Читать онлайн Цена Договора. Отголосок прошлого бесплатно
Тяжёлый дым гаванской сигары висел в воздухе кабинета, густой и терпкий, как само прошлое, о котором предстояло говорить. За стёклами панорамных окон ночной город сиял холодными бриллиантами, но здесь, в кресле из тёмной кожи, Моцарта казался островком выгоревшей, опустошённой земли. Он не курил – он вдыхал дым, как вдыхают яд, медленно и осознанно, пытаясь заглушить им что-то внутри.
Молодой человек – Давид – стоял у массивного дубового стола, его поза была напряжённой, требовательной. В его глазах горела не просто жажда мести за отца или восстановления справедливости. Горела потребностьпонять. Узнать природу той силы, что сломала его жизнь, как спичку.
«Как мне найти Элеонору?»
Моцарт поднял на него взгляд. В этих некогда стальных, всевидящих глазах теперь читалась только всепоглощающая усталость – не физическая, а та, что разъедает душу изнутри, годами, по капле.
– Не ищи её, – голос старика был низким, хриплым от дыма и чего-то ещё. – Это самоубийство. Твой отец не справился. Ты пойдёшь следом. – Он сделал паузу, вглядываясь в лицо Давида, будто пытаясь разглядеть в нём хоть крупицу благоразумия. – Я всегда держал это в тайне… но поверь мне сейчас. Элеонора – это существо. И оно уничтожит всё на своём пути.
– Существо? – Давид недоверчиво опустился в кресло напротив. Лампа под потолком издавала едва уловимый, раздражающий гул, и он поморщился. Но его внимание было приковано к Моцарту. В словах старика не было ни хвастовства, ни пафоса. Была голая, страшная констатация. И усталость, которая была страшнее любого страха.
– Именно. Она давно уже не человек. – Моцарт выдохнул тяжёлую струю дыма, и она заклубилась в свете лампы, как призрак. – И я это сделал сам.
Давид наклонился вперёд, локти упёршись в колени.
– Расскажите. Почему она стала такой?
Моцарт замер на секунду, будто прислушиваясь к отголоскам того, что собирался извлечь на свет. Потом вздохнул, и этот звук был похож на стон открывающейся старой, ржавой двери.
– Давид, это долгая история. И думаю, ты не готов сейчас тратить на неё часы. А Элеонору… не ищи. Я тебя умоляю. Она не стоит никаких денег. Никого счастья. Ничего.
– Но она – моя жена, – голос Давида дрогнул от сдерживаемой ярости и боли. – Она убила моего отца. Чуть не уничтожила меня, закрыв в психушке. Я должен знать,кто она. И как её найти.
– Ты ищешь не Элеонору, а смерть. Свою смерть, – отрезал Моцарт, откидываясь на спинку дивана. Он поморщился – не от дыма, а от того самого гула лампы, который, казалось, намертво врос в тишину этого проклятого кабинета. – Ну, слушай, раз время не жалко… Хоть исповедуюсь перед кем-то. Всё равно она придёт за мной. И, вероятнее всего, за тобой, если будешь настаивать на встрече.
Он затянулся, закрыл глаза, и когда снова открыл их, в них появилось что-то отдалённое, мягкое, почти несвойственное этому железному человеку. Он погружался в прошлое. В ту точку, откуда всё пошло под откос.
– Это было… сорок лет назад. Я был молод. Голоден. Амбициозен. Мы с твоим отцом только-только начинали своё дело. Из двух палок, трёх идей и горы наглости. А потом… я встретил её. Серену.
Имя он произнёс так тихо, с такой бережностью, будто боялся спугнуть хрупкое воспоминание.
– Девушка необыкновенной красоты. Но дело было не в красоте. В её улыбке. В смехе. У неё был смех… заразительный. Звенящий, как колокольчик, и в то же время тёплый, как летнее солнце. Такого смеха я больше не слышал никогда. За два часа нашего общения я был готов отдать за него всё. Исполнить любое её желание. Жениться – сразу, немедленно. А как от неё пахло… – Он глубоко вдохнул, морща нос, пытаясь уловить в прокуренном воздухе давно исчезнувший аромат. – Чем-то сладким. Свежим. Как… как булочка с корицей, только что из печи. Или как первый весенний дождь на нагретой асфальте. Чистотой.
Давид молчал, заворожённый переменой в старике. Железный магнат, сколотивший империю на костях и интригах, вдруг говорил о девушке, как влюблённый мальчишка.
– Это… мать Элеоноры? – тихо спросил Давид. – Вы её до сих пор любите?
Моцарт кивнул, не открывая глаз.
– Да. Серена была матерью Элеоноры. Единственной женщиной, которую я… – Он не договорил, снова уходя в воспоминания, и его лицо осветилось изнутри призрачным светом былого счастья.
А в его памяти уже звучал тот самый смех – звонкий, беззаботный, заполняющий собой всё пространство маленькой съёмной квартирки.
Тогда. Сорок лет назад.
«Прекрати смотреть на меня так, будто я экспонат в музее!»
Звонкий, будто рассыпающийся хрусталь, смех огненным фейерверком взорвал тишину скромной гостиной. Рыжеволосая девушка, подобно солнечному зайчику, вывернулась из крепких объятий молодого Моцарта и с весёлым визгом пробежала мимо потертого дивана.
Он смотрел на неё, и мир вокруг переставал существовать. Были только она, этот смех и бешено колотящееся сердце.
«Ради твоего смеха я готов смотреть на тебя как угодно, Серена, – сказал он, и его голос, обычно такой твёрдый и деловой, звучал нежно и глупо. – Я хочу от тебя много детей. И чтобы все были девочками. Чтобы я всегда, до конца своих дней, слышал этот смех. Ради этого я готов горы перевернуть».
Она остановилась, и её улыбка стала мягкой, ласковой. Она вернулась к нему, прижалась всем телом, обвила руками шею.
«Горы, конечно, переворачивать не надо, – прошептала она, и её дыхание пахло той самой сладкой свежестью. – Но вот собственную комнату… хотя бы комнату, нам бы не помешало».
Он засмеялся, счастливый и беспечный.
«Будет комната. Квартира. Дом. Всё будет. И машина. И деньги. Мы будем отдыхать в самых красивых странах мира. Ты будешь ходить в норках и соболях, усыпанная бриллиантами. Я сделаю для тебя всё».
Она покачала головой, и в её глазах светилась не жажда богатства, а что-то гораздо более ценное.
«Не для меня. Для нас. И давай без этого всего. Я люблю тебя даже здесь, в этой съёмной конуре, и без всякой машины. Мне не нужны шубы и бриллианты. Мне нужно только одно – чтобы ты всегда был рядом».
И тогда она поцеловала его. Это был не просто поцелуй. Это было таинство. Её губы, мягкие и прохладные, коснулись его, и мир вспыхнул ослепительным светом. Моцарт, будущий король финансовых джунглей, таял в её объятиях, как весенний снег. Ему казалось, что так будет всегда. Что эта хрупкая, светлая девочка, её смех и её любовь – это навсегда. Он верил в это так же безоговорочно, как верил в собственную удачу.
Жаль, что судьбе нельзя послать телеграмму с просьбой утвердить этот счастливый сценарий. Или предупредить, что за столь ослепительный свет рано или поздно придётся заплатить самой чёрной, самой липкой тьмой.
Глава 2: Фарфоровая кукла и предчувствие
Давид слушал, завороженный. Перед ним разворачивался не сухой отчет о прошлом, а живая, трепетная ткань воспоминаний, сотканная из света, смеха и наивной веры. Он забыл о своей цели, о ярости, даже о страхе перед Элеонорой. В дымном полумраке кабинета он видел другого Моцарта – молодого, безрассудно влюбленного, чье сердце еще не успело покрыться броней из стали и цинизма.
Моцарт глубоко вздохнул, и тень вернулась в его глаза, тяжелая и неизбывная, словно он готовился переступить незримый рубеж, за которым начиналась тьма.
«Беда, – прошептал он, и голос его стал глухим, – всегда приходит оттуда, откуда её не ждут».
Тогда. Почти сорок лет назад.
«Милый, у меня для тебя новость! Прекрасная новость!»
Серена влетела в их скромную гостиную, запыхавшаяся, с лицом, сияющим ярче любого солнца. Она казалась невесомой, готовая взлететь к потолку от переполнявшего её счастья.
«Я беременна! У нас будет дочка!»
Молодой Моцарт замер на мгновение, будто не веря своим ушам. Потом мир взорвался фейерверком чистейшей, немыслимой радости. Его мечта – ребенок от единственной любимой женщины. И не просто ребенок – дочь! Маленькое, хрупкое повторение его Серены.
Он подхватил её на руки, закружил, и они смеялись оба, безумно и беззаботно, пока не свалились на потертый диван, задыхаясь от счастья.
«Назовём её Элеонора, – выдохнул, гладя рыжие волосы жены. – Эля. Эличка. У меня теперь будут две самые любимые девушки на свете. Два самых прекрасных цветка».
Серена приподняла голову, её голубые глаза задумчиво блестели.
«Элеонора… Не слишком ли это… сурово для такого светлого создания? У неё будут мои рыжие кудри, мои веснушки и, надеюсь, твои умные глаза. Может, назовём её… Лилия? Как тот нежный, совершенный цветок?»
Он лишь улыбнулся и поцеловал её в макушку. Спорить с ней в такой момент было немыслимо. Какое значение имело имя? Главное – этот дар, это чудо, что росло под её сердцем. Его дочь. Здоровая, счастливая, прекрасная, как её мать.
Казалось, все звёзды сошлись. Любимая жена, ожидаемая дочь, бизнес с Раулем, их первым и единственным компаньоном, наконец-то начал давать не просто надежды, а первые, весомые плоды. Он купался в волнах счастья, наивно веря, что так будет всегда.
Как-то вечером раздался звонок. Голос Рауля в трубке звучал непривычно взволнованно, почти торжественно.
«Поздравь меня, брат. У меня родился сын. Назвал Давидом. Представляешь? Я теперь отец».
«А у меня будет дочь! – радостно ответил Моцарт, делясь своим счастьем. – Поздравляю тебя от всего сердца!»
«Слушай, – голос Рауля стал заговорщическим, деловым. – Давай заключим договор. Через двадцать лет поженим наших детей. Сольём капиталы, укрепим империю. Будет династия!»
Моцарт рассмеялся. Его друг всегда забегал вперёд, строил планы на десятилетия.
«А если они не полюбят друг друга? Я хочу, чтобы моя дочь вышла замуж по любви. Чтобы она была так же счастлива, как мы с Сереной».
«Ох, Моцик (послышался смех друга) , ты всё ещё летаешь в облаках, – снисходительно хмыкнул Рауль. – Ты уже не просто романтик, ты бизнесмен. Нужно думать о деле. А дети… что дети? Полюбят. Я не урод, значит, и сын будет статным. А твоя Серена… ну, она же фарфоровая куколка. Значит, и дочка будет прелестной. Идеальная пара».
Фарфоровая куколка. Так Рауль всегда называл Серену. Без тени похоти или скрытого умысла – с холодноватым, почти эстетическим восхищением. Моцарт, со своей маниакальной, глубоко запрятанной ревностью, не раз проверял, не искал ли он намёков в их общении. И каждый раз убеждался: нет. Он мог доверять и жене, и другу.
Просто это была правда. Серена и правда напоминала драгоценную фарфоровую статуэтку: хрупкая, с фарфорово-бледной, бархатистой кожей, на которой играл лёгкий, естественный румянец. Огромные, бездонные голубые глаза, обрамлённые тёмными ресницами. И это пламя – густая, вьющаяся масса ярко-рыжих волос, спадавших водопадом на плечи и спину. Она была живым воплощением неземной, хрупкой красоты, казалось, созданной для того, чтобы её берегли, лелеяли и обожали.
И Моцарт, молодой, сильный и безумно влюблённый, был уверен, что он – именно тот, кто сможет пронести эту хрупкую красоту через всю жизнь, не дав ей ни треснуть, ни потускнеть. Он и представить не мог, какая цена будет заплачена за это убеждение. И какой монстр может родиться из союза такой красоты и его собственной, всепоглощающей, уже начинающей темнеть любви.
Глава 3: Плата за счастье
Давид слушал, и золотая сказка начала покрываться трещинами. Небеса, сиявшие над молодыми влюблёнными, сгущались тяжёлыми свинцовыми тучами. Моцарт говорил дальше, и в его голосе появилась горькая, металлическая нота, предвещавшая крушение.
Потом словно всё сломалось. Словно их с Раулем кто-то сглазил или накрыл тёмной, беспощадной рукой. Первой жестокостью, предавшей и растоптавшей любовь, стала измена Дианы, жены Рауля. Она была для него тем же, чем Серена для Моцарта – единственным драгоценным камнем, сокровищем, которое он носил в сердце, оберегая с ревностью коршуна. Они могли подтрунивать друг над другом из-за этой своей «слабости», но в глубине души оба понимали: их любовь к жёнам была единственной настоящей, нерушимой вещью в этом жестоком мире.
Диана, опьянённая внезапно свалившимся богатством и поверившая в собственную неотразимость, ушла. Не просто ушла – она бросила его, убежав в закат с деловым соперником, человеком, которого Рауль ненавидел всей душой.
Это предательство сломило его. Светлый, уверенный в себе мужчина, каким он был ещё вчера, померк в одно мгновение. Ничто больше не радовало его – ни успехи в бизнесе, ни даже собственный маленький сын. Любовь и счастье превратились в пепел, и на их месте выросла холодная, всепоглощающая цель: деньги. Власть. Контроль. Он возненавидел мир, а вместе с ним – и сына, в чьих чертах с каждым днём всё явственнее проступало сходство с матерью.
– Так он считал, что я виноват? – тихо спросил Давид, и в его голосе не было даже обиды, только горькое понимание давней детской боли. – Что из-за меня она ушла? Что ребёнок утомил её, разрушил их идиллию?
Моцарт кивнул, не глядя на него. Он сделал долгий глоток из бокала, выпустил тяжёлое облако дыма, будто пытаясь выпустить вместе с ним и воспоминания.
– Да. Ты стал живым укором. Её отражением. Он видел Диану в твоих глазах, в твоей улыбке. И ненавидел за это.
Он замолчал, и тишина в кабинете стала звенящей, гнетущей. Потом он заговорил снова, и голос его стал тихим, срывающимся, будто он рассказывал не историю, а читал вслух свой смертный приговор.
«А потом… потом я заплатил самую дорогую цену. Самую жестокую, какую только может выдумать вселенная».
Тогда. Конец света.
Этот день должен был стать самым счастливым. Наконец-то он выполнил своё первое, самое главное обещание. Ключи от новой, светлой квартиры жали карман пиджака, а в руках он сжимал огромный, роскошный букет алых роз – любимых цветов Серены. Он бежал домой, как мальчишка, сердце колотилось от предвкушения, от радости, которую он хотел подарить ей. Он уже видел её сияющие глаза, слышал её смех.
Он влетел в подъезд, сломя голову взбежал по лестнице, дрожащей рукой открыл дверь.
«Серена! Королева моя! У меня для тебя сюрприз! Тот самый, о котором ты мечтала!»
Слова застыли у него на губах. Его встретил не свет и тепло, а ледяная, звенящая тишина. Она была густой, осязаемой, она давила на барабанные перепонки, разрывая пространство на части. Из кухни не пахло ужином. Квартира дышала пустотой и мёртвым холодом.
Моцарт медленно, с нарастающим ужасом, перевёл взгляд на вешалку. Там висела её потрёпанная куртка, та самая, которую она просила заменить ещё неделю назад. Он, окрылённый хлопотами по покупке квартиры и подготовкой сюрприза, лишь небрежно пообещал: «Чуть позже, солнышко, купим любую, какую только пожелаешь». Он не обратил внимания. Не сделал этого вовремя.
«Серена?» – позвал он уже тише, почти шёпотом. Страх сдавил горло ледяной рукой.
На ватных, не слушающихся ногах он зашёл в гостиную.
Она лежала на диване. Но не так, как обычно – расслабившись, уютно устроившись. Она лежала неестественно, будто упала. Букет роз с глухим стуком ударился об пол, лепестки рассыпались кровавыми брызгами по паркету.
«Серена?! Что с тобой?!»
Он бросился к ней, схватил её за руки. Они были холодными. Непростительно, нечеловечески холодными. Её лицо, всегда такое живое, было бледным и застывшим. А глаза… Большие, голубые, всегда смеющиеся глаза смотрели в потолок остекленевшим, потухшим взглядом. Они смотрели сквозь него, в какую-то бесконечную, чёрную пустоту.
Он отпрянул, будто обжёгшись. Дрожь стала такой сильной, что он с трудом набрал номер на старом дисковом телефоне. Скорую. Потом Рауля.
Час спустя врач в белом халате, стоя посреди их съемной квартиры, произнёт слова, которые навсегда разделят жизнь Моцарта на «до» и «после».
«Приносим искренние соболезнования. Оторвался тромб. Мгновенная смерть».
Всего час. Какой-то ничтожный, преступный час, пока он выбирал цветы и торговался из-за цены на букет, она умирала здесь, в одиночестве. Мир не просто померк – он рухнул, разбился вдребезги, оставив после себя лишь ледяной, беззвучный вакуум. Он схватился за голову, и из его горла вырвался не крик, а хриплый, животный вой отчаяния, потерявшего дар речи зверя.
И тут, сквозь мрак безумия, прорезалась одна-единственная, острая, как лезвие, мысль: «Ребенок. В ней же ребёнок. Он жив?»
Врач, уже готовый уйти, обернулся. Его лицо было усталым и безучастным.
«Её тело уже в больнице. Плод на восьмом месяце. Если сердцебиение есть… попробуем экстренное кесарево. Если нет… – он развёл руками. – Простите».
И снова его накрыла та самая, всепоглощающая, звенящая тишина. Тишина после взрыва. Тишина могилы. Рауль стоял рядом, пытался что-то сказать, положить руку на плечо, но слова были бессмысленны, а прикосновения не достигали цели. Моцарт был уже не здесь. Он был в аду, который разверзся у него под ногами за какой-то один, роковой час.
Глава 4: Рождение из смерти
Следующие часы стали для Моцарта бесконечным, сюрреалистичным кошмаром, растянутым в липкую, бесформенную паутину. Его физически доставили в больницу, но его сознание осталось там, в холодной гостиной, рядом с телом Серены. Он сидел на жёстком пластиковом стуле в стерильном, пахнущем хлоркой коридоре, и смотрел в одну точку. Руки его были сцеплены так крепко, что суставы побелели. Рауль молча дежурил рядом, его собственное горе отошло на второй план перед лицом абсолютной катастрофы друга.
Из операционной не доносилось звуков. Только тихий гул вентиляции и далёкие шаги. Каждая минута была вечностью. Моцарт не молился – он разучился верить в милость высших сил. Он просто ждал приговора.
Дверь наконец открылась. Врач, тот самый, выглядел ещё более уставшим. На его халате не было видно крови. Лицо было каменным, непроницаемым.
Моцарт поднял на него глаза. В них не было надежды. Только пустота.
«Девочка, – коротко и сухо сказал врач. – Жива. Очень слаба. Вес критически низкий. Шансы…» Он не закончил, лишь пожал плечами, красноречивее любых слов. «Вам нужно подписать документы. И… позаботиться об организации похорон».
Девочка. Жива.
Эти два слова не принесли облегчения. Они упали в пустоту его души, как камни в колодец, не вызвав даже эха. Нет ликования, нет счастья. Было лишь ледяное, отстранённое осознание факта: остался кто-то. Часть Серены. Последний её след в этом мире.
«Я хочу её видеть», – выдавил он хрипло.
Его провели в отделение интенсивной терапии новорождённых. За стеклом, в лабиринте трубок и мигающих аппаратов, лежало крошечное, сморщенное существо. Оно было так мало, что казалось куклой. На головке – едва заметный, медного оттенка пушок. Его дочь. Элеонора.
Он смотрел на неё, и внутри не шевельнулось ничего, кроме леденящего ужаса. Не любви, не нежности. Ужаса перед этой хрупкой жизнью, купленной ценой жизни её матери. Он видел не ребёнка, а гробницу. Живой памятник своей погибшей любви. И вину. Чудовищную, всепоглощающую вину. Если бы он не задержался. Если бы пришёл вовремя. Если бы…
Рауль осторожно тронул его за локоть.
«Моц… Тебе нужно держаться. Ради неё».
Держаться. Ради этого крошечного, полумёртвого существа, которое отняло у него всё? Моцарт молча отвернулся от стекла. Ему было не до неё. Ему было не до всего мира.
Похороны Серены прошли в тумане. Он выполнял ритуалы автоматически, как запрограммированный автомат. Горе Рауля, потерявшего жену по своей воле, казалось теперь мелким, почти пошлым на фоне его собственной, абсолютной утраты. Между друзьями лёг первый, незримый, но непреодолимый холодок.
Девочку выходили. Чудом, усилиями врачей и дорогими лекарствами, которые Моцарт теперь мог позволить без раздумий. Её привезли в ту самую новую квартиру – просторную, холодную, наполненную призраками несостоявшегося счастья.
Няни, кормилицы, врачи – вокруг ребёнка закрутился целый штат. Но он не подходил к ней. Он не мог. Каждый её слабый крик был для него укором. Каждый взгляд её больших, ещё не сфокусированных глаз – напоминанием о других глазах, потухших навсегда.
Он назвал её Элеонорой. Твёрдым, холодным именем, как он и хотел. Не Лилией. Цветок был слишком нежен, слишком уязвим. Он не хотел нежности. Он хотел силы. Выживания.
Но ребёнок был не просто слаб физически. Что-то было не так. Она не улыбалась. Не лепетала. Подолгу могла лежать, уставившись в одну точку, её взгляд был странным – не детским, а каким-то старым, пугающе осознанным. Врачи разводили руками: последствия гипоксии, тяжелые роды, возможно, неврологические нарушения. Нужно время.
Для Моцарта это «что-то не так» стало ещё одним доказательством проклятия. Мать отняла у него жизнь, а дочь – остатки рассудка. Любовь, которую он должен был испытывать, мутировала во что-то тёмное и сложное: болезненную обязанность, смешанную с отвращением и страхом.
Однажды ночью, когда девочке было около полугода, он не выдержал. Он вошёл в её комнату, залитую ночником. Она не спала. Лежала в кроватке и смотрела прямо на него. Её большие голубые глаза в полумраке казались абсолютно чёрными.
И в этот миг ему почудилось… нет, онувидел. Не в её глазах, а за её спиной, на стене, отбрасываемую слабым светом – тень. Не детскую, округлую. Другую. Высокую, с расплывчатыми, но чёткими очертаниями. Очертаниями взрослой женщины с пышными волосами.
Тень Серены.
Он ахнул и отшатнулся, ударившись о дверной косяк. Когда он снова посмотрел, тени были обычными, детскими. Но семя было посеяно. Панический ужас, холодный пот, бешено колотящееся сердце.
С тех пор он стал замечать это чаще. Не всегда тень. Иногда – едва уловимый в воздухе запах корицы и весеннего дождя, когда он был рядом с дочерью. Иногда – ледяное пятно в комнате, где она играла. А в её взгляде всё отчётливее проступало что-то чужое. Знающее.
Он никому не говорил. Раулю – тем более. Тот погрузился в свою месть миру, выращивая из сына Давида такое же холодное оружие, каким стал сам. Их детский «договор» о свадьбе детей из шутки превратился в мрачную, неуклонную цель.
А Моцарт смотрел на свою дочь, на это тихое, странное дитя, родившееся из смерти, и видел в ней не наследницу, не продолжение себя и Серены. Он видел сосуд. Вместилище для чего-то, что пришло вместе с ней в тот роковой час. Для тени. Для того холодного, чужого интеллекта в её глазах.
Он начал бояться её. И этот страх, смешавшись с виной, невысказанной болью и одиночеством, медленно, год за годом, стал превращаться в нечто иное. В одержимость. В желание не просто воспитать, а… контролировать. Изучить. Понять,что именно он принёс в этот мир, заплатив за это жизнью единственной любимой женщины.
Именно тогда, в глубине его израненной души, родился первый, смутный замысел. Если это не просто ребёнок… если в ней есть что-то ещё… может, этим можно управлять? Направить? Сделать не проклятием, а оружием? Страшным, совершенным оружием, которое больше никогда не позволит ему потерять то, что важно.
Так закончилась сказка. Так начался эксперимент. Из пепла любви и в горечи вины начал вызревать монстр. И его имя было уже не просто Элеонора.
Глава 5: Подарок и тень
Моцарт сделал паузу, и его взгляд, до этого утонувший в прошлом, стал острым, аналитическим, будто он изучал сложную диаграмму.
– Но сначала, – начал он, и в его голосе появилось что-то вроде холодного изумления, – этот ребёнок просто рос. И я… я даже пытался её полюбить. Как отражение Серены. Но очень скоро стало ясно, что отражается в ней нечто иное.
Он отхлебнул коньяку, давая Давиду время осознать эту мысль.
– Она не была сильнее физически. Нет. Сила её была иной. Уже в три года она могла одним лишь взглядом, тихим, пронзительным, заставить взрослую няню отступить в панике. Она не дралась, не капризничала по-детски. Она…запугивала. Детскими страшилками, которые придумывала на ходу, но в её устах они обретали леденящую, не по-детски подробную убедительность. Она обожала темноту. Не боялась её, а словно сливалась с ней, становилась её частью. В детской, погружённой во мрак, были слышны только её ровное дыхание и тихий, монотонный шёпот – будто она вела беседы с кем-то, кого другие не видели.
Давид почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Картина была слишком живой, слишком пугающе знакомой.
– А самое странное, – продолжал Моцарт, понизив голос, – это была та самая тень. Она не исчезла с возрастом. Она… росла вместе с ней. Не всегда, не для всех. Но те, кто её замечал – горничные, воспитатели, охранники – сходили с ума. В буквальном смысле. Панические атаки, нервные срывы, бред. Всегда одно и то же: «Она смотрела на меня, а за её спиной… что-то двигалось». Я менял прислугу каждые полгода, как перчатки. Это было проще, чем искать объяснения.
Он замолчал, глядя на пепел своей сигары.
– Потом ей исполнилось шестнадцать. Она была уже не ребёнком, а девушкой. Холодной, отстранённой, непроницаемой. Её сила, её странности стали опасными. Не для неё – для окружающих. Для моего порядка. Мне нужен был… громоотвод. Кто-то, кто примет на себя весь её странный, тёмный ток. И я подарил ей Тима.
Давид аж подался вперёд.
– Подарили? Как вещь?
– Именно как вещь, – холодно подтвердил Моцарт. – Смешно, да? Живой человек в упаковке с бантом. Но это был расчёт. Мальчик из хорошей, но обедневшей семьи. Умный, податливый, с той самой врождённой потребностью в одобрении, что граничит с раболепием. Я думал, она сломает его за месяц. Выместит на нём всё своё скрытое безумие, успокоится, и мне не придётся менять весь штат. Один расходный материал вместо двадцати.
Он выдохнул дым, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на досаду и… уважение.
– Но случилось странное. Она не сломала его. Она его…присвоила. Не как игрушку, не как слугу. Как инструмент. Идеально откалиброванный. Она стала спокойнее. Расчётливее. Холоднее, чем когда-либо. Будто до этого её сила была дикой, неконтролируемой рекой, а теперь она обрела плотину. И направленное русло. Тимофей стал этим руслом. Её якорем в человеческом мире, который она так презирала и в котором так мастерски научилась ориентироваться.
– И он до сих пор с ней, – прошептал Давид, начиная понимать всю чудовищность картины.
– До сих пор, – кивнул Моцарт. – Запуганный до полусмерти. Уничтоженный как личность. Выжженный изнутри. Но – жив. И он рядом. Потому что она этого хочет. Он больше не мой подарок. Онеё собственность. И в этом – весь ужас. Я думал, что дарю ей игрушку для расправы. А на самом деле подарил ей первую, самую важную деталь в механизме, который она начала собирать. Механизме собственной власти.
Он откинулся на спинку кресла, и его лицо стало похоже на старую, потрескавшуюся маску.
– Вот тогда я и понял окончательно. Это не моя дочь. Это не сумасшедшая девчонка с причудами. Это архитектор. Холодный, безжалостный разум, который использует всё – страх, преданность, любовь, саму человеческую слабость – как кирпичи для своей крепости. И тень за её спиной… я думаю, это не призрак Серены. Это еёидея. Её истинная суть, которую она научилась проецировать. Оружие, против которого нет защиты.
Давид молчал, потрясённый. История превратилась из романтической драмы в леденящий душу триллер, а затем – в хоррор самого высокого, метафизического порядка.
– И вы думаете, – наконец произнёс он, с трудом выговаривая слова, – что всё это… её сила, её странности… это не болезнь? Не последствия родов? А что-то… настоящее?
Моцарт посмотрел на него прямо, и в его взгляде не осталось ни капли сомнения.
– Я думаю, Давид, что в тот час, когда умирала Серена, в этот мир вошло нечто. И оно вселилось в хрупкое тело моей дочери. И теперь оно выросло, окрепло и научило носить маску человека. И охотится. Тимофей – её первая добыча. Рон – её меч. А я… – он горько усмехнулся, – я тот, кто предоставил ей плацдарм. И теперь мне остаётся только ждать, когда она придёт за мной, чтобы стереть последнее напоминание о своём «происхождении». А ты… если продолжишь искать её, станешь просто следующей строкой в её списке. Игрушкой, которая надоела раньше, чем была куплена.
Почему она оставила в живых этого, Тимофея? Если её душа выжжена ненавистью ко всем, кто посмел дышать рядом с ней… Неужели в ней ещё теплится способность к любви? Или он… особенный?
Давид содрогнулся, вспоминая. Унижения, где он был не мужем, а вещью. Холод полированного ошейника на шее. Звон цепей, приковывающих к ложу не для страсти, а для демонстрации абсолютного владения. Наказание в подвале… не просто избиение. Это был ритуал. Каждый удар плетью – не для боли плоти, а для слома воли, выжигания в нём всего мужского, всего человеческого. И Тимофей… всегда стоял в тени. Молчаливый страж. Ни жеста, ни звука в защиту. Его молчание было хуже удара. И София… шептала, что ночью их связывает не просто сон, а нечто иное, тёмное и влажное, где он не страж, а слуга её самых потаённых игр.
– Я не знаю, – голос Моцарта прозвучал надтреснуто, будто выходя из глубин усталой плоти. – Ответ знают лишь их сплетённые души… и тела. Сначала мне жалок был этот юнец. Потом… я выдохнул. И расслабился. Сдался. Позволил себе… полюбить её. Такую, какая она есть. А она… она стала снисходительна. Ласкова. Но это была ласка госпожи, дарящей милость рабу, осознавшему своё место.
Он замолчал, дыхание стало тяжёлым. Эти воспоминания стоили ему дорого – они будили не мысли, а тени былых ощущений: острый запах страха, металла и кожи, сладковатый привкус полного подчинения.
Глава 6: Предостережение и признание
Тяжёлая тишина повисла в кабинете, насыщенная дымом, коньяком и горечью откровений. Моцарт, казалось, осел в своём кресле, истощённый до самых глубин души.
– Если бы у меня были все ответы, – произнёс он тихо, почти себе под нос, – я бы, может быть, что-то и изменил. Но, увы…
Он поднёс бокал к губам и допил остатки коньяка одним долгим глотком. Это был жест человека, осушающего последние капли не напитка, а собственного прошлого, своей вины и своих иллюзий.
– Элеонору ты найдёшь на острове доктора Свенссона, – сказал он уже ровным, деловым тоном, глядя в пустой хрусталь. – Точнее тебе скажет только Барс. Но дам тебе совет, сынок. Никакие деньги, никакая месть не стоят того, чтобы совать голову в эту пасть. Это путь в никуда. Вернее – путь в небытие.
Давид медленно поднялся с кресла. Его тело было тяжелым, будто налитым свинцом от услышанного. Он сделал несколько шагов к двери, к выходу из этого склепа воспоминаний. Но на пороге остановился. Оборотясь, он посмотрел на сгорбившуюся фигуру старика. В его глазах не было уже ни злобы, ни решимости – только глубокая, пронизывающая усталость и вопрос, который жёг его изнутри.
– Если вы с самого начала знали… всё, что рассказали, – начал Давид, и голос его звучал хрипло, – почему вы позволили ей выйти замуж за меня? Вы же знали. Знали, что она уничтожит меня. И вашего же друга – моего отца. Почему вы это допустили?
Моцарт не сразу ответил. Он задумчиво покрутил в пальцах пустой бокал, поймав в его гранях отблеск потолочного света. Потом на его губах появилась улыбка – кривая, безрадостная, обращённая внутрь себя, к собственному чудовищному расчёту.
– Я хотел избавиться от неё в своём доме, – сказал он откровенно, без тени раскаяния. – Любыми путями. Даже такими жестокими. А наблюдая за ней после того… «подарка», я заметил, что она успокоилась. Вошла в какое-то подобие рамок. Я надеялся, что брак, обязанности, видимость нормальной жизни… может, окончательно усыпят то, что в ней сидит. Или, по крайней мере, направят её энергию в другое русло. Позволить Тимофею уйти с ней было частью плана – пусть держит её на коротком поводке, подальше от меня. Я думал, она будет просто… женой. Пусть и со страшной тайной за пазухой. Я ошибался. Мы все ошибались.
Он наконец поднял взгляд на Давида.
– А ты… ты сам ни разу не пришёл ко мне и не сказал: «Отец, она меня уничтожает». Ты молчал. Держался. А в наших кругах все знали одно: Элеонора Моцарт – моя любимая дочь, моё светлое продолжение, мой самый драгоценный алмаз. Такова была легенда. И я поддерживал её до конца.
Давид сжал кулаки, чувствуя, как давняя, детская обида смешивается с новым, леденящим пониманием.
– Вы… использовали меня. Как расходный материал в вашей игре с ней.
Моцарт медленно кивнул. Никакого отрицания. Никаких оправданий.
– Да. И проиграл. Мы все – расходный материал в её игре. – Он отставил бокал, и его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. – Она не моя любимая дочка, Давид. Она мой любимый палач. И она выходит на охоту. И тебя я уже не смогу спасти. Могу лишь предупредить. Выбор теперь – только твой.
Давид ещё мгновение постоял, глядя на этого сломленного титана, который сам выковал своё проклятие. Потом развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Тяжёлая дверь кабинета закрылась за ним с глухим, окончательным щелчком.
Моцарт остался один в полумраке, в кольцах сигарного дыма и призраках своих ошибок. Он потянулся к графину, чтобы налить ещё, но рука дрогнула и опустилась. Вместо этого он просто уставился в темноту за окном, где мерцали огни чужого, равнодушного города. В ожидании. В ожидании той самой тени, которую он когда-то назвал дочерью и которая теперь неумолимо приближалась, чтобы поставить точку в его истории.
Давид снова и снова прокручивал в голове свой разговор с Моцартом. Это всё казалось ему полной чушью. Какая ещё магия? Какие тени? Наверное, старик совсем свихнулся – столько пить, да после того как потерял всё: любимую, дочь, друга, дело всей жизни… Конечно, бред. Он быстро шёл под дождём, яростно отгоняя ненужные мысли.
«Нужно связаться с Барсом. Может, он что-то знает и поможет мне её найти».
А на острове, где волны бились о древние стены, Элеонора стояла у окна и, как всегда, смотрела вдаль. Тишину внезапно разорвал настойчивый звонок телефона. Холодной рукой она подняла экран.
На нём светилось имя: Барс.
– Алло, – произнесла она спокойно, даже ледяно.
– Тебя ищет Давид. Хочет поговорить о деньгах своего отца.
– Пусть приезжает на остров. Я с ним поговорю.
– Скажи честно, ты его убьёшь? Я не передам ему.
– Всё зависит от него. Только от него.
Она бросила трубку и улыбнулась – злобно, даже очень злобно. Резко развернувшись, направилась к двери. Пройдя по холодному каменному коридору, она вошла в кабинет Доктора.
Мужчина поднял на неё взгляд, и по его телу пробежала дрожь:
– Что-то случилось?
Элеонора вошла в кабинет неспешной, хищной походкой, нарушая личное пространство, как бархатная гроза. Она без тени сомнения устроилась на краю массивного стола прямо перед Свенссоном, подчинив себе саму геометрию комнаты. Её холодная рука – будто изваянная из мрамора – коснулась его щеки, и мужчина замер, затаив дыхание. Её пальцы скользнули к дужке его очков, поправив их с мнимой нежностью, и в этот миг стекла запотели от его сбившегося, прерывистого ритма. Его взгляд был прикован к ней, пленённый и безвольный.
– Сюда приедет мой муж, – её голос был тихим, словно шелест шёлкового шнура. – Сын Рауля. Он пришёл за деньгами. За деньгами своего отца, наивно полагая, что они принадлежат ему. Нам предстоит его встретить. Сначала – с радушием и открытыми объятиями. А дальше… всё будет зависеть только от него.
Её ладонь, всё та же ледяная и властная, сползла с его лица вниз, подобно змее. Пальцы обвили его горло – не с силой, а с намёком, с обещанием абсолютного контроля. Лёгкое, почти эфемерное сжатие, от которого в жилах вспыхнул одновременно страх и восторг.
– И если хоть одна живая душа скажет ему что-либо без моего ведома, – продолжила она, наклоняясь так близко, что он чувствовал её дыхание на своих губах, – отвечать будешь ты. Так что смотри за ним в оба. Или даже в четыре глаза… Не зря же ты носишь очки, милый.
Её губы растянулись в улыбке, в которой не было тепла, только острый лёд и власть. Она медленно приблизилась, и её рот коснулся его – сначала это был поцелуй, медленный, исследующий, почти ласковый, но в нём уже чувствовалась сталь. А затем – резкое движение, боль, влажный жар. Она впилась в его нижнюю губу, укусив так, чтобы остался чёткий, багровый след – печать, клеймо, напоминание.
Свенссон вздрогнул, его тело отозвалось на каждый её звук, на каждое прикосновение волной непроизвольного трепета – смеси страха, подчинения и тёмного возбуждения. Всё в нём кричало о её доминировании. Он лишь глубже вжался в кресло и, заглядывая ей в глаза поверх оправы очков, кивнул. Коротко, чётко, почтительно. Это был не просто жест понимания. Это была клятва вассала. Он всё понял. Он был готов к действию. Игру начали. Правила диктовала она.
Свенссон, всё ещё ощущая на губах жгучую печать её укуса, позволил себе выдохнуть шёпот, полный сомнения и глухой внутренней боли:
– Но ведь они… на половину и правда ему принадлежат?
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и непрощённые. Он инстинктивно съёжился в кресле, будто уже в момент произнесения проклиная свою слабость и эту внезапную вспышку мнимой справедливости.
Ответ пришёл не словом, а молнией. Её ладонь, быстрая и неумолимая, как удар бича, обожгла его щёку. Звук – хлёсткий, влажный, резкий – оглушил тишину кабинета. Боль, острая и унизительная, расцвела на его коже, оставляя невидимый, но жгучий след. Прежде чем он успел вдохнуть, её пальцы вцепились в его волосы у висков, стальным захватом притягивая его голову к ней. Она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха. Дыхание было горячим, а слова – ледяными, вкрадчивыми и опасными:
– Ты смеешь мнепротиворечить? – прошипела она, и каждый слог был подобен удару хлыста по душе. – Я сама решаю, кому и что принадлежит. Всё здесь. Каждый камень, каждый грош, каждый вздох. Включая твой.
Его мир сузился до этой боли в скальпе, до жара её близости, до всепоглощающего страха и странного, извращённого трепета. Он понял всю глубину своей ошибки, своей дерзости. Слова покаяния вырвались хриплым, прерывистым шёпотом:
– Да… вы правы. Я сказал глупость. Прошу меня простить. Я… я только учусь быть таким, каким вы хотите меня видеть.
Она выдержала паузу, наслаждаясь его покорностью, его сломом. Затем, с внезапной силой, резко оттолкнула его прочь, словно отбрасывая ненужный инструмент. Не оглядываясь, чётким и стремительным шагом она вышла из кабинета. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным ударом, оставив его в гробовой тишине, нарушаемой лишь стуком его собственного сердца.
И вот тогда, в этой внезапной пустоте, к нему пришло самое ужасное осознание. Это был не конец. Это была лишь пауза. Пауза в спектакле, где он был и актёром, и жертвой. Наказаниебудет. Не сейчас – его отложили, оттянули, сделали неопределённым. Оно нависло над ним дамокловым мечом – неотвратимым и желанным одновременно. Страх смешивался с ожиданием, стыд – с тёмным, запретным возбуждением. Самое страшное было не в боли. Самое страшное было в ожидании боли, в сладкой и мучительной неизвестности – когда, как, насколько сурово она решит напомнить ему о его месте. И он знал, что будет ждать. И бояться. И жаждать этого продолжения.
Выдохнув, Свенссон попытался успокоиться и взять себя в руки. Глубокий вдох, ещё один. Дрожь в пальцах медленно отступала, уступая место ледяной, вынужденной собранности. Он поднял тяжёлую трубку телефонного аппарата и набрал номер, голос его звучал ровно, почти металлически, выдавая напряжение лишь лёгкой хрипотцой.
– Приготовьте комнату. Скоро прибудет катер. Приедет человек по имени Давид. Прошу его по прибытии немедленно привести ко мне. Даже если он будет… требовать встречи с Элеонорой.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Его рука, всё ещё отдалённо дрожа, легла на полированную столешницу. Переведя дух, он повернулся к массивному монитору и открыл зашифрованную вкладку.
На экране расцветали лаконичные графики и стремительные иероглифы цифр – живая картография финансовых потоков. Каждая цифра, каждая транзакция отслеживалась и контролировалась с хирургической точностью. Вся система была прозрачна, как стёклышко под микроскопом. Ни одна фигура на этой шахматной доске не делала резких движений, не подавала признаков мятежа или слабости.
Механизм работал. Чётко, беззвучно, неумолимо. Как и было предписано.
Элеонора шла по коридору, сжимая кулаки до побеления костяшек. Ярость, густая и токсичная, пульсировала в висках. Она понимала: останься она в кабинете на секунду дольше – и Свенссон был бы мёртв. А смерть – товар невыгодный. Он ей нужен живым, сломанным, послушным. В этом была своя, извращённая экономика.
Резкий, едкий запах врезался ей в ноздри, нарушая стерильную тишину её царства. Дым. Веё коридоре. У стены, вполоборота к окну, стоял мужчина, закуривая. Спокойный, чуждый хаосу, который она только что породила.
Это стало последней каплей. Мгновение – и он был прижат к холодной каменной стене, её железная хватка впилась в его плечо.
– Не смей курить в здании, – её голос был низким, вибрирующим от сдержанной ярости. Её глаза, чёрные бездны, сверкали в упор, выискивая в нём трещину страха.
Мужчина не дрогнул. Спокойно, с почти оскорбительным хладнокровием, он взял сигарету и выбросил её в открытое окно.
– Простите. Я думал, тут никого нет.
В его извинении не было и тени подобострастия – лишь холодная вежливость, жест приличия, адресованный бушующей стихии.
Её ярость, лишённая ожидаемого отпора, на мгновение замерла в недоумении. Она отпустила его, изучая взглядом.
– Кто ты? Как тебя зовут?
Он стоял, дыша ровно. Ни учащённого пульса, ни сбитого дыхания. Абсолютное, невозмутимое спокойствие.
– Дмитрий. Я здесь работаю начальником службы безопасности.
Шаги, торопливые и тревожные, разрезали тишину коридора.
– Элеонора, отпусти его, прошу! – Это был Рон. Он метнулся вперёд, но вдруг замер, увидев, как сама Элеонора будто растворилась, прижавшись к стене. Тёмный свет ниши поглотил её, как чёрная бархатная ширма. А по стенам, отрываясь от неё, поползли тени. Не просто отсутствие света – плотные, вязкие, живые.
Рон бросился к Дмитрию.
– Быстро уходи, прошу тебя!
Но Дмитрий не шелохнулся. Он наблюдал за движением теней не со страхом, а с… восхищением. С холодным, аналитическим интересом.
– Ты дурак что ли? Уходи! – крикнул Рон, но было поздно.
Тени сомкнулись вокруг Дмитрия, мягко, но неотвратимо отсекая его от Рона, создавая интимный, пугающий кокон. Из гущи мрака материализовалась фигура. Не совсем Элеонора. Её силуэт, её развевающиеся волосы, но сотканные из самой тьмы. Сущность обошла Рона, и голос, шёлковый и опасный, прошелестел у него в уме:
«Беги, милый. Иначе тебе будет плохо. Не надо помогать тому, кто в этом не нуждается».
– Отпусти его! Он не виноват! Возьми меня! – умолял Рон, но его собственный страх уже бился в висках болезненной пульсацией.
«Беги. Иначе пожалеешь. Я накажу тебя так жестоко, что боль будет длиться вечно».
Чёрная субстанция обволакивала Дмитрия, лаская контуры его тела. Но он оставался невозмутим, лишь оглядываясь, словно изучая невиданное явление. И тогда в его сознании, прямо в самой ткани мысли, прозвучал голос – тот же шёлк, но теперь адресованный только ему:
«Ты не боишься меня? Так ведь? Но почему?»
Дмитрий мысленно, или вслух, ответил с той же ледяной ясностью:
– Ты не страшная. Ты же не станешь убивать меня здесь и сейчас.
В тьме, казалось, прозвучал одобрительный, едва уловимый смешок.
«Логично. Ты не глупыш. Ты готов стать моим? Подчиняться мне полностью?»
– Зачем тебе это нужно? – его вопрос был лишён эмоций, чистый запрос данных.
Тени на мгновение отхлынули. Сущность повернулась к нему лицом, которого не было – только смутный, влекущий овал тьмы.
«Ты станешь моим. Моим новым ключом. Моим орудием. Твоё тело, твоя воля, твоя преданность будут принадлежать мне. Хочешь ты этого или нет – уже не имеет значения. Ты отмечен».
И в этих словах не было угрозы. Было декларация. Предложение сделки, от которой нельзя отказаться. И в ледяном спокойствии Дмитрия, в его бесстрашии, Элеонора-Тень увидела не слабость, а потенциал. Идеальную глину. Идеального раба.
Его невозмутимость была не щитом, а зеркалом, отражавшим её собственную сущность. В этом спокойствии, лишённом даже тени паники, скрывалось нечто более ценное, чем слепой страх или раболепное желание угодить. Это была сталь. И она почувствовала к нему не ярость, а острую, хищную заинтересованность.
Чёрные, обволакивающие его тени не сжимались, а лишь ласкали контуры его плеч, шеи, будто изучая нового владельца. Голос в его голове звучал уже не шипящим шёпотом, а низким, вкрадчивым гулом, полным скрытой силы.
«"Не имеет значения" – ты так думаешь? Ты ошибаешься. В этом и есть вся красота. Ты сам сделаешь выбор. Ты сам захочешь отдать мне всё. Потому что я не предлагаю рабство. Я предлагаю… смысл. Силу. Освобождение от всей этой человеческой шелухи сомнений и страхов. Ты чувствуешь пустоту за своим спокойствием, Дмитрий? Я заполню её. Сделаю её совершенной».
Она сделала шаг вперёд, и её силуэт стал чуть чётче. Он мог разглядеть теперь абрис высоких скул, линию губ, которая обещала не поцелуй, а укус, дарующий не боль, а новое, обострённое восприятие.
Рон, застывший в нескольких шагах, задыхался от ужаса. Воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым и сладковатым, как перед грозой. Он видел, как тени играют на неподвижном лице Дмитрия, но не слышал их диалога – лишь тихий, навязчивый шелест, от которого стыла кровь.
– Что ты с ним делаешь? – выдохнул Рон, но его голос потерялся в гулкой тишине коридора.
Сущность медленно повернула к нему подобие головы. Из темноты на него уставились два уголька – не глаза, а дыры в реальности, ведущие в абсолютный мрак.
«Ты всё ещё здесь? – прозвучало прямо в его сознании, и от этого удара он пошатнулся. – Ты стал свидетелем. Это даёт тебе право на выбор. Уйти… или остаться и узнать, на что я действительно способна. Но знай: если останешься, обратного пути не будет. Ты станешь частью узора. Ничтожной, но необходимой нитью».
Рон метнул последний взгляд на Дмитрия. Тот стоял, погружённый в немой диалог с тьмой, и на его губах, казалось, играла тень чего-то, что могло быть улыбкой понимания или предвкушения. Это зрелище было страшнее любой явной угрозы. Сдавленно вскрикнув, Рон отпрянул и побежал, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, пока он не скрылся за поворотом.
Они остались одни. Человек и воплощённая тень.
«Он сделал свой выбор, – мысленно произнесла она, возвращая всё внимание Дмитрию. – Трусливый, но разумный. А ты? Ты всё ещё ищешь логику? Причину?»
– Я ищу эффективность, – наконец произнёс Дмитрий вслух, и его голос, такой спокойный и твёрдый, странно гармонировал с шёпотом тьмы. – Ты – сила. Неуправляемая, но, судя по всему, разумная. Подчинение силе, которая может дать больше, чем отнять… это не слабость. Это стратегия.
Из тёмного силуэта донёсся звук, похожий на тихий, довольный смех.
«Стратегия. Да. Мы будем строить стратегии вместе. Но сначала – ритуал. Не кровавый и не болезненный. Проникающий. Глубокий. Я коснусь не твоего тела, а того, что прячется за твоим спокойствием. И ты позволишь мне это сделать. Потому что тебе интересно. Потому что ты уже хочешь знать, каково это – перестать быть просто человеком, охраняющим чужие стены, и стать… тенью, что эти стены порождает»
Одна из лент тьмы, тонкая и гибкая, как щупальце, медленно, почти нежно протянулась к его виску. Она не была холодной или отвратительной на ощупь – она была… нейтральной, пустой, готовой принять любое ощущение, какое она пожелает ему подарить.
– Что будет, если я откажусь сейчас? – спросил Дмитрий, не отводя взгляда от приближающейся тьмы.
«Ничего. Ты уйдёшь. И забудешь этот разговор как странный сон. И я найду другого. Но в твоих глазах я вижу скуку, Дмитрий. Скуку от предсказуемого мира, от людей, которые дрожат от одного твоего взгляда. Я предлагаю тебе выйти за пределы взглядов. Стать тем, от чего дрожь будет пробегать по спине даже у самых храбрых. Отказ – это тоже выбор. Но он для обычных людей. А ты… ты обычный?»
Лента тьмы замерла в сантиметре от его кожи, вибрируя в нетерпении.
Дмитрий закрыл глаза. Не в страхе, а в сосредоточении. Он анализировал предложение, как анализировал бы схему безопасности особо важного объекта. Риски колоссальны. Последствия необратимы. Но потенциальная выгода… власть не над людьми, а над самой природой страха, над самой тканью реальности…
– Делай, – тихо сказал он.
И тьма вплелась в него.
Она вошла не как захватчик, а как прилив – холодный, неумолимый, заполняющий каждую пустоту. Он не почувствовал боли. Скорее, ощутил ледяную ясность, подобную чистому горному воздуху, от которого кружится голова. Мир вокруг – каменные стены, слабый свет бра, запах страха Рона – всё это растворилось, потускнело, стало ненужным декорацией.
Внутри же развизлась вселенная.
Его сознание осталось нетронутым, острым как бритва, но теперь оно парило в безбрежном чёрном океане, где звёздами были вспышкиеё воли. Он видел не глазами, а чем-то иным: видел сложную, пульсирующую сеть её влияния – тонкие нити страха, протянутые к Свенссону, змеящуюся тень контроля над финансами, тёмные узлы, связывающие её с неизвестными ему точками на карте. Это была карта абсолютной власти, и ему показывали её не для одобрения, а как данность. Как новый закон мироздания.
Голос звучал уже нев нём, а был им самим, точнее, той новой частью реальности, что теперь составляла с ним одно целое.
«Видишь? Это – порядок. Тот, что строится не на законах, а на понимании. На контроле над самой сутью вещей: над страхом, над желанием, над тенью, что прячется за каждым поступком. Ты охранял стены. Теперь ты будешь охранять саму тишину между мыслями, саму тьму между импульсами. Ты будешь моим клинком, что не отражает свет, а поглощает его. Моим стражем у порога, за которым кончается человеческое»
Он попробовал пошевелить рукой. Рука подчинилась, но движение было странно-лёгким, будто его конечности теперь знали кратчайший путь в пространстве, обходя сопротивление воздуха. Он открыл глаза.
Коридор вернулся, но он былдругим. Каждая поверхность, каждый угол отбрасывал не просто тень, а её многогранное, живое эхо. Он видел холод, исходящий от камня. Видел слабый след адреналина, оставленный Роном на полу, как пятно фосфоресцирующей краски. Он видел… её.
Элеонора стояла перед ним, уже не как силуэт из тьмы, а в своей привычной форме. Но теперь он видел сквозь неё. Видел изящный, смертоносный узор энергетических линий, сходящихся в её сердце – чёрном, пульсирующем солнце. Видел, как от неё тонкими щупальцами тянутся связи к нему самому, к Свенссону в кабинете, куда-то далеко за пределы острова. Он был частью этой паутины теперь. Ключевой, новой нитью.
– Что я должен делать? – спросил он. Его голос звучал чуть глубже, и в нём появился новый оттенок – беззвучное эхо окружающей тьмы.
Она оценивающе скользнула взглядом по его изменившейся, будто более «чёткой» фигуре. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки – недоброй, но удовлетворённой.
Комната была не гостевой. Она была кельей, склепом, святилищем без света. Элеонора, всё ещё влекомая жгучим послевкусием власти и любопытством к этой новой, стальной глине, втолкнула его за собой. Дверь захлопнулась с финальным стуком, отсекая последний шанс на обыденность.
– А теперь главный ритуал, – её голос был густым, как патока, и холодным, как лезвие. – Я должнаувидеть. Не просто знать, а ощутить на своей коже, что ты – только мой. Что ты будешь служить мне не только умом и холодным расчётом…
Её пальцы, тонкие и неумолимые, скользнули по его подбородку, заставив запрокинуть голову, обнажив уязвимую линию горла. Это был жест одновременно ласки и оценки имущества.
– … но и телом. Как самый преданный, самый сломленный раб.
Резким, мощным движением она прижала его к стене, а затем оттолкнула в сторону большой кровати, застеленной чёрным шёлком. Её халат, уже расстёгнутый, соскользнул с плеч и упал на пол беззвучным облаком. Он стоял перед ней, заворожённый и уже пойманный, наблюдая, как в полумраке мерцает её бледная, совершенная кожа – не обещание наслаждения, а демонстрация абсолютного превосходства. Внутри него с гулким треском рушились последние опоры старого «я». Сознание, которым он так гордился, трещало по швам, открываясь чему-то древнему и первобытному. Она больше не была просто женщиной или сущностью. Она была Владычицей. И её право на него было аксиомой, не требующей его согласия.
– Разденься, – прозвучал приказ. Простой, лишённый эмоций, как команда «вольно» или «смирно».
Он подчинился. Движения его были медленными, почти ритуальными. С каждого снятого предмета одежды спадала оболочка Дмитрия – начальника охраны, холодного стратега. Под ней открывалось тело, высеченное часами в спортзале, идеальная физическая машина. Но сейчас это совершенство было лишь податливым материалом, ждущим руки мастера.
Её холодные ладони легли на его горячие плечи. Контраст температур заставил его вздрогнуть. Она притянула его к себе, и на миг их тела соприкоснулись – её ледяная гладь и его напряжённая, живая теплота. Затем, с непререкаемой силой, она наклонила его вперёд, на край кровати.
Он не сопротивлялся. Не мог. Или уже не хотел.
И она вошла в него. Не как любовница, а как завоевательница, оккупирующая чужую территорию. Резко, без предупреждения, утверждая своё право на каждый сантиметр его существа.
Он вскрикнул. Звук вырвался из его горла, сдавленный и разбитый. Боль была острой, стихийной, разрывающей его изнутри. Но она былаеё болью, её даром, её печатью. Она двигалась жёстко, властно, задавая неистовый, почти яростный ритм, не оставляя ему возможности отдышаться, осознать, отстраниться. Он дрожал под ней, как тростник на ветру, его мускулистое тело, способное сломать хребет врагу, было теперь беспомощно и покорно. Стоны и прерывистые вскрики вырывались из его губ с каждым её движением.
И самое ужасное, самое порочное откровение накрыло его волной леденящего восторга. Он не пытался вырваться. Не было в нём ни единого импульса бежать, оттолкнуть её, вернуть себе контроль. Напротив. Его ужас смешивался с чудовищным, всепоглощающим экстазом подчинения. Каждое грубое движение, каждый приступ боли ломал его старую сущность, очищая место для чего-то нового. Он отдавался. Полностью. Без остатка. Его разум, уже отравленный её тенью, теперь и телом признавал её госпожой. В этой мучительной близости он терял последние грани себя, чтобы стать чем-то более совершенным – её орудием, её продолжением, её собственностью. И в этом падении, в этом разрушении, он находил странную, извращённую свободу.
Его рывок, попытка отстраниться от чудовищной близости, был не актом сопротивления, а судорогой утопающего. Но вместо того чтобы ослабить хватку, Элеонора лишь заставила его лечь на спину, прижав ладонью к шелку. Теперь она смотрела на него сверху, и в её глазах бушевал не гнев, а холодное, удовлетворённое любопытство учёного, наблюдающего за верной реакцией.
– Тише, – прошелестела она, и её голос был похож на скольжение шёлка по коже. – Ты не для бегства. Ты для принятия. Каждого удара. Каждого вторжения. Это не наказание, Дмитрий. Это благословение. Моя тень заполняет не только твой разум, но и каждую клетку твоего тела. Ты должен почувствовать этофизически. До конца.
Её движения изменились. Они стали не просто жёсткими, а неумолимо методичными. Каждый толчок был рассчитанным, глубоким, призванным не причинить боль ради самой боли, авпечатать в мышечную память его тела ощущение её владычества. Она не позволяла ему отвлечься, зафиксировав его взгляд на своём. В этих бездонных глазах он видел не отражение своего мучения, а собственное новое отражение – сломленное, пересозданное, принадлежащее.
Его сознание, уже хрупкое и переплетённое с её волей, начало сдавать под этим двойным напором – физическим и ментальным. Четкая граница между «я» и «не-я» расплывалась. Боль трансформировалась. Она не исчезала, но переставала быть просто болью. Она становилась каналом, по которому её воля протекала в него, становясь его собственной. Стоны, вырывавшиеся из его горла, постепенно теряли ноты протеста, обретая странные, хриплые ноты чего-то иного – капитуляции, растворения, экстаза самоуничтожения.
Он ощущал, как внутри него ломаются последние внутренние опоры – гордость, самообладание, иллюзия контроля. И с каждым обломком он чувствовал себя… легче. Пустее. Готовым принять новое наполнение. Её наполнение.
– Видишь? – её губы изогнулись в подобие улыбки, когда она почувствовала, как его тело перестало напряжённо сопротивляться её ритму, а начало, прерывисто и неловко, ему подчиняться. – Ты не убегаешь. Ты открываешься. Ты принимаешь. Это и есть истинная сила. Не та, что бьёт кулаком по столу, а та, что заставляет саму материю подчиняться. Твоя плоть… теперь моя плоть. Твоя боль… мой инструмент.
Она наклонилась ниже, и её губы коснулись его уха. Дыхание было прохладным, слова – жгучими и неоспоримыми:
– Скоро Давид будет здесь. И ты выйдешь к нему. Будешь говорить с ним. Вести его. И в каждом твоём слове, в каждом твоём жесте будет звучать эхо моего приказа. Ты будешь моим голосом. Моей тенью в свете дня. И когда он посмотрит в твои глаза… он почувствует холод. Тот самый холод, что ты чувствуешь сейчас внутри. И он даже не поймёт, почему ему захочется бежать.
Она выпрямилась, и её движения стали ещё интенсивнее, финальными, утверждающими. Это был последний акт клеймения.
– Кончай, – приказала она, и в её голосе не было просьбы, лишь констатация неизбежного. – Кончай, осознавая, что даже в этом последнем, интимном спазме ты принадлежишь не себе. Ты принадлежишь мне.
И его тело, уже не контролируемое его волей, а управляемое её голосом и её ритмом, вздрогнуло в мучительной, освобождающей судороге. Это был не оргазм удовольствия, а капитуляция всего существа. Избавление от бремени собственного «я». В этот миг в его затемнённом сознании вспыхнуло ясное, ледяное знание: он больше не Дмитрий, начальник охраны. Он – инструмент. Он – тень. Он – её.
Элеонора медленно поднялась с него, смотря, как он лежит, беспомощный и опустошённый, дрожащий на чёрном шёлке. На его коже выступали капельки пота, похожие на слепые слёзы. Она провела рукой по его груди, оставляя холодный след.
– Теперь ты готов. Встань. Оденься. Иди и жди гостя. Помни каждый мой приказ. Помни каждый мой толчок. Они – единственный закон, что у тебя теперь есть.
Она отошла к окну, повернувшись к нему спиной, давая ему пространство для последнего, жалкого подобия самостоятельности – подняться и собрать осколки своей человеческой оболочки. Но они оба знали: внутри он был уже другим. Переплавленным. Закалённым в огне её воли и отлитым в новую, совершенную форму. Форму абсолютной принадлежности.
И да, она произнесла тихо и спокойно, будто ни чего сейчас не было, я могу тобой пользоваться в любое время, ты не только мой ключ, ты тот, кто должен давать мне силы, поэтому ты не можешь мне отказать.
«И да, – произнесла она тихо и спокойно, будто ничего только что не было, – я могу тобой пользоваться в любое время». Ты не только мой ключ. Ты – тот, кто должен давать мне силы. Поэтому ты не можешь мне отказать.
Её слова повисли в воздухе не как угроза, а как констатация простого, неопровержимого факта, подобного закону тяготения. Они звучали тише шёпота, но отпечатывались в его сознании глубже, чем крик. В этой фразе не было страсти, не было гнева – лишь холодная, отточенная ясность владения. Она обозначила новый порядок вещей: его тело, его воля, сама его жизненная энергия были теперь не его собственностью, а ресурсом. Источником, к которому она имела неограниченный и безусловный доступ.
Направляясь в комнату Рона, она ощущала в себе новую, алмазную твёрдость. Спокойствие её было не пассивным, а властным, как глубокое течение под застывшим льдом. Её сила, питаемая теперь уже двумя ключами, двумя преданными источниками, пульсировала внутри с растущей уверенностью. Страх стал для неё абстракцией, понятием из чужого, слабого мира. Она была мощью. Она была владением.
Дверь в комнату Рона отворилась без стука. Он сидел на краю кровати, и в его позе читалась напряжённая готовность – к чему, он и сам не знал. Увидев её, он встрепенулся, но не встал, словно пригвождённый её взглядом.
Тени в комнате ожили первыми. Они побежали по стенам, как стая чёрных гончих, отрезая пути к отступлению, сгущая воздух до консистенции сиропа. Элеонора приблизилась к нему неспешной, хищной походкой.
Её рука, быстрая и неумолимая, как удар змеи, впилась в его горло. Пальцы сомкнулись с такой силой, что хрящи хрустнули, а из его груди вырвался хриплый, захлёбывающийся звук.
– Ты смеешь открывать рот, когда я занята? – её тон был ровным, спокойным, почти бесстрастным. В нём не было гнева, лишь холодное удивление перед фактом неповиновения.
– Прости… дорогая… – выдавил он, силясь вдохнуть сквозь стальное сжатие. – Я не хотел… чтобы он страдал…
– Он не страдает, – поправила она, и её губы тронула лёгкая, почти невидимая усмешка. – Он счастлив. А ты – псина, которая тявкает, когда ей дали команду молчать.
Её взгляд скользил по его лицу, по напряжённым мускулам шеи, по глазам, в которых бушевала буря из страха, отчаяния и жгучей, ядовитой ревности. Он был силён. Он мог бы в одиночку справиться с группой нападающих. Но против неё его мускулы были лишь бесполезной декорацией. Он не смел даже поднять на неё руку – его дух был скован стальными оковами её воли.
– Почемуон? – выдохнул он, и в его голосе прозвучала настоящая боль. – Я столько сделал для тебя! А ты взяла первого встречного… Неужели я для тебя ничего не значу?
Она наклонилась ближе, и её лицо оказалось в сантиметрах от его. Её дыхание, прохладное и ровное, касалось его кожи.
– Ты – слабый, – произнесла она с ледяной откровенностью хирурга, вскрывающего нарыв. – Ключ не может бояться ту дверь, которую он открывает. Иначе… любой сможет этим ключом воспользоваться. И дверь станет уязвимой. Ты боишься меня, Рон. Боишься глубины, которую я ношу в себе. Твой страх делает тебя непрочным. Ненадёжным.
– Я сильный! – выкрикнул он, и в его глазах вспыхнул последний огонь гордости. – Я любого готов убить ради тебя! Без объяснений, без причин!
Она внимательно, почти жалостливо посмотрела на него.
– Ты сильный телом, – мягко, как убаюкивая, согласилась она. – Но не духом. Твоя сила – тупая, простая, как кувалда. Она ломает, но не созидает. Неудерживает. А мне нужен тот, кто сможет удержать врата в самый страшный шторм. Кто не дрогнет, увидев то, что скрывается за ними. Дмитрий… он не боится. Его спокойствие – это не отсутствие страха. Это пропасть, достаточно глубокая, чтобы вместить мою. Ты же… ты просто хочешь служить. А он… может принадлежать. В этом вся разница.
Её пальцы слегка ослабили хватку, но не отпустили его. Она поймала его взгляд и удерживала его, вливая в него холодную, неоспоримую истину.
– Твоя ревность трогательна. Но бесполезна. Твоё место – не рядом со мной у трона. Твоё место – на страже у его подножия. Это тоже почётно. Это тоже – служение. Если, конечно, ты примешь его. И перестанешь тявкать.
Она отпустила его горло. На бледной коже остались багровые, отчётливые отпечатки её пальцев – новое клеймо, менее почётное, но столь же неизгладимое. Она выпрямилась, и тени вокруг нее замерли, ожидая её следующего приказа.
– Теперь ты знаешь своё место. Не забывай его снова.
Рон опустил голову, смотря на красные отпечатки на своих ладонях, будто впервые видя их. Воздух, который он наконец вдохнул полной грудью, жёг лёгкие не болью, а унижением. Её слова, холодные и отточенные, как скальпель, разрезали не только его горло, но и иллюзии, которые он так тщательно выстраивал годами. Он не был избранным. Он был… слугой. Псом на цепи, которого похлопывают по голове, но никогда не пустят в покои хозяина.
– Так что же, – его голос был хриплым, разбитым, но в нём тлел последний уголёк чего-то упрямого, – я просто должен смотреть, как ты…используешь его? Как он становится твоим… всем?
Элеонора повернулась к окну, глядя на бушующее за стеклом море. Её профиль в полумраке казался высеченным из тёмного мрамора.
– Ты долженрадоваться, – поправила она, не глядя на него. – Каждый раз, когда моя сила растёт, ты становишься в безопасности. Стены твоей тюрьмы – или твоего дома, смотря как посмотреть – становятся крепче. Его преданность, его холодная ясность… они укрепляют всё, что я строю. В том числе и ту часть, где есть место для тебя. Он – клинок, который я направляю во внешний мир. Ты… ты страж у моего порога. Ты следишь, чтобы никто не побеспокоил меня, пока я… работаю с инструментами.
Она обернулась, и её взгляд снова стал пристальным, оценивающим.
– Ты хочешь большего? Докажи, что можешь быть не просто силой. Будь беззвучен. Будь незаметен. Будь совершенным в своём послушании. Может быть, тогда… – она позволила фразе повиснуть в воздухе, оставляя место для мучительной, сладкой надежды, которую она, вероятно, никогда не собиралась оправдывать.
Она подошла к нему снова, но на этот раз не с агрессией, а с холодной, отстранённой лаской. Кончики её пальцев коснулись свежих следов на его шее, и он вздрогнул – не от боли, а от этого прикосновения, в котором не было ни капли тепла, лишь констатация владения.
– Его тело даёт мне одну форму силы, – тихо сказала она, глядя, как под её пальцами его кожа покрывается мурашками. – Его дух – другую. Ты… ты даёшь мне другое. Уверенность. Знание, что даже в моменты моего… отвлечения, есть кто-то, кто охраняет периметр. Кто ревнует. Кто горит. Эта энергия, Рон… этот жар твоей преданности и твоего страха… он тоже питает меня. По-своему. Не отвергай свою роль. Прими её. И, возможно, в ней ты найдёшь своё особое, мучительное удовлетворение.
Она отступила на шаг, разрывая контакт. Тени в комнате стали тоньше, светлее, будто напряжение спало.
– Теперь иди. Приведи себя в порядок. Скоро на острове появится гость. И ты будешь наблюдать. Ты увидишь, как работает мой новый ключ. И ты поймёшь… почему он был выбран. Без ревности. Без вопросов. Только наблюдение. Это твой приказ.
Рон поднял на неё взгляд. Страх и ревность в его глазах не исчезли, но их теперь придавила тяжёлая, гнетущая покорность. Он кивнул. Слов не было. Она выжгла их из него.
Она вышла из комнаты, оставив его одного с его новым, унизительным знанием и с холодным утешением, что даже его боль – часть её механизма. Дверь закрылась беззвучно, но для него её щелчок прозвучал громче любого удара. Это был звук за хлопнувшейся клетки. Клетки, в которой он теперь согласился жить.
Поздний вечер спустился на остров, как чёрный бархатный саван. Темнота была не просто отсутствием света, а живой, дышащей субстанцией, насыщенной солью и тайной. Когда катер, разрезая свинцовую гладь воды, причалил к причалу, его уже ждали.
Дмитрий стоял на деревянных мостках, его фигура сливалась с тенью от высоких фонарей. Он был воплощённой бесшумностью, стражем порога. Когда Давид ступил на брусчатку, Дмитрий лишь слегка склонил голову – не поклон, а холодное, безличное признание факта его присутствия.
– Вас ожидают, – произнёс он, и его голос был ровным, лишённым тембра, как звук ветра в каминной трубе. – Для начала вы поговорите с управляющим острова. После, если вам будет позволено, вас проводят к Элеоноре.
Он развернулся и пошёл вперёд, не оборачиваясь, уверенный, что гость последует. Шаг его был бесшумен, но каждое движение отдавалось в пространстве лёгкой вибрацией контроля. Пока они шли по холодным, выложенным камнем коридорам, Дмитрийсканировал Давида. Он не смотрел на него – он впитывал его. Каждое учащённое биение сердца, лёгкую испарину на висках, запах адреналина, пробивавшийся сквозь одежду, – всё это он собирал, фильтровал и мысленной тонкой нитью передавал вглубь острова, туда, где в самой сердцевине тьмы покоилась его Владычица. Он был не просто проводником. Он был живым каналом, передатчиком чужого страха.
Они остановились у тяжёлой дубовой двери. Дмитрий постучал – три тихих, отмеренных удара, полных безмолвного подтекста. Затем открыл.
– Простите, Свенссон. К вам прибыл Давид.
Он отступил в сторону, пропуская гостя в кабинет, а затем вошёл сам. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Дмитрий встал у неё спиной, спиной к выходу, спиной к миру, став живой печатью, гарантирующей, что ничто не войдёт и не выйдет без позволения.
Свенссон за большим массивным столом поднял на Давида взгляд. Свет лампы падал на стёкла его очков, скрывая глаза, превращая их в две слепые, мерцающие точки. Он медленно поправил оправу, и этот жест был нарочито спокоен, почти театрален.
– С какой целью вы прибыли на наш остров? – спросил Свенссон. Его голос был сух и вежлив, как отчёт аудитора. – Что за дела столь важны, что даже Барс за вас просил?
Давид, чувствуя себя загнанным зверем в этой стерильной клетке власти, попытался сохранить остатки достоинства.
– Я хочу встретиться со своей законной женой. Поговорить с ней. Обсудить личные дела. Могу я с ней увидеться?
– Можете, конечно, – кивнул Свенссон, складывая пальцы домиком. – Но сначала я хочу быть уверен, что ваша встреча будет безопасна… для неё.
Давид усмехнулся, и в его смехе прозвучала горечь и вызов.
– А для меня она безопасна или нет – вас не волнует?
Свенссон не дрогнул. Он лишь чуть склонил голову набок, будто изучая интересный, но неопасный экспонат.
– Молодой человек, – произнёс он с лёгким укором, – я не намерен обсуждать с вами, у кого с кем какие… отношения. Меня интересуют лишь три вещи: мотив, цель и предполагаемые действия по отношению к вашей супруге. Всё остальное – эмоциональные излишества, которые на этом острове не в цене.
В его тоне сквозила не просто официальность. Сквозило знание. Знание того, что Элеонора уже не просто «жена». Что она – институция, сила природы, и доступ к ней регулируется не семейным кодексом, а куда более древними и безжалостными законами. Давид стоял перед ним не как муж, а как проситель. А возможно, и как ресурс. И Свенссон, этот идеальный управляющий, лишь оценивал его потенциальную полезность или уровень угрозы, которую следует нейтрализовать. Всё это время Дмитрий у двери оставался недвижим, но его присутствие висело в воздухе тяжёлым, немым давлением – напоминанием, что любое неверное движение будет пресечено с холодной, беспристрастной эффективностью.
Давид почувствовал, как под взглядом Свенссона и безмолвным давлением фигуры у двери его гнев, подпитываемый отчаянием, начинает закипать. Он сделал шаг вперёд, его кулаки непроизвольно сжались.
– Мотив? Мотив в том, что она – моя жена! – его голос дрогнул, выдав напряжение. – Цель – поговорить. Узнать, что происходит. Действия… – он запнулся, понимая абсурдность заявления о каких-либо «действиях» в этом ледяном логове. – Я просто хочу её видеть.
Свенссон откинулся в кресле, и свет лампы наконец высветил его глаза за стёклами – холодные, оценивающие, лишённые эмпатии.
– «Просто видеть» – это не цель, а эмоция. Эмоции – плохие советчики в делах, особенно в таких… деликатных. Вы говорите о «законной жене». Но законы бывают разные, мистер Давид. Есть законы государств, а есть законы природы. Есть законы силы. На этом острове мы признаём последние.
Он медленно открыл ящик стола, не сводя с Давида взгляда, и достал тонкую папку из чёрной кожи. Положил её на стол, но не открыл.
– Элеонора… миссис Валлуа – ценный актив. Её безопасность, её состояние, её спокойствие – предмет нашей высочайшей заботы. Прежде чем я позволю вам приблизиться к такому активу, я должен понять, какую ценность или какую угрозувы представляете. Барс говорил о деньгах. О наследстве вашего отца. Это и есть ваш истинный «мотив»? Или за ним скрывается что-то ещё? Обида? Жажда контроля? Месть?
Каждое слово Свенссона было как удар тонкого лезвия, снимающего слой за слоем показную уверенность Давида. Он чувствовал себя раздетым догола под этим беспристрастным анализом.
– Деньги… да, они имеют значение! – выпалил Давид. – Но это не только про деньги! Это про справедливость! Она не может просто взять и исчезнуть, стать… этим! – он махнул рукой, пытаясь охватить весь кабинет, весь остров, всю эту аномалию.
– «Этим»? – Свенссон мягко поднял бровь. – «Этим» – это порядок. Это безопасность. Это сила, которую вы, судя по всему, не в состоянии ни понять, ни принять. И именно поэтому ваше присутствие здесь потенциально опасно. Не как физическая угроза, – он бросил короткий, почти незаметный взгляд на неподвижного Дмитрия, – а как угроза стабильности. Эмоциональный вирус.
Свенссон открыл папку. Внутри лежало несколько документов и фотография. Он не стал их показывать Давиду, а лишь провёл пальцем по какой-то строке.
– Вы прибыли сюда, движимые хаосом чувств. Здесь хаосу нет места. Здесь всё подчинено воле. Если вы хотите этой встречи, вы должны доказать, что можете эту волю принять. Хотя бы на время разговора. Вы должны смирить свой гнев, свои претензии, свою… боль. Сможете ли вы? Или ваши «личные дела» взорвут хрупкое равновесие, которое мы здесь выстроили?
Вопрос повис в воздухе. Это был уже не запрос информации. Это был ультиматум. Встреча возможна, но только если Давид согласится играть по их правилам. Правилам, в которых он – проситель, а Элеонора – божество, доступ к которому нужно заслужить.
Давид сглотнул. Вся его правота, всё его моральное превосходство рассыпались в прах перед этой стеной ледяной, безличной логики. Он боролся не с человеком. Он боролся с системой. И система предлагала ему единственный шанс – капитулировать. Временно. Ради цели.
– Я… буду вести себя соответственно, – пробормотал он, ненавидя звук собственной капитуляции.
Свенссон наблюдал за этой внутренней борьбой с профессиональным интересом. Наконец, он кивнул.
– Хорошо. Дмитрий проводит вас в гостевую. Вы отдохнёте. Вам принесут сменную одежду – то, что подходит для… аудиенции. Встреча состоится завтра утром. И помните, – его голос стал тише, но твёрже, – любое отклонение от данного вами слова будет воспринято как враждебный акт. И последствия будут мгновенными и необратимыми. Для вас.
Он кивнул Дмитрию. Тот, не произнеся ни слова, отступил от двери и жестом показал Давиду выйти. Процессия из двух человек – один, полный сломленной ярости и страха, другой, абсолютно пустой и бесстрастный – двинулась обратно по холодному коридору. Первый этап был пройден. Давид получил своё «может быть». Ценой добровольного разоружения. Игра началась. И все козыри, казалось, были уже давно розданы.
Оставшись в стерильном великолепии своей клетки, Давид чувствовал, как стены смыкаются вокруг него не физически, а метафизически. Воздух, казалось, был пропитан самой сутью её власти – холодным, металлическим ароматом подчинения, смешанным со сладковатым, порочным шлейфом роскоши, которая здесь была не наградой, а орудием пытки. Он сбросил навязанную ему чёрную униформу, и ткань, шелковистая и безликая, упала на пол с беззвучным шёпотом, будто осуждая его капитуляцию.
Окно не открывалось. Вид на бушующее море был живописной иллюстрацией его собственного бессилия. Он стоял посреди комнаты, обнажённый не только физически, но и духовно, чувствуя на себе невидимые щупальца наблюдения. Ему казалось, что даже тени в углах двигаются чуть живее, чем должны, внимательно изучая нового гостя, оценивая его на прочность, на ломкость.
За дверью не было слышно шагов. Не было ни стука, ни шороха. Но глубокой ночью, когда луна скрылась за тяжёлыми тучами и комната погрузилась в кромешный мрак, дверь бесшумно отворилась.
В проёме, сливаясь с темнотой, стояла она. Не Элеонора в её дневном, холодном величии. Это была сама Ночь, принявшая облик женщины. Длинное платье из чёрного, струящегося, словно жидкий обсидиан, шёлка не шелестело, а лилось за ней, как шлейф из тьмы. Её рыжие волосы, обычно убранные в безупречную гладь, теперь были распущены – тёмно-медный водопад, в котором тонули блики лунного света, пробивавшегося сквозь редкие разрывы в облаках.
Она не вошла. Онаявилась. И заполнила собой пространство комнаты так, что воздух стал густым, тяжёлым, насыщенным электричеством предгрозовой тишины. Её глаза, огромные и тёмные в полумраке, светились собственным, холодным фосфоресцирующим светом. Они задержались на его обнажённой фигуре – не с вожделением, а с холодным, аналитическим интересом коллекционера, рассматривающего новый, неожиданный экспонат.
– Не спится, Давид? – её голос был тихим, шелковистым бархатом, обволакивающим, проникающим в самые укромные уголки сознания. – Или сознание отказывается принимать покой в доме бывшей жены?
Он не ответил. Стоял, ощущая, как под её взглядом кожа покрывается мурашками – не от холода, а от инстинктивного, животного страха и… чего-то ещё. Чего-то тёмного, запретного, что дремало в нём с тех пор, как он оказался в её власти. Её присутствие было не просто угрозой. Оно былособлазном. Соблазном сдаться, перестать бороться, позволить этой чёрной, совершенной силе поглотить себя целиком.
Она сделала один бесшумный шаг вперёд, затем другой. Платье скользило по каменному полу, не издавая ни звука.
– Ты говорил о справедливости, – продолжила она, приближаясь. Её тон был задумчивым, почти ласковым. – Смешное понятие. Оно существует лишь там, где есть слабость. Где нужны правила, чтобы защитить хрупкое от сильного. Здесь правил нет. Есть только воля. Моя воля.
Теперь она была в шаге от него. Он чувствовал исходящий от неё холод – не температуры, а глубины, бездны. И странный, едва уловимый аромат – дымный, пряный, как древние благовония, смешанные с запахом озона и… тёплой, живой кожи.
Её рука, бледная и изящная в полумраке, медленно поднялась. Холодные кончики пальцев коснулись его груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Прикосновение было лёгким, как паутина, но он вздрогнул всем телом, будто от удара током.