стресса» работал исправно, без истерик и сопротивления.

Элиана взяла свою цену и своё химическое ярмо. Она повернулась и вышла из казёнки, не оглядываясь. Она шла по коридору к своей каморке, и её шаги были ровными, механическими. Внутри не было ничего. Ни страха, ни ненависти, ни планов мести. Была только тяжёлая, свинцовая покорность, оседающая на дно души.

Она заперлась в своей комнате, поставила кошелёк и склянки на комод. Села на кровать и уставилась в стену. Через час, как велела мадам, она отмерила несколько капель прозрачной жидкости в кружку с водой. Пахло травами и чем-то металлическим. Она выпила залпом.

Сначала ничего не происходило. Потом мир начал медленно отдаляться. Острые углы страха сгладились. Дрожь в руках утихла. Мысли стали вязкими, тягучими, как мёд. Она легла на спину и смотрела в потолок. Ей было всё равно. Абсолютно всё равно.

Когда в дверь постучали, а потом вошла мадам Ренар, Элиана уже почти спала. Экономка молча осмотрела её, кивнула, накинула на её плечи тёмный плащ поверх простой полотняной сорочки и жестом велела идти.

Элиана послушно шла за ней по спящему дому, её ноги двигались сами. Успокоительное заглушало всё: стыд, отвращение, саму возможность сопротивления. Она была куклой на ниточках, и ниточки эти держали в своих руках Кай Валтерис и система, которая ему служила.

Они подошли к двери восточного павильона. Мадам Ренар постучала, дождалась беззвучного разрешения из-за двери и открыла её, слегка подтолкнув Элиану внутрь.

– В половине шестого я приду за ней, господин Кай, – проговорила она в щель, не заглядывая в комнату.

– Достаточно, – послышался из темноты ровный голос.

Дверь закрылась. Элиана стояла последним рубежом между собой и неизбежным. Но рубеж этот был размыт зельем. Она подняла глаза. В комнате горел лишь один светильник. Кай сидел в кресле у холодного камина, уже без сюртука, в одной рубашке. Он смотрел на неё своим ледяным, оценивающим взглядом, изучая эффект успокоительного на её лице.

– Подойди, – сказал он. Не приказом, а констатацией следующего шага в протоколе.

И Элиана, покорная, пустая, отравленная покорностью, сделала шаг вперёд, навстречу своей судьбе, которую ей так аккуратно, так цинично подготовили.

Комната в восточном павильоне была не спальней в привычном смысле, а скорее кабинетом для уединения. Книжные шкафы, массивный стол, кожаные кресла. И широкая, низкая софа у стены, больше похожая на лежанку. Именно туда он и направил её взглядом.

Элиана подошла и остановилась, её движения были плавными, замедленными зельем. Кай поднялся с кресла. Он не спешил. Его действия были методичными, как у учёного, приступающего к эксперименту.

Сначала он просто стоял перед ней, рассматривая. Потом положил ладони на её плечи. Касание было не грубым, но твёрдым, лишённым нежности. Его пальцы начали двигаться вниз, скользя по грубой полотняной сорочке, ощупывая контуры её тела: ключицы, едва наметившуюся линию рёбер, изгиб талии, бёдра. Он не сжимал, не ласкал – он картографировал. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь в глубине холодных глаз горел аналитический интерес. Для Элианы это было словно осмотр врача – далёкое, безразличное прикосновение.Затем он взял её за руку и подвёл к стоявшему в углу медному тазу с тёплой водой и полотенцем. Он сам, без слов, смочил ткань, отжал и начал протирать её лицо, шею, руки. Действие было ритуальным, очищающим. Он смывал с неё пыль библиотеки, запах страха, следы приюта. Готовил чистый объект для изучения. Вода была приятно тёплой, но Элиана лишь пассивно принимала это, её сознание плавало в сладковатом тумане зелья.Он развязал тесёмки её сорочки и сдвинул ткань с плеч. Она не сопротивлялась, не помогала. Сорочка упала к её ногам. Он заставил её сделать шаг из груды ткани. Теперь она стояла обнажённой под его пристальным взглядом. Воздух коснулся кожи, но озноба не было – успокоительное заглушало и физиологические реакции. Кай снова начал свои исследования, теперь кожей к коже. Его пальцы, тёплые и сухие, вычерчивали линии на её плечах, спине, животе. Он наклонялся, чтобы рассмотреть родинку, шрам от ожога на предплечье (память о приютской кухне). Его губы, тонкие и холодные, касались её ключицы, скользили к соску. Он не целовал в привычном смысле – он пробовал на вкус, изучал реакцию. Элиана зажмурилась. Её тело, под воздействием химии, слабо откликалось на стимуляцию – лёгкий трепет, далёкое эхо удовольствия, тут же тонувшее в апатии. Для неё это было словно наблюдать за происходящим с ней со стороны, сквозь толстое стекло.

Он усадил её на софу, взял с каминной полки длинную тонкую свечу, зажёг её от светильника. Пламя затанцевало в его глазах. Он наклонился над ней. Первая капля растопленного воска упала на её внутреннюю часть предплечья. Резкая, точечная боль на секунду пробилась сквозь туман. Она вздрогнула. Кай наблюдал за этой реакцией, затем наклонился и губами, тёплыми и влажными, коснулся застывающего пятнышка, как бы «целуя» боль. Затем вторая капля – на ключицу. Третья – чуть ниже пупка. Каждая – всплеск ощущения, тут же гасимый его последующим, контролирующим прикосновением. Это была не игра, а демонстрация власти: он причинял микроболь и тут же сам её «исцелял», будучи источником и того, и другого. Элиана тихо стонала, но не от боли или удовольствия, а от перегрузки сенсорики, которую не могла обработать её затуманенный мозг.

Его методы были системными. Исследовав верх, он перешёл ниже. Раздвинул её колени. Его прикосновения здесь были такими же методичными. Сначала пальцы, скользящие, оценивающие. Потом… губы и язык. Это было самое странное. Технически искусное, точное действие, рассчитанное на физиологический отклик. И отклик был. Тело, преданное разумом, начало слабо отвечать на правильные раздражители. Тепло разлилось по низу живота, дыхание участилось. Но в её голове не было ни стыда, ни наслаждения. Лишь смутное удивление: «А, так вот как это работает». Она смотрела в тёмный потолок, и её мысли уплывали куда-то далеко, в воспоминания о солнечных бликах на воде в ручье детства.

Когда он счёл подготовку достаточной, он освободил себя от одежды. Его собственное тело было подтянутым, сильным, лишённым излишеств – орудие воли. Он не спрашивал, не предупреждал. Руки на её бёдрах, фиксирующее движение, и медленное, неумолимое проникновение. Была тупая, давящая полнота, растяжение. Боль, но не острая, а глухая, приглушённая зельем. Он двигался внутри неё с той же расчётливой ритмичностью, с какой вёл дела. Его дыхание у неё в волосах было ровным, лишь слегка участившимся. Он смотрел на её лицо, ища какие-то изменения, но находил лишь полузакрытые глаза и размытые черты. Он взял её руку, положил её себе на плечо – жест подчинённой близости, которой не было.

Когда всё закончилось, он так же методично отстранился. Встал, убрал свечу, протёр её тело влажным полотенцем, удаляя следы воска и себя. Помог ей надеть сорочку. Его движения были лишены послесловия, нежности или отвращения. Это была просто завершающая стадия процедуры.

Он вернулся в своё кресло, взял со стола какую-то бумагу. Как будто ничего и не произошло.

– Мадам Ренар придёт за тобой утром. Не забудь выпить настойку, – сказал он, не глядя на неё. Его голос был таким же ровным, как и до всего этого.

Элиана сидела на софе, закутавшись в сорочку. Физические ощущения уже таяли, растворяясь в остатках зелья. В голове не было мыслей, только тяжёлая, ватная пустота. Она почти ничего не помнила. Отдельные вспышки: холодный воск на коже, далёкое тепло от чужих губ, чувство давления изнутри. Но не эмоции. Ни страха, ни боли, ни унижения в момент самого акта. Её разум, защищаясь, стёр самую суть, оставив лишь размытые, бессвязные образы, как от чужого, плохого сна.

Когда мадам Ренар пришла за ней на рассвете, Элиана была уже почти в порядке. Она молча выпила густую, горькую настойку из второй склянки, скривившись от вкуса. Экономка молча отвела её обратно в каморку.

Элиана легла на свою жёсткую койку и сразу провалилась в чёрный, безсновидный сон. А когда проснулась днём, у неё было лишь смутное, тяжёлое чувство, будто она переболела странной лихорадкой, подробности которой стёрлись из памяти. Но на комоде лежал туго набитый кошелёк. И это был единственный неоспоримый, осязаемый факт, подтверждавший, что кошмар был реальностью. Ценой в пять лет её жизни.

Глава 11. Невидимые чернила

После той ночи в восточном павильоне Элиана изменилась. Не внешне – она по-прежнему была тихой, исполнительной тенью в сером платье. Изменилось нечто внутри. Тот стержень покорности, который сформировался в приюте и закалился в доме Валтерис, дал микроскопическую трещину. Не от ярости или желания мести – для этих чувств у неё не оставалось сил. От ледяного, абсолютного понимания.

Она поняла, что она – валюта. Товар. Инструмент. И раз так, у этого инструмента должна быть своя цена и свои правила эксплуатации. Слепая покорность вела в тупик или на смерть. Нужна была иная стратегия.

Кай стал относиться к ней иначе. Не как к служанке и не как к любовнице. Он стал относиться к ней как к… проекту. Собственности, требующей развития. Через несколько дней после той ночи он вызвал её в библиотеку не в часы уборки, а вечером.

– Ты грамотна, – заявил он без предисловий, указывая на стопку старых счетных книг. – Почерк у тебя чистый. Эти книги нужно переписать. Старые записи сливаются. Будешь делать это здесь, по вечерам. Мадам Ренар будет знать, что ты на дополнительном задании.

Это был приказ, но также и прикрытие. Он давал ей законную причину находиться в библиотеке одному с ним. Элиана кивнула. Работа с пером и чернилами была для неё отдушиной, почти медитацией. А ещё это значило, что он не просто использовал её тело, но и её ум. Это, как ни странно, было… лучше.

Рейн же, почуяв изменение в атмосфере, стал ещё более навязчивым. Он не мог не заметить, что брат всё чаще задерживает серую мышку в библиотеке допоздна. Его любопытство перерастало в подозрительность, а затем – в раздражённое желание вернуть «игрушку».

Однажды, когда Кая вызвали к отцу, а Элиана одна переписывала колонки цифр, в библиотеку влетел Рейн. От него пахло вином и злобой.

– Ну что, писарша? Братец сделал из тебя переписчика? – Он подошёл вплотную, опершись руками о стол по обе стороны от неё, загораживая свет. – Или у вас тут другие «занятия»?

Элиана не отрывалась от бумаги, продолжая выводить аккуратные цифры.

– Я выполняю приказ господина Кая, господин Рейн.

– «Господина Кая», – передразнил он её. – Как формально. А что он требует за свою протекцию, а? Те же самые услуги, что и я?

Она медленно подняла на него глаза. В её сером взгляде не было ни страха, ни вызова. Была пустота, которую он не мог расшифровать.

– Я не понимаю, о чём вы, господин Рейн.

Её спокойствие взбесило его. Он схватил её за подбородок.

– Не играй со мной в невинность! Я вижу, как он на тебя смотрит. Как ты на него смотришь. Вы что, договорились?

Его пальцы впивались в её кожу. Элиана не дрогнула. Она поняла, что его ярость происходила не от желания обладать ею, а от уязвлённого тщеславия. Кай отнял у него «игрушку», и это било по его статусу.

– Господин Кай позволяет мне работать здесь вечерами, – ровно ответила она. – Это всё.

– Работать, – фыркнул он, но ослабил хватку. Его взгляд скользнул по её лицу, шее, пытаясь найти следы, доказательства. Не найдя, он отступил. – Ладно. Но помни, мышка. Я первый обратил на тебя внимание. И я не привык, чтобы у меня отнимали то, что я приметил. Рано или поздно он тебе надоест. Или ты ему. И тогда ты вернёшься ко мне. На менее выгодных условиях.

Он ушёл, оставив после себя запах угрозы и несбывшихся амбиций.

Но самая большая перемена произошла в её отношениях с Каем. Работая рядом, они начали – нет, не разговаривать. Обмениваться информацией.

Однажды, когда она ошиблась в сложном подсчёте, он, не говоря ни слова, протянул ей исправленный листок. Его почерк был таким же чётким и безличным, как и её. Потом он начал оставлять для неё на столе книги – не по бухгалтерии. Исторические хроники. Трактаты по экономике. Один раз – даже тонкий сборник поэзии (суровой, северной, без намёка на сантименты). Он никогда не комментировал этот выбор. Она читала, и её ум, долго спавший, начал просыпаться, строить связи.

А потом случился ключевой момент. Она обнаружила в одной из старых гроссбухов странную запись. В колонке расходов за тридцатилетней давности стояла огромная сумма, а в графе «назначение платежа» было написано: «Ликвидация долга. Род К.». Буква «К» была выведена с особенным, почти гербовым шиком.

Элиана замерла. Сердце застучало где-то в горле. Род К. Кендри? Она не посмела спросить. Вместо этого, переписывая страницу, она оставила эту строку нетронутой, а на чистом поле на краю листа аккуратно вывела пером тот же витиеватый вензель «К», каким он был написан в оригинале, и обвела его лёгким квадратиком.

Когда Кай проверял её работу, его взгляд наткнулся на этот знак. Он замолчал. Потом медленно поднял глаза на неё. В его ледяном взгляде что-то дрогнуло. Не гнев. Не удивление. Интерес. Глубокий, острый, как скальпель.

– Откуда ты знаешь этот символ? – спросил он, и его голос был тише обычного.

– Он был в книге, которую я переписывала, – честно ответила она, опустив глаза на свои чернильные пальцы. – Он показался… красивым.

Она солгала. И он знал, что она солгала. Но ложь была такой искусной, такой безобидной на поверхности, что её нельзя было наказать. Он долго смотрел на неё, а потом просто сказал:

– Сотри.

Она взяла нож для чистки пера и аккуратно соскоблила знак, оставив лишь лёгкую царапину на бумаге. Но знак теперь был высечен в памяти у них обоих.

С этого вечера их молчаливая игра вышла на новый уровень. Он стал оставлять для неё не просто книги, а конкретные тома. Один раз это была книга о геральдике. Другой раз – история земельных споров в северных провинциях сто лет назад. Он вёл её по невидимому лабиринту, подбрасывая ключи, и наблюдал, воспользуется ли она ими.

А Элиана собирала эти ключи. Читала между строк. Искала в старых инвентарных списках упоминания о конфискованном имуществе, в сухих отчётах о «подавлении мятежа» – намёки на резню. Она училась языку власти, языку, на котором говорил Кай. Языку намёков, опущенных фактов и тихих сделок.