Читать онлайн Закон Каина бесплатно

Дым от горящего форта на горизонте стелился низко, цепляясь за верхушки сосен, будто не желая отпускать эту землю. Он нес с собой запах – едкую смесь гари, влажной золы и чего-то сладковато-приторного, от чего сводило желудок.

Деревня Узкая Переправа лежала в пяти лигах к востоку от Мрачных Врат. Обычно тихое, сонное место, где главным событием дня был перегон овечьего стада через одноименный брод, теперь оно кишело, как растревоженный муравейник. Повозки, телеги, запряженные тощей скотиной и просто люди – десятки, сотни людей – заполнили единственную улицу, площадь перед старой часовенкой и каждый свободный клочок земли между покосившимися домами.

Здесь не было паники. Была гнетущая, молчаливая подавленность. Люди сидели на узлах, прижав к себе детей, и смотрели в одну точку – на темный столб дыма на западе. Их лица были пусты. Шок еще не сменился страхом, страх – гневом, гнев – отчаянием. Они просто были. Как мешки с костями, выпотрошенные событием, масштаб которого не могли вместить.

Лира толкла в ступе сушеный окопник, механически двигая пестиком. Звук сливался с гулом голосов снаружи, плачем ребенка и отдаленным ржанием лошади. Ее небольшая хижина на отшибе деревни, обычно пахнущая травами и сушеными яблоками, теперь пропахла чужим потом, страхом и кровью.

На узкой койке за занавеской из грубого полотна лежал мужчина. Не старый. Его мундир, некогда синий, был разрезан ножницами Лир по всей длине, чтобы добраться до раны. Удар алебардой пришелся по касательной, но и этого хватило, чтобы раскроить плечо и ребра. Он дышал хрипло и поверхностно, в полузабытьи.

– Не двигайся, – тихо сказала Лира, хотя была почти уверена, что он не слышит. – Почти закончила.

Она была худой, лет тридцати, с лицом, которое сложно было назвать красивым, но которое запоминалось – острый подбородок, прямой нос, густые темные брови и очень светлые, серые, как пепел, глаза. В них была усталость, которой хватило бы на три жизни. Руки, ловкие и длиннопалые, продолжали работу: приготовила пасту из трав и свиного жира, аккуратно наложила на воспаленные края раны, сменила пропитанную кровью тряпицу на свежую.

Дверь скрипнула. На пороге стояла девочка лет семи, Амка, дочь плотника. В руках она сжимала смятый клочок бумаги.

– Тетя Лира, мама говорит… у нас больше нет соли. И бинтов. И мама плачет.

– Скажи маме, что бинты можно кипятить, а соль… соль найдем, – ответила Лира, не оборачиваясь. Ее голос был низким, ровным, как поверхность глубокого пруда. – Что у тебя в руках?

Девочка неуверенно шагнула внутрь, озираясь на занавешенную койку.

– Я рисовала. Наш дом. И форт.

Лира наконец обернулась, вытерла руки о фартук. Она взяла рисунок. Углем на обороте какой-то торговой расписки было неловко, но старательно выведено: кривая крыша, труба, а за ним – угловатая громадина с башнями. Над самой высокой башней девочка нарисовала клубы дыма. А на стене форта – крошечные фигурки человечков, падающие вниз. И знамя. Черный треугольник со зигзагообразным разрывом посередине.

– Это они? – тихо спросила Лира, указывая на фигурки.

Амка кивнула, не поднимая глаз.

– Папа говорил… что их сбросили. С самого верха. Что теперь там новый хозяин. Черный вождь.

«Черный вождь». Лира сжала губы. Так оно и пойдет. Из уст в уста, обрастая леденящими душу подробностями. Она уже слышала десяток версий: о том, как новых хозяев вел сам Повелитель Теней, как они едят сердца пленных, как их не берут стрелы. Страху всегда нужно лицо. Имя. Теперь у страха этих земель было и то, и другое: Лорд Каин.

– Он злой? – спросила Амка, наконец подняв на нее свои огромные, испуганные глаза.

Вопрос ребенка, на который нет взрослого ответа. Лира положила рисунок на стол.

– Он… принес много боли, – сказала она осторожно. – А когда человек причиняет боль другим, с ним что-то не так. Иди, помоги маме кипятить воду.

Когда девочка убежала, Лира вздохнула и подошла к небольшому оконцу. На улице толпа колыхнулась – притащили новую повозку с ранеными. Это были уже не солдаты. Мужчина с обожженными руками, женщина, прижимающая к груди неестественно вывернутую руку ребенка. Мирные. Те, кто был в форте по делам, кто жил в нижнем посаде. Эхо падения докатилось и до них.

«Сострадание – роскошь строителей, а не завоевателей». Этой фразы она, конечно, не слышала. Но ее смысл, высеченный в камне жестокости, она понимала на уровне инстинкта. Завоеватели приносят огонь и сталь. Строители подбирают осколки и лечат ожоги. И ее место было здесь, среди осколков.

К ней вошел старый Мирон, бывший угольщик, теперь выполнявший роль старосты в этом хаосе.

– Лира… еще трое. У парня… нога. Ее, пожалуй, не собрать.

– Приносите сюда, – сказала она, уже расчищая место у печи. – И найдите мне крепкий алкоголь. Самый крепкий. И нож. Острый.

Ее тон не оставлял места для дискуссий. Мирон кивнул и заторопился обратно.

На койке раненый солдат застонал. Лира подошла, смочила тряпку в чаше с водой и протерла его лоб.

– Ты в Узкой Переправе, – сказала она тихо, четко. – Форт пал. Твоего командира больше нет. Но ты жив. Держись за это.

Мужчина что-то пробормотал сквозь лихорадку. Возможно, имя. Возможно, молитву.

Лира смотрела на его лицо, испачканное сажей и кровью. Солдат павшего дома. Вчера – часть машины, которая, возможно, давила таких же, как она. Сегодня – просто кусок страдающей плоти на ее койке. Где здесь добро? Где зло? В ее мире, пахнущем кровью и ромашкой, эти категории рассыпались в прах. Оставалась только боль, которую нужно было остановить, и жизнь, которую нужно было удержать. Даже если это была жизнь того, кто в другом мире был бы ее врагом.

Снаружи поднялся крик, затем плач. Привезли еще кого-то. Или нашли кого-то в лесу.

Лира закатала рукава, снова окунула руки в таз с розоватой водой. Она была всего лишь эхом. Тихим, упрямым, человеческим эхом в грохоте падающих крепостей и сменяющихся знамен. Но именно эхо, как она знала, живет дольше всего. Оно остается, когда сам звук уже давно умолк.

А на столе, под чашкой с травами, лежал детский рисунок. Черный вождь на черной башне. И крошечные, бессильные фигурки, летящие в бездну. Первый миф о новом времени. Истинный в своей ужасающей простоте.

ГЛАВА 2.1: КОРНИ

За десять лет до того, как дым над Мрачными Вратами застлал горизонт, в деревне Подгорье, что у самых шахт Валерьев, стояла не беда, а обыденность. Голод был не событием, а временем года, следующим за "голодом" предыдущим.

Яррику было четырнадцать. Он помнил отца не по лицу – по спине. Согнутой в три погибели, исчезающей в черной пасти штольни на рассвете и появляющейся из нее затемно, такого же черного, кроме белков глаз, которые казались неестественно яркими в этой тьме. Отец не говорил. Он кашлял. Глухой, влажный кашель, который не прекращался даже во сне.

А еще Яррик помнил долг. Не абстрактный. Конкретный. Мешок зерна, взятый у старосты под расписку два года назад, когда сестра Агна болела и нужны были деньги на травницу. Мешок вернули, но проценты на проценты наросли, как плесень на старой корке. И вот в тот день пришел староста, не один, а с двумя помощниками – такими же бедно одетыми, но с дубинками и важностью во взгляде.

– Пора, Генн, – сказал староста отцу, не глядя на него, осматривая их хижину: глиняный пол, стол на козлах, дырявое корыто. – Либо зерно с нового урожая. Три меры. Либо… корова.

Мать заплакала тихо, отвернувшись к печке, где варилась пустая баланда из лебеды. Корова, Ночка, была не скотом. Она была членом семьи, кормилицей, чье скупое молоко и поддерживало их. Без нее – конец.

Отец молчал, смотря в землю у своих ног. Его кашель прорвался коротким спазмом.

– Урожай… дожди сбили, – прохрипел он. – Не набрали.

– Не мои проблемы, – пожал плечами староста. – Приказ баронского управляющего – долги выбивать. Не можешь зерном – имуществом. Решай.

Яррик стоял у порога, сжимая кулаки. Он чувствовал, как ненависть, горячая и густая, как деготь, поднимается у него в горле. Он ненавидел этого сытого старосту. Ненавидел управляющего, которого никогда не видел. Ненавидел барона Валерья, чей портрет висел в конторе и чьи охотничьи угодья были огорожены забором из sharpened кольев.

– Я… я буду отрабатывать, – выдохнул отец. – В шахте. Сверх смены.

– Твоя смена едва свою норму выдает, Генн, – усмехнулся староста. – Тебя держат из милости. Нет. Решение просто. Уводите, ребята.

Помощники шагнули к хлеву. Мать вскрикнула и бросилась им наперерез. Один из помощников, парень лет двадцати с тупым, жестоким лицом, грубо оттолкнул ее. Она упала, ударившись головой о косяк.

И тогда в Яррике что-то сорвалось. Он не думал. Он видел только спину того парня, наклонившегося, чтобы развязать веревку. Яррик схватил со стола единственный тяжелый предмет – чугунную кружку – и со всей дури бросился на него.

Удар пришелся по спине, глухой, несильный. Парень выпрямился, обернулся. В его глазах не было даже злости. Было раздражение, как от назойливой мухи. Он размахнулся и ударил Яррика backhand'ом по лицу. Мир на секунду погас, наполнился звоном и болью. Яррик рухнул.

– И этого придурка прихватить, – сказал староста, глядя на отца. – На лесоповал. Пусть отрабатывает за отца. Год. Или корову забираем сейчас.

Отец смотрел на лежащего сына, на плачущую жену, на свою согнутую, бесполезную спину. В его глазах было не отчаяние. Была пустота полного поражения. Он кивнул.

Яррика подняли, скрутили руки. Ночку вывели из хлева. Она мычала, пугаясь, упиралась. Мать сидела на земле, обняв колени, и качалась из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами.

Год на лесоповале был не адом. Адом было бы хоть какое-то разнообразие. Это был монотонный, каторжный труд: холод на рассвете, комары у болота, скрип пилы, врезающейся в сырую сосновую древесину, крики надсмотрщиков, похлебка из гнилой рыбы и плесневелой муки. Здесь Яррик научился ненавидеть системно. Не отдельных людей. Систему. Тот невидимый порядок, по которому такие, как он и его отец, были расходным материалом, дровами для печки чужого благополучия. Надсмотрщик, бывший солдат Валерьев, любил повторять: «Знай свое место, щенок. Ты родился таскать – вот и таскай. А рожденные править – правят. Так устроен мир».

Яррик верил ему. Пока не услышал слухи.

Слухи принесли новые заключенные – бродяги, мелкие воришки. Они шептались у костра о каком-то командире на западе. Не бароне. Не лорде по крови. О бывшем наемнике, который поднял знамя против самих Валерьев. Который говорил, что место человека должно определяться не рождением, а силой и умением. Который ломал цепи.

Для Яррика это были не политические лозунги. Это была физическая, почти осязаемая правда. «Сила и умение» против «рождения». Его отец был сильным, пока не сломала шахта. Он, Яррик, был умелым – научился валить дерево быстрее многих. Но их место было на дне. Потому что родились они не в тот живот.

Когда его год закончился, он вернулся в Подгорье. Отца не было – он умер от чахотки за два месяца до того. Мать стала тенью. Сестра Агна, теперь подросток, смотрела на мир тем же пустым, выученным страхом.

Именно тогда через деревню прошел первый отряд. Не Каина еще, а каких-то вольных стрелков, уже носивших на нашивке стилизованный сломанный замок. Они не грабили. Они купили у местных еду, заплатив медью, и говорили с людьми. И один из них, седой ветеран с лицом, как изрубленный топором дуб, сказал на сходке:

– Старый мир сгнил. Он держится на том, что такие, как вы, боятся поднять голову. На том, что вы верите, что должны таскать их дрова. А они – править. Но право дается не кровью. Право берется. Тот, кто сильнее и умнее, тот и должен править. И мы идем это доказать.

Яррик слушал, стоя на окраине, и чувствовал, как в его груди закипает не знакомая ярость, а холодное, кристальное понимание. Это был закон. Новый закон. Не «знай свое место», а «займи свое место, если сможешь». В этом была ужасающая, освобождающая честность.

Он подошел к ветерану после сходки.

– Я хочу с вами.

Тот окинул его оценивающим взглядом – худого, но жилистого парня со шрамом от удара на скуле и глазами, в которых уже не было детства.

– Умеешь что?

– Рубить. Слушаться. Ненавидеть по делу.

Ветеран, которого позже Яррик узнает как Рока, хмыкнул.

– Ненависть – плохое топливо. Оно быстро сгорает. Нужна дисциплина. Понимание цели. Сможешь?

– Научусь, – сказал Яррик.

Он ушел из деревни на рассвете, не оглядываясь. Он не шел мстить конкретно старосте или управляющему. Он шел ломать сам принцип, который их породил. Систему, в которой его отец был обязан умереть в черной дыре, его мать – сломаться, а он сам – стать рабом за долг в три меры зерна.

Когда он впервые увидел Каина – невысокого, молчаливого человека с глазами цвета старой стали – он не увидел в нем спасителя или героя. Он увидел орудие. Молот, который нужен был, чтобы разбить прогнивший насквозь мир. И Яррик был готов стать частью этого молота. Не из любви. Из холодного расчета. Расчета, который говорил: чтобы больше никогда не стоять на коленях перед сытым старостой, пока уводят твою корову, нужно стать сильнее всех. И новый порядок, порядок силы и права сильного, давал ему этот шанс.

Его корни были не в высоких идеалах. Они были в грязи, в долге, в унижении и в трупе отца, вынесенном из шахты. И из этой грязи проросла не любовь к справедливости, а железная, беспощадная вера в один простой закон: тот, кто сильнее, прав. А чтобы быть правым, нужно быть сильным. Все остальное – сказки для слабых, которые еще не поняли, как устроен мир.

ГЛАВА 2.2: КАМЕНЬ И ВОЛНА

За пять лет до того, как дым Мрачных Врат потянулся к Узкой Переправе, Лиру звали иначе. В городе Линнвальде, что стоял на слиянии двух рек, она была сестрой Лианой, помощницей при храме Святой Алины Милостивой и одной из лучших акушерок в округе. Не по диплому (женщинам их не давали), а по умению, переданному от матери, которая служила при той же больнице для бедных.

Ее мир был миром запахов: сухих целебных трав в кладовой, кипяченой воды с уксусом, свежего белья и подчас – медной, терпкой крови. Миром звуков: сдержанных стонов, первого крика новорожденного, бормотания молитв. И миром строгих, но ясных правил. Здесь служили страждущим. Здесь боль и радость приходили без различия сословий, и милосердие считалось долгом.

До той ночи.

Роды у леди Амели, супруги барона Верлена, начались преждевременно и пошли не так. Лиану, как наиболее опытную, вызвали из храма в богатый дом на холме. Она шла через пустынные ночные улицы, неся свой кожаный ранец с инструментами и травами, и чувствовала холодный камень тревоги под сердцем. Леди Амели была хрупкой, болезненной, а ребенок лежал неправильно.

В опочивальне, пропахшей ладаном и дорогими духами, царила тихая паника. Сам барон, краснолицый мужчина с влажными глазами, метался у дверей. Лиана отстранила суетливого цирюльника-мужчину, чьи руки тряслись от страха перед госпожой, и погрузилась в работу. Часы слились в один долгий, изматывающий кошмар. Она делала все, что знала: разворачивала, давала отвары для сил, пыталась облегчить невыносимую боль. Леди Амели, совсем девочка, сжимала ее руку так, что кости хрустели, и смотрела на нее огромными, полными ужаса глазами.

К рассвету стало ясно: спасти можно либо мать, либо ребенка. Цирюльник, дрожа, прошептал об этом барону. Барон, обливаясь потом, крикнул: «Ребенка! Наследника!»

Лиана посмотрела на лицо леди Амели. На ее беззвучную мольбу. И нарушила правило. Правило, предписанное церковью и законом: воля мужа – закон для жены. Ее тело – его собственность. Ребенок – его продолжение.

Она кивнула цирюльнику и сделала то, что считала единственно человечным в этой комнате, насквозь пропитанной страхом и собственничеством. Она попыталась спасти мать.

Это не сработало.

Леди Амели истекла кровью в ее руках, так и не увидев сына. Мальчик, синий и бездыханный, умер через несколько минут. Тишина, наступившая после последнего хрипа женщины, была страшнее любых криков.

Лиана стояла на коленях в луже крови, остывающей на дорогом восточном ковре, и смотрела на свои красные до локтей руки. Она не чувствовала ни победы, ни поражения. Только леденящую пустоту.

Барон Верлен не кричал. Он вошел, увидел два трупа, увидел ее, и его лицо стало маской из белого мрамора, в котором горели только черные, бездонные глаза.

– Колдунья, – прошипел он. – Убийца. Ты принесла в мой дом порчу.

Ее не пытали. Не было громкого суда. Было быстрое, тихое «разбирательство» в покоях епископа. Барон пожертвовал на новый алтарь. Епископ, старый, уставший человек, избегавший ее взгляда, вынес решение: «Профессиональная несостоятельность, повлекшая гибель. Впредь запретить практику под страхом отлучения и тюрьмы. В назидание – публичный знак».

Знаком стала ее правая рука. Ее, акушерки, инструмент и гордость. Палач храмового капитула (не обычный палач, а утонченный специалист) зажал ее кисть в тисках и молотком раздробил сустав указательного пальца. Хруст кости заглушил ее собственный крик. Боль была ослепительной, всепоглощающей. Но хуже боли был взгляд епископа, смотрящего в сторону, и беззвучные губы, шепчущие молитву о прощении… вероятно, за себя.

Ее выбросили за ворота Линнвальда как падаль. Никто из «сестер» и «братьев» по храму не вышел проводить. Она шла, прижимая искалеченную, опухшую руку к груди, и мир вокруг рассыпался на осколки. Все, во что она верила – милосердие, долг, справедливость Божья – оказалось фасадом. Фасадом, за которым сильные решали судьбы слабых, прикрываясь молитвами и золотом. Ее попытка быть человечной в бесчеловечной системе стоила ей всего.

Она добралась до Узкой Переправы почти трупом. Местный старик-угольщик пожалел ее и пустил пожить в заброшенную сторожку. Палец сросся криво, навсегда лишившись тонкой чувствительности. Она больше не могла шить, не могла вышивать, с трудом держала иглу. Но держать пестик и толочь травы – могла.

Она больше не молилась. Она не верила в справедливость. Она верила только в причину и следствие. Рана вызывает боль. Боль требует лечения. Лечение – это набор действий: очистить, перевязать, дать отвар. Никакой морали. Никакого выбора между «правильным» и «неправильным». Только биология. Только практика.

Когда пришла война и первые раненые заполонили ее порог, она не видела в них героев или злодеев. Она видела поврежденную плоть. Ту самую плоть, которая болела, кровоточила и умирала одинаково – и у баронессы на шелковых простынях, и у крестьянина в грязи. Системы менялись, знамена – сменялись, а боль оставалась прежней. И ее место было здесь, у этого котла с кипящими бинтами, в своем маленьком, тихом царстве причинно-следственных связей, последнем бастионе против абсурдного, кричащего безумия мира, который все решал силой.

Она стала камнем. Неподвижным, холодным, о который разбивались волны чужих страданий, оставляя на нем лишь временную, соленую влагу. Камню не нужно было выбирать сторону. Ему нужно было просто быть. И выдерживать напор.

Поэтому, когда в ее хижину вошел капитан в синем мундире с глазами, полными наивной ярости за «справедливость», она смотрела на него без гнева и без надежды. Она видела в нем еще одну волну. Красивую, мощную, несущуюся с грохотом высоких слов. И знала, что в конце концов он тоже разобьется о берег реальности, оставив после себя лишь пену и мокрый песок.

А камень останется.

Солнце над гарнизоном Белой Башни было иным. Оно не пробивалось сквозь дождевые тучи, а лилось с высокого, чистого неба, заливая светом беленые стены, ровные плацы и ухоженные садики перед офицерскими домами. Здесь пахло не гарью и страхом, а нагретым камнем, скошенной травой и свежим хлебом из солдатской пекарни.

Капитан Элиас Валтан даже в этот час, едва занявшийся рассвет, был безупречен. Темно-синий мундир с серебряными пуговицами сидел на нем так, будто вырос вместе с ним. Ни морщинки, ни пылинки. Он стоял на небольшом балконе своей резиденции, впитывая утреннюю тишину, нарушаемую лишь размеренным шагом часовых да криком петуха где-то внизу, в посаде.

Белая Башня была не просто форпостом. Это был символ. Осколок старого порядка, закона и долга, встроенный в дикие предгорья. Здесь правила не сила кулака, а Кодекс. Тот самый, что висел в позолоченной раме в зале совета: «Сила – в справедливости. Честь – в милосердии. Долг – в верности». Элиас не просто верил в эти слова. Он выстроил из них весь свой мир.

– Капитан, – раздался за его спиной твердый, но уважительный голос.

Элиас обернулся. На пороге стоял его заместитель и старый друг, лейтенант Гаррет. Лицо Гаррета, обычно спокойное и насмешливое, было сегодня вырезано из гранита.

– Гонец из Узкой Переправы. С нарочным.

Легкая тень пробежала по лицу Элиаса. Он кивнул и прошел внутрь, в свой кабинет – просторную комнату с картами на стенах, тяжелым дубовым столом и библиотекой в резном шкафу. За столом уже сидел худощавый, бледный от усталости юноша в запыленной дорожной плаще. Перед ним стояла нетронутая кружка с водой.

– Говори, – приказал Элиас, занимая место в кресле. Гаррет встал у двери, скрестив руки на груди.

Гонец выдохнул, словно готовился поднять тяжесть.

– Капитан… Мрачные Врата пали. Три дня назад.

Воздух в комнате застыл. Элиас не двинулся, только пальцы его правой руки легонько сжали край стола.

– Подробности.

И юноша выложил их. Словно выплеснул ведро ледяной воды. Ночной штурм. Измена ворот. Резня в южном крыле. Пленные, сброшенные на копья… И казнь. Кастеляна Оррика. Молот. Холодный, безэмоциональный приказ нового хозяина форта – какого-то лорда Каина. Знамя со сломанной цепью.

Элиас слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но Гаррет, знавший его двадцать лет, видел, как темнели его глаза – от привычного цвета морской волны до оттенка грозового неба. Как мелкие мышцы у виска начали слегка пульсировать.

Когда гонец замолчал, в кабинете повисла тишина, которую резал лишь отдаленный лязг оружия с плаца – утренняя тренировка.

– Оррик… – тихо произнес Элиас. – Он служил с моим отцом. Честный солдат. Чести больше, чем ума. – Он поднял взгляд на гонца. – А мирные? Посад?

– Бегут, капитан. Кто куда. В Узкой Переправе уже полтысячи беженцев. Говорят, у нового… у Каина… нет пощады никому. Он называет это «очищением».

Слово «очищение» прозвучало в устах юноши как богохульство. Элиас медленно поднялся и подошел к окну. Он смотрел на свой гарнизон – на выстроившихся в шеренги солдат, на женщин, несущих на рынок корзины, на детей, гоняющих по краю плаца деревянную обруч. На мир, который он поклялся защитить.

– Чудовище, – беззвучно прошептал Гаррет из своего угла. В его голосе кипела ярость. – Просто чудовище.

Элиас обернулся. На его лице не было ни ярости, ни ужаса. Была абсолютная, кристальная ясность. Такая же, как в день, когда он в семнадцать лет дал свою первую клятву.

– Нет, Гаррет. Не чудовище. Чудовищами пугают детей. Это – человек. Злой, расчетливый, могущественный человек. И он посмел поднять руку на закон, на порядок, на сам смысл того, что значит быть цивилизованным. Он думает, что сила дает право на жестокость. Он глубоко заблуждается.

Его голос звучал не громко, но с такой несущей силой, что даже уставший гонец выпрямил спину.

– Что прикажете, капитан? – спросил Гаррет, уже чувствуя знакомый холодок решимости в груди.

– Собрать Совет офицеров. Через час. И… – Элиас на мгновение задумался, его взгляд упал на старый, потертый штандарт в углу – личный штандарт его отца, серебряный сокол на синем поле. – И вели вынести на плац Большое Знамя. И мой щит.

Гаррет резко кивнул и вышел, на ходу отдавая приказы дежурному. Гонец, получив кивок Элиаса, поспешно ретировался.

Через час плац перед Белой Башней представлял собой идеальный прямоугольник выстроившегося войска. Пехота в синих плащах, лучники, немногочисленная конница – все, кто мог держать оружие. В полной тишине. Перед строем, на невысоком деревянном помосте, стоял Элиас. Рядом с ним на древке трепетало на утреннем ветру Большое Знамя гарнизона – тот же серебряный сокол. У ног капитана лежал его круглый щит, начищенный до зеркального блеска, с тем же гербом.

Элиас не кричал. Он говорил. И его голос, поставленный и чистый, достигал самого края плаца.

– Солдаты Белой Башни! К вам пришла весть, от которой стынет кровь. На западе, в Мрачных Вратах, воцарилось не варварство. Варварство можно понять. Там воцарилось сознательное, расчетливое зло под знаменем сломанной цепи!

Он сделал паузу, его взгляд скользил по знакомым лицам – молодым и старым, полным гнева и недоумения.

– Они убили не только солдат. Они убили саму идею пощады. Они растоптали закон войны и мира. Они думают, что, сеяв ужас, они сеют силу. – Элиас поднял руку, указывая на свое знамя. – Но сила не в страхе! Сила – в справедливости! Честь – в милосердии к побежденному! Долг – в защите слабого от произвола сильного! Вот на чем стоит наш мир! Вот что мы обязаны защитить!

Он наклонился и поднял щит. Солнце ударило в полированную сталь, ослепительной вспышкой промелькнув по строю.

– Этот щит мой отец нес в битве при Речной Заводи. Он защищал им женщин и детей, когда рухнули стены. Он не сломался. Не сломилась и его вера. И моя – тоже. – Элиас повернул щит к солдатам. – Я клянусь перед вами и перед лицом павших, таких как честный Оррик: я найду этого лорда Каина. Я остановлю его. Я покажу ему и всем, кто забыл, что есть в этом мире сила, которую не сломить жестокостью. Силу правого дела. И если для этого мне придется отдать жизнь, я отдам ее без сожаления. Ибо есть вещи дороже жизни. Честь. Долг. Справедливость.

Он не требовал клятвы взамен. Он ее уже получил. В замершей тишине плаца стояла такая напряженная, звенящая преданность, что ее почти можно было потрогать. Затем старый сержант в первом ряду, без команды, ударил себя кулаком в латунную кирасу. Раз. Второй. К нему присоединился другой, третий. Через мгновение весь плац гремел мерным, яростным стуком – древней солдатской клятвой молчания. Это был звук грозы, рождающейся в ясном небе.

Элиас стоял, вобрав в себя этот гул, этот гнев и эту веру. В его глазах горел чистый, незамутненный огонь. Он видел перед собой путь – прямой, как клинок. Путь героя, идущего на зло. Ни тени сомнения. Ни грамма страха. Только долг и ясная, как этот горный воздух, правда.

Он не знал, что где-то в пяти лигах к востоку от Мрачных Врат женщина с пепельными глазами в это самое время стирала с раны солдата пепел того самого форта, уже не веря ни в чистоту знамен, ни в простоту путей. Он не мог этого знать.

Для капитана Элиаса Валтана мир в тот миг все еще делился на черное и белое. И он был абсолютно уверен, на какой стороне стоит.

ГЛАВА 3.1: КОЛОДЕЦ

Десять лет назад его звали Кей. Он командовал не армией, а отрядом. Сорок наёмников, выживших там, где сломались регулярные части лорда Верника. Их называли «Щенками» за молодость и «Серыми» – за цвет выцветших плащей. Каин помнил запах того лагеря: дёготь, кислое пиво и страх, который пахнет, как мокрый пепел.

Контракт был простым. Крепостца на переправе. Удержать трое суток до подхода главных сил Верника. За это – тройной оклад и право на трофеи.

Штурм занял меньше часа. Крепостца была дырявой, гарнизон – пьяным и деморализованным. «Серые» вломились через пролом в южной стене, зачистили двор, подняли знамя Верника над зубчатым парапетом. Потери – двое раненных. Кей отдал приказ сбросить трупы защитников в колодец посреди двора. Не из жестокости. Из гигиены. Разлагающиеся тела на солнце – источник заразы. В колодце они никому не мешают. Тактика.

На вторые сутки пришло известие от разведдозора. Не регулярные силы противника, а орда. Сброд из дезертиров, голодных крестьян и мелких баронов, объединившихся под одним знаменем. Более трёхсот человек. Они окружили крепостцу плотным кольцом, перекрыв все пути.

Первый штурм «Серые» отбили. Без паники, методично, как учил их Кей. Потери – семь человек. Но проблема была не в людях. Проблема была в воде.

Колодец во дворе был единственным источником. Глубокий, с каменной кладкой. Трупы на дне уже начинали разлагаться. Вода стала мутной, с маслянистой плёнкой и сладковатым запахом гнили. Пить её было противно. Но жажда сильнее брезгливости.

К вечеру второго дня в живых осталось двадцать три человека. У семи началась лихорадка – возможно, от воды, возможно, от ран. В цистернах с дождевой водой оставалось на пару глотков на брата.

Именно тогда прибыл гонец от Верника. Мальчишка лет шестнадцати, с простреленным животом, сумевший просочиться сквозь кольцо осады. Он вручил Кею кожаную трубку и умер, не проронив ни слова.

В трубке был один пергамент. Ни печати, ни подписи. Три слова, выведенные острым, скупым почерком:

«Держать. Ценой всего.»

Кей вышел на стену. Его люди смотрели на него снизу. Они не просили о чуде. Они ждали решения. Как механики ждут указаний от инженера, когда машина даёт сбой.

Решение пришло не как озарение. Оно пришло как расчёт.

Двадцать три человека. Восемь уже с лихорадкой. Запасы воды отравлены. Моральный дух держится на честном слове и тройном окладе. Честное слово ничего не стоит, а оклад не получит мёртвый. Они не продержатся до заката. Они сломаются. Сломленные солдаты либо откроют ворота, либо бросятся в бессмысленную вылазку. И контракт будет провален.

Кей спустился во двор. Подозвал Грома и Молота – братьев-близнецов, тупых, как булыжники, и преданных, как сторожевые псы.

– Среди нас предатель, – сказал он ровным голосом, без эмоций. – Он отравил колодец. Связался с осаждающими. Его нужно вычислить. И казнить. Публично.

Братья переглянулись. В их глазах не было ни ужаса, ни возмущения. Был вопрос.

– Кто, капитан?

Кей медленно обвёл взглядом двор. Его взгляд скользнул по лицам, остановился на самом молодом. Парнишка по кличке Бычок. Сирота, подобранный у дороги два года назад. Верный до глупости. Недалёкий. Идеальный кандидат.

– Он, – сказал Кей, кивнув в сторону Бычка.

Гром и Молот даже не поморщились. Они были инструментами. Инструменты не обсуждают приказ. Они схватили Бычка, который не сопротивлялся, лишь смотрел на Каина широко раскрытыми, непонимающими глазами.

Кей поднялся на ящик из-под провианта.

– Внимание! – его голос, хриплый от недосыпа, резал тишину. – Вода отравлена. Нас пытаются сломить изнутри. Предатель найден. Правосудие свершится здесь и сейчас.

Он не смотрел на Бычка. Он смотрел на своих солдат. На их усталые, озлобленные лица. Им нужна была не правда. Им нужна была причина. Причина их жажды. Причина их страха. Причина, которую можно ненавидеть, которую можно уничтожить.

– Казнь через утопление, – объявил Кей. – В воде, которую он отравил.

Это было изящно. Цинично и изящно. Он не просто устранял слабое звено. Он превращал его смерть в ритуал. В очищение. Тело Бычка, погружённое в колодец, должно было стать последней, самой отвратительной примесью. После этого вода – психологически – снова стала бы пригодной для питья. Не потому что очистилась. Потому что была «искуплена».

Гром и Молот подтащили Бычка к краю колодца. Парень забился, закричал что-то нечленораздельное. В последний момент его взгляд встретился со взглядом Каина. В нём не было ненависти. Был ужас. И, возможно, проблеск понимания. Понимания того, что его смерть – всего лишь тактический ход.

Его сбросили. Всплеск был негромким. Пузыри на поверхности лопнули через несколько секунд.

Наступила тишина. Кей первым подошёл к колодцу, зачерпнул ковшом мутной воды. Он почувствовал запах гнили и медной крови. Сделал большой, театральный глоток. Желудок сжался спазмом, но лицо его осталось каменным.

– Вода чиста, – провозгласил он. – Предатель искупил вину. Теперь пьём все.

Один за другим, молча, солдаты подходили к колодцу, черпали и пили. Они пили не воду. Они пили новый порядок. Порядок, в котором смерть невинного становилась лекарством от страха. Порядок, в котором ложь была крепче стали, если её произносили с нужной интонацией.

Они продержались до заката. А на рассвете четвёртых суток на горизонте показались знамёна Верника. Осада была снята.

Плату Кей получил сполна. И кое-что большее.

В ту ночь, после ухода войск Верника, он один стоял у колодца. Луна освещала тёмную воду. Где-то на дне лежали два десятка трупов врагов и один – парня с доверчивыми глазами.

Каин не чувствовал триумфа. Не чувствовал вины. Он чувствовал ясность.

Он доказал себе теорему: людьми можно управлять, если дать им простой выбор между хаосом и жестокой логикой. Они выберут логику. Всегда. Неважно, насколько она чудовищна. Важно, чтобы она была единственной.

Именно тогда Кей перестал быть наёмником. Он стал архитектором. Архитектором реальности, где он один определял, что такое чистота, правда и справедливость. Где колодец с трупами можно было объявить источником жизни, и все поверят. Потому что альтернатива – смерть от жажды.

Он увёл «Серых» на север, к новым контрактам. А колодец остался с ним. Не как рана. Как первый чертёж. Как доказательство работоспособности метода.

И годы спустя, когда он будет стоять в часовне Мрачных Врат и наблюдать, как молот Торвала опускается на голову кастеляна Оррика, он вспомнит не боль детства. Он вспомнит тихий всплеск в каменной шахте и вкус гнилой воды на губах. Вкус абсолютной, ничем не ограниченной власти. Не сладкой. Трезвой. Как сталь.

Это и было рождением Каина. Не из мести. Из расчёта.

ГЛАВА 3.2: ТЯЖЕСТЬ ЩИТА

Вечер в Белой Башне накануне выступления был тихим и тягучим, как застывший мед. Шум дневной подготовки стих, остались лишь редкие шаги часовых на стенах да треск догорающих поленьев в камине капитанских покоев.

Элиас стоял перед портретом отца. Не парадным, в латах и с орденами, а тем, что висел здесь всегда, в этой самой комнате, где вырос. На нем Орен Валтан был изображен в простом полевом мундире, слегка помятом, с усталой, но доброй улыбкой в складках у глаз. Он сидел на камне у костра, а за его спиной угадывались горы и вечернее небо. Художник поймал не героя, а человека. Именно этого человека Элиас помнил настоящим.

Он не был героем в обычном смысле. Орен Валтан был капитаном пограничной заставы, честным служакой, верным присяге и Кодексу. Он верил в Империю, в закон, в то, что долг, исполненный добросовестно, рано или поздно будет вознагражден справедливостью системы. Он научил этому сына. И умер от этой веры.

Элиас закрыл глаза, позволив памяти нахлынуть. Не славной смерти в бою, о которой он говорил солдатам. А долгого, унизительного угасания.

Вернувшись с той самой засады в ущелье, где погибла большая часть его отряда, Орен был сломан. Не только телом – стрела повредила легкое, оставив его с вечным хриплым кашлем. Он был сломан духом. Система, которой он служил, обернулась к нему безразличным, каменным лицом. Ранение признали «не связанным с прямым выполнением боевой задачи» – формально, он попал в засаду по своей неосторожности. Пенсию сократили до жалких грошей. На просьбы о помощи в лечении приходили отписки с гербовой печатью. Старые сослуживцы, сделавшие карьеру в тылу, отворачивались. Милостыню? Подачка? Отец, сжав челюсти, отказывался.

Элиас, тогда пятнадцатилетний паж при гарнизоне, видел, как гордый, прямой человек медленно сгибается под грузом нищеты и забвения. Видел, как тот самый Кодекс, красиво выгравированный на стене в зале, в жизни служил лишь ширмой для цинизма и равнодушия. Отец угасал два года. В последние дни он уже не вставал, только смотрел в окно на тренировочный плац, где маршировали новые солдаты. Однажды он позвал Элиаса.

– Сын… – его голос был шепотом, прорывающимся сквозь хрипы. – Они… они украли у меня все. Честь… здоровье… будущее. Не дай украть у тебя. – Он схватил руку Элиаса ледяными пальцами. – Но не мсти. Месть… она съедает душу. Будь… лучше. Будь тем, чем должна быть система. Честной. Справедливой. Не на словах. В деле. Пусть твоя безупречность будет… упреком им всем. Молчаливым. Живым упреком.

Он умер той же ночью. Элиас стоял у его кровати, сжав кулаки, и клялся не плакать. Он клялся не стать мстителем. Он клялся стать исправленной ошибкой. Живым памятником не тому, чем система была, а тому, чем она должна была быть. Его безупречность, его фанатичная преданность Кодексу – это был не наивный идеализм. Это был сознательный, выстраданный вызов. Брошенный не Каину – тот был лишь следствием, гнойником на теле той же прогнившей системы. Его вызов был брошен миру, который убил его отца не мечом, а равнодушием.

Он открыл глаза. На столе рядом с портретом лежал тот самый щит отца. Не парадный, а боевой, со следами ударов, с вмятиной от алебарды, которую Орен принял на себя, прикрывая отступающих раненых. Элиас взял его. Он был тяжелым. Не физически – морально. В этой тяжести был груз обещания, данного умирающему. Груз ответственности за идеал, который никто, кроме него, уже, кажется, не разделял.

Завтра он поведет этих людей на войну. Не за империю, которая забыла своих героев. Не за лордов, которые предадут его при первой возможности. Он поведет их за призрак. За тень справедливости, которая когда-то, возможно, существовала, а может, и нет. Он будет играть роль безупречного рыцаря в спектакле, где все остальные актеры давно забыли свои роли. И, возможно, погибнет, как и отец, непонятый и преданный.

Но в этом и был смысл. Не в победе. В самом факте существования такой фигуры, как он. В попытке быть щитом – не для системы, а от системы, для тех, кого она должна была защищать, но бросала на произвол судьбы.

Он повесил щит на специальный крюк у кровати, где тот висел всегда. Не как реликвию. Как соучастника. Как молчаливого свидетеля его клятвы.

– Я постараюсь, отец, – тихо сказал он пустой комнате. – Я буду лучше. Даже если это никому не нужно. Даже если это погубит меня. Потому что если и я сломаюсь… тогда твоя смерть, и смерть твоих людей, и вся эта ложь под названием «честь» – все это действительно не будет значить ровным счетом ничего.

Он погасил свечу. В темноте силуэт щита на стене был похож на надгробный камень. Камень, под который он сам лег заживо, приняв на себя тяжесть идеала. Он был не героем, отправляющимся на подвиг. Он был живым памятником, идущим на войну, чтобы доказать, что понятия, высеченные на его стене, еще могут быть чем-то большим, чем просто красивыми словами для трусов и циников.

Это был его крест. И он решил нести его до конца, зная, что этот конец, скорее всего, будет тихим, одиноким и бессмысленным для всех, кроме него самого.

Зал совета в Белой Башне был устроен по образцу старых королевских аудиенций – длинный стол из темного дуба, высокие стрельчатые окна с витражами, изображавшими добродетели, и тяжелый, резной стул во главе для хозяина. Сегодня за столом сидели не офицеры гарнизона, а трое гостей. И воздух здесь пах не воском и стариной, а дорогими духами, перегаром и страхом.

Элиас сидел во главе, отодвинув стул, чтобы не оказаться в ловушке между спинкой и столом. Он был в парадном мундире, и серебро на нем сверкало холодно, в пиру контрасту с его собеседниками.

Справа от него развалился в кресле лорд Бренвик, владелец обширных, но малолюдных земель к северу. Полный, с заплывшими от хорошего жития глазками, он методично разламывал в толстых пальцах витую булочку, даже не пытаясь скрыть скуку. Его богатый, расшитый золотом дублет обтягивал брюхо как переспевший плод.

Напротив Бренвика, сидевшая с выпрямленной, как палка, спиной, была леди Элоиза де Монфор. Худая, с лицом птицы и острым, оценивающим взглядом. Ее черное платье было лишено украшений, кроме одного – фамильного перстня с огромным темным сапфиром, который она постоянно поворачивала на пальце. Она представляла интересы торговых гильдий, чьи караваны могли оказаться под ударом.

Третий, сидевший слева от Элиаса, почти жался к нему, – юный барон Фредерик, унаследовавший титул и долги полгода назад. Его лицо, покрытое легким пушком, то бледнело, то заливалось краской. Он не смотрел ни на кого, кроме своих рук, теребивших край плаща.

– Итак, капитан, – протянула леди Элоиза, ее голос был сухим, как шелест пергамента. – Вы собрали нас, чтобы сообщить, что на западе завелся опасный зверь. Это известно. Вопрос в том, что вы предлагаете делать? И, что более важно, чего вы ждете от нас?

Элиас сложил руки на столе. Он провел совещание с офицерами – там был гнев, ярость, готовность маршировать хоть сейчас. Здесь была иная атмосфера. Тухлая.

– Я жду выполнения ваших вассальных клятв, – сказал он четко. – Мрачные Врата – ключ к долине. Пока они в руках у этого Каина, под угрозой все ваши владения, леди Элоиза – ваши торговые пути, лорд Бренвик – ваши пастбища. Он не остановится. Такие, как он, не останавливаются.

Бренвик фыркнул, отправляя в рот очередной кусок булки.

– Вассальные клятвы, капитан, давались законному дому Валерьев. Который, как мы знаем, был вырезан этим самым… Каином. Клятвы умерли вместе с ними. Теперь мы имеем дело с суровой реальностью. У меня – тридцать копейщиков и полсотни крестьян с вилами. Вы предлагаете мне погнать их на штурм форта? – Он усмехнулся, и крошки полетели на дубовую столешницу.

– Я предлагаю объединить силы, – не повышая голоса, парировал Элиас. – У меня – триста обученных солдат. У вас у всех есть люди, ресурсы. Вместе мы можем выставить отряд, способный осадить Мрачные Врата или, как минимум, заблокировать Каина в долине, пока не подойдут регулярные войска с востока.

– Регулярные войска? – вскрикнул юный барон Фредерик, и все взгляды устремились на него. Он сглотнул, понизив голос до писка. – А что, если они… не придут? Слухи говорят, что на востоке свои проблемы. Империя…

– Слухи – удел трусов, барон, – резко оборвал его Элиас, и юноша съежился. – Даже если с востоком задержка, наша задача – удержать фронт здесь. Показать, что закон не сломлен.

Леди Элоиза повернула перстень.

– «Закон», капитан, – произнесла она с легкой, ядовитой усмешкой. – Очень возвышенно. Но закон имеет обыкновение меняться в зависимости от того, чьи знамена реют над крепостью. Валерьи были законными правителями, пока не перестали ими быть. Что, если этот Каин… окажется эффективным правителем? Он навел порядок. Жестокий, но порядок. Может, торговые пути под его защитой окажутся даже безопаснее? В конце концов, он не трогает тех, кто не сопротивляется, верно?

Элиас почувствовал, как по его спине пробежала волна леденящего гнева. Он вгляделся в ее сухое, умное лицо. Она не боялась. Она просчитывала. Каин для нее был не чудовищем, а новой переменной в уравнении прибылей и убытков.

– Он убивал пленных, леди, – сказал Элиас, и его голос наконец зазвенел сталью. – Сбрасывал их на копья своих же солдат. Приказал казнить сдавшегося командира, того, кто открыл ему ворота. Вы называете это «порядком»? Это – варварство. И оно заразно. Сегодня он убивает солдат, завтра начнет резать купцов, которые «недостаточно» платят за «безопасность».

– А сегодня вы предлагаете нам отдать наших людей и наши деньги на войну, исход которой неясен, – парировала Элоиза. – Это тоже риск. Может, более высокий.

Бренвик отодвинул тарелку, с удовлетворением потер руки.

– Вот именно! Я, например, не собираюсь разорять свои и без того скудные запасы на какую-то рыцарскую авантюру. Пусть этот Каин сидит в своем форте. Горная долина – небогатое место. Может, нажрется и уснет. А мы тем временем… укрепим свои замки. Для самообороны. Самое разумное.

«Самое разумное». Элиас смотрел на них – на жадного труса, на циничную расчетливую стерву, на перепуганного ребенка. Это были те, кого он должен был защищать. Те, чьи интересы олицетворял закон. И они готовы были предать этот закон при первом же намеке на опасность, при первой возможности сговориться с силой.

– Значит, вы отказываетесь? – спросил он, и его голос стал тихим, опасным.

– Мы предлагаем благоразумие, капитан, – сказала Элоиза, вставая. Ее тень упала на витраж с изображением «Справедливости». – Соберите ваших триста героев. Идите и сразитесь со злом. Если победите – мы будем первыми, кто вознесет вам хвалу и подтвердит ваши законные права на… на руководство обороной региона. Если проиграете… – Она слегка пожала узкими плечами. – Что ж, значит, новый порядок был сильнее. И нам придется иметь дело с ним.

Бренвик, кряхтя, поднялся вслед за ней.

– Да-да. Геройствуйте на здоровье. А нам надо… нам надо подумать. Обсудить. Фредерик, иди.

Юный барон метнул на Элиаса взгляд, полный немой жалости и стыда, и почти побежал за ними, спотыкаясь о порог.

Элиас остался один в большом, внезапно опустевшем зале. Солнечные лучи, проходя через витраж, бросали на его неподвижную фигуру разноцветные пятна. Красное – на сердце. Синее – на лицо. Зеленое – на сжатые в кулаки руки.

Он смотрел на дверь, через которую только что вышли воплощения того мира, который он поклялся защищать. И впервые за много лет его уверенность дала трещину. Не из-за страха перед Каином. Из-за омерзения перед ними.

Гаррет вошел без стука, его лицо было мрачным.

– И? – коротко бросил он.

– Они уходят, – сказал Элиас, не оборачиваясь. – Бренвик – трус. Де Монфор – готова продаться любому, кто даст гарантии ее караванам. Мальчишка просто боится.

– Значит, идем в одиночку? Триста против всего, что есть у Каина?

Элиас наконец повернулся. В его глазах, всего час назад горевших чистым пламенем, теперь плескалась холодная, горькая решимость.

– Нет. Не в одиночку. Мы идем вопреки. Вопреки их трусости, вопреки их цинизму. – Он подошел к окну, глядя на свой плац, где солдаты чистили оружие, готовясь к походу, о котором еще не знали. – Они думают, что сила – в умении приспосабливаться. В умении выживать любой ценой. Они ошибаются. Сила – в умении сказать «нет». Даже когда это неразумно. Даже когда это смертельно. Особенно тогда.

Он говорил это для Гаррета, но в первую очередь – для себя. Чтобы заглушить в себе шепот сомнения: А что, если они правы? Что, если ты ведешь своих людей на смерть ради принципов, которые никому, кроме тебя, не нужны?

Нет. Он отшвырнул эту мысль. Его долг был ясен. Каин – зло. Зло нужно уничтожить. Все остальное – дымовые завесы, которые устраивают слабые духом, чтобы оправдать свое бездействие.

– Отдай приказ, – сказал он Гаррету, и его голос снова стал командным, твердым. – Выступаем на закате. На легке. Цель – Узкая Переправа. Там мы получим свежие разведданные и решим, как подступиться к Мрачным Вратам.

Гаррет кивнул, видимо, ожидая такого исхода.

– А они? – он кивнул в сторону, где скрылись лорды.

– Оставьте их, – ответил Элиас, и в его тоне прозвучало ледяное презрение. – Пусть сидят в своих замках и ждут, пока мир решит их судьбу за них. Мы пойдем и попробуем мир изменить.

Когда Гаррет ушел, Элиас остался один со своей праведной яростью и первым, едва уловимым осадком горечи на губах. Он все еще был героем. Но мир вокруг него перестал быть безупречным. Он увидел, что «добро» – это не только светлое знамя на плацу. Это еще и грязь компромиссов, трусость союзников и тихий, рациональный цинизм тех, кого он считал своей паствой.

Путь вперед лежал через эту грязь. И его безупречный синий мундир уже был обречен ее запачкать.

ГЛАВА 4.1: ВЕЧЕР ЦИНИКОВ

Тишина в кабинете после ухода лордов была густой, липкой, как смола. Она впитывала в себя запах недопитых дорогих вин, крошек от булки Бренвика и пыли, поднятой с порога спешно ретирующимися гостями. Элиас стоял у стола, смотря на пустые кресла. Его пальцы все еще сжимали край дубовой столешницы так, что костяшки побелели.

Гаррет первым нарушил молчание. Он негромко хлопнул дверью, повернул ключ в замке (жест ненужный, но красноречивый) и подошел к буфету. Он налил в два простых глиняных кубка вина – не то дорогое, что подавали гостям, а обычное, кисловатое, солдатское. Поставил один кубок перед Элиасом.

– Пей. Пока не закипел.

Элиас не отреагировал. Он смотрел на вино, и ему казалось, что он видит в темно-рубиновой жидкости отражение их лиц – жадного, трусливого, циничного.

– Они… – начал он и замолчал, потому что слова были бессильны.

– Они крысы, – спокойно, без эмоций, договорил Гаррет, отхлебнув из своего кубка. – Крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля. Или ищут, как устроиться на новом. Ничего удивительного.

– Это не крысы! – взорвался Элиас, наконец отрывая взгляд от стола. – Это лорды! Люди, давшие клятву! На которых держится закон! Если они… если они такие, то за что мы сражаемся, Гаррет? За их право торговаться с тираном?

Гаррет поставил кубок, его глаза, привыкшие к лишениям и смерти, смотрели на друга с усталым, беспощадным пониманием.

– Мы сражаемся за то, чтобы выжить. Они – за то, чтобы сохранить свое барахло. Разные цели. Ты просто ошибся, думая, что они с тобой в одной лодке. Они – на своей барже. И готовы продать тебя вместе с твоей лодкой, если цена будет right.

– Это цинизм, – прошипел Элиас.

– Это реальность, – поправил Гаррет. – Ты сегодня впервые увидел ее без прикрас. Приветствую в клубе.

Он прошелся по кабинету, его сапоги глухо стучали по каменным плитам.

– Они предложили тебе быть их щитом. Бесплатным. Пока ты держишь удар, они сидят в замках и считают деньги. Если ты проиграешь – они первыми принесут дань Каину. Я удивлен, что де Монфор не предложила тебе уже сейчас стать его сборщиком налогов. За процент, конечно.

Каждое слово било точно в цель, снимая слой за слоем с благородного идеализма Элиаса, обнажая гнилую, неприглядную подложку. Ему стало физически плохо.

– Значит… значит, мы одни. Триста человек против всего, что есть у Каина. И это… это правильно? Ты считаешь, нам надо просто сложить оружие? Или бежать?

– Нет, – резко сказал Гаррет. – Надо перестать быть рыцарем в сияющих доспехах. Надо стать… хирургом. Холодным. Расчетливым. Как он.

– Как Каин? – Элиас смотрел на него с отвращением и ужасом. – Ты предлагаешь мне перенять его методы?

– Я предлагаю тебе использовать его логику против него! – в голосе Гаррета впервые прорвалась долго сдерживаемая ярость. – У него все просто: сила дает право. У этих подонков, – он мотнул головой в сторону, где уехали лорды, – тоже: выгода дает право. А у тебя что? «Кодекс»? Который они предали? «Долг»? Который они проигнорировали? Элиас, они только что выкопали могилу твоим принципам и плюнули в нее! Проснись!

Он подошел вплотную, его лицо было совсем близко.

– Ты хочешь победить? Найди их слабое место. Бренвик труслив. Угрожай ему разрывом договоров на поставку зерна его соседям. Де Монфор жадна. Пообещай ей монополию на торговлю в долине после победы. Или намекни, что Каин таких, как она, вешает на воротах как спекулянтов. Заставь их бояться тебя больше, чем его. Или полезными тебе. Это язык, который они понимают.

Элиас отшатнулся, будто от удара. В голове его стучала фраза: «Заставь их бояться тебя больше, чем его». Это был путь Каина. Путь страха. И Гаррет, его самый преданный друг, предлагал ступить на него. Из лучших побуждений.

– И чем тогда я буду отличаться от него? – тихо спросил он. – Тем, что у меня благородная цель? Каин уверен, что у него цель благородная. Все злодеи в этом уверены, Гаррет.

– Тогда ничем, – холодно ответил Гаррет. – Но ты будешь жив. И, возможно, победишь. А твои благородные принципы, оставшись чистыми, лягут в могилу вместе с тобой и всеми нашими солдатами. Выбирай: чистая совесть и поражение. Или грязные руки и шанс. Третьего, как говорится, не дано.

Он допил вино и поставил кубок на стол с глухим стуком.

– Подумай. Но недолго. Каин не ждет. А эти твари, – он снова кивнул в сторону двери, – уже, наверное, пишут ему учтивые письма с предложением услуг.

Гаррет вышел, оставив Элиса одного в опустевшем, наполненном тенью предательства кабинете.

Элиас подошел к окну. На плацу горели факелы, мерно шагали часовые. Его люди. Те, кто верил ему. Кто готов был умереть за его «кодекс». А он здесь, в кабинете, только что обсуждал, как шантажировать и запугивать таких же, как он, правителей. Ради их же блага. Ради «шанса».

Он взял свой кубок с вином. В темной жидкости дрожала тень факела. Он поднес его к губам и выпил залпом. Вино было кислым и горьким. Как этот вечер. Как первый глоток истины о мире, в котором он жил – мире, где принципы были удобной сказкой для дураков, а реальностью правили страх и выгода.

«Вечер циников». Он был не прав. Циник здесь был всего один – Гаррет, уставший и беспощадно трезвый. А он, Элиас, был просто наивным ребенком, которому только что разбили его игрушечный замок из принципов. И теперь ему предстояло решить: строить новый из грязного камня реальности. Или умереть, сжимая в руках осколки старого, красивого и бесполезного.

Он поставил пустой кубок рядом с полным, который предназначался гостю. Два кубка. Два пути. Он еще не знал, какой выберет. Но он уже знал, что отныне каждый его выбор будет отдаваться во рту этой самой горечью. Горечью прагматизма. Горечью вечера, когда он перестал быть просто героем и стал командующим, обреченным на компромиссы.

За окном завыл ветер, предвещая бурю. Или войну. Для него это уже стало одним и тем же.

Лесная тропа к западу от Узкой Переправы не была дорогой. Это был лишь звериный след, расширенный контрабандистами и теперь используемый разведчиками Элиаса. Воздух здесь был густым, влажным и полным запахов хвои, прелой листвы и далекой, но неумолимо приближающейся осени.

Отряд капитана двигался почти бесшумно. Двести человек вместо трехсот – остальные остались держать Башню и обеспечивать тыл. Они шли в легких кольчугах, с затемненными доспехами, без знамен. Элиас, вопреки обычаю, шел не в центре, а в голове колонны рядом со своим лучшим следопытом, Талем. Его синий мундир был прикрыт темно-зеленым плащом.

Остановились они на рассвете второго дня, когда Таль, припав к земле у края небольшой поляны, замер и поднял сжатый кулак. Элиас подполз к нему.

– Дым, – беззвучно прошептал следопыт, указывая чуть левее, где сквозь деревья виднелся просвет неба. – И запах. Костер, каша… и лошади. Много.

Элиас кивнул. Разведка из Узкой Переправы говорила о небольшом отряде Каина, грабящем хутора в лесистой холмистой местности. «Молодые волки», как назвал их старый Мирон, «которым не терпится попробовать мяса». Идеальная цель для первого удара – чтобы поднять дух своих и показать Каину, что сопротивление живо.

Он отдал приказы тихими, четкими жестами. Половина лучников залезла на деревья по флангам поляны. Пехота с копьями и щитами растянулась в линию в кустарнике. Конница – два десятка всадников – осталась скрытой в лощине, готовая ударить с тыла, когда враг дрогнет. План был прост, изящен и отработан. Классическая засада.

Они ждали чуть больше часа. Солнце уже начало пригревать, разгоняя утренний туман, когда на поляну вышли люди.

Их было около пятидесяти. Не регулярные солдаты в мундирах со сломанной цепью, а именно что «молодые волки» – разношерстная банда в смеси трофейных доспехов и походной робы. Они вели с собой троих пленных – двух мужчин и женщину, с связанными за спину руками, и тащили навьюченную поклажей клячу. Шли громко, смеялись, перебрасывались похабными шутками. Один, похожий на предводителя, с окладистой рыжей бородой, нес на плече не секиру, а окровавленную ножку барана, от которой он периодически откусывал.

Элиас, наблюдая из укрытия, почувствовал холодную волну удовлетворения. Все было как на учениях. Противник – недисциплинированный, неосторожный. Его люди были на местах. Он поднял руку, давая сигнал лучникам.

Первый залп был подобен внезапному граду. Десять человек в центре группы рухнули, не успев понять, что произошло. С деревьев посыпались стрелы, нашпиговывая поляну смертью. Рев, крики, замешательство. Рыжебородый предводитель бросил баранину и, ревя, начал орать приказы, пытаясь собрать людей в кучу.

Тогда из кустов с глухим лязгом и боевым кличем вышла стена щитов и копий Элиаса. Идеально ровная, смертоносная. Они шли медленно, неспешно, как каток. Остатки отряда Каина, успевшие опомниться, встретили их яростно, но беспорядочно. Зазвенело железо, захлюпали первые удары.

Элиас стоял чуть позади строя, наблюдая. Его сердце билось ровно, с профессиональным холодком. Все шло по плану. Вражеский отряд будет смят, остатки обратятся в бегство и попадут под сабли его конницы. Быстро. Чисто. Урок для Каина.

Именно в этот момент он увидел лицо женщины-пленницы. Она была молода, в разорванном платье, с грязными следами на щеках. Когда началась резня, она упала на колени, пытаясь закрыть голову связанными руками. Рядом с ней, метнувшись в панике, оказался один из «волков» – совсем юный, почти мальчик, с перекошенным от ужаса лицом. Он, увидев надвигающуюся стену щитов, в отчаянии схватил девушку за волосы и приставил к ее горлу кривой нож, закричав что-то нечленораздельное – то ли угрозу, то ли мольбу.

Солдат Элиаса, огромный детина по имени Борк, бывший лесоруб, находившийся на правом фланге строя, увидел это. Увидел нож у горла женщины и, не раздумывая, в ярости нарушил строй. Он с ревом ринулся вперед, намахнувшись тяжелым боевым топором.

«Нет!» – хотелось крикнуть Элиасу. По уставу, строй не ломать. Угрозу пленному должна нейтрализовать легкая пехота или лучник. Но было поздно.

Топор Борка рассек воздух и вонзился в плечо юнца, почти отрубив руку. Нож беспомощно упал. Но инерция удара была чудовищна. Острие топора, пройдя через тело врага, с размаху ударило flat-стороной по виску девушки. Раздался короткий, влажный щелчок. Она рухнула как подкошенная, даже не вскрикнув.

На миг все замерло. Борк, тяжело дыша, смотрел на то, что натворил. На его лице было сначала недоумение, затем медленно нарастающее осознание. Юнец, которому он отрубил руку, катался по земле, захлебываясь криком.

А потом что-то сорвалось. Оставшиеся в живых «волки», увидев это, не побежали. Они завыли от бешеной, отчаянной ярости. «Убийцы! Мясники!» – закричал кто-то. И они, забыв о дисциплине, о тактике, бросились в последнюю, самоубийственную атаку. Не на строй, а на Борка и на ближайших солдат. Это была не битва, а кровавая свалка.

Пришлось вводить конницу раньше времени, чтобы остановить бойню. Когда последний враг был зарублен или сдавлен в кольце, на поляне воцарилась тяжелая, пьяная от адреналина и ужаса тишина. Пахло кровью, кишками и мочой.

Элиас прошел через это пекло, его сапоги вязли в красной грязи. Он подошел к Борку. Тот сидел на корточках рядом с телом девушки, уставившись в землю. Его топор валялся рядом.

– Встать, – сказал Элиас. Его голос прозвучал глухо.

Борк поднял на него глаза. В них плескался животный, непонимающий ужас.

– Капитан… я… я не хотел… Она же…

– Я видел, что ты хотел, – перебил Элиас. Он не мог сейчас позволить себе сострадание. – Ты нарушил строй. Ты погубил пленную и спровоцировал ненужные потери. – Он посмотрел вокруг. Пять его солдат лежали мертвыми, еще несколько раненых стонали. Все из-за этого провала дисциплины.

Гаррет подошел, вытирая окровавленный клинок.

– Остальных пленных спасли. Мужчин. Они говорят, девушка была сестрой одного из них. С хутора, что сожгли.

Элиас кивнул, не в силах вымолвить слово. Его первая победа. Тактически безупречная. И морально – грязная, уродливая, пахнущая ошибкой и смертью невинной.

Он приказал похоронить своих и собрать трофеи. Врагов, по обычаю, следовало оставить на растерзание воронам. Но, глядя на юное, искаженное болью лицо того, кому Борк отрубил руку (мальчик истек кровью, так и не замолчав), Элиас не смог.

– Закопайте и их, – сквозь зубы бросил он Гаррету. – И найдите того… предводителя. Рыжего. Если жив, приведем для допроса.

Но рыжебородого не нашли. Видимо, он сбежал в самый начальный хаос. Унеся с собой весть о нападении.

На обратном пути в Узкую Переправу отряд шел не в победном, а в похоронном строю. Никто не пел. Борк шел в самом хвосте, под конвоем, как преступник. Его товарищи смотрели на него не с осуждением, а с тяжелым, мрачным пониманием. Это мог быть я.

Элиас шел впереди, и в ушах у него стоял тот самый звук – не звон стали, а тот короткий, влажный щелчок. Звук, который разделил его жизнь на «до» и «после». До этой поляны он вел солдат на подвиг. Теперь он вел их через первую лужу крови, в которой утонула часть его безупречной правды.

Он спас двух пленных. Уничтожил отряд врага. Показал, что может бить. Но ценой этой победы стала невинная жизнь и пятно на совести его человека. И самое страшное – он понимал логику Борка. В ярости, желая спасти, тот убил. Разве это не было отражением его собственного порыва? Рваться вперед, спасать, уничтожать зло… не обращая внимания на то, кто может оказаться под лезвием твоего топора?

В Узкой Переправе их встречали не как героев. Лира, стоя на пороге своей хижины и глядя на колонну с ранеными и опущенными головами, лишь молча покачала головой. В ее пепельных глазах не было осуждения. Была лишь усталая, древняя как мир констатация: Вот и они принесли свое эхо. Свое кровавое эхо.

Элиас, снимая плащ, почувствовал, как что-то тяжелое и неочищаемое намертво прилипло к его безупречному синему мундиру. Это была не грязь. Это был оттенок серого.

ГЛАВА 5.1: ПЕРВАЯ НОЧЬ

Возвращение в Узкую Переправу было похоже на внос в деревню чумного поветрия. Не с торжеством победителей, а с тяжелым, заразным молчанием поражения – не военного, а какого-то иного, душевного.

Лагерь разбили на краю деревни, подальше от хижин. Не из высокомерия. Из чувства стыда. Отряд Элиаса не чувствовал себя победителем. Они чувствовали себя окровавленными, воняющими потом и страхом людьми, которым неловко смотреть в глаза местным. Они принесли сюда не защиту, а эхо бойни.

Костра развели несколько – не для тепла, а чтобы что-то делать руками. Очищали оружие, которого почти не использовали. Чинили сбрую, которая не рвалась. Занятие для рук, чтобы не думать. Но глаза выдавали. Они были пустыми, или слишком ярко горели, или бегали, не находя точки опоры.

Борк, огромный детина, сидел в стороне от всех, у большого валуна. Он смотрел на свои руки. На правой, между большим и указательным пальцем, засохла бурая корочка – не его крови. Он пытался соскрести ее ногтем, но она не поддавалась. Его лицо, обычно простое и добродушное, было искажено какой-то детской, непонимающей гримасой. Он все время повторял одно и то же движение – легкое вздрагивание плечом, как будто стряхивая невидимую тяжесть.

К нему подошел молодой лучник, товарищ.

– Борк, иди к костру. Согреться надо.

Тот даже не повернул головы.

– Она… она же хотела встать, – прошептал он так тихо, что товарищ едва расслышал. – Я видел… она дернулась, когда я…

Он не договорил. Лучник, помертвев, похлопал его по плечу и отошел, не зная, что сказать. Что можно сказать?

Где-то у другого костра кто-то попытался затянуть похабную солдатскую песню. Голос дрогнул на второй строчке и сорвался. Воцарилась тишина, еще более тягостная, чем пение.

Именно в эту тишину вошла Лира.

Она шла одна, с пустой плетеной корзиной в руках. Ее серое платье и фартук были чистыми, резко контрастируя с грязью и копотью на солдатах. Она шла прямо, не сворачивая, ее пепельные глаза скользили по лицам, по окровавленным бинтам, по пустым взглядам. В ее движении не было страха. Была усталая, холодная деловитость.

Она подошла к группе у центрального костра, где сидел сержант, деливший скудную добычу – несколько трофейных ножей, пряжку.

– Где тело девушки? – спросила она ровным, низким голосом, который перекрыл легкий шепот и скрип углей.

Сержант, мужчина лет сорока с лицом, покрытым шрамами, поднял на нее глаза.

– Какая девушка?

– Та, что погибла сегодня. На поляне. Ее привезли с вами. Где она?

Солдаты переглянулись. Никто не думал о телах врагов. Их сбросили в овраг по дороге. Но эта… ее положили на одну из повозок с ранеными, потому что она была… она была не в форме. Это казалось неправильным – бросить ее, как прочих.

– Вон там, у повозки с зеленым бортом, – буркнул наконец один из солдат, не глядя на нее.

Лира кивнула и пошла туда. За ней потянулись взгляды – недоуменные, стыдливые, злые. Кто эта женщина? Что ей нужно от мертвой девчонки?

Она откинула кусок брезента на повозке. Под ним лежало тело, завернутое в чей-то грубый плащ. Лира аккуратно отогнула ткань у лица. Девушка была очень молодой. Грязь и кровь на щеке не могли скрыть черт, которые еще недавно были, наверное, милы. Лира на секунду закрыла глаза, ее губы плотно сжались. Затем снова накрыла лицо и начала осторожно вытаскивать тело из повозки.

– Эй! – окликнул ее сержант, поднимаясь. – Ты куда это?

– Хоронить, – коротко ответила Лира, не останавливаясь.

– Это же… это одна из них! – не найдя другого слова, сказал сержант.

– Это человек, – поправила его Лира, обернувшись. Ее взгляд упал не только на сержанта, но и на всех, кто смотрел на эту сцену. – И она умерла на вашей земле. По вашему обычаю, мертвых предают земле. Или у вас иной обычай?

В ее тоне не было вызова. Была простая констатация, от которой становилось не по себе. Сержант замялся, что-то пробормотал и сел обратно, уставившись в огонь.

Лира, хрупкая на вид, с неожиданной силой взвалила тело себе на плечо и понесла к краю лагеря, в сторону небольшого березового перелеска, где хоронили своих.

Элиас, наблюдавший за этой сценой из тени своей походной палатки, почувствовал, как в горле у него встал ком. Этот простой, безмолвный акт – унести тело, чтобы похоронить, – был страшнее любой речи. Он был живым укором. Он показывал, что даже в смерти есть порядок, которого не было в их жизни сегодня.

Он вышел из тени и пошел за ней, не отдавая себе отчета, зачем.

Он нашел ее на опушке. Она уже выкопала неглубокую яму простой саперной лопаткой, которую, видимо, взяла у кого-то из солдат. Она опускала тело в могилу, поправила складки плаща на лице.

– Вы не должны были этого делать, – тихо сказал Элиас, остановившись в нескольких шагах.

– Кто-то должен, – ответила она, не оборачиваясь, и начала закидывать яму землей. – Вам, видимо, некогда. У вас война.

– Она была врагом.

Лира наконец подняла на него глаза. В сумерках они казались почти белесыми.

– Была. Теперь она – труп. И трупу все равно, под каким знаменем он служил. Ему нужна могила, чтобы не распространять заразу и не пугать живых. Это практический вопрос, капитан. – Она снова взялась за лопату. – Вы принесли сюда свою войну. Она здесь останется. В земле. В памяти. В кошмарах ваших солдат. Вы не сможете ее просто увести, когда вам надоест. Она въелась. Как эта грязь. – Она указала лопатой на его сапоги, вымазанные в той же бурой земле, что была на поляне.

Элиас молчал. Ее слова были как холодный душ. Она не обвиняла его в жестокости. Она констатировала последствия. Как врач, ставящий диагноз: «Заражение. Источник – вы».

– А что мне делать? – спросил он, и в его голосе прозвучала та самая детская беспомощность, которую он не позволял себе показать перед другими.

– Лечить, – сказала она, закончив закапывать и утрамбовывая землю ногой. – Тех, кого можете. Своих. Чужих, если дойдут руки. И молиться, чтобы ваша война не принесла сюда чуму. Потому что от чумы я не знаю лекарства.

Она воткнула лопату в землю у края могилы, как простой деревянный крест, взяла свою пустую корзину и пошла обратно к деревне. Не оглядываясь.

Элиас остался один у свежей могилы в березовом перелеске. Где-то за спиной, в лагере, кто-то застонал во сне. Залаяла собака. Он смотрел на темный ком земли и думал о том, что Лира была права. Они принесли сюда не просто бой. Они принесли смерть. И смерть, в отличие от солдат, не уходит по приказу. Она оседает. В земле. В воде. В воздухе. В душах тех, кто ее видел.

Он повернулся и пошел к лагерю. К своим солдатам. К тем, кто уже начал заражаться этой тихой, беспокойной болезнью после первой крови. Ему предстояло стать для них не только командиром, но и… чем? Целителем душ? Он не знал как. Но он знал, что с этой ночи что-то изменилось. Война перестала быть абстрактным «походом на зло». Она стала конкретной, как эта могила на опушке. И пахнущей той же сырой, холодной землей.

ГЛАВА 5.2: ПРИЗРАК В ЛАГЕРЕ

Боль была привычной. Сперва – острая, жгучая вспышка в плече, где тупой стороной топора он ударил себя, пытаясь остановить замах. Потом – глухая, ноющая боль в спине от падения. Потом – боль от перевязки, когда Лира, не глядя ему в глаза, залила рану жгучим зельем и туго стянула бинтами.

Но это была не та боль.

Та боль жила в звуке. Коротком, влажном, хрустящем щелчке, который стоял у него в ушах, заглушая всё: шум лагеря, храп товарищей, даже стук собственного сердца. Он слышал его, когда закрывал глаза. Слышал в редкие мгновения тишины между командами. Этот звук стал фоном его существования.

Борк сидел у потухающего костра на краю лагеря в Узкой Переправе, в стороне от других. Его огромное тело, обычно занимавшее так много места, съёжилось, втянуло голову в плечи. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Правую, перебинтованную, он почти не чувствовал – она немела от перетянутой повязки. Левую – чистую, сильную, привыкшую держать древко топора.

Он сжимал и разжимал левую ладонь. Раз. Два. Простое движение. Механика. Но в голове прокручивалась иная механика, сбившаяся, роковая. Он видел всё снова, как в замедлении: нож у горла девушки. Её испуганные, широко раскрытые глаза. Свой собственный рёв, вырвавшийся из груди не по команде, а из какого-то тёмного, животного инстинкта спасти. Он видел, как его тело, большое и неповоротливое, вдруг стало легким, как пух. Как он нарушил строй. Как топор, продолжение его руки, взметнулся в воздухе, описывая дугу, красивую и смертельную.

И затем – не удар. Соскальзывание. Страшная, неверная геометрия. Он целился в руку парня, в плечо, хотел снести эту руку с ножом. Но парёнок дёрнулся. Девушка, испугавшись замаха, инстинктивно рванулась навстречу, пытаясь вырваться. И плоская сторона топора, та, что должна была оглушить, ударила её в висок. Не лезвием. Просто тяжелым, тупым железом, несущим всю инерцию его ярости и его силы.

Щелчок.

Не громкий. Точно не громкий. Но для Борка он заглушил весь мир.

После этого всё стало тусклым, как под водой. Крики. Свалка. Потом – тишина на поляне, нарушаемая только стонами. И он стоял над ней. Над этой… девочкой. Её глаза были ещё открыты, но в них не было испуга. В них уже ничего не было. Стеклянные, ничего не видящие пуговицы. А из виска, куда ударил топор, сочилась тонкая струйка крови, смешиваясь с грязью.

Его вырвало. Прямо там, на поле, рядом с ней. Потом были голоса, руки, которые отвели его в сторону. Капитан. Его взгляд. В том взгляде не было гнева, в котором Борк нуждался. Было что-то хуже – холодное, оценщивое разочарование, как к мастеру, испортившему дорогую заготовку.

А потом – суд в хижине у знахарки. И приговор. Не смерть. Не расстрел. Что-то другое.

«Ты больше не солдат, Борк. Ты – рабочий. Ты будешь копать могилы… Без права называть этих людей товарищами.»

Слова капитана жгли сильнее любого клейма. Они не отнимали жизнь. Они отнимали смысл. Всё, что делало Борка Борком: быть частью строя, быть сильным плечом для товарища, быть «нашему Борку», на которого можно положиться в рукопашной. Теперь он был никто. Вещь. Живой укор.

Его отселили от отряда. Спал он теперь не в общей палатке, а в сарае с инвентарём, среди лопат, кирок и смрада старой кожи. Утром сержант, не глядя на него, бросал: «На могилы. Глубже». И он шёл. Копал. Для своих. Для чужих. Земля была одинаковой – холодной, вязкой, безразличной.

Однажды, копая общую могилу для павших в той стычке, он наткнулся на тело того самого парня, которому отрубил руку. Юнца. Лицо было серым, восковым, рот открыт в беззвучном крике. Борк остановился, опершись на лопату. Его снова вырвало, хотя в животе уже давно было пусто.

К нему подошёл Лео, тот самый, что позже взбунтуется. Лео посмотрел не на могилу, а на Борка. В его глазах не было сочувствия. Было жёсткое, неумолимое понимание.

– Видишь? – тихо сказал Лео. – Из-за тебя. Он мог выжить, если бы ты не полез. И она. И ещё пятеро наших. Ты думал, ты герой? Ты – яма. В которую всё проваливается.

Лео ушёл. Борк остался стоять над ямой, над телом, над своей тошнотой. Слова Лео врезались в него точнее, чем любой упрёк капитана. Они были правдой. Самой простой, арифметической правдой. Он хотел спасти одну жизнь – и погубил семь. Он был не орудием спасения. Он был орудием хаоса. Сломанным орудием.

Ночью, в сарае, он не спал. Он смотрел в темноту, и перед ним вставало её лицо. Не в момент удара. Раньше. Когда их только взяли в плен. Она шла, спотыкаясь, испуганная, но не плакала. У неё была странная, тонкая шея, и прядь тёмных волос прилипла к вспотевшей щеке. Она была живая. А он сделал её не-живой. Навсегда.

Он поднял свою левую руку, ту, что была чиста, и уставился на неё в темноте. Эта рука держала топор. Эта рука совершила движение. Он мысленно прокручивал его снова и снова, пытаясь найти тот момент, где можно было свернуть, остановиться, ударить иначе. Но каждый раз в конце был щелчок.

«Я не хотел». Эти слова, которые он сказал капитану, теперь казались ему детским лепетом. Миру было всё равно, чего он хотел. Миру был важен результат. А результат лежал в могиле, которую он выкопал своими же руками.

Он встал, вышел из сарая. Ночь была холодной, звёздной. На краю лагеря, у того самого берёзового перелеска, где Лира похоронила девушку, стоял простой деревянный колышек. Ни имени, ни знака. Просто место.

Борк подошёл и опустился на колени перед ним. Он не молился – не умел. Он просто сидел, положив свою здоровую, сильную, убийственную руку на холодную землю.

– Прости, – прошептал он в могильный холмик. Голос его был хриплым, чужим. – Я… я не знал.

Но земля молчала. Она не принимала извинений. Она только хранила то, что ему доверили, и что он не сберёг.

Он понял тогда наказание капитана. Смерть была бы милосердием. Казнь – очищением. А это… это было бессрочное тюремное заключение в собственном теле. В теле, которое помнило каждый мускул того удара. В памяти, которая воспроизводила звук. В сердце, которое теперь билось не для братства, а для того, чтобы каждый день просыпаться и снова браться за лопату, копая ямы для тех, кто погиб из-за тебя.

Он был больше не солдатом. Он был своей собственной могилой. И копать её предстояло до конца своих дней.

Утром его снова позвали на работу. Новая партия тел из разведки, попавшей в засаду. Борк молча взял лопату и пошёл. Его шаги были тяжёлыми, но ровными. В ушах, как всегда, звучал тот щелчок. Он стал саундтреком его новой жизни. Вечным, неумолимым, личным адом, который он заслужил, пытаясь быть героем.

ГЛАВА 5.3: ЯМА

Рассвет застал Борка уже на ногах. Не по трубе горна – его больше не будили общие команды. Его будил холод, пробиравшийся сквозь щели сарая для инвентаря, и тупая, ноющая боль в неправильно сросшейся руке. Он сидел на своем тюфяке из грязной соломы, уставясь в серый пол перед своими босыми ногами. Одеяла у него не было – только тот самый плащ, в который когда-то завернули тело девушки с поляны. Он не мог заставить себя выбросить его, но и надеть – тоже. Плащ лежал свернутым в углу, как обвинение.

Дверь скрипнула. Вошел дежурный сержант – не его бывший командир, а другой, угрюмый мужчина с вечно недовольным лицом. Он бросил на пол возле Борка краюху черного хлеба и кружку с мутной водой.

– На могилы. Глубже, – бросил он, даже не глядя, и вышел, хлопнув дверью.

Борк медленно, как автомат, поднял хлеб, откусил. На вкус он был как зола. Он запил водой, встал и начал одеваться. Его прежняя форма, с нашивками, лежала там же, в углу. Он носил теперь рваные штаны и грубую холщовую рубаху, какие выдавали военнопленным. Разницы не было.

На улице лагеря уже кипела жизнь. Солдаты строились на утреннюю поверку, шутили, чистили оружие. Когда Борк вышел из сарая, несколько человек, стоявших неподалеку, замолчали и отвернулись. Не со злостью. С неловкостью. С ним теперь было неудобно. Он был ходячим напоминанием об ошибке, о крови, о том, что даже у «своих» может сорваться крыша. Его избегали, как прокаженного.

Он прошел к складу, взял свою лопату – ту самую, что воткнута была у могилы девушки. Деревянная рукоять уже была протерта до гладкости в месте хвата его ладоней.

Первая могила была для своих. Солдат, умерший ночью в лазарете от заражения крови. Борк не знал его имени. Он начал копать на краю березовой рощи, где уже рядами уходили в землю свежие холмики. Земля после дождей была тяжелой, вязкой. Каждый ком он отбрасывал с тихим кряхтением. Работа была монотонной, почти медитативной. В ней не нужно было думать. Только копать. Глубже. Прямее.

Когда яма стала ему по грудь, к месту похорон подошли несколько человек. Капрал и двое солдат несли тело, завернутое в серый брезент. Они молча опустили его на край, увидели Борка, переглянулись.

– Борк, – кивнул капрал, сухо. Не «наш Борк». Просто Борк. Безличное обращение к инструменту.

Борк молча кивнул в ответ, выбрался из ямы и помог им аккуратно опустить тело на дно. Когда они ушли, он остался один. Он должен был закопать. Но сначала он стоял, глядя на бесформенный сверток в яме. Там лежал человек. Возможно, тот самый, с кем он делил пайку неделю назад. Возможно, кто-то, кому он когда-то спас жизнь в стычке. Теперь он был просто телом, которое нужно спрятать, чтобы не распространяло запах.

Он взял лопату и начал закидывать землю. Сначала она глухо стучала о брезент, потом звук стал мягче, приглушеннее. И вот уже на месте ямы рос холмик, ничем не отличающийся от других.

– Следующая, – сказал у него за спиной тот же сержант. – Для них. За лагерем, у оврага.

«Они» – это пленные солдаты Каина, умершие от ран. Их не хоронили на своем кладбище. Их сбрасывали в общую яму на отшибе.

Борк покорно пошел за сержантом. Место у оврага было пустынным, унылым. Там уже лежала груда из пяти тел, сброшенных как дрова. От них исходил сладковатый, тошнотворный запал. Борка вырвало. Сухим, болезненным спазмом, потому что в желудке почти не было пищи.

– Копай рядом, – приказал сержант и отошел покурить в сторонке.

Борк начал копать. Земля здесь была каменистой. Лопата звякала. Он копал медленнее, его поврежденная рука ныла. Вдруг лезвие со звоном ударилось о что-то металлическое. Он отбросил землю. В яме лежал проржавевший солдатский котелок, а рядом – маленькая, истлевшая деревянная фигурка лошадки, детская игрушка. Кто-то здесь уже был похоронен давно. Может, после прошлой войны. Может, просто бродяга.

Борк остановился, опершись на лопату. Он смотрел на игрушку, и в его голове, словно прорвав плотину, хлынули образы. Не девушка с поляны. Другое. Его собственная деревня. Он, маленький, лет семи, вырезает такую же лошадку из обломка сосновой коры для младшей сестренки. Она смеется, тянет к ней ручонки. Солнце. Запах хлеба из печи. Отец, еще живой и сильный, хлопает его по плечу: «Молодец, сынок. Защитник, кормилец».

Защитник.

Он посмотрел на свои руки, покрытые мозолями и грязью. На лопату – орудие могильщика. На груду чужих тел, которые ему предстояло закопать как мусор.

Что он защитил? Кого накормил?

Из его горла вырвался звук, похожий на сдавленный стон. Сержант нахмурился, сделал шаг к нему.

– Чего встал? Кончай дело.

Борк не двинулся с места. Он смотрел на игрушку. И вдруг понял. Он уже в могиле. Он сам ее себе и копает, с того самого момента, как нарушил строй. Каждый день – новый слой земли на его живом теле. Он хоронил себя, хороня других.

– Я… не могу, – прохрипел он. Это были первые слова, которые он произнес за несколько дней.

– Что? – сержант бросил окурок, подошел ближе. – Повтори.

– Не могу их… так, – Борк махнул лопатой в сторону груды. – Как падаль.

Сержант смерил его взглядом, полным презрительного недоумения.

– А как, по-твоему? С почестями? Они враги, Борк. Ты, кстати, тоже теперь никто. Так что копай, пока не заставили. Или хочешь к ним в яму? Место найдется.

Борк посмотрел на сержанта, потом на тела, потом снова на игрушку в земле. Что-то в нем, огромное и тяжелое, надломилось. Не ярость. Не протест. Смирение. Полное, абсолютное.

Он молча кивнул, снова вонзил лопату в землю. Он копал. Ровно, методично, как хорошая, исправная машина. Он выкопал яму, сбросил туда тела одного за другим. Не глядя на лица. Потом закопал. Утрамбовал землю ногами.

Когда все было кончено, сержант, проверяя, пихнул ногой в свежий холм.

– Нормально. Теперь иди к ручью, вымой инструмент. И себя заодно. Воняешь смертью.

Борк пошел к ручью. На берегу он опустил лопату в воду, смывая с лезвия липкую глину. Потом умыл лицо. Вода была ледяной. Он смотрел на свое отражение в темной воде, на искаженное, обросшее щетиной лицо с пустыми глазами. Он не узнавал себя.

Он поднял взгляд и увидел на другом берегу другого могильщика. Тоже в рваной одежде. Пленный Каина, который хоронил своих, убитых в стычке. Тот тоже мыл лопату. Их взгляды встретились через ручей. Ни ненависти, ни сочувствия. Только одна и та же усталая, животная покорность в глазах. Два биологических организма, выполняющих одну и ту же функцию по утилизации отходов войны.

Борк отвернулся, взвалил чистую лопату на плечо и побрел обратно в лагерь, к своему сараю. К своему хлебу и воде. К своей яме, которую он будет копать завтра, и послезавтра, и до конца своих дней.

Он был больше не солдатом. Он был элементом ландшафта. Частью цикла: жизнь – смерть – яма. И в этой простоте была своя, страшная, нечеловеческая правда. Та самая правда, которую он, пытаясь быть героем, не смог вынести. А теперь стал ее неотъемлемой частью.

Лагерь у подножия Мрачных Врат не был похож ни на что, что Марк видел прежде. Он ожидал увидеть хаотичное скопище палаток, костров, пьяных солдат и награбленное добро – обычную картину после успешного, жестокого штурма. Вместо этого перед ним раскинулся город из холста и дерева, подчиненный железной логике.