Читать онлайн Однажды вечером на перекрёстке бесплатно

Предисловие

Эта книга, написанная двумя исследователями мифотворчества и древних рукописей, представляет собой попытку сводного и систематизированного изложения мифов и легенд некоторых народов мира, а также их оценки с современной точки зрения. В данное исследование включены мифологические представления и сюжеты, хотя и выросшие на основе народной фантазии, но прошедшие обработку в среде жрецов, религиозных мыслителей и философов.

В книге мифология рассматривается как: – система мифов, совокупность древних представлений о мире; – форма общественного сознания и способ осмысления действительности, характерный для ранних этапов развития человечества.

Мифология с одной стороны включает фантастические нарративы о сотворении мира (космогонические мифы), деяниях божеств и героев, происхождении человека (антропогонические мифы), природных явлений и социальных институтов; а с другой стороны – отражает попытки объяснить неизвестное: устройство Вселенной, причины стихийных бедствий, жизнь и смерть.

Поэтому данное произведение авторов не претендует на статус безусловной истины: оно должно осознаваться как художественное творчество и допускать вариативность. Данные притчи не стремятся к эмпирической проверке и универсальности; они заменяют причинность повествованием и символикой.

Глава 1. Однажды поздним вечером.

Эта история началась поздним вечером. Вне исторического хроноса, в одной из горных долин на перекрёстке путей встретились у костра три мудреца.

Заварив на раскалённых углях ароматный напиток и разлив его в пиалы, первый из мудрецов, пришедший к костру – Григорий, по прозванию Просветитель1, предложил двум другим побеседовать о природе Бога и реальности.

– Братья, – начал Григорий, – истинная вера ведёт к Единому Богу, Творцу неба и земли. В Нём – источник бытия, любви и спасения. Разве не видите вы, что многобожие и лицемерное двуличие лишь разделяют душу?

– О, Григорий! – ответствовал другой мудрец, Адурбад. – В нашем учении тоже есть Единый – Ахура-Мазда, Владыка мудрости. Но рядом с Ним вечно противостоит Ангра-Майнью, дух разрушения. Мир —поле битвы добра и зла. Как можешь ты отрицать эту борьбу?

Адурбад, пришедший к костру из Персии, был ни кто иной, как сам Махраспандан – зороастрийский верховный жрец.

– А что, если и Ахура-Мазда, и Ангра-Майнью, и даже сам Единый Бог – лишь имена, лишённые собственной сущности? – спросил мудрецов Нагарджуна и улыбнулся. – Всё возникает зависимо; ни одно явление не имеет «самобытия». Потому и борьба, и творение – лишь видимости.

Родившийся в Индии, во II веке нашей эры в брахманской семье, Нагарджуна, использовал метод прасанга, называемый также отрицательным аргументированием, чтобы показать противоречивость философских категорий, включая те, что присутствуют в брахманистских текстах. Для брахманов Брахма – это Бог, который творит мир; и мир, который он творит, зовется Брахмандой, «яйцом Брахмы». Этот мир – не только внешний вещественный мир, подчиняющийся математической логике. Это одновременно и внутренний иррациональный мир чувств и ощущений. Согласно ведийским текстам, Бог не «творил» этот мир. Он просто сделал так, что все создания узнали о нём. Нагарджуна доказывал, что язык и логика не способны адекватно описать реальность, а все философские категории являются продуктами ума, непригодными для познания истины. Позже Нагарджуна обратился в буддизм, получил сокровенные знания в царстве нагов и стал автором фундаментальных трактатов. В одном из своих трактатов Нагарджуна опровергал идею Бога-творца – Ишвары.

Сильно разгоревшийся поначалу костёр начал постепенно затухать, и Григорий Просветитель, подбросив несколько толстых веток на раскалённые угли, сказал, смягчая тон беседы:

– Но если всё – видимость, то как отличить добро от зла? Как любить ближнего, если и он – лишь тень?

– Любовь не нуждается в «сущности». – парировал Нагарджуна. – Она – как отражение луны в воде: не истинно реальна, но и не ничто. Когда видишь пустоту всех вещей, сострадание рождается само.

– Сострадание – прекрасно, но без чёткой границы между добром и злом оно слепнет, – сказал Адурбад после затянувшейся паузы. – Мы должны активно бороться с ложью и тьмой, а не растворяться в пустоте.

Адурбад происходил из древнего жреческого рода – был потомком Дурасроба, сына Манушчихра, в 21-м поколении. Родился в селении Куран (Парс). Около 320 года нашей эры был возведён в чин мобедан мобеда – высшего духовного лица Сасанидской империи. Ко времени этого разговора Адурбад уже составил ряд духовных наставлений – андарзов, сохранившихся в «Денкарде»: – «Десять благих наставлений» (противопоставленных «злым» наставлениям Мани); – наставления из 6-й книги «Денкарда» (позднее переведённые на арабский); – «Наставление сыну Зардушту» с «месяцесловом» – рекомендациями на каждый день зороастрийского календаря; – «Наставление на смертном одре» и ответы ученику в пехлевийских риваятах.

Сына своего Адурбад назвал Зардуштом в честь пророка Заратуштры. Сообразуясь с теориями загиба стрелы времени и замкнутой времяподобной кривой, можно сказать, что Зардушт продолжил религиозную деятельность отца и унаследовал титул мобедан мобеда. Его сын был назван Адурбадом Зардуштаном и также возглавил зороастрийское жречество. Род Адур-Фарнбага Фаррухзадана (X век), автора значительной части «Денкарда», возводится к Адурбаду Махраспандану.

Беседа наших философов затянулась далеко за полночь. Говоря о священных текстах и истине, Адурбад2 выдвинул такой аргумент:

– Наши наски Авесты – слово Ахура-Мазды. Они даны Заратуштре, чтобы вести людей через испытания. Как можете вы отвергать столь ясное откровение?

– И мы имеем Откровение – Библию, – сказал Григорий в ответ, – Слово Божье во Христе. Оно не противоречит разуму, но возвышает его. Ваши тексты полны обрядов, но где в них обещание вечной жизни через любовь и непогрешимость?

– И Авеста, и Библия, и даже мои сутры – всё это «лодки», чтобы переплыть реку страдания. Но когда вы на берегу, лодку нужно оставить. Истину нельзя схватить словами; она – за пределами писаний.

– Оставить Авету? Это значит оставить свет во тьме! – возмутился Адурбад, услышав слова Нагарджуны. – Без текста как различить праведное и неправедное?

– Без Писания тоже нельзя: оно – зеркало, в котором видим грех и благодать. Но истина – не в букве, а в Духе, который оживляет букву.

– Вот и сошлись: и вы, и вы говорите о чём-то за пределами слов, – сказал наконец Нагарджуна, подведя итог полемике. – Тогда почему спорите о текстах? Может, каждый из них – лишь палец, указывающий на луну?

Буддийская философия, которой следовал Нагарджуна3, возникла в VI–V веках до н. э. в Индии и включала элементы индуистской мифологии, такие как боги (Брахма, Индра, Вишну), демоны и драконы. В ней также присутствуют бодхисаттвы – существа, стремящиеся к просветлению и помогающие другим на этом пути. Например, Манджушри олицетворяет мудрость, а Авалокитешвара – сострадание. Буддийская мифология акцентирует идею освобождения от страданий и достижения нирваны, а не противостояние добра и зла в дуалистическом ключе.

Аргументы Нагарджуны, как он думал, были просты и понятны:

– Бесконечность причинной цепи: если всё имеет причину, то и мир должен иметь причину – Бога, но тогда Бог тоже должен иметь причину, что ведёт к бесконечному регрессу.

– Несовершенство творца: если Бог творит мир, значит, ему это зачем-то нужно, что указывает на его несовершенство. Если же он творит без цели, то подобен неразумному ребёнку, что также несовместимо с понятием Бога.

– Противоречивость творения: из небытия не может возникнуть бытие, поэтому идея творения сама по себе противоречива.

Эти аргументы противоречили брахманистским представлениям о вечном, совершенном Боге, создавшем мир; но они противоречили также и христианским представлениям.

Нагарджуна отрицал существование вечной, неизменной души, что контрастировало с брахманистской идеей атмана как основы личности. Он утверждал, что личность состоит из изменчивых факторов (тело, чувства, восприятия), и никакой постоянной сущности в ней нет. Его критика метафизических концепций заставила брахманских мыслителей, таких как основатель адвайта-веданты Шанкара, переосмыслить свои позиции. Шанкара развивал идею недвойственности – адвайта, частично вдохновляясь аргументами Нагарджуны о пустоте. Хотя Нагарджуна не упоминал брахманскую кастовую систему напрямую, его учение косвенно подрывало её основы. Идея пустоты и отсутствия самосущности противоречила концепции врождённой «чистоты» брахманов и их исключительного права на духовное знание. Буддийский акцент на индивидуальном просветлении, а не на наследственном статусе, предлагал альтернативный путь духовного развития. Философские аргументы Нагарджуны подрывали ключевые положения брахманизма, предлагая радикально иной взгляд на природу реальности и человеческого существования.

Григорий Просветитель в это время думал совсем о другом: «Волхвы, упомянутые в Евангелии от Матфея, традиционно ассоциируются в моей голове с персидскими магами – жрецами зороастризма. В античности и раннем христианстве термин «волхвы» часто использовался для обозначения персидских мудрецов и астрологов. Персидская религия, особенно в период Сасанидов, включала культ Ахура-Мазды (бога добра) и Ангра-Майнью (бога зла), а также почитание огня и звёзд. Волхвы, пришедшие поклониться Иисусу, могли быть связаны с этой традицией, так как в их культуре большое значение придавалось астрологии и ритуалам».

Адурбад гонял по извилинам свои мысли: «Персидская мифология, в частности зороастризм, оказала значительное влияние на формирование некоторых христианских концепций:

– Дуализм добра и зла. Идея борьбы Ахура-Мазды и Ангра-Майнью могла повлиять на христианское понимание Бога и сатаны.

– Эсхатология. Зороастрийские представления о конце света, суде над душами и воскрешении мёртвых нашли отражение в христианской эсхатологии.

– Мессианство. Идея спасителя Саошианта в зороастризме имеет параллели с христианским понятием Мессии.

– Культ Митры. Митра4, персидский бог солнца, имел культ, который распространился в Римской империи. Некоторые исследователи отмечают сходство между ритуалами митраизма и христианства, например, в праздновании дня рождения божества (Бога-сына) и символике».

И словно читая мысли друзей, Григорий размышлял теперь о том, что: «О культе Митры было известно и в Древнем Риме. Митраизм был широко распространён в Персии и даже в правление римского императора Аврелиана. Но другой римский император Диоклетиан, который смотрел на себя как на верховного жреца языческой религии, попытался создать «Семью Богов» и придать древнеримскому культу Юпитера характер официальной идеологии. Он отбросил популярный в армии митраизм и связанный с митраизмом культ Непобедимого Солнца, объявленный при Аврелиане государственным культом. При Диоклетиане Рим постепенно теряет значение столицы, и император ищет новые формы воздействия на умы людей для укрепления власти. В Египте он знакомится с культом фараонов, посредством которого в течение целого тысячелетия обеспечивались стабильность и преемственность власти. Диоклетиан приступает к созданию культа под названием «Семья Богов». Себя он объявляет Сыном Юпитера, а привлечённого к правлению Максимиана – Сыном Геркулеса. Диоклетиан не хочет делать престол великой империи «колесом» рождённых случайно. Императоры-боги готовят себе приемников из числа богов-помощников. Эти младшие боги создаются наподобие школы. Они при жизни императоров-богов обучаются власти, управляя отдельными областями, командуя армиями. Избранные в цезари входят в семью как посредством браков с дочерьми императоров-богов, так и усыновлением. Такие усыновления в сознании римлян были равны кровной связи. В цезари Диоклетиан избирает Галерия, Максенция и Констанция Хлора. Диоклетиану казалось, что он создал вечную машину правления, повиновение которой для подданных является и гражданским, и религиозным долгом. При дворе начинается разработка нового этикета. Традиционная государственная религия, заимствованная римлянами у эллинов, находилась в состоянии полнейшего опустошения. При всей своей практичности Диоклетиан вздумал оживить мёртвое тело. Однако его планы спутало усиление христианства. Христианство, предлагая угнетённым полные утешения в земной жизни, моральную и материальную опору своих хорошо организованных общин, а за гробом – возмещение обид и вечное блаженство, успешно завоёвывало сердца масс. Собирая «Семью Богов», Диоклетиан, как основоположник новой имперской религии, счёл нужным подавить христианство административными мерами. Верующие во Христа сопротивлялись, появились мученики за свои убеждения, но однако многие епископы подчинились императору. Константин Великий, сын Констанция Хлора, продолжая, по существу, дело Диоклетиана, во время отказался от опасности своеобразной коллегии богов и от реставрации язычества. Объявив по началу Культ Солнца, последователей которого было много в легионах, поддержавших Константина в борьбе с Максенцием, новый император вовремя отказался от Солнца и поручил пропаганду автократии христианским церковникам».

Персидская мифология, особенно зороастризм, также оказала заметное влияние на формирование некоторых христианских идей. Волхвы Востока тесно, были связаны с персидской религиозной традицией, что подчёркивает культурный и религиозный обмен между Востоком и Западом в античную эпоху.

В армянской и византийской культуре волхвы и маги упоминаются в контексте Рождества Христова. Так, в «Армянском Евангелии детства» волхвы названы по именам: Гаспар, Багдасар и Мелкон. По некоторым версиям, один из них – Гаспар – был родом из Армении. До принятия христианства Армения имела сложную мифологическую систему, включавшую культы местных богов – Арамазда, Анаит, Ваагна и влияние персидской (зороастрийской) и греческой религий. После христианизации произошла трансформация мифологических представлений, и даже косвенные параллели с учениями волхвов и дискуссиями с византийскими императорами.

В некоторых источниках упоминается, что Гаспар был похоронен на юге Армении. В западноевропейской традиции мощи трёх волхвов (Каспара, Мельхиора и Бальтазара) были найдены императрицей Еленой, перенесены в Константинополь, а затем в Милан и Кёльн, где для них была сооружена рака в Кёльнском соборе.

Григорий Просветитель, в свою очередь, сыграл ключевую роль в христианизации (ранее проповедавшей Зороастрийские представления) Армении, но его влияние на Византию в период правления Константина Великого является скорее косвенным. Деятельность Григория Просветителя всё-таки повлияла на распространение христианства в регионе Большого Кавказа. Византия узнала об истории христианизации Армении не позднее V века, а в VIII веке празднование в честь святого Григория было включено в византийский церковный календарь. Почитание Григория как просветителя распространилось на весь Кавказский регион, включая Грузию и Албанию. В VI веке он стал считаться общекавказским просветителем, а его житие использовалось для укрепления единства христианских народов Кавказа.

Но могут ли быть связаны персидско-кавказский Зороастризм и Буддизм?

Зороастризм и буддизм – две древние религиозные традиции, которые формировались в разных культурных и исторических контекстах.

Однако в своих рассуждениях мы значительно отклонились от беседы наших мудрецов. Посмотрим же, о чём они говорят теперь. А говорят они о Спасении и пути к достижению этого.

– Спасение, – говорил Григорий, – в вере во Христа, в Его жертве и воскресении. Через Крещение и Церковь человек становится чадом Божьим.

– Спасение, – добавил Адурбад, – в выборе добра, в исполнении обрядов, в поддержании огня Ахура-Мазды. Каждый поступок взвешивается на весах справедливости; ничто не проходит бесследно.

– А что, если «Спасение» – тоже понятие, лишённое сущности? – предположил в свою очередь Нагарджуна. Когда видишь, что нет постоянного «я», нет и того, кого нужно спасать. Нирвана – не место, а осознание: страдание прекратилось, потому что прекратилась жажда.

– Но без личности, без души – кому тогда проповедовать любовь? Как может Христос умереть за «ничто»? – задался вопросами Григорий.

– И как может душа отвечать за грехи, если её нет? Тогда и справедливость теряет смысл! – произнёс Адурбад.

– Вы оба ищете опору в «есть» или «нет». А истина – посредине. Есть действие и его плод, но нет неизменного деятеля. Есть просветление, но нет «того, кто просветлел», – вынес свой вердикт Нагарджуна.

«А что бы мы сказали о любви и действии» – подумали мудрецы.

– Любовь – это жертва. Христос отдал жизнь за людей. И мы должны любить до конца, даже врагов. – сказал наиболее сведущий в данном вопросе Григорий.

– Любовь – это праведность. Мы должны защищать добрый мир, бороться с ложью, кормить огонь правды. Без действия любовь – пустое слово, – вставил Адурбад.

– Любовь – это сострадание без привязанности, – добавил Нагарджуна. – Когда нет «я» и «моего», любовь становится всеобъемлющей, как пространство. Но она не ищет награды и не ждёт ответа.

– Но как любить, не видя лица другого? Любовь требует встречи, диалога, дара. – ответствовал Григорий Нагарджуне.

– И действия! Нельзя любить, сидя в молчании. Нужно строить, защищать, жертвовать, – сказал в свою очередь Адурбад.

– Действие без привязанности – вот путь, – высказался Нагарджуна. – Любите, но не цепляйтесь. Помогайте, но не ждите благодарности. Тогда действие становится свободным.

Послушаем теперь что же скажут мудрецы о различиях и общности их собственных жизненных позиций.

– Я вижу: вы оба ищете истину, но идёте разными тропами, – задумчиво произнёс Григорий. – Для меня истина – Личность, Христос. Для вас – закон или пустота. Но все мы хотим избавить мир от страдания.

– Да, наши пути разнятся, но цель одна – победа добра. И пусть у нас разные обряды, но совесть и справедливость едины, – добавил Адурбад.

– Именно так. Когда отпустим споры о словах, увидим: все мы ищем освобождения. А что пути? А пути – как реки, впадающие в один океан, – сказал третий мудрец.

Мудрецы молча смотрят на первые лучи восходящего солнца. Огонь костра мерцает, отражая три тени, сливающиеся в одну.

– Друзья, мы говорили о спасении, о любви, о действии, – продолжал Григорий прерванную беседу. – Но как быть с тем, кто приходит, чтобы указать путь? С Мессией – Помазанником, чьё пришествие обещано, чья жертва открывает двери в жизнь вечную. Не в этом ли высшая форма меценатства и благотворительности – отдать себя ради других?

– Мессия… – задумчиво произнёс Адурбад, – В нашей вере тоже есть ожидание Саошьянта – того, кто восстановит правду и победит ложь. Но его приход не отменит закона: каждый должен сам нести свой огонь, не гасить его в лени и неверии. Меценатство – не в чудесном избавлении, а в ежедневной праведности: накормить голодного, защитить слабого, сохранить чистоту огня. Кто делает это – уже творит мессианское дело, не дожидаясь знамений.

– А если нет ни Мессии, ни «дела», ни даже того, кто творит? Когда видишь, что все явления пусты от собственной сущности, то и мессианство, и меценатство – лишь волны на поверхности океана сознания, – заметил Нагарджуна улыбаясь. – Помогать – хорошо, но не цепляйся за роль спасителя. Иначе даже благодеяние станет цепями.

– «Но как же так?» – вопросил Григорий, – Христос – не «волна». Он – Истина, Жизнь, Путь. Его жертва – не метафора. Он взял на себя грехи мира, чтобы мы могли стать детьми Божиими. Это и есть высшее меценатство: не дать рыбу, а научить ловить; не подать монету, а подарить вечность.

– Я уважаю твою веру, брат, – отвечал Адурбад Григорию. – Но в нашем учении нет посредника между человеком и Ахура-Маздой. Каждый сам отвечает за свои поступки. Меценатство – это не дар из жалости, а исполнение долга. Если ты богат – поделись, если силён – защити, если сведущ – научи. Но не жди, что кто-то придёт и сделает это за тебя.

– А что, если и «ты», и «другой» – лишь иллюзии? – задался вопросом Нагарджуна. —Когда нет «я», нет и «моего дара». Тогда меценатство становится просто естественным течением жизни: рука подаёт, потому что рука есть; сердце помогает, потому что сердце бьётся. Но если ты думаешь: «Я – меценат, я спасаю», – ты уже в плену иллюзий.

– Ты говоришь о пустоте, Нагарджуна, но разве любовь не заполняет её? – отвечал Григорий вопросом на вопрос. – Христос – это любовь, ставшая плотью. Он не просто учит, он сам – путь. И его мессианство – не роль, а природа. Так и меценат: если он действует из любви, а не из гордыни, его дар становится частью Божественного замысла.